Олег Пет
Вокзал без расписания

Глава 1

ВОКЗАЛ БЕЗ РАСПИСАНИЯ

РОМАН

Эпиграф

«Мы не знаем, когда закончится дождь.

Но мы знаем, что он всегда кончается.

Вопрос только в том, научились ли мы ждать».

— из записной книжки неизвестного солдата, 1945

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «НИЧЕЙНЫЙ ЧАС»

Глава 1. Берлин, 6:47 утра, ноябрь

Ноябрь в Берлине – это не месяц, это состояние. Небо висит низко, серое, как старая простыня, которую никто не стирал. Солнце не пробивается – оно просто сдаётся, оставляя город во власти влажного полумрака, который длится с утра до вечера и обратно. Дождь здесь не льёт – он сеется, как сквозь сито, мелкий, колючий, пронизывающий до костей. Он не стучит по крышам – он просто висит в воздухе, превращая улицы в акварельный размыв, где очертания домов, фонарей и людей теряют чёткость, смешиваются в одно серое пятно. Ветер – другой персонаж. Он не свистит, не завывает – он просто дует, ровно и настойчиво, как человек, который выполняет свою работу, не обращая внимания на тех, кто мёрзнет под его дыханием.

Запах ноября в Берлине – это смесь мокрого асфальта, выхлопных газов, прелых листьев и холодного металла рельсов. Железнодорожные пути, которые проходят прямо за окном комнатушки Андрея, блестят, как змеи, покрытые слизью. Рельсы уходят в туман, и кажется, что они ведут в никуда – в тот самый серый горизонт, где небо сливается с землёй. Гудки поездов звучат приглушённо, словно доносятся из другого мира. Каждое утро один и тот же гудок – низкий, протяжный, как долгий стон. Андрей знает его наизусть. Он вплетён в его сны, в его пробуждения, в его тишину.

Комнатушка Андрея – это не место для жизни. Это клетка, в которую он сам себя запер. Голые стены покрыты пятнами сырости, которые расползаются, как карта неизвестной страны. Матрас на полу – единственное место, где он может лечь, и он чувствует каждую пружину, впивающуюся в спину. Чемодан вместо стола – на нём кружка с остывшим чаем, пачка дешёвых сигарет, которую он почти не курит, и фотография, повёрнутая лицом вниз. Он не смотрит на неё. Он боится смотреть.

Дождь за окном усиливается – он начинает стучать по жестяному козырьку, и этот звук отдаётся в голове, как барабанная дробь. Андрей лежит неподвижно, глядя в потолок, где трещины складываются в карту незнакомой страны – возможно, той, что осталась там, за горизонтом, где прямо сейчас идёт война. Он чувствует, как влажность просачивается сквозь стены, как она оседает на его коже, как она смешивается с запахом его собственного тела – запахом бессонницы и усталости.

Внутренний голос: «Шесть сорок семь. Дождь. Как вчера. Как позавчера. Как каждый день этого ноября. Интересно, когда он перестанет идти? Может быть, когда я перестану ждать? Но я не умею не ждать. Это единственное, чему я научился за эти два года... Оксана всегда говорила: «Андрей, ты умеешь ждать, как никто другой». Я ждал, когда она выйдет из роддома с Алисой. Я ждал, когда закончится обстрел. Я жду до сих пор. Только теперь я знаю: она не выйдет. Она не вернётся. А я всё ещё жду. Потому что, если я перестану ждать, я перестану быть собой, человеком».

Он медленно садится на матрасе – спина болит от сырости, суставы ноют. Он смотрит на телефон на полу – экран чёрный, ни одного сообщения. Он стирает историю звонков – привычка, чтобы видеть последний вызов к жене. Этот номер уже не существует. Но он всё равно стирает его каждое утро, как будто это может стереть память.

Воспоминание накрыло быстро как та проклятая ракета: «Тогда тоже был ноябрь. Не в Берлине – в Мариуполе. Дождь был таким же – мелким, противным, колючим. Я шёл за продуктами, и вода стекала по моему лицу, смешиваясь с потом. Оксана крикнула мне из окна: «Возьми зонт!» Я не взял. Я люблю дождь. Она смеялась: «Ты единственный архитектор, который строит дома под дождём». Алиса высунула голову и крикнула: «Папа, я нарисую тебя с зонтиком!» Я улыбнулся им. И ушёл. . Через час их не стало. Дождь тогда шёл два дня подряд. Как будто небо плакало за них, за всех нас».

Он встаёт, чувствуя, как холодный пол высасывает тепло из ступней. Идёт в общую кухню – коридор пахнет сыростью и дешёвым стиральным порошком. На кухне никого нет, но на столе – записка от соседа-сирийца: «Кофе в банке. Не умирай, держись брат». Андрей усмехается – он не знает имени этого человека, но они делят чайник и пачку печенья, как будто это, само собой разумеется. Он заваривает пакетик, не глядя на этикетку – вкус один и тот же: горький, обжигающий, настоящий. Он стоит у окна, глядя на мокрые крыши, на дым, который поднимается из труб и тут же растворяется в тумане. В такие моменты ему кажется, что весь мир – это одна большая черно-белая фотография, напечатанная на серой бумаге.

Он выходит в коридор, и сталкивается с турчанкой-соседкой – она несёт мусорный пакет, шарф намотан до самых глаз, так что видны только усталые глаза и седые пряди волос, выбившиеся из-под платка.

— Доброе утро, господин Андрей, — говорит она, и голос её звучит как тёплый чай в холодный день. — Вы опять не спали. Дождь снова вас мучает?

— Дождь не мучает, — отвечает он, и его голос хрипит. — Он просто... напоминает. Я не сплю, потому что боюсь увидеть во сне тот дом, тот день.

Она кивает – она знает. Она тоже из тех, кто носит в себе войну. Её сын в Гамбурге, её муж погиб в Сирии, её дом стал воспоминанием. Она понимает его без слов.

— У меня есть свежий круассан, — говорит она, вытаскивая из кармана пальто бумажный пакетик. — Хотите?

— Нет денег, — отвечает он, даже не думая врать.

— Я вам его дарю, — она протягивает круассан, и он берёт его, чувствуя тепло через бумагу. — Вы похожи на моего сына. Он сейчас в Гамбурге, тоже не спит. Всё ждёт, пока война кончится.

— Она не кончится, — говорит Андрей. — Она просто переедет в другое место. Как дождь.

— Тогда пусть он хотя бы ест круассаны, — говорит она с улыбкой, которая не касается глаз. — Возьмите. А если война переедет, мы будем есть круассаны и вспоминать, что мы выжили.

Андрей прячет круассан в карман – он съест его через час, на работе, запивая водой из-под крана. Он благодарит её кивком и выходит на улицу.

Снаружи – ещё один ноябрьский день. Ветер срывает с деревьев последние листья, и они кружат в лужах, как маленькие лодки. Андрей идёт к киоску – его пальто промокает за минуту, но он не чувствует холода. Он привык. Вода стекает по его лицу, и он чувствует себя почти живым.

У киоска, под навесом, стоит продавщица – все та же молодая турчанка, которая каждый день видит его мокрым и без зонта. Сегодня она кутается в клетчатый плед, а рядом стоит стаканчик с кофе – его, Андрея, она уже приготовила.

— Опять без зонтика? — спрашивает она, протягивая ему стаканчик.

— Я люблю дождь, — отвечает он, беря кофе. — Он не врёт.

Она смотрит на него с лёгкой усмешкой.

— Странный вы. Все говорят, что дождь нагоняет тоску.

— Тоска не от дождя, — говорит он, делая глоток – кофе горький, с корицей, которую она добавила сегодня. — Тоска от того, что дождь идёт, а ты не знаешь, зачем ты его ждёшь.

Она молчит, потом кивает, как будто понимает что-то важное.

— Сегодня я добавила корицу, — говорит она. — Бесплатно. Мне кажется, вы не пробовали сладкого уже год.

— Зачем?

— Потому что вы улыбнулись, когда взяли кофе. Правда, криво. Но это была улыбка. Я хочу, чтобы вы помнили, что такое сладкое.

Андрей смотрит на неё, и на мгновение ему кажется, что в этом сером мире есть ещё что-то тёплое. Он улыбается – и на этот раз улыбка получается почти настоящей.

— Спасибо, — говорит он. — Я запомню этот кофе.

Она пожимает плечами и возвращается к своим делам. Андрей идёт дальше – на работу, в музей. Он сжимает тёплый стаканчик и чувствует, как кофе разливается по венам, как маленькое солнце в его груди. За его спиной – ноябрьский Берлин, серый, мокрый, бесконечный. Впереди – ещё один день пустоты. Но сегодня он держит в руках круассан, кофе с корицей и чью-то заботу. И ему кажется, что дождь стал чуть тише.

Мысль пришла сама собой: «Я иду по этому городу, и я знаю, что он никогда не станет моим домом. Но сегодня я встретил двух женщин, которые дали мне тепло – просто так, без условий. И я вспомнил, что такое быть просто человеком. Я вспомнил, что даже в ноябре, когда кажется, что солнца больше нет, можно найти что-то тёплое. Может быть, это и есть надежда? Не яркая, не слепящая, а вот такая – как круассан в кармане. Маленькая, хрупкая, но настоящая».

Глава 2

Глава 2. Бар «У Розы», вечер, Берлин

Бар «У Розы» располагался в полуподвале старого здания – туда нужно было спускаться по скрипучим ступеням, мимо облупившейся штукатурки и старой вывески, на которой когда-то красовалась роза, а теперь остался только бледный контур. Внутри было тесно, но это была та особенная теснота, которая не давит, а укрывает – как старая шерстяная куртка, которая уже потеряла форму, но всё ещё греет. Стены были увешаны фотографиями в деревянных рамках: солдаты Первой и Второй мировой, актёры немого кино, вокзалы, заснеженные платформы, разрушенные мосты. Каждая фотография дышала временем – и тем особенным запахом старой бумаги, которая впитывает в себя годы и поколения.

Пахло здесь кислым пивом, табаком, мокрой шерстью и – едва уловимо – жжёным сахаром, который Гюнтер иногда добавлял в свой секретный кофе. Свет был приглушённым: несколько лампочек под оранжевыми абажурами, и свечи на каждом столике – Гюнтер зажигал их, когда дождь за окнами становился особенно унылым. Сегодня дождь лил как из ведра – он хлестал по тротуару, заливал ступени, и казалось, что весь город превратился в одну огромную лужу, в которой тонут последние огни.