Кондотьеры и власть в Италии XV века: от военного предпринимательства к династической политике
Александр Круглов

© Александр Круглов, 2026

ISBN 978-5-0069-9660-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Монографическое исследование «Кондотьеры и власть в Италии XV века: от военного предпринимательства к династической политике» является вторым томом монографии «Становление кондотьерства в Италии позднего Средневековья: от коммунальной милиции к наёмным армиям». В нём исследуется расцвет и политическая консолидация кондотьерства в Италии конца XIV — XV века, когда на смену эпохе свободных компаний приходит более организованная система наёмной службы, связанная с долговременными кондоттами, личной преданностью капитану и растущей зависимостью итальянских государств от профессиональных военных лидеров. На широком историческом материале автор рассматривает деятельность крупнейших итальянских кондотьеров — от Альберико да Барбиано и Фачино Кане до Франческо Сфорцы, Эразмо да Нарни, Бартоломео Коллеони, Сиджизмондо Пандольфо Малатесты и Федерико да Монтефельтро, показывая, как кондотьер превращается из предводителя наёмного отряда в самостоятельного участника династической политики, территориальной экспансии и государственного строительства. Книга раскрывает взаимосвязь войны, дипломатии, клиентел, земельной власти и придворной культуры, сочетая военно-исторический, политический и историографический подходы. Том предназначен для историков, медиевистов, специалистов по истории Италии и всех, кто изучает военную и политическую культуру позднего Средневековья и раннего Возрождения.

Введение. Итальянские кондотьеры и закат «Свободных Компаний» (конец XIV в.)

Хотя карьера Джона Хоквуда продолжалась до его смерти в 1394 году, знаменуя собой вершину могущества иностранного наёмного капитана в Италии, конец XIV века стал свидетелем постепенного заката эпохи свободных компаний и возвышения нового поколения военных лидеров — итальянских кондотьеров. Этот процесс был связан не столько с каким-то внезапным возрождением итальянского воинского духа, сколько с глубокими изменениями в политической и военной структуре полуострова.

Великая Схизма (1378 — 1417), расколовшая католическую церковь на два, а затем и на три лагеря, привела к хаосу в Папском государстве и открыла новые возможности для амбициозных капитанов. Бретонские наёмники, приведённые кардиналом Робертом Женевским, остались верны ему, когда он стал антипапой Климентом VII, и продолжали воевать в Италии на его стороне. Против них папа римский Урбан VI призвал новую силу — компанию, сформированную знатным романьольцем Альберико да Барбиано.

Альберико да Барбиано и его знаменитая «Компания Святого Георгия» (вторая с таким названием за столетие) часто рассматриваются как символ «итальянского ответа» на засилье иностранных наёмников. Победа Альберико над бретонцами в битве при Марино в 1379 году была встречена с ликованием папой Урбаном VI, провозгласившим его «Освободителем Италии». Даже гуманисты, обычно осуждавшие наёмничество, склонны были рассматривать Альберико и его отряд в особом свете, как предвестников возрождения итальянской доблести.

Однако такой взгляд во многом является упрощением и результатом позднейшей националистической мифологизации. Альберико да Барбиано не был ни первым итальянским кондотьером, ни его компания не была первой, состоявшей преимущественно из итальянцев (достаточно вспомнить первую «Компанию Св. Георгия» Лодризио Висконти или отряды итальянских капитанов, служивших разным государствам на протяжении всего века). Компании XIV века, даже преимущественно иностранные по составу ядра, всегда включали и значительный процент итальянских воинов.

Компания Альберико да Барбиано отличалась от «Великой Компании» фра Мореале или «Белой Компании» Хоквуда не столько национальным составом, сколько структурой и лояльностью. Это была уже не свободная компания в прежнем смысле слова, а скорее частная армия, верная своему предводителю. Её ядро составляли люди из собственных владений Альберико в Романье, связанные с ним узами вассальной или личной преданности. Эта тенденция к формированию постоянных отрядов, лояльных конкретному лидеру, была заметна уже у Хоквуда и стала доминирующей к концу века. Такая компания была не просто временным объединением солдат удачи, а скорее постоянным военным инструментом, который её лидер мог предлагать нанимателям.

Поведение компании Альберико также мало отличалось от поведения её предшественников. Уже в 1380 году она сражалась бок о бок с немецкими и венгерскими наёмниками против Флоренции, которую защищали Хоквуд и Луций, сын Конрада Ландау. Всего через год после своей громкой победы при Марино Альберико потерпел поражение от Луция Ландау при Мальмантиле. А в 1381 году его компания разграбила Ареццо с не меньшей жестокостью, чем бретонцы в Чезене.

Альберико да Барбиано оставался одним из ведущих капитанов Италии до конца века, но далеко не единственным и не всегда самым выдающимся. Впрочем, про всё это можно будет узнать на страницах этого тома. В целом, последние десятилетия XIV века всё ещё были отмечены активностью иностранных капитанов (Джона Хоквуда, Бернардона де ла Салль, Бернардона де Серр, Жана II ле Менгра). Тем не менее, число иностранных лидеров и наёмников постепенно уменьшалось.

Продолжали существовать и компании, носившие коллективные имена и сохранявшие некоторые черты корпоративной организации середины века. Такова была вторая «Компания Звезды» (Compagnia della Stella), сформированная Этторе Манфреди в 1379 году и разгромленная генуэзцами, когда она попыталась их шантажировать. В самом конце века появилась «Компания Розы» (Compagnia della Rosa), которая подряжалась на службу у разных правителей вплоть до 1410 года, но так и не ставшая значительной силой.

Дни больших, независимых, преимущественно иностранных свободных компаний, бродивших по Италии, вымогая деньги и сея разрушение, безвозвратно прошли. Причин тому было несколько. Во-первых, изменилась политическая карта Италии. Крупные государства (Милан, Венеция, Флоренция, Папство, Неаполь) консолидировали свою власть, расширяли территории и всё больше нуждались в постоянных, надёжных вооружённых силах для защиты своих границ и интересов. Эпоха мелких, легко уязвимых коммун и синьорий¹, идеальной добычи для свободных компаний, уходила в прошлое.

Во-вторых, сами государства начали осознавать необходимость создания более стабильных военных структур. Опыт борьбы с компаниями, часто путём организации специальных лиг для совместной обороны (хотя эти лиги редко были по—настоящему эффективны из-за взаимного недоверия участников), подталкивал к найму солдат на более длительные сроки и на более формализованных условиях. Кондотта из краткосрочного соглашения превращалась в основу для длительной, порой пожизненной, службы. Постоянная служба у одного нанимателя становилась всё более привлекательной для кондотьеров, особенно для итальянцев, имевших возможность получить земли, титулы и интегрироваться в правящую элиту.

В-третьих, изменилась ситуация и за пределами Италии. Завершение активных фаз Столетней войны, постепенная стабилизация в других европейских странах уменьшили приток иностранных авантюристов в Италию.

Таким образом, к 80-м годам XIV века эпоха классических свободных компаний клонилась к закату. На смену анархии приходила более организованная система наёмничества, основанная на кондотте — контракте между капитаном (уже чаще итальянцем) и государством—нанимателем. Это была новая эра — эра кондотьеров, которая будет доминировать в итальянской военной истории вплоть до конца XV века. Свободные компании, однако, оставили глубокий след — не только разрушениями и памятью о «варварском» периоде, но и тем, что они стимулировали развитие военной тактики, организации и, парадоксальным образом, способствовали укреплению итальянских государств, вынужденных искать более эффективные способы обороны и контроля над вооружёнными силами.

Глава 1. Альберико да Барбиано

На протяжении большей части XIV столетия Италия представляла собой бурлящий котёл политических амбиций и военных конфликтов, где каждый день приносил новые интриги, предательства и кровопролития. Полуостров, лишённый единой власти после фактического угасания имперских притязаний Гогенштауфенов к середине XIII века, оказался раздроблен на множество враждующих городов-государств, синьорий и владений папского престола. Венеция торговала и воевала с Генуей, Милан боролся с Флоренцией, папские легаты сражались с императорскими наместниками, а мелкие тираны резали друг друга за клочки земли и горстки золота.

Эта политическая фрагментация, усугубляемая вечным противостоянием гвельфов и гибеллинов, создала идеальную почву для процветания наёмничества. Итальянские коммуны и синьоры, обладая значительными финансовыми ресурсами благодаря торговле и ремёслам, но зачастую испытывая недостаток в собственных лояльных и обученных военных кадрах, всё чаще протягивали руки к кошелям, чтобы нанять чужие мечи. Германские рейтары, английские лучники, французские рыцари, венгерские конники — все они находили в Италии щедрых работодателей и богатую добычу.

На фоне этого засилья иностранных наёмных отрядов, которые разоряли цветущие города и превращали плодородные долины в пепелища, подрывая саму идею итальянской военной доблести, появление фигуры Альберико да Барбиано ознаменовало собой поворотный момент в истории полуострова. Именно он, сын Романьи, бросил дерзкий вызов чужеземному господству на полях сражений Апеннин. В его лице Италия обрела своего освободителя — человека, который осмелился доказать, что итальянские мечи не уступают заморским, а итальянские сердца горят не менее ярким пламенем.

Если Джон Хоквуд был последним великим иностранным капитаном на итальянской службе, символом эпохи иноземного военного превосходства, то Альберико стал первым великим итальянцем, который не только оспорил их гегемонию, но и сокрушил её в открытом бою. Его деятельность стала не просто военной, но и в определённом смысле национальной вехой, предвосхитившей будущие идеи об итальянском единстве и самобытности. Он был первым, кто сумел объединить, как отмечали современники, военные новшества с высокой наукой войны, создав новую школу итальянского военного искусства.

В его победах звучала музыка возрождающейся итальянской гордости, а в его знамёнах развевались не только гербы его рода, но и надежды целого народа на освобождение.

I

Альберико ди Манфредо да Барбиано, граф Кунио и Барбиано, прозванный современниками и потомками «Великим» (Il Grande), появился на свет около 1349 года в самом сердце Романьи — области, пропитанной кровью и славой, где каждый замок хранил память о воинских подвигах, и каждая семья гордилась своими военными традициями. Он вышел из древнего и могущественного рода Манфреди, чьи владения простирались от укреплённого Барбиано до богатых земель Котиньолы и Луго, а их замки возвышались над плодородными долинами, напоминая о вековом господстве этой династии. Манфреди также считали себя родственниками синьоров Равенны, Форли и Каррары.

Судьба распорядилась так, что его появление на исторической арене совпало с одним из самых мрачных и хаотичных периодов в истории христианского мира — эпохой Великой Схизмы, которая с 1378 по 1417 год раздирала католическую церковь. Раскол между Римом и Авиньоном добавил новый уровень конфликта к и без того запутанной политической карте Италии, превратив полуостров в арену борьбы не только светских амбиций, но и религиозных страстей.

Италия задыхалась от распрей. Города восставали против синьорий, папские легаты сражались с антипапскими войсками, а над всем этим хаосом нависла угроза иноземного вторжения. Антипапа Климент VII, укрепившийся в Авиньоне под защитой французских королей, наводнил итальянские земли ордами бретонских и гасконских наёмников. Эти чужеземные банды, прикрываясь священными знамёнами и громкими лозунгами о защите истинной веры, превратили Италию в театр безудержного грабежа и насилия. Они жгли города, разоряли церкви, насиловали женщин и убивали безоружных, превращая благословенные плодородные земли в пустыню. Именно в этот час смертельной опасности для итальянской земли и родился тот человек, который станет освободителем своей родины от иноземного ига.

О ранних годах Альберико известно немного — они скрыты в тумане времени, как и судьбы многих других сыновей знатных домов той эпохи. Но даже скудные записи хронистов позволяют различить контуры формирующегося характера будущего освободителя Италии. Его военная карьера, по всей видимости, началась довольно рано, следуя древней традиции романьольских родов, где мальчики с юных лет постигали искусство владения мечом и науку войны.

Монументальные усилия кардинала Гиля² Альвареса Каррильо де Альборноса, направленные на восстановление реального папского суверенитета в этом самом непокорном из регионов Церкви, привели к созданию сложной административной и политической системы, в которую местные властители должны были так или иначе интегрироваться. Именно в этом контексте и следует рассматривать тот, казалось бы, рутинный, но в действительности чрезвычайно показательный шаг, который в марте 1365 года предпринял молодой, но уже заметный на региональной сцене Альберико да Барбиано. Он направил своих личных представителей³ в Форли для участия в генеральном парламенте, созванном архиепископом Равенны Петрочино, действовавшим в качестве викария самого кардинала Альборноса. Этот акт был чем-то большим, чем просто формальным участием в ассамблее. Для синьора, чья власть была основана на личном военном престиже и контроле над родовыми землями, отправка официальных послов на собрание, организованное высшим представителем папской власти, была, по сути, актом признания этого нового политического порядка. Этим жестом он не только демонстрировал свою лояльность по отношению к Церкви, но и, что было куда важнее, вступал в диалог с ней, стремясь, без сомнения, получить официальное подтверждение своих собственных прав и привилегий в той новой иерархии власти, которую так методично выстраивал Альборнос. Впрочем, демонстрация лояльности по отношению к папской власти отнюдь не означала отказа от собственных территориальных амбиций, которые неизбежно приводили к столкновению с другими хищниками, действовавшими на той же самой арене. Уже весной того же года молодой Альберико да Барбиано вступил в прямой конфликт из-за контроля над Загонарой — стратегически важным укреплением, на которое предъявляли свои претензии могущественные миланские Висконти. Этот спор, в котором столкнулись амбиции регионального синьора, стремившегося расширить свои владения, и экспансионистская политика великой державы, стремившейся утвердить своё влияние в Романье, мог бы легко перерасти в полномасштабную войну. Однако именно в этот момент в полной мере проявилась та новая реальность, которая была создана усилиями Альборноса. Разрешение этого спора было достигнуто не силой оружия, а путём арбитража со стороны папской администрации. Именно вмешательство папского ректора Романьи, Даниэле дель Карретто, положило конец этому конфликту. Этот эпизод демонстрирует ту двойственную роль, которую отныне играла Церковь в регионе: с одной стороны, она была верховным сюзереном, требующим лояльности и участия в своих политических ассамблеях, а с другой — верховным арбитром, который, обладая реальной административной и военной властью, был способен предотвращать или прекращать локальные войны, тем самым утверждая свой собственный авторитет и поддерживая тот хрупкий баланс сил, который и был главной целью всей политики Альборноса.

1371 год стал для Альберико да Барбиано примером его деятельности в совершенно иной, и, возможно, куда более важной для его будущей славы, сфере — в сфере военных технологий. Как сообщается, именно в этом году в Милане он создал то, что источники описывают как «доспех из железа и стали». Представляется весьма маловероятным, что речь идёт о его личном участии в кузнечном деле; скорее, этот эпизод следует рассматривать как один из первых и самых показательных примеров того, как он, будучи уже не просто феодалом, а в высшей степени профессиональным и дальновидным военным, использовал своё богатство и влияние для прямого инвестирования в техническое превосходство своих войск.

Выбор Милана в качестве места для этого предприятия был далеко не случайным. Уже к тому времени город утвердился в статусе главного центра по производству доспехов не только в Италии, но и во всей Европе, и его оружейных дел мастера были признанными лидерами в своей области. «Создание» нового доспеха, вероятно, означало заказ и, возможно, личное участие в разработке нового, более совершенного типа полного латного доспеха, который должен был прийти на смену менее надёжным и более уязвимым комбинациям из кольчуги и отдельных пластинчатых элементов. Этот шаг был не просто актом приобретения нового снаряжения; это была фундаментальная инвестиция, которая должна была обеспечить его солдатам куда более высокий уровень защиты на поле боя и, как следствие, дать ему неоспоримое тактическое преимущество над любым противником. Таким образом, этот, казалось бы, чисто технический эпизод был на самом деле актом огромного стратегического значения. Он продемонстрировал тот новый, в высшей степени прагматичный и профессиональный подход к ведению войны, который и станет отличительной чертой Альберико да Барбиано и который, в конечном счёте, позволит ему создать самую совершенную военную машину своего времени — знаменитую «Компанию Святого Георгия».

Несмотря на то, что Альберико да Барбиано продолжал позиционировать себя как лояльного вассала Церкви в своих романьольских владениях, прагматические соображения, которые всегда определяли жизнь любого профессионального военного той эпохи, заставили его искать службу там, где платили больше всего, и где была возможность приобрести бесценный боевой опыт. Именно по этим причинам мы застаём его в этот период на службе у Бернабо Висконти — одного из самых могущественных, богатых и, в то же время, самых непримиримых врагов папской власти в Северной Италии. Служба в армии Висконти была не просто работой; это была высшая школа военного искусства, в которой можно было сражаться плечом к плечу с лучшими капитанами своего времени и против них. Однако эта служба была сопряжена и с огромными рисками, которые очень скоро и материализовались. В ходе одного из многочисленных столкновений с папскими войсками Альберико попал в плен. Этот эпизод, который мог бы положить конец его карьере, в действительности стал лишь очередным доказательством его высокой ценности как военного профессионала. Его наниматель, Бернабо Висконти, не стал бросать своего капитана на произвол судьбы. Он без колебаний выплатил за него выкуп, тем самым продемонстрировав, насколько высоко он ценил его услуги, и, в то же время, показав, что даже плен, в случае если за спиной у тебя стоит столь могущественный покровитель, является не более чем временной и вполне поправимой профессиональной неудачей.

Впрочем, тот опыт, который Альберико да Барбиано приобрёл как на полях сражений, так и в плену, по-видимому, лишь укрепил его в мысли о том, что истинная сила и независимость для любого кондотьера заключается не в службе у могущественных государей, которые всегда рассматривают своих капитанов лишь как инструменты, а в создании собственной, автономной военной организации, способной диктовать свои условия на рынке. Именно в этом контексте и следует рассматривать тот ключевой и основополагающий шаг, который он предпринял осенью 1373 года. Находясь в мантуанских землях, он, как сообщают хронисты, стал одним из членов той военной организации, которая войдёт в историю как вторая «Компания Святого Георгия». Важно отметить, что речь в данном случае ещё не идёт о той легендарной, чисто итальянской компании, которую он создаст несколькими годами позднее и которая обессмертит его имя. Вторая «Компания Святого Георгия» была создана в Пизе ещё в 1365 году внебрачным сын Бернабо Висконти Амброджо. Любопытно, что в июне к компании по приказу Бернабо присоединился Джованни Акуто — Джон Хоквуд, благо костяк отряда составляли английские авантюристы. 2 июня 1372 года 800 копий и 1000 пехотинцев под командованием Хоквуда и Амброджо Висконти, разгромили армию Лиги, которая была вдвое многочисленнее, в битве при Рубьере, захватив в плен тысячу вражеских воинов, а также командующего Франческо да Фольяно и его племянника Гульельмо, пообещав пощадить их в обмен на все их замки. Однако предложение было отклонено его братом Гуидо, поэтому Франческо повесили на стенах Реджо, а остальных солдат освободили. Вероятно, в сражении участвовал и Альберико, хотя хроники об этом молчат. Само его вступление в ряды этой организации, да ещё и, вероятно, в качестве одного из старших командиров, было актом огромного значения. Во-первых, оно ознаменовало собой его окончательный переход из разряда простого феодала-воина в разряд профессионального кондотьера высшей лиги, действующего на общеитальянской, а не на региональной, арене. Во-вторых, и это было куда важнее, именно здесь, плечом к плечу со своими английскими, немецкими и венгерскими коллегами, он смог досконально изучить не только тактику, но и, что самое главное, организационную структуру этих грозных военных корпораций. Ирония заключалась в том, что будущий победитель чужеземных наёмников учился у их ключевых представителей, впитывая секреты их мастерства, чтобы затем обратить это знание против них самих. Этот опыт, приобретённый им в рядах компании, а затем боевые действия совместно с Хоквудом почти тремя годами позже, и станет тем бесценным фундаментом, на котором он, всего через несколько лет, построит уже свою собственную, куда более совершенную и исторически значимую, третью «Компанию Святого Георгия».

Та хаотичная и полная внезапных поворотов политическая обстановка, которая сложилась в Италии к 1375 году, предоставила Альберико да Барбиано, уже утвердившемуся в статусе одного из самых авторитетных командиров «иностранных» компаний, идеальные условия для ведения той циничной и в высшей степени прагматичной игры, которая и составляла суть жизни любого великого кондотьера. В тот момент, когда Венецианская республика оказалась втянутой в смертельную войну за собственное выживание против Генуи и её союзников, да Каррара, именно к нему в Мантую прибыл венецианский эмиссар, чтобы нанять его для участия в этой так называемой «Войне за Кьоджи». Переговоры, как и следовало ожидать, были сугубо коммерческими: Альберико потребовал за свои услуги 25000 дукатов и даже получил аванс в 8000.

Однако в том мире, где лояльность была товаром, всегда находился покупатель, готовый заплатить больше. Как сообщается, генуэзский дож, Никколо Гуарко, сумел перекупить его, предложив ему и его коллеге, Пеллегрино дельи Аделарди, более выгодные условия. В результате, получив венецианское золото, Альберико, не испытывая ни малейших угрызений совести, немедленно покинул венецианский лагерь, так и не вступив в бой. Этот эпизод, который с современной точки зрения мог бы показаться актом вероломного предательства, в действительности был не более чем рутинной деловой практикой, идеально иллюстрировавшей тот факт, что великие компании были не вассалами, а независимыми военными корпорациями, которые вели свою собственную, чисто коммерческую, политику. Едва завершив эту выгодную, хотя и не принесшую ему военной славы, сделку, он немедленно нашёл себе нового, и чрезвычайно престижного, нанимателя. Присоединившись к своему старому командиру, великому Джону Хоквуду, он вступил в так называемую «Войну восьми святых»⁴ на стороне Церкви против Флоренции. Этот второй найм указал на тот огромный спрос, который существовал на услуги капитанов его ранга, и ту лёгкость, с которой они могли переходить из одного лагеря в другой, не обращая ни малейшего внимания на политические или идеологические мотивы тех, кто им платил.

Служба в рядах иностранной компании, которую Альберико да Барбиано проходил под командованием Джона Хоквуда, достигла своей моральной и физической кульминации — или, вернее, своего низшего предела — в 1376 году. Этот год был отмечен одним из самых печально известных эпизодов жестокости за всю историю войн на итальянском полуострове, и участие в нём, без сомнения, стало для молодого романьольского аристократа важнейшим, хотя и в высшей степени мрачным, уроком. В марте, в ходе войны против Флоренции и её союзников, войска Хоквуда, действовавшие от имени папского легата Роберта Женевского, взяли и подвергли тотальному уничтожению город Фаэнцу. Это событие вошло в хроники не как битва или штурм, а как eccidio — резня, в ходе которой, как сообщается, было убито около 300 человек. Альберико да Барбиано, как один из командиров компании, принимал в этой акции непосредственное участие. Это была не бессмысленная вспышка насилия, а акт продуманного и хладнокровного террора, направленный на то, чтобы наказать мятежный город и внушить ужас всем остальным противникам Церкви. Для Альберико это был наглядный и жестокий урок того, какими методами действовали его иностранные «коллеги», для которых местное население было не более чем ресурсом для грабежа или объектом для устрашения.

После этого чудовищного акта, который, без сомнения, произвёл на него неизгладимое впечатление, Альберико продолжил свою службу, следуя за Хоквудом в его бесконечных рейдах, которые и составляли суть военной доктрины английского капитана. Это была не война больших сражений, а война на истощение — guerra per corruzioni — целью которой был методичный подрыв экономической базы противника путём тотального опустошения сельской местности, угона скота, уничтожения посевов и захвата пленных ради выкупа. Для Альберико этот период был бесценной, хотя и жестокой, школой. Он на практике изучал не только тактические приёмы, которые делали «английскую» компанию столь грозной силой, но и её фундаментальные слабости: её тотальную оторванность от местного населения, её зависимость от террора как главного инструмента ведения войны и ту всеобщую ненависть, которую она вызывала повсюду в Италии. Именно в ходе этих опустошительных рейдов в нём, по-видимому, и зародилось то убеждение, которое в конечном итоге и приведёт его к созданию собственной, чисто итальянской компании — убеждение в том, что военное искусство должно основываться не только на силе и жестокости, но и на дисциплине, чести и, возможно, даже на некой форме национальной солидарности.

Начало 1377 года стало для Альберико да Барбиано не просто очередным этапом в его военной карьере, а поворотным пунктом, который ознаменовал собой его окончательное и бесповоротное становление как независимого и самостоятельного игрока на великой итальянской военной сцене. В январе, окончательно порвав с иностранными компаниями, он получил свою собственную, персональную кондотту на 200 копий. Этот акт был не просто набором рекрутов; это была декларация о независимости, сигнал всем потенциальным нанимателям о том, что отныне Альберико да Барбиано является не просто старшим офицером в чужой армии, а самостоятельным военным предпринимателем, способным предоставить полностью укомплектованное и боеспособное подразделение. Его первым нанимателем⁵ в этом новом качестве стал не кто иной, как сам папский легат, кардинал Роберт Женевский, который вскоре войдёт в историю под именем антипапы Климента VII. Эта первая кондотта была, по сути, лишь первым строительным блоком, из которого всего через два года вырастет его легендарная «Компания Святого Георгия».

Однако это восхождение к славе было отмечено ещё одним, и, возможно, последним, актом чудовищной жестокости, который, как и резня в Фаэнце, стал в высшей степени показательным символом той агонии, в которой билась вся система иностранной кондотты. В феврале его новая компания, действуя совместно с печально известной «Компанией Бретонцев»⁶, вошла в Чезену. То, что последовало затем, по своей жестокости даже превзошло прошлогоднюю трагедию: в ходе трёхдневной резни было убито, по разным оценкам, от 5000 до 8000 человек. Однако именно в этом кровавом хаосе и произошло то событие, которое продемонстрировало тот глубокий водораздел, что отныне лежал между итальянскими и иностранными солдатами. После того как резня закончилась, бретонцы, забрав свою долю добычи, были вынуждены покинуть город, поскольку их дальнейшее присутствие грозило вызвать новое восстание. Однако Альберико да Барбиано, вместе с другим итальянским капитаном, Вентурино да Кремона, напротив, остался в городе. Этот, казалось бы, незначительный факт был на самом деле актом огромного символического и политического значения. В то время как иностранные наёмники, выполнив свою кровавую работу, уходили, как саранча, опустошившая поле, именно итальянским капитанам была доверена задача по удержанию города и восстановлению в нём папской власти. Это было молчаливым, но в высшей степени красноречивым признанием того факта, что лишь они, в отличие от oltramontani⁷, были способны не только разрушать, но и удерживать, и что их присутствие, в отличие от присутствия бретонцев, не вызывало у местного населения столь тотального и иррационального отторжения. Именно здесь, на дымящихся руинах Чезены, и стал окончательно ясен тот путь, по которому предстояло пойти Альберико: путь создания новой, чисто итальянской армии, которая смогла бы заменить собой этих жестоких и чуждых всему итальянскому миру пришельцев.

К ноябрю 1377 года, после кровавых событий, потрясших Романью, Альберико да Барбиано, теперь уже во главе своей собственной и полностью независимой компании, был передислоцирован в более спокойный, но не менее важный стратегический регион. Хроники застают его разместившимся со своим войском на территории Монтеджорджо, в самом сердце Анконской марки. Этот манёвр был не просто рутинным перемещением войск; он был частью общей стратегии папского легата по восстановлению контроля над землями Церкви после подавления основных очагов восстания. Размещение в этом регионе преследовало, по-видимому, двойную цель. Во-первых, его присутствие должно было служить мощным сдерживающим фактором, внушая страх и подавляя любые потенциальные очаги недовольства, которые могли бы возникнуть в Марке по примеру Романьи. Во-вторых, этот период затишья, вдали от больших городов и активных боевых действий, предоставлял самому Альберико бесценную возможность для решения той задачи, которая, без сомнения, занимала его в тот момент больше всего: организационного и тактического совершенствования его молодой компании. Именно здесь, в относительном спокойствии сельской местности, он мог, наконец, в полной мере заняться муштрой, отработкой новых тактических приёмов и, что самое главное, воспитанием в своих солдатах того духа дисциплины, сплочённости и, возможно, даже национальной гордости, который и должен был стать главным отличием его будущей «Компании Святого Георгия» от тех банд иностранных наёмников, с которыми он так долго сражался бок о бок и от которых он теперь стремился отмежеваться раз и навсегда.

II

1378 год стал для Альберико да Барбиано не просто очередным годом службы, а годом, который навсегда изменил саму природу военного дела в Италии. После периода относительного затишья на папской службе он вновь был нанят своим старым патроном, Бернабо Висконти, на этот раз для войны против синьора Вероны, Антонио делла Скала. Однако не этот, вполне рутинный, контракт стал главным событием года. Именно в этот период, находясь в эпицентре военно-политических интриг Северной Италии, Альберико, совместно с двумя другими видными аристократами-кондотьерами, Франческо да Корреджо и Галеаццо Пеполи, совершил тот шаг, к которому, без сомнения, он шёл всю свою жизнь. Он основал ту самую легендарную, вторую «Компанию Святого Георгия» — мощную, прекрасно организованную армию, насчитывавшую 800 копий и 700 пехотинцев и, что было абсолютно беспрецедентно и являлось её главной отличительной чертой, полностью состоявшую из итальянцев. Этот акт был не просто созданием очередной военной компании; это была настоящая революция, декларация о том, что итальянцы отныне способны сами, без помощи иностранцев, создать военную машину, способную не только сравниться, но и превзойти те самые oltramontani-компании, которые так долго терроризировали и грабили их родину.

Создав этот новый, грозный инструмент, Альберико немедленно приступил к выполнению своего контракта. В июне он уже располагался лагерем у Ногароле-Рокка, а в конце июля его видели под самыми стенами Вероны, у ворот Порта-Весково, откуда он затем проследовал к Сан-Микеле-Экстра. Однако, как это часто бывало в ту эпоху, верность нанимателю длилась ровно столько, сколько требовалось для заключения более выгодной сделки. Уже в декабре мы застаём его в Мармироло, в мантуанских землях, где он, за внушительную сумму в 25000 дукатов, переходит на службу к венецианцам для участия в решающей фазе «Войны за Кьоджи». Впрочем, этот первый шаг на венецианской службе обернулся для него непреодолимым препятствием. Даже самая лучшая армия бессильна перед лицом двух главных врагов любого полководца — противника и природы. Его попытка прорваться на соединение с венецианскими войсками была заблокирована на реке Адидже не только войсками Скалигеров, но и мощнейшим паводком, который сделал любую переправу абсолютно невозможной. Этой вынужденный простой, впрочем, оказался недолгим, и вскоре ему представилась возможность доказать, на что способна его новая, чисто итальянская, армия.

Начало 1379 года предоставило Альберико да Барбиано и его новой, ещё не проверенной в больших сражениях, «Компании Святого Георгия» идеальную возможность продемонстрировать свои истинные боевые качества, причём в условиях, которые для любой другой армии показались бы абсолютно безнадёжными. Сумев, наконец, преодолеть те препятствия, что мешали ему в конце предыдущего года, он, действуя в интересах своих венецианских нанимателей, вступил в прямое столкновение на веронской земле с огромной армией венгерских наёмников, насчитывавшей, по оценкам, до 10000 всадников и ведомой не кем иным, как будущим королём Неаполя, Карлом Дураццо. Именно в этой асимметричной кампании в полной мере проявилось то тактическое и дисциплинарное превосходство, которое Альберико сумел привить своей чисто итальянской компании. Несмотря на колоссальное численное превосходство противника, он сумел противостоять ему с эффективностью, что в данном контексте, вероятнее всего, означало ведение изнурительной партизанской войны, в которой дисциплина, знание местности и быстрота манёвра ценились куда выше, чем грубая численная сила.

Однако этот блестящий военный дебют завершился так же, как и многие другие кампании той эпохи, — не на поле боя, а на поле финансового торга. Франческо да Каррара, синьор Падуи и главный союзник Генуи в этой войне, прекрасно понимая, что военным путём одолеть Альберико будет чрезвычайно трудно и затратно, прибег к куда более эффективному и проверенному оружию — подкупу. Предложив ему сумму, перед которой тот не смог устоять, он добился главного: Альберико со своей армией покинул театр военных действий и переместился в Болонью. Получив там ещё 2000 дукатов, он окончательно ушёл в Романью, оставив венецианцев без своей поддержки в самый критический момент. Этот эпизод, в очередной раз продемонстрировавший циничный прагматизм, который лежал в основе системы кондотты, был, тем не менее, косвенным, но в высшей степени красноречивым признанием военного гения Альберико. Его враги, столкнувшись с его новой армией, предпочли заплатить ему огромные деньги за то, чтобы он ушёл, нежели рисковать встретиться с ним в открытом бою. Таким образом, даже в акте вероломства содержалось высшее признание его таланта.

После этого выгодного, хотя и бесславного, ухода с венецианской службы Альберико да Барбиано немедленно вернулся к той деятельности, которая и составляла суть существования любой великой компании в период отсутствия официальных контрактов, — к организованному военному шантажу. В феврале, объединив свои силы с двумя другими титанами мира кондотты, англичанином Джоном Хоквудом и немцем Лутцем фон Ландау, он создал поистине непреодолимую военную силу, единственной целью которой было вымогательство денег у богатых, но уязвимых городов-государств центральной Италии. Первой и самой очевидной целью стала Флоренция. Расположив свой лагерь в стратегически удобном месте, между Стаджей и Колле-ди-Валь-д’Эльса, эта грозная коалиция начала напрямую угрожать вторжением на флорентийскую территорию. Первоначальная попытка флорентийцев оказать военное сопротивление силами Эберхардом фон Ландау, брату Лутца, была, по-видимому, отбита, что лишь укрепило позиции вымогателей. В конечном итоге, флорентийская Синьория, трезво оценив свои шансы против объединённых сил трёх величайших капитанов своего времени, была вынуждена пойти на унизительный, но единственно возможный шаг.

Им было выплачено 10000 флоринов в обмен на обещание, что их территория не будет подвергаться набегам в течение восемнадцати месяцев. Получив свою долю, Альберико да Барбиано немедленно направил свою мощную армию, всё ещё насчитывавшую 800 копий, к следующей цели — Болонье. Здесь сценарий повторился с той лишь разницей, что сопротивления, по-видимому, не было оказано вовсе: город был вынужден немедленно выплатить ту же самую сумму в 10000 флоринов, чтобы избежать участи быть полностью разорённым. Успешно завершив этот чрезвычайно прибыльный тур, Альберико, наконец, вернулся в свои родные земли в Романье, чтобы дать отдых своим войскам.

III

Внезапная смерть папы Григория XI в марте и последовавший за ней раскол в Коллегии кардиналов, приведший к избранию сразу двух понтификов, Урбана VI в Риме и Климента VII в Авиньоне, немедленно превратили весь Апеннинский полуостров в арену ожесточённой борьбы. Для Альберико да Барбиано, находившегося в Романье, эта ситуация стала моментом истины. Он, наконец, получил возможность выступить не просто как наёмник, сражающийся за того, кто больше платит, а как защитник истинной, итальянской, веры против тех самых иностранных наёмников, с которыми он когда-то сражался плечом к плечу. Незамедлительно вступив на службу к Урбану VI, он получил чёткую и недвусмысленную задачу: уничтожить главную военную опору антипапы и королевы Неаполя Джованне I Анжуйской — «Компанию Бретонцев»⁸.

В этот переломный час к папскому призыву присоединился голос, который мог тронуть самое чёрствое сердце. Екатерина Сиенская, уже тогда почитаемая как святая, взялась за перо, чтобы обратиться к Альберико с посланием, пронзительным в своей искренности и силе. Её письмо стало не просто призывом к действию — это был страстный манифест, в котором переплелись религиозная мистика и зарождающееся национальное самосознание.

«Будьте мужественны, — писала она, — ибо вы сражаетесь за истину; а истина — это наша вера». В этих словах звучал не только призыв к защите церкви, но и глубокое понимание того исторического момента, который переживала Италия. Екатерина видела в Альберико и его соратниках новых мучеников, призванных не просто защитить Святой Престол, но и возродить достоинство итальянского оружия.

Письмо святой женщины попало в самое сердце молодого кондотьера. Осознавая всю серьёзность предстоящей кампании, Альберико предпринял тщательную подготовку, отведя свои войска во владения своего союзника, Антонио да Монтефельтро, чтобы привести их в порядок. К началу марта он уже был готов к действию: его армия была замечена между Ферминьяно и Акваланьей, готовясь двинуться на юг, к Риму. Однако даже в этой, казалось бы, священной войне, старые привычки кондотты никуда не исчезли. Проходя мимо Перуджи, он не упустил случая оказать на город мягкое давление, которое немедленно принесло ему 2000 флоринов в обмен на обещание не вступать на перуджийскую территорию. Впрочем, главным и самым амбициозным его предприятием в этот период стал ночной штурм Ассизи, предпринятый, как сообщается, по наущению изгнанника Андреа де Неписа. Этот эпизод продемонстрировал ту дерзость и тактическую изобретательность, которые были свойственны его компании: его солдаты сумели проникнуть в город через древний акведук, что позволило им захватить целый квартал, от малой крепости до Рыночной площади. Однако этот блестящий тактический успех обернулся полным провалом, причём причиной тому стала не контратака профессиональных солдат, а яростное и спонтанное сопротивление самих горожан. В ходе ожесточённых уличных боёв не только его люди были выбиты из города, но и был убит командир штурмового отряда, Антонио да Корреджо. Это поражение, нанесённое не армией, а народом, стало для Альберико, возможно, не менее важным уроком, чем те, что он получал от своих иностранных коллег: оно наглядно показало, что даже самая лучшая наёмная армия может оказаться бессильной, столкнувшись с единым и яростным порывом городского населения, защищающего свои дома.

Апрель 1379 года навсегда вошёл в анналы итальянской военной истории как месяц, в котором произошло событие, ставшее символом целой эпохи — событие, которое ознаменовало собой конец безоговорочного доминирования иностранных наёмных компаний на Апеннинском полуострове. Альберико да Барбиано, оправившись от неудачи под стенами Ассизи, приступил к выполнению своей главной миссии с той методичной решимостью, которая и была его отличительной чертой. Получив подкрепление в виде 2000 пехотинцев от перуджинцев, он одержал первую, предварительную победу над Жаном де Малетруа у Карпинето-Романо. После этого, надёжно закрепившись в Риме и блокировав главный оплот сторонников антипапы, Замок Святого Ангела, он повёл свои войска к Тиволи, навстречу решающему сражению.

Финальная, эпохальная битва произошла в конце месяца — 29 или 30 апреля 1379 года — у Марино⁹, в месте, чьё мрачное название, Долина Смерти (Valle dei Morti), оказалось в высшей степени пророческим. Тактическое построение армий было в высшей степени показательным. Альберико разделил свои силы на два больших эскадрона, одним из которых командовал сам, а другим — Галеаццо Пеполи. Бретонцы же, верные своей традиционной тактике, выстроились в три боевые линии. Начало сражения, казалось, предвещало победу иностранцев: их первая линия сокрушила эскадрон самого Альберико, однако этот первоначальный успех разбился о вторую, более мощную линию, в которой итальянская тяжёлая кавалерия была усилена римской пехотой и многочисленными арбалетчиками. Именно в этот критический момент и проявился полководческий гений Альберико: возглавив контратаку, он одержал быструю победу над второй линией бретонцев. Сражение с третьей, последней линией было долгим и чрезвычайно упорным, и его исход был решён лишь к вечеру, после пяти часов непрерывного боя. Решающую роль сыграл небольшой, но вовремя введённый резерв тяжёлой кавалерии, который нанёс сокрушительный удар во фланг уже измотанному противнику.

Разгром бретонцев был полным и безоговорочным. Бернардон де ла Саль и Луи де Монжуа¹⁰, вместе с 800, а по некоторым источникам — даже с 1200 всадников, оказались в плену. Колоны пленных, приведённые в Рим, были встречены ликованием; а всего через несколько дней, осознав полную безнадёжность своего положения, сдался и гарнизон Замка Святого Ангела. Победа была столь важна и символична, что папа Урбан VI устроил для её героев беспрецедентную церемонию: он лично посвятил Альберико да Барбиано и Галеаццо Пеполи в рыцари Христовы и вручил им знамя с красным крестом и знаменитым девизом «LI — IT-AB-EXT» — L’Italia liberata dai barbari (Италия, освобождённая от варваров), — который отныне стал девизом и частью герба его рода. Последствия этого поражения были катастрофическими и для авиньонской партии. Узнав о полном уничтожении своей армии, антипапа Климент VII вместе со своими кардиналами бежал из Ананьи и укрылся в Неаполитанском королевстве, под защитой королевы Джованны. Таким образом, эта одна-единственная битва не только уничтожила самую грозную иностранную армию в Италии, но и положила начало тому процессу, который всего через несколько десятилетий приведёт к полной и окончательной «италианизации» военного дела на всём полуострове.

В тот самый момент, когда слава Альберико да Барбиано, победителя «варваров», достигла своего апогея, к нему обратилась сила, которая была несоизмеримо мощнее, чем любое папское золото или военные титулы — сила морального авторитета. В мае до него дошло новое письмо от Екатерины Сиенской. Сам факт этого послания был актом огромного символического значения. Это было уже не обращение политического или военного лидера к наёмному капитану; это был призыв духовного лидера нации к тому, кого она отныне видела в роли главного защитника веры и итальянского дела. Содержание письма, несомненно, сводилось к одному: продолжать свою священную борьбу на стороне законного, римского, папы Урбана VI. Этот призыв был в высшей степени своевременным, поскольку Екатерина, с её уникальной духовной проницательностью, без сомнения, прекрасно понимала, что после столь громкой победы Альберико станет объектом самых соблазнительных предложений от всех мыслимых врагов Урбана. Её письмо было, по сути, своего рода превентивным ударом, направленным на то, чтобы укрепить его в верности тому делу, которое он столь триумфально начал, и напомнить ему о том, что отныне он сражается не просто за деньги или славу, но и за нечто куда более высокое.

Победа при Марино стала рубежом эпох. Время безраздельного господства иностранных «свободных компаний» на итальянских полях сражений подошло к концу. Наёмничество никуда не исчезло — война оставалась профессией, а профессионалы войны — её главными действующими лицами. Но теперь это ремесло всё больше приобретало итальянский характер, итальянские черты, итальянский дух.

В анналах истории имя Альберико да Барбиано заняло почётное место как основателя новой военной школы — школы, которая доказала, что сыны Апеннин способны не только создавать великое искусство и торговать с дальними странами, но и защищать свою землю с оружием в руках. Юный граф из Романьи стал символом военного возрождения Италии, человеком, который показал соотечественникам путь от унижения к триумфу.

Однако время, беспристрастный судья исторических деяний, внесло свои коррективы в первоначальные восторги современников. Спустя столетия историки начали пристальнее всматриваться в те события, которые казались их предкам абсолютным переломом. Их взгляд, лишённый эмоционального накала эпохи, обнаружил более сложную картину. Такие авторы, как Бернардо Доменики и Пьетро Аретино, воспевавшие подвиг Альберико, писали под впечатлением исторического момента, когда каждая победа итальянского оружия казалась чудом. Их восторженные описания создали легенду о битве при Марино как о водоразделе эпох. Но действительность, как это часто бывает, оказалась сложнее легенды.

Бретонские наёмники, несмотря на сокрушительное поражение, не исчезли с исторической сцены. Они перегруппировались, получили подкрепления и продолжали оставаться грозной силой на полях сражений полуострова. Их профессиональное мастерство, выкованное в десятках кампаний, не могло быть уничтожено одним, пусть и блестящим поражением.

Современный историк Майкл Маллетт, изучив источники с присущей нашему времени скрупулёзностью, пришёл к заключению, которое охлаждает первоначальные восторги. По его наблюдениям, компания Альберико, несмотря на своё «итальянское братство» и пламенные девизы, действовала в рамках тех же методов ведения войны, что и её иностранные предшественники. Тактика оставалась прежней, принципы наёмничества — неизменными, а способы обогащения за счёт войны — традиционными.

Эта трезвая оценка не умаляет реальных достижений молодого кондотьера. Его тактическое мастерство, продемонстрированное при Марино, было несомненным. Боевой дух его воинов, вдохновлённых идеей защиты родной земли, превосходил холодный профессионализм обычных наёмников. Но это были скорее количественные улучшения в рамках существующей системы, нежели качественный прорыв к принципиально новым формам военного дела.

Подлинное значение деятельности Альберико лежало не в сфере военной революции, а в области символики и самосознания. Появление первой полностью итальянской компании, созданной и руководимой представителем местной аристократии, стало мощным импульсом для национального пробуждения. Это был знак того, что италийские земли больше не обречены быть пассивным полем битвы для чужеземных армий.

IV

После триумфального освобождения Рима военная машина Альберико да Барбиано, полностью оправдывая свою репутацию, была немедленно направлена на подавление оставшихся очагов сопротивления в Папской области, и его действия в этот период демонстрировали как тактическую гибкость, так и безжалостную эффективность его армии. После окончательной капитуляции Замка Святого Ангела он, действуя совместно с кардиналом Джованни Фьески, выступил против префекта Витербо, Джованни ди Вико. Характер этой кампании был в высшей степени показательным: расположив свой лагерь сразу в трёх разных местах вокруг города, он не обращал никакого внимания на сам город и его гарнизон. Вместо того чтобы ввязываться в изнурительную и дорогостоящую осаду, он применил ту самую тактику тотального экономического террора, которую он когда-то столь успешно изучал под руководством Джона Хоквуда. Его солдаты, целенаправленно избегая любых прямых столкновений с противником, занялись методичным опустошением всей округи: они уничтожали созревший урожай, вырубали виноградники, угоняли скот и захватывали в плен местных жителей, разоряя все без исключения владения и жилища в сельской местности.

Эта кампания целенаправленного опустошения продолжалась два месяца и, несомненно, достигла своей главной цели — полного подрыва экономической базы противника. В августе, так и не взяв сам город, но сделав его дальнейшее сопротивление практически невозможным, Альберико оставил Витербо и вместе с кардиналом-легатом двинулся сначала к Монтефьясконе, а затем к Орвието, с целью отбить эту ключевую крепость у Ринальдо Орсини. Оттуда, действуя в союзе с Уголино да Монтемарте и Пьетро Орсини, во главе объединённых сил в 1200 всадников и 200 пехотинцев, он вторгся во владения перуджинцев в районе Кьюджи и на территорию герцогства Сполето. Масштаб этого рейда был поистине колоссальным: сообщается, что было угнано 3000 голов крупного рогатого скота, 8000 овец, 400 ослов и захвачено в плен 400 человек. Вся эта огромная добыча была доставлена в Четону. Более того, в ходе одной из стычек ему удалось захватить в плен видного вражеского капитана, Анджелино Австрийского, с его отрядом в 200 всадников. Завершающим аккордом всей этой масштабной кампании по зачистке Папской области стал его решительный бросок на Ананьи, который заставил последние оставшиеся верными антипапе войска окончательно покинуть территорию Церкви и отступить в Неаполитанское королевство. Таким образом, к концу лета, благодаря этой серии безжалостных, но чрезвычайно эффективных операций, вся Центральная Италия была, по сути, полностью очищена от врагов Урбана VI, что стало возможным исключительно благодаря мощи и дисциплине «Компании Святого Георгия» и её великого основателя.

После завершения столь масштабной и успешной кампании по зачистке Папского государства было вполне естественно, что Альберико да Барбиано отведёт свою, без сомнения, изрядно потрёпанную, но увенчанную славой армию в свои родные земли в Романье для отдыха и переформирования. Его возвращение, в компании другого известного капитана, немца Гуглиельмо Филимбаха¹¹, однако, было не отступлением и не уходом на покой, а лишь прелюдией к его вовлечению в тот новый и куда более масштабный конфликт, который теперь разгорался на юге полуострова. Великая Схизма окончательно и бесповоротно слилась с династическим кризисом в Неаполитанском королевстве, и папа Урбан VI, избавившись от врагов в своих собственных владениях, теперь обратил всё своё внимание на свержение королевы Джованны — главной защитницы антипапы Климента VII. Главным военным инструментом в этой новой священной войне должен был стать венгерский принц Карл Дураццо, которого папа уже провозгласил законным королём Неаполя.

В этой новой геополитической конфигурации «Компания Святого Георгия», зарекомендовавшая себя как самая эффективная военная сила в Италии, была не просто желанным, а абсолютно необходимым активом. Показательно, впрочем, как именно был оформлен её переход на службу новому делу. Альберико поступил на службу не напрямую к самому Карлу, а к его главному доверенному лицу и, по сути, верховному организатору всей военной кампании — Джанноццо да Салерно. Этот, казалось бы, формальный нюанс был в высшей степени показательным. Он демонстрировал, что даже в этой, идеологически заряженной, войне Альберико продолжал действовать как независимый военный подрядчик, заключающий контракт не с государем напрямую, а с его главным финансовым и военным агентом. Этот шаг был актом высшего прагматизма: вступая на службу к Джанноццо, он не только получал твёрдые финансовые гарантии, но и немедленно позиционировал свою компанию в качестве станового хребта той армии, которая очень скоро должна была отправиться на завоевание целого королевства. Таким образом, его недолгое пребывание в Романье было не более чем короткой оперативной паузой перед тем, как бросить свою уже легендарную армию на весы в самой главной и самой амбициозной войне того времени.

Период, предшествовавший началу великого неаполитанского похода, был для Альберико да Барбиано и его «Компании Святого Георгия» вовсе не временем праздного ожидания, а периодом чрезвычайно активной и в высшей степени прибыльной деятельности, которая указывала на тот огромный вес, который он теперь имел на общеитальянской военной сцене. В феврале он вторгся в Тоскану, причём сделал это не во главе одной лишь своей компании, а в качестве одного из лидеров огромной военной конгломерации, в которую, помимо его 800 копий, входила также «Компания Крюка» (Compagnia dell’Uncino) Виллануччо да Виллафранка. Этот кондотьер был родом из Брунфорте, в районе Фермо, в связи с чем, его также называли Виллануччо ди Бранфорте. Однако, по некоторым данным он был французом. Кроме того, к ним присоединились также многочисленные отряды изгнанников, венгров под командованием Пьетро Корнвальда и немцев под началом его старого соратника, Гуглиельмо Филимбаха. Первой и самой очевидной целью этой, как можно убедиться отнюдь не чисто итальянской компании, стали перуджинцы, которых следовало наказать за ту военную помощь, что они оказали флорентийцам. Механизм давления был прост и эффективен: Альберико потребовал у коммуны «заём» в 2000 флоринов, но в конечном итоге удовлетворился половиной этой суммы. После этого он переместился в сиенские земли, что вызвало немедленную реакцию со стороны флорентийцев, которые, вместо того чтобы вступать с ним в рискованное военное столкновение, предпочли апеллировать к юридическим нормам, напомнив ему о тех обязательствах, которые он взял на себя в предыдущем году — не нападать на их территорию в течение восемнадцати месяцев. Пизанцы же, наблюдая за всем этим, предпочли не искушать судьбу и немедленно выплатили ему колоссальную сумму в 10000 флоринов. Этот эпизод продемонстрировал несколько ключевых аспектов той новой реальности, которая установилась в Италии. Во-первых, он показал ту огромную разрушительную мощь, которую представляли собой эти коалиции кондотьеров, перед которой даже самые богатые города-государства предпочитали откупаться. Во-вторых, он вскрыл ту сложную, почти юридическую, механику взаимоотношений, где даже в ходе откровенного вымогательства стороны апеллировали к старым контрактам. И в-третьих, он стал ярчайшим свидетельством того, что эта тосканская экспедиция была, по сути, не более чем прологом к неаполитанской войне — классическим примером того, как великие компании обеспечивали своё существование в периоды между большими войнами, используя угрозу силы как главный инструмент для самофинансирования.

Несмотря на то, что флорентийцы апеллировали к его прошлогодним обязательствам, Альберико да Барбиано, по-видимому, находился под сильным давлением со стороны своих временных союзников — многочисленных флорентийских изгнанников, которые видели в его армии главный инструмент для своего возвращения к власти. Вероятно, именно они и убедили его нарушить свои обещания и предпринять прямое вторжение на флорентийскую территорию. В марте его войска вошли в долину Строна. Весь расчёт этого манёвра строился на том, что его появление у самых границ города вызовет в нём самом восстание сторонников изгнанников. Однако, вопреки ожиданиям, во Флоренции не произошло никаких беспорядков, что немедленно превратило эту рискованную политическую операцию в чисто военную проблему. Лишившись надежды на внутренний переворот, Альберико был вынужден прибегнуть к тому единственному средству, которое оставалось в его распоряжении, — к тотальному экономическому террору. Разбив свой лагерь в нескольких местах между Стаджей, Колле-ди-Валь-д’Эльса, Поджибонси и Тавернелле-Валь-ди-Пеза, он, по сути, взял в заложники всю сельскую округу, приступив к её методичному разорению. Его солдаты начали грабить местных жителей, сжигать их дома и захватывать пленных, превратив один из самых процветающих регионов Тосканы в зону тотального опустошения. Этот акт безжалостного разорения был уже не просто вымогательством денег, как это было месяцем ранее; это был акт мести, а также, возможно, отчаянная попытка заставить флорентийскую синьорию путём невыносимых экономических потерь пойти на те политические уступки, которых изгнанникам так и не удалось добиться путём заговора.

Безнаказанность, с которой Альберико да Барбиано разорял флорентийские земли, не могла продолжаться вечно, и в апреле флорентийская Синьория, наконец, собрала достаточно сил, чтобы дать ему решительный отпор, причём сделала это с той прагматичной эффективностью, которая всегда её отличала. Против него была направлена целая коалиция из лучших капитанов, состоявших в тот момент на службе у Республики, в том числе, что было в высшей степени иронично, и его бывшие союзники — Лутц фон Ландау и великий Джон Хоквуд, к которым присоединился также Эберхард фон Ландау. После серии манёвров, в ходе которых армия Альберико прошла через Каркери, Куаранту и Мальмантиле. Именно у последнего из них и произошло решающее сражение. На этот раз удача отвернулась от него: в ходе ожесточённого боя он потерпел чувствительное поражение. Последствия этого столкновения были для него особенно болезненны, поскольку, помимо военных потерь, в плен попал и его родной брат, Джованни, вместе с отрядом более чем в 200 человек. Этот тактический проигрыш, усугублённый личной трагедией, заставил его немедленно свернуть свою кампанию. Оставив разграбляемый им до того район Эмполи, он был вынужден отвести свою армию обратно в более безопасные земли долины Эльсы, чтобы перегруппироваться и, без сомнения, начать сложные переговоры о выкупе своего брата.

Поражение при Мальмантиле, хотя и было болезненным, никоим образом не подорвало ту огромную угрозу, которую всё ещё представляла собой компания Альберико да Барбиано. Напротив, оно, по-видимому, лишь сделало все тосканские государства ещё более сговорчивыми, и май 1380 года стал для него месяцем поистине беспрецедентного финансового триумфа. Он заключил соглашение как с сиенцами, так и с флорентийцами, которое было не столько миром, сколько актом колоссального организованного выкупа. Флорентийцы заплатили ему 30000, а сиенцы — 11000 флоринов, получив взамен лишь обещание, что он не будет разорять их земли в течение девяти месяцев… Щедрая дань была дополнена и другими дарами: сиенцы отдельно выплатили по 200 флоринов двум его главным финансовым представителям и подарили трёх боевых коней стоимостью в 250 флоринов Джанноццо да Салерно и Гуглиельмо Филимбаху. После этого Альберико предъявил свои требования Лукке, запросив 20000 флоринов и в итоге удовольствовавшись половиной этой суммы. Даже Пиза была вынуждена заплатить 10500 флоринов, получив взамен лишь обязательство с его стороны пересечь её территорию всего за три дня.

Завершив этот чрезвычайно прибыльный «тосканский тур», Альберико повёл свою армию, как и было условлено, в сторону Мареммы, однако его путь лежал к новой и срочной военной задаче. В конце месяца он уже был у Сан-Джулиано, неподалёку от Орвието, спеша на помощь своему союзнику Уголотто Бьянкардо, осаждённому в городской крепости. Однако, как это уже случалось с ним и раньше, он прибыл слишком поздно. Крепость уже успела пасть под натиском Ринальдо Орсини и остатков той самой «Компании Бретонцев», с которой он так триумфально сражался годом ранее. Падение цитадели немедленно привело к политическому перевороту в самом городе: правящая фракция «меркорини» была изгнана их противниками, «муффати». В этой ситуации Альберико смог лишь выполнить свой последний долг союзника: он взял изгнанников под свою защиту и сопроводил их до безопасного места за рекой Палья, после чего продолжил свой путь. Этот эпизод был в высшей степени показательным: даже для самой мощной армии того времени фактор времени зачастую оказывался куда более важным, чем грубая сила, а исход городской борьбы за власть мог быть решён буквально за считанные часы, ещё до того, как внешние силы успевали вмешаться.

Завершив, наконец, свои чрезвычайно прибыльные, хотя и не всегда успешные, операции в центральной Италии, Альберико, наконец, приступил к выполнению той главной и конечной задачи, ради которой он и был нанят, — к походу для завоевания Неаполитанского королевства. Однако даже на пути к этой великой цели он не упускал ни малейшей возможности для дополнительного заработка, который был необходим для содержания его огромной армии. Прежде чем покинуть Марку, он заключил своего рода пакт о ненападении с местным синьором, Родольфо да Варано, гарантировав безопасность его земель в течение 15 месяцев в обмен на 5000 флоринов. Обезопасив таким образом свой тыл и пополнив казну, он вместе с Гуглиельмо Филимбахом, наконец, прибыл в Фано, где и присоединился к главным силам претендента на неаполитанский престол, Карла Дураццо. Сам факт их прибытия вызвал у местных жителей такой ужас, что они немедленно выплатили двум капитанам 300 дукатов лишь за то, чтобы их армия не разоряла окрестности. С этого момента и началось само вторжение. Выступив из Фано, их армия двинулась на юг, и её путь был отмечен той безжалостной тактикой тотального опустошения, которая была стандартной практикой для любой наёмной армии, вступавшей на вражескую территорию, даже если эта война и велась под знаменем самого Папы. Первой жертвой стали обширные и богатые земли, принадлежавшие могущественному аббатству Монтекассино, которые были подвергнуты систематическому разорению. Сразу после этого были взяты штурмом и разграблены города Сан-Витторе-дель-Лацио и Сан-Пьетро. Эти первые акты насилия были не просто грабежом; это была целенаправленная демонстрация силы и жестокости, своего рода «психологическая операция», направленная на то, чтобы сломить волю к сопротивлению у сторонников королевы Джованны и показать всем, что армия Карла Дураццо не остановится ни перед чем на своём пути к власти. Для Альберико да Барбиано же это было началом той кампании, которая должна была принести ему не только ещё больше денег и славы, но и высший титул, о котором только мог мечтать любой итальянский аристократ, — титул Великого Коннетабля целого королевства.

В тот самый год, когда Альберико да Барбиано достиг вершины своей военной славы, завоевав для Карла Дураццо целое королевство, его деятельность в других частях Италии продолжала носить тот же рутинный, но неизменно прибыльный характер, который и составлял финансовую основу существования любой наёмной компании. В начале августа мы застаём его на границах земель Раети в Лацио, где он применил свою обычную и безотказную тактику: угроза разорения в обмен на деньги. Местная коммуна, прекрасно понимая, с кем имеет дело, немедленно выплатила ему 150 флоринов, чтобы избежать куда больших потерь. Впрочем, в данном случае его отношения с городом были несколько сложнее, чем просто отношения вымогателя и жертвы. Как сообщается, у него был в Риети собственный дворец, и он поддерживал прекрасные отношения с влиятельными местными кланами Альфани и Бранкалеони.

В конце месяца его армия прошла через земли Фермо, на этот раз не причинив им никакого вреда. Однако это было лишь временной передышкой. Расположившись лагерем в местечке «Рота Грифони», а затем у Сан-Фирмано, его компания вновь начала представлять ту скрытую угрозу, которая всегда предшествовала прямому требованию денег. И действительно, уже в начале сентября власти Фермо были вынуждены ввести специальный налог, единственной целью которого был сбор средств для уплаты дани, которая должна была предотвратить неминуемое разорение их полей. Этот, казалось бы, незначительный эпизод на самом деле идеально иллюстрирует всю механику существования кондотты: сама угроза присутствия великой компании была столь велика, что города предпочитали превентивно облагать налогом своих собственных граждан, чтобы откупиться от той потенциальной угрозы, которую она представляла. Завершением этого чрезвычайно успешного для него года стало событие, которое имело уже не военное или финансовое, а династическое значение. Вернувшись в Романью, он заключил брак с Беатриче да Полента, дочерью Гвидо, синьора Равенны. Этот союз был не просто личным делом; это был важнейший политический акт, который навсегда породнил его с одним из самых древних и могущественных правящих домов Романьи, окончательно закрепив его переход из статуса, хотя и известного, но кондотьера, в статус полноправного члена высшей итальянской аристократии.

Несмотря на свой новообретённый статус, Альберико да Барбиано не спешил отправляться на юг, предпочитая продолжать ту чрезвычайно прибыльную деятельность, которая и составляла финансовую основу могущества его компании. Начало 1381 года вновь застало его в Тоскане, где, расположившись в Поджибонси вместе со своим соратником Виллануччо да Виллафранка, он представлял собой ту скрытую, но постоянную угрозу, которая заставляла все окрестные города находиться в состоянии перманентной боевой готовности. Реакция Сиенской республики на его присутствие была в высшей степени показательна: город не стал дожидаться прямого ультиматума, а превентивно собрал многочисленные войска, чтобы продемонстрировать свою готовность к сопротивлению. Этот акт был не столько подготовкой к войне, сколько частью сложного дипломатического торга, демонстрацией силы, направленной на то, чтобы сделать для Альберико цену потенциального вторжения неприемлемо высокой. Расчёт оказался верным. Оценив риски и, возможно, решив не ввязываться в затяжную и дорогостоящую кампанию, Альберико предпочёл не испытывать судьбу и направил свою армию в сторону Перуджи, которая, очевидно, представлялась ему в тот момент более лёгкой и сговорчивой добычей. Этот короткий эпизод продемонстрировал ту сложную игру сдерживания и противовесов, которая постоянно велась между великими компаниями и городами-государствами, где угроза силы зачастую была куда более эффективным инструментом, чем её реальное применение.

Затянувшаяся прелюдия, которая состояла из непрерывных вымогательств и манёвров в центральной Италии, наконец, завершилась в сентябре, когда Альберико да Барбиано принял участие в том решающем сражении, которое и определило судьбу Неаполитанского королевства. У ворот Капуана в Неаполе его армия, составлявшая становой хребет сил Карла Дураццо, вступила в прямое столкновение с войсками, верными королеве Джованне, которые вёл её супруг и главнокомандующий, Оттон Брауншвейгский. Победа, одержанная «Компанией Святого Георгия» и её союзниками, была полной и безоговорочной, а поражение Оттона — сокрушительным. Этот бой был не просто очередной тактической победой; это был финальный акт всего завоевания, который окончательно сломил военное сопротивление анжуйской партии и передал столицу и всё королевство в руки нового монарха. Однако, как это часто бывает, военная победа в одном месте немедленно порождала новые вызовы в другом, и именно в этот момент проявилась та новая, всеобъемлющая роль, которую теперь должен был играть Альберико. В том же самом месяце, когда он триумфально вошёл в Неаполь, его присутствие было отмечено уже в Тоди, в самом сердце Умбрии. Этот, казалось бы, парадоксальный факт на самом деле был прямым и логичным следствием его победы. Весть о падении анжуйского режима в Неаполе немедленно спровоцировала восстание в Ареццо, где старые гибеллинские фракции Тарлати и Убертини, действуя в интересах врагов Дураццо, попытались воспользоваться моментом, чтобы вернуть себе власть. Реакция нового режима была мгновенной: необходимо было немедленно отправить на север самую надёжную и эффективную военную силу для подавления этого мятежа, и этой силой, естественно, была армия Альберико да Барбиано. Таким образом, едва завершив завоевание Неаполя, Альберико был вынужден немедленно двинуться на север, чтобы приступить к своей новой и куда более сложной задаче: не завоеванию, а удержанию и умиротворению того огромного и политически нестабильного королевства, главным военным гарантом которого он отныне и являлся.

Кампания по восстановлению власти Карла Дураццо, которая началась в сентябре, достигла своей кульминации в ноябре 1381 года, и её ход продемонстрировал ту сложную и зачастую двусмысленную игру, которая велась между кондотьерами, городскими фракциями и представителями центральной власти. Прежде чем приступить к решающему штурму, Альберико да Барбиано провёл в Понте-Сан-Джованни встречу с Мео Бостоли — лидером той гвельфской фракции в Ареццо, которая и должна была обеспечить ему поддержку изнутри. Эта встреча была скреплена публичным актом, который должен был продемонстрировать полное единство их целей: Альберико со всеми своими офицерами был приглашён в Перуджу на официальный обед. Уладив эти политические формальности, он, наконец, приступил к действиям. В середине месяца во главе 1200 всадников он двинулся на Ареццо. Достигнув Кастильон-Фьорентино, он выслал вперёд разведывательный отряд в 300 всадников, который, войдя в город через ворота Сант-Альберто, уже находившиеся под контролем его сторонников, обеспечил проход для основных сил. То, что последовало затем, было не столько освобождением, сколько жестоким и тотальным разграблением, которое показало, что интересы наёмников зачастую стояли куда выше интересов тех, кому они формально должны были помогать. Ареццо был отдан на разграбление, причём, как сообщается, не были пощажены даже дома тех самых гвельфов, которые и помогли ему войти в город. Едва завершив этот акт насилия, Альберико немедленно вступил в конфликт уже со своим собственным нанимателем. Его требование передать под его контроль городскую цитадель и крепость было категорически отвергнуто наместником Дураццо, Джакомо Караччоло. Этот отказ был абсолютно предсказуем: ни один правитель в здравом уме не отдал бы ключи от своей главной крепости в руки командира наёмной армии, какой бы верной она ни казалась. Реакция наместника была столь же предсказуемой, сколь и прагматичной: он немедленно вызвал из Сполето подкрепления в виде «Компании Крюка» Виллануччо да Виллафранка. Этот шаг преследовал двойную цель. Во-первых, он был необходим для того, чтобы уравновесить военную мощь Альберико и показать ему, что он не является единственной вооружённой силой в регионе. А во-вторых, и это было, возможно, ещё важнее, это был тонкий намёк на то, что если он попытается силой добиться своего, то против него будет использована другая, столь же безжалостная и эффективная наёмная армия.

Конфликт между Альберико и представителем неаполитанской короны в Ареццо разрешился самым парадоксальным и, в то же время, самым типичным для мира кондотты образом. Вместо того чтобы вступить в борьбу друг с другом, как того, без сомнения, ожидал и желал наместник, Альберико да Барбиано и Виллануччо да Виллафранка, тот самый капитан, что был вызван для его усмирения, продемонстрировали то, что профессиональная солидарность и жажда наживы были для них куда более сильными мотивами, чем верность далёкому и ненадёжному нанимателю. В декабре, вместо того чтобы сражаться, два капитана объединили свои силы, сформировав поистине огромную армию, насчитывавшую 1000 копий, а также многочисленную пехоту и арбалетчиков. Этот новый и чрезвычайно грозный военный конгломерат немедленно приступил к той деятельности, которая и была его единственной raison d’être, — к систематическому опустошению и вымогательству.

Их целью была избрана богатая, но уязвимая территория Сиенской республики. Совместная армия двух капитанов прокатилась по сиенским землям, дойдя до самого Ашано. Это был уже не просто набег; это был акт масштабного экономического террора, осуществляемый с той безжалостной эффективностью, на которую были способны лишь профессиональные военные корпорации такого уровня. Этот эпизод вскрыл всю глубину того кризиса, в котором находились традиционные итальянские государства, и всю их беспомощность перед лицом новой военной реальности. Он продемонстрировал, что великие компании были, по сути, государствами в государстве, которые заключали и расторгали союзы, исходя исключительно из своей собственной корпоративной логики, и для которых любой наниматель был не более чем временным источником финансирования, а любая нейтральная территория — потенциальным объектом для грабежа. Для наместника же в Ареццо это был жестокий, но наглядный урок: попытка сыграть на противоречиях между двумя кондотьерами привела лишь к тому, что они объединились, создав ещё более страшную угрозу и оставив его одного, запертым в своей крепости и полностью бессильным перед лицом той неуправляемой стихии, которую он сам же и пытался использовать в своих целях.

Кампания по опустошению тосканских земель продолжилась и в январе 1382-го. Их войска продолжали методично разорять сельскую местность, угоняя скот и захватывая пленных в Самбуко и Тавернелле-Валь-ди-Пеза. Эта продолжавшаяся агрессия, наконец, заставила Флорентийскую республику предпринять ответные меры, и для противодействия им был направлен самый грозный и уважаемый из всех капитанов, состоявших в тот момент на итальянской службе, — старый учитель и бывший союзник самого Альберико, великий Джон Хоквуд. Английский капитан во главе внушительной армии, насчитывавшей 800 копий, 200 арбалетчиков и 600 пехотинцев, занял стратегически выгодную позицию в Сан-Кашано-ин-Валь-ди-Пеза, откуда он мог эффективно контролировать все перемещения противника.

Однако то, что последовало затем, было не битвой, а скорее, сложной партией в шахматы, разыгранной двумя непревзойдёнными гроссмейстерами своего дела. Хоквуд следовал по пятам Альберико и Виллануччо, но при этом воздерживался от прямого нападения. Это решение, которое со стороны могло бы показаться проявлением нерешительности, на самом деле было актом высшего профессионального прагматизма, основанного, без сомнения, на негласном кодексе чести, который существовал между великими капитанами. Хоквуд, прекрасно понимая, что лобовое столкновение двух столь мощных армий привело бы к колоссальным и абсолютно бессмысленным потерям для обеих сторон, предпочёл тактику психологического сдерживания. Его постоянное, угрожающее присутствие делало для Альберико и Виллануччо дальнейшее разграбление территории слишком рискованным, в то же время позволяя им сохранить лицо и отступить без потерь. Именно благодаря этому негласному соглашению о ненападении Альберико и Виллануччо смогли без каких-либо проблем вернуться в Ареццо. Едва оказавшись в безопасности, кондотьеры, чья огромная армия требовала постоянных и значительных расходов, немедленно возобновили свою привычную деятельность, выбрав себе новую жертву. В феврале их объединённые силы начали напрямую угрожать территории республики в Лукке, что, как и следовало ожидать, вызвало немедленную цепную реакцию по всей Тоскане. Первыми на эту угрозу отреагировали сиенцы, которые, по-видимому, сочли, что дешевле откупиться от этой угрозы ещё раз, нежели ждать, пока она вновь появится у их собственных ворот. Как сообщается, они выплатили компании колоссальную сумму в 10000 флоринов, причём скрупулёзные сиенские счетоводы подсчитали, что общая стоимость этой сделки, включая различные подарки командирам, составила 10153 флорина. Этот эпизод, в очередной раз продемонстрировавший безграничную мощь и столь же безграничную алчность великих компаний, стал, тем не менее, одним из последних актов в истории этого грозного, но недолговечного союза, который уже очень скоро должен был распасться под давлением тех самых политических сил, что так долго и безуспешно пытались ему противостоять.

Чудовищная угроза, которую представляла собой объединённая армия Альберико да Барбиано и Виллануччо да Виллафранка, достигла своей предельной точки, и, одновременно, своего бесславного конца, в марте. В Перудже луккезцы, наконец, передали двум капитанам 5000 флоринов в обмен на годичный пакт о ненападении. Однако именно в этот момент и проявились те глубочайшие внутренние противоречия, которые и делали всю систему кондотты столь нестабильной. Наместник Ареццо, Джакомо Караччоло, вновь призвал Альберико для защиты города от гибеллинов. Однако Альберико, вместо того чтобы исполнить приказ, совершил акт прямого и циничного предательства. Он заключил тайное соглашение с лидером тех самых гибеллинов, которых он должен был атаковать, — Марко да Пьетрамала, — и помог его сторонникам беспрепятственно войти в город. То, что последовало затем, стало апофеозом той тотальной войны против мирного населения, которая и была главным источником дохода для его армии. Его солдаты обрушились на город с невиданной яростью, разоряя всех без разбора — как гвельфов, так и своих недавних союзников-гибеллинов. На протяжении нескольких дней город был адом на земле, наполненным убийствами, насилием и пытками. К этому пиршеству жестокости немедленно присоединился и Виллануччо да Виллафранка, чьи солдаты вели себя с той же степенью зверства. Завершающим аккордом всей этой кампании стал очередной акт вымогательства: Альберико подверг такому же давлению и Кортону, вымогая у неё более 500 флоринов. Этот эпизод, ставший одним из самых мрачных в его биографии, продемонстрировал тот окончательный моральный распад, который был неизбежным следствием той хищнической логики, что лежала в основе существования великих компаний.

После того как Ареццо был подвергнут тотальному опустошению, Альберико и Виллануччо в апреле вновь повели свою армию на территорию Сиенской республики, дойдя на этот раз до Континьяно. Впрочем, эта вылазка, в отличие от предыдущих, натолкнулась на неожиданно решительный, хотя и трагикомичный по своим последствиям, отпор. Из Сиены против них выступил капитан Пьетро Маганья во главе 200 копий и отряда пехоты. Сама битва, по-видимому, не была ни долгой, ни ожесточённой, однако число пленных, захваченных кондотьерами, оказалось непропорционально велико. Причиной тому стало то, что к сиенским солдатам присоединилось множество безоружных горожан, которые, как наивные зрители, желали посмотреть, как выглядит настоящее сражение. Это любопытство обернулось для них трагедией. После этого эпизода, который продемонстрировал тщетность любых попыток военного сопротивления, обе республики, и флорентийская, и сиенская, окончательно сдались. Был заключён новый, ещё более унизительный и дорогостоящий договор о выкупе. Альберико, Виллануччо и их третьему партнёру, Гуглиельмо Филимбаху, было выплачено в общей сложности 30000 флоринов, из которых 10000 пришлось на долю сиенцев. Условия этого пакта были сформулированы с той казуистической точностью, которая была характерна для всех договоров такого рода: компания в целом обязывалась не нападать на их территории в течение 18 месяцев, в то время как её отдельные солдаты давали такое же обещание на срок в 15 месяцев. После заключения этой сделки их пути, наконец, разошлись. Виллануччо да Виллафранка со своей компанией покинул Тоскану, в то время как Альберико да Барбиано, напротив, остался, расположившись между Кастельфьорентино и перуджинскими землями. Причиной тому были его старые, неразрешённые финансовые претензии к Перудже. Вступив в владения Ассизи, он потребовал у города выплаты 3400 флоринов в счёт своего старого жалования. Перуджинцы, измученные его постоянным присутствием, предпочли не вступать в торг и немедленно выплатили ему даже несколько большую сумму, 3500 флоринов, лишь бы он, наконец, навсегда покинул их многострадальную землю.

В высшей степени хищнический политический порядок, который позволял великим компаниям безнаказанно терроризировать центральную Италию, был внезапно и бесповоротно разрушен летом 1382 года, когда на сцену вышла сила, перед лицом которой все локальные конфликты и вымогательства немедленно утратили всякое значение. Из Франции в Италию во главе огромной армии вторгся Людовик Анжуйский, чьей единственной целью было отвоевание Неаполитанского королевства у Карла Дураццо. Цифры, приводимые хронистами, — 15000 всадников и 3500 арбалетчиков, — даже если и были преувеличены, свидетельствовали о вторжении такого масштаба, которое грозило полностью изменить весь баланс сил на полуострове.

Это событие немедленно и радикально изменило поле деятельности для Альберико да Барбиано. Его чрезвычайно прибыльные, но теперь уже стратегически бессмысленные, операции в Тоскане были мгновенно прекращены. Перед лицом экзистенциальной угрозы для своего главного патрона, Карла Дураццо, чей трон он и должен был защищать, он был вынужден оставить свою базу в Ареццо. Его отход во главе своей мощной армии в 3000 всадников в родную Романью был не отступлением, а актом высшей стратегической необходимости. Это была передислокация, продиктованная новой и куда более важной задачей: необходимостью перегруппировать свои силы, пополнить их и подготовиться к тому неминуемому, титаническому столкновению с анжуйской военной машиной, от исхода которого теперь зависела не просто судьба очередного тосканского города, а судьба всего Юга Италии. Война вымогательств закончилась; начиналась великая династическая война.

Передышка в Романье была чрезвычайно короткой, поскольку проанжуйские силы в регионе немедленно активизировались, стремясь создать второй фронт и тем самым облегчить продвижение основной армии Людовика. Это заставило Альберико немедленно вступить в бой, но уже в совершенно новом для него качестве — в качестве защитника существующего порядка. В июле 1382 года мы застаём его в Римини, где он, действуя совместно с местным синьором, Галеотто Малатеста, противостоял сторонникам анжуйцев. Одним из главных его противников в этот момент стал не кто иной, как его собственный тесть, синьор Равенны Гвидо да Полента, что демонстрировало, что династические узы были куда менее важны, чем политические союзы. Действия Альберико были отмечены той же решительностью, которая всегда была ему свойственна: он уничтожил замок Беллария, а также вошёл в Червию и Чезенатико, тем самым нанеся своим противникам чувствительное поражение и обезопасив прибрежный фланг. Именно в этот момент, перед лицом общей угрозы, и произошло его воссоединение с его старыми партнёрами, Виллануччо да Виллафранка и Гуглиельмо Филимбахом. Этот новый-старый союз, однако, был уже не бандой вымогателей, а мощной военной коалицией, объединённой одной общей и жизненно важной целью — защитой своих владений и своих контрактов от той тотальной перекройки политической карты Италии, которую неминуемо сулило вторжение анжуйцев.

Летняя кампания 1382 года в Романье превратилась в ожесточённую борьбу за контроль над ключевыми городами и коммуникациями, в которой Альберико да Барбиано, действовавший как фактический верховный главнокомандующий всеми анти-анжуйскими силами в регионе, в полной мере продемонстрировал как свои полководческие таланты, так и те трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться. Его первоочередной задачей была оборона Форли и Чезены от непрекращающихся атак противника. В ходе одного из этих столкновений, в окрестностях Бертиноро, ему удалось одержать в высшей степени важную и символическую победу. Он не просто разбил вражеский отряд, но и захватил в плен его командира, Луи де Монжуа — одного из тех самых бретонских капитанов, которых он триумфально разгромил и взял в плен у Марино тремя годами ранее. Этот успех, без сомнения, имел огромное психологическое значение, продемонстрировав как его собственным солдатам, так и врагам, что он по-прежнему остаётся непревзойдённым мастером полевых сражений. Не малое символическое значение имел и факт, что Луи, уроженец Женевы, приходился племянником антипапе Клементу VII, в миру Роберту, графу Женевского — важной силе, стоящей за событиями последних лет.

Однако эта тактическая победа была немедленно омрачена неудачей в той сфере, которая всегда и была решающей в любой войне на истощение, — в сфере логистики. Его попытка захватить вражеские склады с фуражом в районе Форли провалилась. Этот, казалось бы, незначительный эпизод на самом деле был чрезвычайно показательным. Он свидетельствовал о том, что, несмотря на его победу над одним из вражеских командиров, анжуйские силы в регионе были всё ещё достаточно многочисленны и хорошо организованы, чтобы надёжно защищать свои линии снабжения, без которых их дальнейшее наступление было бы невозможно. Эта неудача показала, что, несмотря на все его усилия, война в Романье рисковала превратиться в долгую и изнурительную позиционную борьбу, в которой исход будет решаться не столько громкими победами, сколько способностью лишить противника ресурсов, необходимых для продолжения кампании.

Упорная оборона, организованная Альберико да Барбиано в Романье, в конечном итоге оказалась недостаточной, чтобы сдержать главный, несокрушимый вал анжуйского вторжения. В сентябре французская армия, наконец, прорвала его оборонительные рубежи и вторглась на территорию Неаполитанского королевства. Это событие немедленно лишило всякого смысла его дальнейшее пребывание на севере. Он был вынужден оставить Романью и также двинуться на юг, в ту самую область, которая отныне становилась главным и единственным театром военных действий. Впрочем, даже на пути к этому новому фронту он, по-видимому, не упускал возможности для побочных операций. В окрестностях Асколи-Пичено к нему обратился некий Каваллино с предложением совершить нападение на Анкону, перешедшую на сторону антипапы. Этот эпизод, о дальнейшей судьбе которого источники умалчивают, тем не менее показал фрагментированную и хаотичную природу этого конфликта, где большая династическая война постоянно переплеталась с локальными распрями и возможностями для частных военных предприятий.

Кампания в Неаполитанском королевстве, проведённая Альберико совместно со старым командиром Джоном Хоквудом, была, как это ни парадоксально, лишена того блеска и той решительности, которые были свойственны им обоим. Её можно описать как в целом вялую. Причины этой пассивности, по-видимому, были комплексными. Вполне вероятно, что Карл Дураццо, столкнувшись с численно превосходящим противником, избрал единственно верную стратегию: избегать большого, решающего сражения, которое он, скорее всего, проиграл бы, и вести войну на истощение, изматывая противника мелкими стычками, нарушая его линии снабжения и позволяя болезням и дезертирству делать свою работу. Для двух величайших капитанов своего времени, привыкших к решительным действиям и быстрым победам, эта пассивная, выжидательная роль, без сомнения, была чрезвычайно фрустрирующей, но в то же время и единственно разумной в сложившейся стратегической обстановке. В 1383 году эта стратегия начала приносить свои плоды, однако сама война ещё была далека от завершения, превратившись в серию локальных кампаний по установлению контроля над ключевыми регионами королевства. В начале года компания Альберико вошла в Л’Акуилу — столицу Абруццо, что свидетельствует о его активном участии в операциях, направленных на подчинение этой важной и стратегически расположенной горной области. Однако, как это было для него уже привычно, даже участие в этой большой стратегической кампании не мешало ему заниматься и куда более прозаическими, но неизменно прибыльными, делами.

В июне мы вновь видим его в Умбрии, где он, пользуясь своим огромным военным авторитетом, в очередной раз применил свою излюбленную тактику финансового давления. На этот раз его жертвой стал город Ассизи, который уже имел несчастье испытать на себе силу его оружия пятью годами ранее. Напомнив горожанам о своём присутствии и той скрытой угрозе, которую оно несло, он добился своего без единого выстрела. Впрочем, масштаб «дани» на этот раз был куда скромнее, чем в былые времена. Как сообщается, город откупился от него поставкой двух мулов и четырёх ящиков арбалетных болтов. Этот, казалось бы, незначительный эпизод на самом деле был чрезвычайно показательным — даже находясь на службе у короля и будучи облечённым высшим военным титулом, Альберико не видел ничего зазорного в том, чтобы использовать свою армию для мелкого вымогательства, необходимого для покрытия её текущих оперативных расходов. Это была рутинная и неотъемлемая часть жизни любой наёмной армии, идеально уживавшаяся с её участием в самых великих и судьбоносных войнах эпохи.

V

Начало 1384 года ознаменовалось для сил Карла Дураццо чередой катастрофических неудач, которые, казалось, должны были положить конец его правлению. После смотра войск, проведённого в феврале, его армия потерпела в марте тяжёлое поражение от анжуйцев при Кампобассо, что немедленно повлекло за собой падение и самой столицы — Неаполя. В этой критической ситуации, когда противник обладал подавляющим численным превосходством, именно Альберико да Барбиано, как сообщается, настоял на единственно верной, хотя и в высшей степени негероической, стратегии. Вместо того чтобы рисковать всем в новом, заведомо проигрышном генеральном сражении, он предложил тактику, направленную на затягивание времени. Его расчёт был основан на безупречном понимании природы тогдашних армий: огромная и разношёрстная анжуйская рать, действовавшая вдали от своих баз и не имевшая надёжных линий снабжения, неминуемо должна была со временем ослабнуть и распасться под тяжестью собственного веса. Следуя этому плану, сам Альберико отвёл свои войска в Барлетту, где и находился в течение нескольких месяцев, избегая решительных столкновений. Последующие события в полной мере подтвердили гениальность этой выжидательной стратегии. В то время как сам Карл Дураццо бросал Людовику Анжуйскому вызов на поединок — акт, который являлся скорее жестом рыцарской модели поведения, нежели имел какие-то реальные военные последствия, — в дело вмешалась сама судьба. Внезапная смерть Амедео VI Савойского, знаменитого «Зелёного графа»¹², имела немедленные и катастрофические последствия для анжуйской армии. Его войска, верные лишь своему собственному государю, немедленно покинули лагерь, что нанесло по военной мощи Людовика удар, сопоставимый с поражением в большой битве. Это внезапное изменение баланса сил позволило, наконец, сторонникам Дураццо перейти к более активным действиям. Всего через месяц после смерти савойского графа две армии вновь сошлись в узких ущельях у Пьетракателлы. Исход этого сражения, как сообщают хронисты, был неопределённым, а потери с обеих сторон — огромными. Однако для анжуйцев, уже ослабленных уходом савойцев, неспособность одержать решительную победу была равносильна стратегическому поражению. Для Альберико да Барбиано же этот бой, пусть и не принёсший ему славы триумфатора, стал высшим подтверждением его правоты: его рискованная, но мудрая тактика позволила армии Дураццо выжить в самый тёмный час и дождаться того момента, когда слепой случай и внутренняя институциональная слабость противника сделали то, чего не могло сделать оружие.

Изнурительная и чрезвычайно дорогостоящая война, ведомая Карлом Дураццо против анжуйцев, неминуемо повлекла за собой кризис, всегда бывший ахиллесовой пятой любого воюющего государя, — кризис неплатежей. «Компания Святого Георгия», составлявшая становой хребет его армии, вполне ожидаемо начала проявлять признаки недовольства из-за постоянных задержек с выплатой жалования. В этот критический момент, когда его собственная, самая лояльная армия грозила выйти из-под контроля, Альберико да Барбиано вновь продемонстрировал себя не просто генералом, но и в высшей степени искусным финансовым и политическим оператором. Вместо того чтобы угрожать мятежом, он, по-видимому, вступил в переговоры с короной, результатом которых стало соглашение, в высшей степени выгодное для него, но потенциально разрушительное для долгосрочных интересов самого короля. В качестве залога за невыплаченное жалование ему были переданы все доходы от богатых портовых городов Трани и Джовинаццо. И этот акт был чем-то большим, чем просто временной финансовой мерой. В действительности, он знаменовал собой начало процесса, характерного для многих слабеющих монархий: передачи жизненно важных государственных функций и, что самое главное, источников дохода в руки могущественных военачальников. Альберико, получив право самостоятельно собирать налоги в двух ключевых городах Апулии, из простого кредитора короны превратился в полунезависимого администратора, чья власть на местах отныне подкреплялась не только его мечом, но и его фискальными правами.

Выжидательная стратегия, плоды которой Альберико да Барбиано так долго и терпеливо взращивал, наконец, принесла свои дивиденды в сентябре. Перейдя в решительное контрнаступление, он нанёс французским войскам сокрушительное поражение в ходе ожесточённого боя под стенами Бари. О чрезвычайной ярости этого столкновения и о личном участии в нём самого Альберико красноречиво свидетельствует тот факт, что под ним были убиты две лошади, и что сам он получил пять ранений. Этот тактический успех немедленно перерос в стратегическое преимущество: разбив полевую армию противника, он приступил к осаде самого города, заперев в нём главного врага своего короля — самого Людовика Анжуйского.

Оказавшись в столь отчаянном положении, анжуйский претендент прибег к последнему оружию, которое так часто оказывалось решающим в итальянских войнах, — к попытке подкупа. Он обратился к Альберико с самыми соблазнительными предложениями и лестью, без сомнения, обещая ему куда большие богатства и титулы, чем те, что он уже получил от Карла Дураццо. Однако Альберико да Барбиано решительно отверг все предложения. Этот отказ был актом огромного политического значения. Он показал, что основатель «Компании Святого Георгия», в отличие от многих своих коллег, отныне перестал быть просто наёмником, чью верность можно было купить. Он стал главным военным столпом нового режима, и его судьба была отныне неразрывно связана с судьбой того короля, которому он присягнул.

Решимость, продемонстрированная Альберико да Барбиано в сентябре после отвержения всех посулов анжуйцев, нашла своё кровавое подтверждение в октябре. Его армия вновь вступила в ожесточённое сражение с врагом где-то между Барлеттой и Бари, и исход этого столкновения оказался не просто победоносным, а воистину фатальным для всей анжуйской партии. Сам Людовик Анжуйский, получив в бою пять тяжелейших ран, всего через несколько дней скончался в Бишелье. Его смерть немедленно обезглавила всё вражеское предприятие, превратив организованную армию в деморализованную толпу. Альберико захватил в плен огромное количество воинов противника, часть из которых, как сообщают хронисты, была убита, что, возможно, стало актом мести за его собственные раны или же хладнокровной мерой, направленной на демонстрацию полного и окончательного уничтожения врага. Лишившись своего лидера, анжуйские силы были полностью деморализованы. Это позволило Альберико, завершив, таким образом, полевую войну, немедленно приступить к осаде последнего оплота сопротивления — города Бари. Этот стремительный и кровавый финал всей кампании стал его личным триумфом, навсегда утвердив его не просто в качестве выдающегося кондотьера, но и в качестве «делателя королей» — человека, чья верность и чей меч оказались решающим фактором в одной из величайших династических войн своей эпохи.

Однако период короткого мира в Неаполитанском королевстве закончился практически сразу — в начале 1385 года. Развернувшиеся события поставили Альберико да Барбиано в чрезвычайно двусмысленное и политически рискованное положение. С внезапным началом конфликта между королём Карлом Дураццо и папой Урбаном VI он был вынужден сделать выбор. Верный своей присяге королю Неаполя и главному источнику жалования, он без колебаний выступил на стороне Неаполя. В феврале он покинул Романью вместе с Аццо да Кастелло, пересёк владения Фано и Марку в компании гонфалоньера Болоньи Рамберто Бачильери. Его конечной целью стала задача, исполненная мрачной иронии и в высшей степени показательная для циничной логики той эпохи: осада самого понтифика, которого он всего несколько лет назад триумфально вернул на престол и под чьим знаменем он сейчас следовал к пункту своего назначения.

На протяжении нескольких месяцев он, вместе с аббатом Монтекассино Пьетро Тартаро, держал в осаде Урбана VI в Ночере. Цинизм этой ситуации достиг своего апогея, когда Карл Дураццо, стремясь как можно скорее положить конец этому унизительному противостоянию, объявил о назначении крупной награды в 10000 флоринов за пленение папы. Таким образом, Альберико да Барбиано, основатель «Компании Святого Георгия» и освободитель Италии «от варваров», оказался в роли тюремщика верховного понтифика. Это положение наглядно продемонстрировало, что в том мире, где он жил, профессиональная верность нанимателю стояла несоизмеримо выше любых религиозных или идеологических обязательств.

В то время как осада Ночеры продолжалась со всё возраставшим ожесточением, произошли два события, продемонстрировавшие как вершину карьерного взлёта Альберико да Барбиано, так и ту мрачную бездну безумия, в которую погрузился сам конфликт. В начале апреля, после смерти Джанноццо да Салерно, король немедленно назначил Альберико на высший военный пост в королевстве, официально сделав его Великим Коннетаблем. Это было не просто очередное повышение, а логическое завершение всего его пути — формальное признание его абсолютной незаменимости для нового режима. Продолжая осаду папы в замке Бутилло, он, теперь уже облечённый верховной властью, стал свидетелем спектакля, не имевшего аналогов в истории. Урбан VI, демонстрируя поистине демоническую непреклонность, трижды в день — за завтраком, обедом и ужином — появлялся в окне замка, звонил в колокол и, с зажжённым факелом в руке, вновь и вновь предавал анафеме всю осаждавшую его армию и неаполитанских монархов.

Однако за стенами этой религиозной войны разыгрывалась другая, ещё более страшная драма. Урбан VI, убеждённый в существовании заговора против него в самой коллегии кардиналов, с садистской методичностью продолжал пытать шестерых высших прелатов — Джентиле ди Сангро, Бартоломео ди Кукурно, англичанина Адама Истона, венецианца Людовико Донато, кардинала-епископа Корфу и кардинала Марино дель Джудиче. Все они, несмотря на мучения, продолжали утверждать свою невиновность. Признание удалось выбить лишь из седьмого заговорщика, епископа Л’Акуилы Стефано Сидони, которого, после пыток, немедленно казнили. Этот каскад ужасающих событий — ритуальное проклятие папы, сопровождавшее приёмы пищи, и крики пытаемых кардиналов, доносившиеся из замка, —демонстрировали, что осада Ночеры была уже не просто военным или политическим актом. Это было столкновение двух непримиримых воль, скатившееся в пучину личной ненависти и безумия, где Великий Коннетабль Альберико да Барбиано играл странную и двусмысленную роль тюремщика священного монстра.

Жуткая патовая ситуация, державшая в напряжении всё христианское сообщество, наконец, разрешилась в июле благодаря решительному военному вмешательству. Раймондо Орсини дель Бальцо и Томмазо да Сан-Северино, собрав армию в 3000 всадников, нанесли внезапный и мощный удар по войскам Альберико и Виллануччо. Атака оказалась настолько успешной, что осада Ночеры была прорвана. Это позволило папе Урбану VI, наконец, покинуть свою темницу. Его бегство, как это часто бывает в хрониках того времени, описано по-разному: одни источники утверждают, что он бежал к мысу Палинуро, другие — к устью реки Селе, третьи — что он достиг побережья между Трани и Барлеттой. Впрочем, во всех версиях неизменно одно: именно там его уже ожидали генуэзские галеры, доставившие его в безопасное место и положившие конец этому позорному пленению. После ухода главного действующего лица этой драмы Ночера, наконец, пала. Войдя в него, Альберико да Барбиано совершил акт, имевший огромное символическое и, возможно, личное значение. Он захватил в плен племянника понтифика, Франческо Приньяно. Непомерные амбиции этого человека, как считали многие современники, и стали той последней каплей, той первопричиной, что спровоцировала разрыв между королём и папой и ввергла королевство в пучину этого безумного конфликта.

Кто же такой Франческо Приньяно? Историческая известность Франческо, прозванного «Бутилло», всецело обязана его родству с этим одним из самых спорных понтификов своей эпохи — его дядей Урбаном VI. Родившись в Неаполе около 1355 года, в семье скромных, недавно возвысившихся дворян, Приньяно до момента восшествия его дяди на папский престол, по-видимому, не играл никакой заметной роли. Однако избрание Урбана VI в 1378 году немедленно превратило его в главный инструмент непотистской политики нового папы. Источники, следует заметить, почти исключительно анти-урбанистского толка, рисуют его портрет в самых мрачных тонах, подчёркивая его дурную репутацию и те негативные черты, из-за которых он и получил своё нелестное прозвище, происхождение которого не вполне ясно.

В честолюбивых планах Урбана VI своему племяннику была отведена ключевая роль: он должен был стать главным гарантом папского контроля над Неаполитанским королевством. Понтифик, возможно, даже рассматривал для него перспективу восшествия на неаполитанский престол. Первым шагом к этому стало наделение Приньяно огромными феодальными владениями, конфискованными у мятежных баронов, примкнувших к антипапе Клименту VII. От Карла III Дураццо, которому Урбан оказывал поддержку в завоевании Неаполя, папа потребовал признания за своим племянником целого конгломерата земель. Этот домен должен был включать княжество Капую, герцогство Амальфи, графства Фонди и Казерту, а также целый ряд других стратегически важных городов и островов, по сути, окружавших сам Неаполь. Цель этого грандиозного проекта была очевидна: создав для своего племянника почти независимое государство внутри государства, Урбан VI стремился обеспечить себе полный контроль над финансами и политикой королевства, передав Приньяно ещё и ключевую должность Великого Камерария. Карл Дураццо, хотя и был вынужден в акте инвеституры от 1 июня 1381 года формально согласиться с этими требованиями, на практике делал всё, чтобы саботировать их выполнение. Он прекрасно понимал, что такое чрезмерное усиление папского племянника представляет собой прямую угрозу для его собственной короны. Таким образом, несмотря на то, что Франческо Приньяно в качестве Великого Камерария в ноябре 1381 года короновал нового монарха, и хотя он был принят в престижный рыцарский «Орден Корабля»¹³, его реальная власть никогда не соответствовала его титулам. Его эффективное правление в самом главном из обещанных ему владений, княжестве Капуя, было чрезвычайно коротким, поскольку постоянные протесты местных жителей вынудили короля удалить его оттуда. Из всего обещанного он реально получил лишь несколько феодов в Апулии. Даже его женитьба на Джованне Руффо, родственнице короля, была скорее частью сложной политической игры, нежели реальным примирением.

Кульминацией и, одновременно, началом конца для Приньяно стал открытый разрыв между Урбаном VI и Карлом Дураццо. Когда в июне 1384 года папа заперся в замке Ночера, именно Франческо Приньяно было поручено арестовать и подвергнуть пыткам тех кардиналов, которых его дядя обвинил в заговоре. Этот акт окончательно превратил его в одну из самых ненавидимых фигур своего времени. Когда же Альберико да Барбиано осадил Ночеру, Приньяно попытался бежать, но был предан собственными наёмниками и в марте 1385 года захвачен в плен. Хотя Альберико и упустил главную свою добычу — самого папу, — тем не менее, захватил того, кого можно было с полным правом представить своему королю как главного виновника всей этой катастрофы. Последующее унижение Приньяно было полным: провезённый по улицам Неаполя на муле в знак посрамления, он был заключён в крепость Кастель-Сант-Эльмо. Освобождение пришло к нему лишь в 1387 году, когда королева-регентша Маргарита, нуждаясь в папской поддержке, отпустила его. Он присоединился к своему дяде в его скитаниях по Италии, продолжая носить свои громкие, но теперь уже пустые, титулы. Однако смерть Урбана VI в октябре 1389 года нанесла окончательный и сокрушительный удар по его судьбе. Новый папа, Бонифаций IX, лишил его всех владений в Папской области, а анжуйская партия конфисковала все его земли в Неаполе. В отчаянной попытке спасти остатки своего состояния, он продал свои последние апулийские феоды Раймондо Орсини дель Бальцо. Его финальный акт был исполнен трагической иронии. Собрав все свои средства, он решил отправиться со всей своей семьёй в Венецию, чтобы начать новую жизнь, однако корабль, на котором он плыл, потерпел крушение, унеся в морскую пучину и его самого, и всю его прямую линию потомства. Его смерть, произошедшая до апреля 1391 года, стала безвестным и печальным финалом жизни человека, который, не обладая, по-видимому, ни талантами, ни заслугами, волею слепого случая был вознесён на самую вершину власти, лишь для того, чтобы быть сброшенным с неё с ещё большей жестокостью.

Завершение неаполитанской кампании немедленно высвободило неуёмные амбиции Карла Дураццо, направив их на новую и куда более грандиозную цель — венгерскую корону. В этом новом, чрезвычайно рискованном предприятии Альберико да Барбиано была отведена ключевая и в высшей степени доверительная роль. Уже не просто наёмный капитан, а Великий Коннетабль, главный силовой столп режима, он должен был обеспечить личную безопасность своего монарха на пути к новой войне. В сентябре 1385 года, оставив основные театры военных действий, он вместе с Виллануччо и графом Алифе прибыл в Барлетту. Здесь он погрузил свои самые надёжные войска на четыре галеры с целью сопроводить Карла Дураццо в Венгрию. Этот шаг был не просто выполнением очередного военного приказа; это был акт высочайшего политического доверия. Его роль окончательно трансформировалась из роли наёмного генерала в роль главного силового гаранта династических устремлений своего монарха, ответственного не только за ведение войн, но и за сохранение самой жизни короля в ходе этой опасной геополитической авантюры, которая начавшаяся со столь больших надежд, завершилась в начале 1386 года внезапной и кровавой катастрофой, немедленно изменившей весь политический ландшафт как в Венгрии, так и в Неаполе. Король Карл Дураццо был убит венгерскими баронами, что немедленно превратило миссию Альберико да Барбиано из эскортной в спасательную. Его задача теперь сводилась к одному: сохранить ядро армии и благополучно вернуться в Италию, где его присутствие было абсолютно необходимо для защиты трона, отныне принадлежавшего малолетнему сыну Карла, Ладиславу, и его матери-регентше, Маргарите. Это возвращение из Венгрии было не просто отступлением; это был акт высшей государственной необходимости. В условиях неизбежной активизации анжуйской партии, которая, без сомнения, попыталась бы воспользоваться вакуумом власти после смерти короля, «Компания Святого Георгия» и её великий командир были единственной силой, способной удержать королевство от полного распада. Таким образом, гибель его монарха парадоксальным образом лишь укрепила и возвысила статус Великого Коннетабля, превратив его из простого верховного главнокомандующего в фактического военного гаранта выживания самой династии.

VI

Возвращение Великого Коннетабля в Италию немедленно продемонстрировало как ту широкую географию угроз, с которыми ему приходилось считаться, так и его исключительную способность действовать одновременно на нескольких фронтах. Едва вернувшись из Венгрии, он был вынужден срочно направиться с отрядом в 200 всадников в Феррару. Его целью было не участие в большой войне, а защита его собственного брата Джованни от враждебных действий болонцев. Сам факт того, что одно лишь его появление в регионе заставило Болонью прийти к более умеренным решениям, красноречиво свидетельствует о том огромном превентивном эффекте, который производило его имя. Уладив эту семейную проблему, он, тем не менее, немедленно вернулся к своей главной и основной задаче — защите Неаполитанского королевства.

На протяжении всего 1386 года он вёл непрекращавшуюся борьбу с войсками Людовика Анжуйского, действуя от имени и в интересах малолетнего наследника престола, Ладислава. Кульминацией этой кампании стала его решительная победа при Монтекорвино, в салернских землях, где он разгромил одного из самых могущественных сторонников анжуйской партии, графа Венозы Венцеслава да Сан-Северино. Эта победа, чрезвычайно важная для стабилизации режима, была немедленно вознаграждена актом, который как нельзя лучше демонстрировал ту сложную и порой унизительную финансовую реальность, в которой существовало регентское правительство. Ему не выплатили денег; вместо этого он был вновь наделён теми самыми городами, Трани и Джовинаццо, доходы с которых ему уже были обещаны ранее в качестве залога. Это повторное «пожалование» демонстрировало, что у короны по-прежнему не было наличных средств, и что единственной валютой, которой она могла расплачиваться со своим незаменимым Коннетаблем, были сами земли и налоговые поступления королевства.

1387 году, установившийся регентский режим, вновь подвергся проверке на прочность. В апреле Альберико присутствал на церемонии пожалования феода, где он стоял в одном ряду с высшими сановниками королевства — Великим Юстициарием Карло Руффо, Луиджи да Капуа и другими столпами режима. Однако этот спектакль институциональной стабильности был немедленно разрушен реальностью. Он был срочно вызван в Неаполь королевой-матерью Маргаритой. Прибыв на двух генуэзских галерах, он попытался войти в город, но в самом его сердце, на площади Корредже, столкнулся с открытым восстанием горожан, которые не только разбили его отряд, но и устроили тотальный погром. Были разграблены дома придворных, в первую очередь самого Великого Юстициария; из тюрем были выпущены заключённые, а в трибунале Викарии — сожжены все судебные архивы. Этот акт народного гнева был не просто бунтом; это была настоящая городская революция, направленная на уничтожение всех символов ненавистного режима. Это унизительное поражение, нанесённое ему не армией, а толпой, имело для него и его войск далеко идущие последствия. С сентября по ноябрь мы застаём его в Аверсе, где он, во главе отряда в 300 всадников, занимался тем единственным, что ему оставалось, — разорением окрестностей, чтобы прокормить свою армию. Его положение стало ещё более шатким, когда он вступил в прямое столкновение с объединёнными силами Томмазо да Сан-Северино и Оттона Брауншвейгского. Осознав, что его силы уступают силам противника, он был вынужден принять единственно верное, но в высшей степени унизительное для Великого Коннетабля, решение. Он отступил и укрылся в своих собственных владениях в Апулии. Этот отход был не тактическим манёвром; это было признание временного поражения. Город, который он должен был защищать, восстал против него; армия, которой он должен был командовать, была ослаблена, и он, главный военный гарант династии, был вынужден искать убежища в тех самых городах, которые были ему даны в оплату за его службу.

Начало 1388 года предоставило силам Дураццо уникальный шанс переломить ситуацию, и этот шанс был связан с одним из тех внезапных и абсолютно непредсказуемых переходов, которые и составляли всю суть политики того времени. Оттон Брауншвейгский, самый могущественный и деятельный из всех сторонников анжуйской партии, неожиданно перешёл в стан своих вчерашних врагов. Это событие немедленно изменило весь баланс сил, и в январе Альберико да Барбиано выступил из Аверсы в компании не только Джона Хоквуда, но и своего нового союзника, Оттона, во главе внушительной армии в 4000 всадников и 500 пехотинцев. Их целью было деблокирование последнего оплота сил Дураццо в самом Неаполе — замка Кастель-Капуано. Однако этот, казалось бы, беспроигрышный альянс трёх великих капитанов натолкнулся на столь же решительное и эффективное сопротивление — анжуйские силы в Неаполе были всё ещё достаточно сильны, чтобы сопротивляться даже столь грозной коалиции. Более того, в феврале из Неаполя против них выступил Луи де Монжуа во главе 1600 всадников. В последовавшем затем сражении произошло то, что, на первый взгляд, казалось невозможным: объединённая армия Альберико, Хоквуда и Оттона потерпела поражение. Эта неудача имела немедленные и фатальные последствия. В апреле, осознав тщетность всех надежд на спасение, гарнизон Кастель-Капуано, наконец, капитулировал. Для Альберико да Барбиано это было вторым, и на этот раз окончательным, поражением в его попытке вернуть столицу. Как и годом ранее, ему не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в свои апулийские владения, которые отныне становились для него не просто источником дохода, а последним и единственным надёжным убежищем.

Период затишья, последовавший за бурной чередой побед и поражений, был для Альберико да Барбиано временем формальной консолидации его власти и статуса. В 1389 году его полномочия были официально подтверждены регентским правительством, что демонстрировало его абсолютную незаменимость для выживания династии. Кульминацией этого процесса стала торжественная церемония, состоявшаяся в Гаете в марте 1390 года. Именно здесь он, в качестве Великого Коннетабля, присутствовал при коронации юного Ладислава Неаполитанского. Этот акт был не просто ритуалом; это была публичная демонстрация неразрывной связи между легитимной властью монарха и военной силой его верховного главнокомандующего. Присутствие Альберико на этой церемонии было живым напоминанием всем, как сторонникам, так и врагам, о том, что именно его меч обеспечил и будет впредь обеспечивать сохранность этого трона.

Это новое положение дел немедленно нашло своё отражение и в дальнейшем расширении его личной власти. Сразу после коронации он был назначен на высочайший пост вице-короля Калабрии, что фактически делало его полновластным правителем этого важнейшего и стратегически расположенного региона. Одновременно с этим, в который уже раз, ему было подтверждено право на владение феодами Трани и Джовинаццо. Это постоянное и уже почти ритуальное подтверждение его прав на эти города было в высшей степени показательным. С одной стороны, оно свидетельствовало о сохраняющейся финансовой несостоятельности короны, вынужденной платить за лояльность территориями, а не деньгами. С другой — оно демонстрировало ту глубокую институциональную интеграцию, которой достиг Альберико, превратившись из наёмного генерала и кредитора в одного из столпов самого государственного аппарата, чья личная власть теперь простиралась от высших военных и придворных должностей до прямого административного управления целыми провинциями.

К осени 1390 года положение Альберико да Барбиано при неаполитанском дворе окончательно закрепилось: он отныне считался одним из ближайших советников юного короля Ладислава. Его имя стояло в одном ряду с такими столпами режима, как граф Николо Орсини, Бенедетто Аччайоли и маршал Франческо Дентиче. Это вхождение в узкий круг лиц, принимавших ключевые политические решения, было логичным следствием его военной незаменимости. Однако именно эта незаменимость и сделала его объектом пристального внимания со стороны другой великой державы, отчаянно нуждавшейся в его услугах, — римского папы Бонифация IX. Перед лицом непрекращающейся угрозы со стороны сторонников антипапы, действовавших от имени Людовика II Анжуйского, папа предпринял решительный шаг, чтобы заполучить в своё распоряжение лучшего полководца Италии.

В октябре, после, без сомнения, сложных и деликатных переговоров, Альберико да Барбиано, с разрешения своего короля, оставил Апулию и направился в Болонью. Он вновь перешёл на службу к понтифику, но уже в совершенно ином, несравненно более высоком статусе, чем прежде. Он был уже не просто одним из капитанов, нанятых для защиты Папской области; он был Великим Коннетаблем и вице-королём Калабрии, предоставленным в своего рода «стратегическую аренду» своему главному союзнику. Его армия, насчитывавшая 600 всадников, была не просто наёмным отрядом, а экспедиционным корпусом Неаполитанского королевства. Этот шаг был актом высшей стратегической координации между Римом и Неаполем, наглядно продемонстрировавшим, что отныне борьба против анжуйской партии будет вестись единым фронтом, и что главным военным инструментом в этой борьбе, как на севере, так и на юге, будет меч Альберико да Барбиано.

В то время как его армия, без сомнения, готовилась к новой большой кампании на севере, сам Альберико да Барбиано, теперь уже действовавший с высоты своего двойного статуса — неаполитанского сановника и папского генерала, — занимался решением тех административных вопросов, которые демонстрировали масштаб его реальной власти. В начале 1391 года королевский двор официально утвердил ряд дарений, произведённых им в пользу своих сторонников из партии Дураццо. Сам факт того, что он имел право по своему усмотрению распоряжаться имуществом, конфискованным у мятежников, и что его решения лишь постфактум получали формальную санкцию двора, был в высшей степени показательным. Этот, казалось бы, рутинный бюрократический акт на самом деле демонстрировал, что его власть была уже не просто делегированной, а, в значительной степени, автономной. Он действовал не как простой чиновник, исполняющий приказы, а как полноправный проконсул, самостоятельно вершивший суд и распределявший награды на подконтрольных ему территориях. Это право распоряжаться землями врагов было не просто привилегией; это был ключевой инструмент власти, позволявший ему создавать свою собственную сеть вассалов и клиентов, чья лояльность была направлена в первую очередь на него лично, а уже во вторую — на далёкую королевскую администрацию. Таким образом, он не просто служил короне; он строил своё собственное, неформальное государство внутри государства, основанное на личной преданности и им же распределённых материальных благах.

К весне 1392 года театр военных действий вновь сместился на юг, и Альберико да Барбиано, завершив свои миссии на папской службе, вернулся к выполнению своих прямых обязанностей в Неаполитанском королевстве. В марте мы застаём его во главе своей армии на пути из Кампобассо в Капитанату — один из самых богатых и стратегически важных регионов Апулии. Его маршрут и последующие действия демонстрируют ту методичную и хорошо скоординированную кампанию, целью которой была полная зачистка юга от оставшихся анжуйских гарнизонов. В Сан-Бартоломео-ин-Гальдо он соединился с силами своего недавнего противника, а ныне верного союзника, Оттона Брауншвейгского, а сразу после этого — и с Чекко даль Борго. Это объединение трёх самых опытных и прославленных капитанов, состоявших на службе у Дураццо, создало на театре военных действий подавляющее превосходство в силах. Это был не просто сбор войск. Это была концентрация всего военного потенциала, имевшегося в распоряжении у молодого короля, направленная на нанесение последнего, сокрушительного удара по остаткам анжуйского сопротивления. Само присутствие этого триумвирата в самом сердце Апулии было недвусмысленным сигналом всем колеблющимся о том, что дни анжуйской партии сочтены, и что любая дальнейшая попытка сопротивления будет подавлена с сокрушительной и неотвратимой силой. Но до этого, в апреле 1392 года, несокрушимый военный альянс, который должен был нанести последний, смертельный удар по анжуйцам, потерпел внезапное, унизительное и абсолютно катастрофическое поражение, ставшее возможным лишь благодаря беспрецедентной дерзости и тактическому гению их противника. В то время как Альберико да Барбиано и его союзники, по-видимому, пребывали в состоянии полной беспечности в своём лагере у Асколи-Сатриано, Томмазо да Сан-Северино совершил один из самых выдающихся марш-бросков в военной истории того времени. Выступив от реки Брадано, его армия, насчитывавшая 5000 пехотинцев и 2000 всадников, за двадцать четыре часа непрерывного марша преодолела 70, вероятно, неаполитанских миль¹⁴, что составляет около 129 километров — расстояние, казавшееся совершенно немыслимым, — и на рассвете обрушилась на ничего не подозревающий лагерь. Нападение было настолько внезапным, что солдаты Альберико, как сообщается, даже не успели вооружиться. Разгром был полным, а его личные последствия — катастрофическими.

Великий Коннетабль, гордость и опора дома Дураццо, был захвачен в плен. Условия его освобождения были столь же суровы, сколь и унизительны: он должен был не только выплатить колоссальную дань в 30000 флоринов, но и дать клятву не воевать против рода Сан-Северино в течение десяти лет. Этот последний пункт был настоящим политическим шедевром со стороны его победителя: он не просто разорил своего врага, но и на целое десятилетие нейтрализовал самого опасного полководца королевства, выведя его из игры. Последствия этого поражения были немедленными и для его карьеры. Его пост Великого Коннетабля был немедленно передан Луиджи да Капуа. Однако, как только он, заплатив выкуп, вновь обрёл свободу, мы немедленно застаём его в Перудже, причём в компании не кого-нибудь, а самого Джованни Томачелли, брата папы Бонифация IX, что говорило о том, что, несмотря на потерю своего высшего поста в Неаполе, его репутация и его «Компания» были всё ещё столь ценным активом, что он немедленно нашёл себе нового, и самого могущественного, покровителя.

Унижение и отставка, претерпленные Альберико да Барбиано после катастрофического поражения при Асколи-Сатриано, оказались на удивление недолговечными, что можно было объяснить его незаменимостью для выживания режима Дураццо. Уже в сентябре, всего через пять месяцев после своего плена, Альберико вернулся не только к активной военной службе в Неаполитанском королевстве, но и получившим верховное командование над всеми итальянскими войсками, что, по сути, означало его полную реабилитацию. Одновременно с этим он, вместе со своим старым соратником Гуглиельмо Филимбахом, провернул крупную финансовую сделку, продав за 16000 дукатов Пескару двум могущественнейшим сановникам королевства — братьям Орсини. Сам факт ратификации этой продажи королём Ладиславом демонстрировал, что Альберико был не только прощён, но и вновь обрёл уровень власти, позволявший ему по своему усмотрению распоряжаться целыми городами.

Кульминацией этого стремительного возвращения на вершину стали события октября. Ему было официально возвращено его прежнее звание, и он вновь стал Великим Коннетаблем. Этот поразительный камбэк, совершённый в столь короткий срок, был недвусмысленным признанием простого, но непреложного факта: несмотря на все свои неудачи и унижения, Альберико да Барбиано и его «Компания Святого Георгия» по-прежнему оставались единственной военной силой, способной защитить шатающийся трон молодого короля. Его преемник, Луиджи да Капуа, очевидно, не смог справиться с возложенной на него задачей. Это и заставило двор, отбросив гордость, вернуть верховную власть единственному человеку, обладавшему, несмотря ни на что, достаточным военным гением и авторитетом, чтобы спасти королевство от окончательного распада.

Стремительное возвращение Альберико да Барбиано на пост Великого Коннетабля потребовало немедленной и формальной реконсолидации всего военно-политического руководства королевства. Необходимо было сгладить те противоречия, что возникли в период его недолгой отставки. В середине декабря состоялось заседание Королевского совета. Состав этого совета, определённый, как сообщается, по прямому указанию королевы-матери Маргариты, был в высшей степени показательным для понимания реальной структуры власти в Неаполе. В него, помимо традиционных столпов аристократии, таких как адмирал Джакомо ди Марцано и Джакомо Стендардо, был включён весь высший командный состав армии. Там присутствовали Луиджи да Капуа, всего несколько месяцев назад занимавший пост самого Альберико, а также Онофрио Пеше, Чекко даль Борго и Джованни да Треццо. Включение в совет всех ключевых кондотьеров, в том числе и недавнего соперника Альберико, преследовало двойную прагматичную цель. Во-первых, оно было направлено на предотвращение любых внутренних трений и на создание видимости единого военного фронта. Во-вторых, оно демонстрировало фундаментальную истину: регентское правительство, державшееся у власти исключительно благодаря мечам наёмников, было вынуждено формально инкорпорировать их в высшие органы принятия решений. Для самого Альберико да Барбиано это не было умалением его власти. Напротив, это было официальным признанием его статуса первого среди равных в той военной хунте, на которую отныне опиралась вся шаткая конструкция неаполитанской монархии.

Восстановление Альберико да Барбиано в его прежнем статусе немедленно ознаменовалось переходом к решительным наступательным действиям, направленным на окончательное подавление анжуйской партии в самом сердце королевства. Новый 1393 год начался с масштабной и хорошо спланированной операции. В январе Великий Коннетабль выступил из Гаэты во главе объединённых сил, в которые, помимо его собственных войск, входили контингенты Чекко даль Борго и Кристофоро Гаэтани, собрав армию в 3000 всадников и 1600 пехотинцев. Первой целью этого нового похода стал замок Монтекорвино-Пульяно, один из ключевых оплотов герцога Амальфи, видного сторонника анжуйской партии. Крепость была взята штурмом. Этот удар был не просто локальным тактическим успехом, а частью методичной и планомерной кампании, направленной на последовательное уничтожение опорных пунктов анжуйских баронов. Захват Монтекорвино стал недвусмысленным сигналом всем врагам короны о том, что Великий Коннетабль вернулся, и что отныне любая измена будет караться с той безжалостной эффективностью, на которую была способна лишь его военная машина.

Деятельность Альберико весной 1393 года показала двойственную природу его власти, требовавшей от него быть не только верховным главнокомандующим, но и главным финансовым агентом короны. В апреле, действуя по прямому поручению короля, он вместе с маршалом королевства Франческо Дентиче осуществил акт, наглядно свидетельствовавший об отчаянном финансовом положении режима. Двум сановникам было поручено продать города Терамо и Атри графу Антонио Аквавива. Сумма сделки была колоссальной — 35000 дукатов, из которых 23000 были выплачены немедленно. Продажа городов и их территорий была отчаянной мерой, направленной на получение столь необходимых наличных средств для продолжения войны, по сути — трансформацией суверенитета в ликвидный капитал. Сам факт того, что заключение договора проходило в епископском дворце Терамо, был призван придать этой сделке максимальную легитимность. Присутствие Альберико да Барбиано в этой операции было ключевым: он выступал не просто как свидетель, а как силовой гарант, чья репутация и чья армия обеспечивали необратимость этой вынужденной распродажи владений неаполитанской короны.

Срочная необходимость в этом вливании капитала стала немедленно очевидна уже в мае, когда Альберико да Барбиано пришлось срочно переключиться со своей финансовой миссии на прямые военные обязанности. Джованни да Фабриано, один из капитанов Дураццо, оказался осаждённым в Капуе анжуйскими силами под командованием Луи де Монжуа. Реакция Великого Коннетабля была быстрой. Объединившись с Чекко даль Борго и Онофрио Пеше, он собрал мощную армию в 3600 всадников и двинулся на выручку. Перед лицом такой подавляющей силы Луи де Монжуа был вынужден без боя снять осаду и отступить. Эта успешная операция не только спасла стратегически важный город, но и наглядно продемонстрировала, как именно работала военная машина Дураццо: доходы, полученные от продажи целых городов, немедленно инвестировались в военные операции, обеспечивавшие выживание режима. Успешно завершив эту миссию, Альберико да Барбиано перевёл свои войска в Гаэту, свою новую операционную базу для дальнейших действий по умиротворению королевства.

К середине лета 1393 года военная инициатива окончательно перешла в руки сторонников Дураццо, что позволило им перейти от оборонительных операций к крупномасштабному стратегическому наступлению, направленному на возвращение контроля над последним крупным оплотом анжуйской партии в центральной части королевства — над Абруццо. В июле объединённая армия под командованием Альберико да Барбиано, Чекко даль Борго и Кристофоро Гаэтани, насчитывавшая 3000 всадников и 1600 пехотинцев, была сосредоточена у Траетто, в устье реки Гарильяно. Именно здесь, в Гаэте, состоялся военный совет с участием самого юного короля Ладислава, на котором было принято окончательное решение о походе на Л’Акуилу. Выдвинувшись в поход, Альберико да Барбиано действовал не только как генерал, но и как политический умиротворитель: по пути он привёл к покорности графов Соры и Альвито, после чего, вторгшись в Абруццо через земли Челано, нанёс поражение силам Ринальдо Орсини.

Однако в то самое время, как Альберико столь успешно восстанавливал королевскую власть в Абруццо, на юге, в Апулии, зрел совершенно иной конфликт, наглядно продемонстрировавший те огромные трудности, с которыми сталкивалось неаполитанское правительство даже на территориях, формально находившихся под его контролем. Как сообщается, il Grande, как уважительно называли Альберико, действовавший уже в качестве администратора Трани, вступил в резкий конфликт с местной венецианской общиной. Причиной стало его стремление «урезать» те широкие торговые и юридические привилегии, которыми венецианцы пользовались там на протяжении долгого времени. Этот, казалось бы, чисто административный и экономический спор был на самом деле актом огромного политического значения. Он свидетельствовал о начале новой политики, проводимой правительством Дураццо и осуществляемой мечом и властью Альберико, направленной на восстановление не только военной, но и экономической полноты суверенитета короны. Это неизбежно вело к столкновению с интересами внешних держав, в первую очередь Венеции, всегда ревностно защищавшей права своих граждан за пределами республики. Таким образом, едва начав отвоёвывать земли у анжуйцев, Альберико уже вступал в новую, бескровную, но не менее важную войну за экономическую независимость королевства.

К 1394 году великая война за Неаполитанское королевство, хоть и велась усилиями Альберико да Барбиано, принесла новые сложности в отношения с ключевыми союзниками и, в частности, с Венецианской республикой. Его попытки ограничить привилегии венецианцев в Трани не могли остаться без последствий. Военное и дипломатическое давление немедленно принесло результаты: венецианский флот, демонстрируя силу и решимость, вынудил его пойти на компромисс и заключить соглашение. Позднее этот договор будет несколько раз продлеваться, в 1398 и 1401 годах, что подчёркивает длительность и значимость этих трений, в котором Республика отстаивала свои торговые интересы против попыток неаполитанской короны усилить свой фискальный суверенитет.

В мае этого же года, на фоне обострившихся отношений с Венецией и общего смятения в королевстве, Альберико да Барбиано, сохраняя при этом свои полномочия Великого Коннетабля Неаполя, вновь проявил ту независимую, предпринимательскую жилку, которая и отличала всех великих кондотьеров. Со своим отрядом в 400 копий он проследовал через Флоренцию в сторону Ломбардии. Сам этот манёвр, скорее напоминавший рекогносцировку, нежели решительный поход, немедленно вызвал заинтересованность флорентийцев. Они, в который раз нуждаясь в услугах первоклассного генерала для борьбы с набиравшими силу Висконти, предложили ему кондотту с месячным жалованьем в 500 флоринов и сроком действия на 6 месяцев или дольше, по его выбору. Этот, казалось бы, простой коммерческий найм скрывал в себе куда более глубокие политические мотивы. Альберико, встретившись с послом Флоренции Донато Аччайоли в Анконе и обсудив детали контракта, направился в Болонью, чтобы там, как следует обдумать возможную сделку. Однако, не успев дать флорентийцам окончательный ответ, Альберико совершил шаг, который с точки зрения его неаполитанского нанимателя можно было бы расценить как глубочайшее предательство. Он принял решение перейти на службу к… Джан Галеаццо Висконти, непримиримому врагу Неаполя, а также Флоренции, к которой он так только что сватался. Этот поступок был продиктован, по-видимому, не только блестящими условиями кондотты (ему был предложен пост генерал-капитана, а под его командование переданы 100 копий), но и глубоким личным расчётом. Именно Висконти ранее оказал ему неоценимую услугу, помогая собрать средства для выкупа из плена у Сан-Северино, чем Альберико, по всей видимости, посчитал себя обязанным. В знак признательности ему были также переданы в дар значительные территориальные владения, включая Ногароле-Рокка в веронских землях и Монтеккьо-Эмилия в Реджо. Таким образом, Альберико да Барбиано, в один и тот же год будучи Великим Коннетаблем Неаполя, переговорщиком с Флоренцией и, наконец, генерал-капитаном миланских Висконти, со всей продемонстрировал тот глубочайший политический оппортунизм, что и был отличительной чертой любого великого кондотьера его эпохи, всегда готового обменять верность одному господину на большую выгоду от другого.

VII

Перейдя на службу к самому амбициозному и могущественному правителю Италии, Альберико да Барбиано немедленно приступил к выполнению своей главной задачи — ведению войны против Флорентийской республики, главного препятствия на пути гегемонии Висконти в центральной Италии. В январе 1395 года Альберико во главе огромной армии в 5000 всадников находился у стен Лукки, где применил свою излюбленную и безотказную тактику тотального опустошения сельской местности, подрывая экономическую базу противника. Эта прелюдия достигла своей кульминации в марте. Достигнув Понте-а-Синья, он повёл свои войска через Поццолатико к самим стенам Флоренции. Это была не просто военная вылазка, а акт высочайшего политического и психологического давления, демонстрация силы, призванная показать флорентийцам, что отныне у них нет безопасного тыла, и что армия Висконти способна нанести удар в самое сердце их государства.

После завершения этой успешной, хотя и не приведшей к решающему сражению, кампании, Альберико да Барбиано принял участие в событии, которое стало апофеозом многолетних усилий его нового патрона. В сентябре он присутствовал в Милане на церемонии коронации Джан Галеаццо Висконти, которого император Вацлав IV Богемский возвёл в достоинство герцога. Присутствие Великого Коннетабля Неаполя и генерал-капитана миланских войск на этой церемонии было не просто данью уважения, а актом огромного символического значения. Он демонстрировал как внешним, так и внутренним наблюдателям ту неразрывную связь, которая теперь существовала между новорождённой герцогской властью и мечом самого прославленного итальянского полководца своего времени. Его участие в этой церемонии было живым воплощением той военной мощи, на которой и зиждился весь этот новый, блистательный, но в высшей степени хрупкий политический порядок.

Военная кампания 1396 года стала блестящим примером сложной и двусмысленной игры, которую Джан Галеаццо Висконти, возможно, по прямому совету своего генерал-капитана, вёл против своих врагов. Альберико да Барбиано, формально отпущенный своим нанимателем, что позволяло последнему отрицать свою причастность к его действиям, сформировал новую «независимую» компанию и, вместе с Леонардо Маласпина, вновь двинулся в сторону Тосканы. Его маршрут был продуманной военной операцией: по пути он целенаправленно нанёс ущерб землям Феррары и Мантуи, тем самым наказав союзников Флоренции. Целью этого огромного войска, насчитывавшего до 6000 всадников, была формально заявлена помощь синьору Пизы, Якопо д’Аппиано. Прибыв на место, он вместе со своим братом Джованни немедленно вынудил вражеского капитана, Бартоломео да Прато, прозванного «Бокканера»¹⁵, покинуть пизанские земли и отступить на территорию Флоренции. После этого Альберико, не встречая сопротивления, сам вторгся на флорентийские земли. Однако вместо того, чтобы идти на саму столицу, он совершил хитрый обходной манёвр, пройдя через сиенские владения и лишь оттуда направив свои отряды для набегов непосредственно на Флоренцию. Вся захваченная добыча была им уведена обратно на сиенскую территорию. Однако здесь он столкнулся с неожиданной твёрдостью местных властей: ему было отказано в разрешении войти в саму Сиену. Этот отказ, возможно, продиктованный страхом перед столь огромной и неуправляемой армией, заставил его изменить свои планы. Он увёл свои войска в долину Кьяна, в направлении Монтепульчано, а оттуда — в земли Ареццо, продолжая по своему обыкновению грабить и разорять все территории, через которые проходила его армия. Этот поход, проведённый под видом «частной» инициативы, на самом деле был частью большой стратегии Висконти, позволившей ему, не вступая в открытую войну, нанести своим врагам и их союзникам колоссальный экономический и психологический ущерб руками своего якобы «независимого» генерала.

Завершение года ознаменовалось для Альберико да Барбиано возвращением в тот самый город, который и был формальным поводом для всей его тосканской кампании. В декабре он вновь вошёл в Пизу, однако на этот раз сделал это уже не как независимый капитан, а как прямой и официальный представитель миланской власти. Его сопровождал казначей Висконти, Никколо Диверси, а войско, насчитывавшее 300 копий и 200 арбалетчиков, было уже не «частной» компанией, а регулярным миланским гарнизоном. Расположившись со всеми подобающими его рангу почестями в архиепископском дворце, он своим одним лишь присутствием произвёл тот эффект, для которого ранее требовалась целая армия. Как сообщается, вражеский капитан — в источниках в этот раз названный Симоне, а не Бартоломео¹⁶, Бокканера — был вынужден немедленно и без боя покинуть пизанские земли. Этот эпизод стал завершением той многоходовой операции, которую Висконти проводил на протяжении всего года. Сначала, используя якобы «независимую» армию Альберико, он дестабилизировал весь регион и ослабил всех своих противников, а затем, под предлогом защиты, ввёл в ключевой город свои собственные войска, превратив Пизу из независимого союзника в де-факто миланский протекторат, надёжно контролируемый самым грозным из его генералов.

Новый 1397 год начался с повторения той же самой, уже прекрасно отработанной и чрезвычайно эффективной стратегии непрямой войны. Альберико да Барбиано, вновь действуя под личиной независимого капитана удачи, двинулся в сторону Умбрии, однако на этот раз он возглавлял уже целую коалицию из самых известных кондотьеров, формально состоявших на службе у Висконти. Его сопровождали Лука ди Канале, Паоло Орсини, его брат Джованни, Паоло Савелли, Оттобуоно Терци и Чекколо Бролья — по сути, весь цвет миланской военной элиты. Маршрут этого звёздного войска был тщательно спланирован: пройдя через земли Читта-ди-Кастелло и достигнув Монтерки, оно спустилось в владения Ареццо, где к ним присоединился и местный союзник Висконти, Бартоломео да Пьетрамала. Этот поход, предпринятый под видом частной инициативы, на самом деле был частью большой и скоординированной кампании, направленной на оказание тотального давления на Флоренцию и её союзников. Сам состав участников не оставлял никаких сомнений в том, кто был истинным организатором этого предприятия: собрав под одним знаменем всех своих лучших генералов, Джан Галеаццо Висконти, не объявляя войны, фактически начинал массированное вторжение, которое должно было окончательно сломить сопротивление последней оставшейся независимой силы в центральной Италии.

В феврале, продолжая реализацию своего масштабного плана по дестабилизации Тосканы, Альберико да Барбиано, теперь уже действуя в более тесном кругу — со своим братом Джованни и Чекколино деи Микелотти, — совершил манёвр, продемонстрировавший, насколько глубоко его военные операции были скоординированы с тайной подрывной деятельностью миланских агентов. Он не стал продолжать бессмысленное разорение сельской местности, а вместо этого отвёл свои войска в Чезену, где и замер в ожидании. Это было не отступление, а стратегическая пауза, рассчитанная с безупречной точностью. Его бездействие было прямым образом связано с событиями, назревавшими в самом сердце флорентийских владений, в городе Сан-Миниато. Именно там, как он, без сомнения, знал заранее, должен был поднять восстание некий Бенедетто Манджадори. План был прост и эффективен: как только в городе вспыхнул бы мятеж, Альберико со своими свежими и отдохнувшими войсками немедленно бы двинулся на помощь восставшим, чтобы превратить внутренний бунт в необратимый разрыв города с Флоренцией. Это был типичный эпизод сложной гибридной войны, которую Висконти вёл против своих врагов, где грубая военная сила была лишь одним из инструментов, действовавшим в тесной связке с заговорами, предательством и политическими интригами. Однако этот казалось бы тщательно продуманный план по захвату Сан-Миниато потерпел внезапный и полный крах, причём причиной тому стала та самая непредсказуемость, которая всегда и была главной характеристикой городской политики. Заговор Бенедетто Манджадори был раскрыт флорентийскими властями ещё до того, как Альберико успел выступить ему на помощь. Вместо того чтобы встречать союзников, он, уже двинувшись в поход, столкнулся на дороге с флорентийским отрядом, преследовавшим разбитых и бежавших из города заговорщиков. Эта неудача, однако, никоим образом не обескуражила его, а лишь заставила немедленно перейти к альтернативному, хотя и куда менее изящному, плану — к тактике тотального опустошения. Собрав в окрестностях Сиены огромную армию, насчитывавшую 4000 всадников и многочисленную пехоту, ряды которой пополнились остатками разгромленных изгнанников, он двинулся в долину Арбии. Отсюда, используя её как удобную операционную базу, он начал проводить ежедневные опустошительные рейды на территории Монтепульчано, Торрита-ди-Сиена и Ареццо. Эта кампания террора была уже не частью тонкого стратегического замысла; это был акт грубой мести и, в то же время, единственный оставшийся у него способ нанести противнику экономический ущерб, тем самым хоть как-то компенсировав унизительный провал его первоначального, куда более амбициозного, плана.

В середине апреля Альберико да Барбиано, продолжая свою кампанию по разорению Тосканы, вторгся непосредственно во флорентийские земли. Его действия были отмечены методичной и безжалостной жестокостью: он сжёг Коллину-ин-Кьянти, разграбил Меркатале-ин-Валь-ди-Пеза, угонял скот и захватывал пленных. Его опустошительный марш через Поццолатико, Ластру и Сан-Кашано в направлении Пизы столкнулся с неожиданно яростным сопротивлением в одном из мест. Как сообщается, местные жители, самоорганизовавшись, дали ему такой решительный отпор, что он, понеся значительные потери, был вынужден отступить. Эта, казалось бы, локальная неудача была, тем не менее, симптомом куда более серьёзных, внутренних проблем. К маю его огромная армия, стоявшая в долине Кьяна, столкнулась с острой нехваткой денег, что привело к её вынужденному бездействию. Впрочем, эта финансовая пауза не помешала ему продолжать свои хищнические набеги.

Именно в этот момент он и получил новое и, на первый взгляд, спасительное предложение. Бьордо деи Микелотти, действовавший в интересах Перуджи, предложил ему 10000 флоринов в обмен на то, чтобы он направил всю свою разрушительную мощь против Угуччо (Угуччоне) Урбано Казали, разорив территорию Вольтерры. Это предложение, позволившее бы ему решить свои финансовые проблемы и в то же время приобрести нового союзника, казалось безупречным. Однако именно здесь его, до того непобедимую, армию ждал сокрушительный и унизительный провал. Его солдаты не только были не в состоянии взять штурмом Боргетто, но, двинувшись на Мелелло, они были наголову разбиты местной милицией. Разгром был настолько полным, что его хвалёные ветераны были обращены в паническое бегство. Это поражение, нанесённое ему не профессиональной армией, а городским ополчением, стало одним из самых унизительных в его карьере. Поражение также вскрыло, что его компания, раздутая до огромных размеров, развращённая лёгкой наживой и страдавшая от невыплат жалования, начала терять свою легендарную боеспособность, и что даже имя её великого основателя было уже недостаточным, чтобы внушать страх тем, кто был готов до конца защищать свои дома.

Унизительное поражение под стенами Вольтерры и последовавший за ним период вынужденного бездействия, наконец, завершились в июне, когда Альберико да Барбиано получил долгожданное жалование от Джан Галеаццо Висконти. Восстановив порядок в своей армии, он немедленно вернулся к той задаче, ради которой и был нанят. Вновь двинувшись в сторону Вольтерры, он по пути подверг жестокому разграблению Колле-ди-Валь-д’Эльса, после чего разбил лагерь у Стаджи. Его следующей целью стала крепость Ринчине, однако, после нескольких кровопролитных, но безуспешных штурмов, он был вынужден отступить. Впрочем, этот эпизод закончился самым парадоксальным образом: потерпев военную неудачу, он вступил в переговоры с капитаном обороняющихся, Горо Дини, и добился своего, использовав комбинацию денег и династических связей, отдав тому в жёны свою внебрачную дочь.

Однако именно в этот момент он и столкнулся с противником, чья тактика оказалась для него чрезвычайно неудобной. Флорентийский капитан Бернардон де Серр¹⁷, вместо того чтобы вступать с ним в решающее сражение, избрал тактику неустанного преследования, блокируя все пути и перевалы. Именно здесь Альберико и продемонстрировал своё непревзойдённое искусство тактической уловки. Сделав вид, что он собирается атаковать Ареццо, и тем самым заставив своего противника перебросить туда все силы, он внезапно изменил направление удара. Вторгнувшись в Кьянти и долину Греве, он захватил и разграбил замок, принадлежавший Джампаоло да Панцано. После этого, через сожжённый им Меркатале, он стремительно вышел в долину Нижнего Арно, застав этот богатый, но совершенно не подготовленный к обороне, регион врасплох. На протяжении десяти дней его армия безнаказанно подвергала эту землю полному опустошению, продемонстрировав, что даже самый бдительный противник мог оказаться бессильным перед лицом того гениального сочетания хитрости и стремительности, которое и составляло суть военного искусства Альберико да Барбиано. Эта чрезвычайно успешная кампания завершилась для Альберико да Барбиано возвращением на сиенскую территорию с огромной добычей. Именно в этот момент во вражеском лагере произошёл катаклизм, предоставивший ему поистине беспрецедентные возможности.

Что же произошло в стане врагов Висконти? В 1397 году известный уже нам Бартоломео Бокканера был вновь нанят на службу Флорентийской республикой, однако верховное командование армией было на этот раз доверено потомственному военному Бернардону де Серр. Долгая служба на флорентийском жаловании и та безупречная репутация, которой Бокканера пользовался до того момента, по-видимому, внушили ему уверенность в том, что пост, отданный гасконцу, принадлежал ему по праву. По этой причине раздор между двумя командирами вспыхнул немедленно, и был он чрезвычайно ожесточённым. Из ставки командования конфликт немедленно распространился и на сами войска, и Бернардон де Серр вскоре столкнулся с тем, что солдаты из отряда пратского капитана отказывали ему в том повиновении, которое по закону принадлежало ему как верховному главнокомандующему. Ревность и амбиции довершили остальное. Бернардон де Серр воспользовался в качестве предлога одним рейдов, предпринятых Бокканера на пизанскую территорию без его разрешения. Он приказал арестовать его, и 3 июля 1397 года, на площади в Колле-ди-Валь-д'Эльса, Бокканера отрубили голову. Этот приказ флорентийского командующего вызвал в их армии такие беспорядки, что она оказалась полностью парализованной. Немедленно воспользовавшись этим, Альберико предпринял новое, ещё более дерзкое вторжение на флорентийские земли. Захватив и предав огню Кастеллина-ин-Кьянти, он разбил свой лагерь в непосредственной близости от самой столицы, откуда его отряды распространяли террор по всей округе, захватив в плен более 500 солдат противника. Вся добыча была им уведена в Валь-ди-Пеза, после чего он вновь появился под стенами Флоренции, продолжив разорение её пригородов.

Завершив этот акт устрашения, он, наконец, двинулся в сторону Пизы. Однако его попытка овладеть ключевой крепостью Понте-а-Синья обернулась для него поражением. После двухдневной осады он не только потерял множество людей, но и вынужден был наблюдать, как защитники захватывают его личное знамя и знамя его соратника, Бролья. Эта неудача, усугублённая нехваткой фуража, заставила его начать отступление в сторону Сиены. Впрочем, даже отступая, его армия не прекращала своих хищнических набегов, в ходе которых его брат и племянник похитили дочерей Гьяндоне Макиавелли. Однако ситуация стремительно менялась. К тому времени как он предпринял новую вылазку в район Колле-ди-Валь-д’Эльса, противник уже пришёл в себя. Армия де Серра, напротив, лишь усилилась, в то время как в миланских войсках началось массовое дезертирство. Вновь оказавшись зажатым в невыгодной для манёвра местности, Альберико прибег к последней, отчаянной уловке. Он выслал вперёд отряд своих фуражиров, который, как он и рассчитывал, был немедленно атакован противником. Пока основные силы флорентийцев были заняты этой погоней, Альберико, воспользовавшись предоставленной ему свободой, сумел по другой дороге вывести свою армию, пленных и добычу в безопасное место. Этот эпизод, завершившийся отражением атаки луккезцев у Викопизано, стал достойным финалом всей этой невероятной кампании, в которой он, проявив чудеса хитрости, изворотливости и тактического гения, сумел не только нанести своим врагам колоссальный ущерб, но и спасти свою армию в тот самый момент, когда, казалось, она была на грани полного уничтожения.

После завершения своей изнурительной, но чрезвычайно прибыльной летней кампании, Альберико да Барбиано в августе, наконец, отвёл свою огромную армию, всё ещё насчитывавшую 5000 всадников, на отдых, избрав в качестве своей главной операционной базы Пизу. Однако даже этот период относительного затишья не был лишён попыток улучшить своё тактическое положение, хотя они и не всегда были успешными. Его вылазка с целью отбить замок Сан-Джервазио провалилась, натолкнувшись на хорошо организованную засаду, устроенную Джованни дель Бонека. Этот локальный неуспех, однако, не помешал ему методично распределить свои войска по ключевым опорным пунктам региона — в Понсакко, в долине Эльсы, у Фоссо-Армонико и в Санта-Мария-дель-Монте, создав тем самым мощный оборонительный периметр, надёжно прикрывавший Пизу и позволявший контролировать все окрестные земли. Впрочем, его попытка перейти от обороны к наступлению и нанести удар непосредственно по своему главному противнику, Бернардон де Серр, была отбита метким огнём флорентийских лучников.

Период относительной стабильности в Тоскане, основанный, впрочем, на позиционном противостоянии сторон, был внезапно прерван в сентябре. Стратегическая ситуация на севере, по-видимому, потребовала немедленного вмешательства самого Джан Галеаццо Висконти. Он отозвал Альберико да Барбиано в Ломбардию, поставив перед ним задачу соединиться в мантуанских землях с другим своим выдающимся полководцем, Якопо даль Верме. Джан Галеаццо знал, что делает и, подобно искусному шахматисту, перемещал свои главные фигуры по всей доске, используя их там, где в данный момент возникала наибольшая необходимость. Альберико немедленно подчинился, оставив Тоскану во главе своего личного отряда в 1000 копий. Впрочем, его уход был не бегством, а тщательно продуманной передислокацией. Он оставил в Пизе мощный гарнизон в 300 копий под командованием Паоло Савелли, а в Сиене — столь же значительные силы во главе с Чекколо Бролья, тем самым гарантировав сохранение миланского влияния в регионе даже в своё отсутствие.

Прибытие Альберико в Ломбардию немедленно и самым решительным образом изменило баланс сил на этом театре военных действий. Уже в октябре, войдя в укреплённый район Мантуи и соединившись, как и было приказано, с Якопо даль Верме, он принял участие в сражении при Боргофорте. Объединённые силы двух величайших миланских капитанов нанесли своим противникам сокрушительное поражение. Этот эпизод показал одну простую, но непреложную истину, которая и лежала в основе военной гегемонии Висконти: способность в любой момент сконцентрировать в решающей точке превосходящие силы и, что самое главное, превосходящий полководческий гений, перед которым не могла устоять ни одна из армий его врагов. Да, Висконти знал, что он делает!

Успех, достигнутый при Боргофорте, немедленно открыл перед объединённой миланской армией путь к главной цели всей кампании — к самой Мантуе. В ноябре Альберико да Барбиано начал методичное продвижение к городу, последовательно уничтожая оборонительные сооружения, составлявшие знаменитую мантуанскую «Серральо». Эта операция была не просто разрушением стен; это был планомерный демонтаж всей той сложной фортификационной системы, которая на протяжении десятилетий и составляла главную гарантию неприступности города. Однако именно в тот момент, когда, казалось, падение Мантуи было уже неминуемо, в дело вновь вмешалась та единственная сила, перед которой была бессильна даже самая лучшая армия того времени, — погода. Внезапное наступление холодов и резкое ухудшение погодных условий сделали дальнейшее ведение осадных работ абсолютно невозможным. Это заставило Альберико да Барбиано, действовавшего с тем прагматизмом, который всегда отличал великого полководца, приостановить свою победоносную кампанию и отвести армию на зимние квартиры в Маркарию.

VIII

Начало 1398 года застало Альберико да Барбиано в полной готовности нанести тот последний, сокрушительный удар, который должен был завершиться взятием Мантуи. Его армия, отдохнувшая на зимних квартирах, без сомнения, была готова к финальному штурму. Однако исход этой войны был решён не на поле боя, а за столом переговоров. Джан Галеаццо Висконти, всегда предпочитавший дипломатию там, где она могла принести те же плоды, что и дорогостоящая осада, заключил соглашение с мантуанским графом Франческо Гонзага. Таким образом, задачей военачальников Висконти было создавать военное давление, доводя его до критической точки, после чего в дело вступали дипломаты, пожиная плоды их побед.

После заключения этого мира необходимость в содержании столь огромной армии немедленно отпала. В мае Альберико был уволен. Пересекая болонские земли, он повёл свои войска туда, где его услуги были нужны всегда, — в Неаполитанское королевство. Его возвращение на юг немедленно ознаменовалось финальным и решающим аккордом в той долгой войне, которую он вёл против анжуйской партии. Расположившись лагерем в Афраголе, он осадил Неаполь и, наконец, заставил последних защитников города капитулировать. Этот акт, ставший завершением его многолетних усилий, был не просто очередной победой; это было окончательное утверждение власти династии Дураццо, главным военным архитектором и гарантом которой он и являлся. Этот двойной финал 1398 года — увольнение из-под стен почти завоёванной Мантуи и триумфальное взятие Неаполя — как нельзя лучше символизировал двойственную природу его существования: роль эффективного, но в конечном счёте заменимого, инструмента в руках северного тирана, и роль незаменимого Великого Коннетабля, «делателя королей», на юге.

В тот самый момент, когда казалось, что Альберико да Барбиано достиг вершины своей власти и мог, наконец, насладиться плодами своих многолетних трудов в умиротворённом им Неаполитанском королевстве, удар пришёл оттуда, откуда он, возможно, меньше всего его ожидал. В сентябре 1399 года до него дошла весть о событии, которое немедленно перечеркнуло все его стратегические планы и заставило его действовать, исходя уже не из государственных, а из глубоко личных, родовых мотивов. Его родной брат, Джованни, был казнён в Болонье…

Я думаю, что, в связи с этим трагическим событием стоит остановиться на личности и судьбе Джованни да Барбиано. Действительно, на протяжении всего этого времени, в тени великого Альберико действовал его брат Джованни. Судьба отвела ему роль второго плана в этой военной эпопее, но его история не менее показательна для понимания той бурной эпохи. Хотя Джованни так и не достиг славы и влияния Il Grande, он оставался заметной фигурой на военной сцене Романьи и Центральной Италии конца XIV века.

В его венах текла воинственная кровь рода Барбиано. За дерзость и стремительность в бою Джованни заслужил грозное прозвище «Fulmine di Guerra» — «Молния Войны» или «Гроза Войны». Это имя роднило его с другими представителями воинственного семейства, создавая вокруг рода Барбиано ореол непобедимости и страха. Также как и брат, он прошёл школу компании Джона Хоквуда. Однако судьба распорядилась так, что карьера младшего из братьев сложилась менее удачно и завершилась трагически, ярко показав все опасности и превратности жребия кондотьера той неспокойной эпохи.

В начале своей карьеры у него были непростые рабочие отношения с Болоньей, с которой с 1378 года он имел кондотту на пять копий — скромный по меркам того времени отряд, но достаточный для участия в тех запутанных политических и военных играх, которые не прекращались в Романье. Здесь переплетались интересы городов-коммун, амбиции папских легатов и планы местных синьорий, создавая постоянное напряжение, готовое в любой момент вылиться в открытый конфликт. В это же время он пытался установить своё собственное господство в Барбиано и Луго. В 1385 году ему удалось вырвать контроль над Барбиано, изгнав Джакомо Боккадиферро. Позже он вернул Загонару д’Эсте, роду, раздираемому собственными семейными интригами, а затем присоединился к другим кондотьерам, таким как Аццо да Кастелло, Чекколо Бролья, Брандолино Брандолини, графу Каррары и Болдрино да Паникале, с которыми успешно опустошал Марку, захватывая людей и скот. В 1385 году он проявил себя как самостоятельный военачальник, когда вместе с графами Барбиано — вероятно, своими родственниками — и другими капитанами захватил крепость Сан-Просперо близ Фаэнцы. Этот успех показал, что младший Барбиано способен на решительные действия и вне влияния своего прославленного брата.

Когда весной 1390 года началась война между Висконти и флорентийцами и их союзниками, он возглавил болонский корпус, но был разбит Карло I Малатеста, который в то время был союзником Висконти. В это время он сражался плечом к плечу со своим братом, имя которого уже наводило ужас на противников. Два брата дополняли друг друга на поле боя, но постепенно их пути начали расходиться. Джованни всё чаще действовал в рамках собственного отряда, стремясь выйти из тени старшего брата и создать свою независимую репутацию. В 1391 году он участвовал в крупном сражении близ Падуи против миланских войск могущественного Джан Галеаццо Висконти, доказав, что готов сражаться с самыми грозными противниками эпохи.

В 1394 году он встал на сторону Аццо X д’Эсте — родственника и номинального наследника маркиза Феррары Никколо III, — который пытался узурпировать власть в Ферраре. К Джованни обратился Регентский совет Феррары и попросил предать своего союзника, которого в то время фактически не было в этом районе. Он дал обязательство Симоне Сан-Джордже из Феррары принести ему мёртвое тело Аццо в обмен на плату в 30000 золотых дукатов плюс замки Луго и Конселиче¹⁸.

Особую пикантность этому преступному замыслу придавало то, что Аццо в то время гостил у Альберико в Барбиано. Таким образом, Джованни готовился нарушить не только законы чести, но и священные законы гостеприимства, что делало его поступок ещё более отвратительным в глазах современников. Но, движимый жадностью, он решил обмануть своего нанимателя и вместе со своим сыном Конселиче убил некого Черво — слугу кондотьера Ато ди Родилья, который имел очень большое сходство с Аццо, и передал это тело представителям Феррары, которые передали согласованную плату и отвезли тело обратно в Феррару. Этот макабрический обман мог бы увенчаться успехом, если бы не сам Аццо, которому покрывать мистификацию Джованни и скрываться не было никакого смысла. Когда люди маркиза прибыли в Луго, чтобы забрать тело претендента на власть в марке, их встретила совсем не та картина, на которую они рассчитывали. Вместо скорбной церемонии их ожидала засада — на них обрушились сторонники Аццо д’Эсте во главе с самим «покойником». Живой и невредимый наследник лично возглавил атаку против легатов тех, кто уже праздновал его смерть.

Очевидно, что Аццо не держал зла на Джованни, так как в 1395 году Барбиано возглавил его войска в битве при Портомаджоре, но 8-тысячная армия Барбиано была разбита феррарской армией под командованием Асторре I Манфреди и вынуждена была бежать. На этом злоключения Джованни не закончились. Его игры с сильными мира сего превратили Джованни из уважаемого кондотьера в изгоя. Гнев болонцев и маркиза Феррары обрушился на него с неумолимой силой. Романья, где он провёл лучшие годы своей жизни, стала для него смертельно опасной, и ему не оставалось ничего, кроме бегства.

Некоторое время он находил убежище у Висконти, где уже служил его прославленный брат Альберико. Он принимает участие в продолжающихся боевых действиях между герцогом и флорентийцами, но не долго, так как в 1399 году Джованни был схвачен в Спиламберто, недалеко от Виньолы, синьорами Феррары и Болоньи.

27 сентября 1399 года, как сообщается, по прямому наущению синьора Фаэнцы, Асторре Манфреди, он был обезглавлен в Болонье вместе со своим сыном, племянником, графом Липпаццо, и другим родственником, графом Бунтерато. Голова младшего из братьев Барбиано покатилась по помосту, завершив историю падения от славы военного вождя до позора государственного преступника. Болонское правительство, вынося этот смертный приговор, таким образом подводило итог бурной и противоречивой карьере человека, который так и не сумел выйти из тени своего великого брата. Он был похоронен в Болонье в соборе Сан-Пьетро вместе со своим сыном, Конселиче, и другими родственниками.

Как я уже писал ранее, известие о казни настигло Альберико в Неаполе, где он находился на службе у короля Ладислава. Весть обрушилась на него как удар молнии, мгновенно превратив прославленного кондотьера в скорбящего брата, жаждущего отмщения. Эта казнь была не просто юридическим актом; это был акт глубочайшего оскорбления, прямой вызов чести и власти всего его клана. Реакция Альберико была мгновенной и абсолютно предсказуемой для человека его эпохи и его статуса. Гнев, накопившийся в его сердце, был столь силён, что никакие соображения выгоды или осторожности не могли его остановить.

Альберико немедленно покинул неаполитанскую службу, отказавшись от выгодного контракта и королевского покровительства. Его решение было продиктовано не расчётом, а чувством, которое оказалось сильнее всех политических соображений — священным долгом кровной мести. Север манил его, обещая возможность свести счёты с теми, кто посмел поднять руку на род Барбиано.

Осенью 1399 года жители Болоньи с ужасом увидели на горизонте знамёна приближающегося войска. Альберико явился под стены города с внушительной армией, демонстрируя всю мощь своего военного искусства. Его войска пересекли владения Фано и двинулись к Римини, оставляя за собой след из пыли и страха. Каждый шаг этого марша был посланием болонцам: великий кондотьер пришёл требовать ответа за кровь брата.

Город замер в ожидании. Все помнили, на что способен Il Grande на поле боя, и знали, что его гнев может обернуться катастрофой для Болоньи. Стены города, которые казались надёжной защитой от обычных врагов, теперь выглядели хрупким барьером перед яростью одного из величайших военачальников эпохи.

Начало нового, 1400-го, года было для Альберико да Барбиано полностью посвящено той главной и единственной цели, ради которой он и покинул Неаполитанское королевство, — мести. Однако его действия теперь были не слепой яростью, а холодным и расчётливым политическим манёвром. Его первоначальная цель — Болонья — стала недостижимой, поскольку фракция «мальтраверси», непосредственно ответственная за казнь Джованни, была к тому времени уже изгнана из города. Это политическое изменение немедленно изменило и его диспозицию. Теперь, в союзе с новыми правителями Болоньи, он мог направить всю мощь своей армии против того, кого отныне можно было представить как единственного виновника трагедии, — против синьора Фаэнцы, Асторре Манфреди.

Для начала военных действий, впрочем, требовался формальный повод, и он был немедленно найден. Поводом стала недавняя покупка Асторре замка Солароло. Эта сделка, осуществлённая путём подкупа болонских кастелянов из числа изгнанной фракции «мальтраверси», отныне могла быть представлена не как законный коммерческий акт, а как акт агрессии, совершённый в сговоре с врагами Болоньи. Таким образом, личная месть Альберико за смерть брата была виртуозно облечена в форму законной войны, ведущейся им в защиту интересов своего нового союзника. Этот ход доказал его исключительное умение использовать политическую конъюнктуру в своих целях, превращая персональную вендетту в акт государственной необходимости.

Перейдя от политических манёвров к прямым военным действиям, Альберико да Барбиано обрушил на владения Асторре Манфреди всю мощь своей армии. Его кампания, начавшаяся в июне, была отмечена той безжалостной методичностью, которая и была его фирменным знаком: он сжигал посевы, тем самым подрывая экономическую базу противника, и постоянно изматывал его мелкими стычками. Асторре Манфреди, прекрасно осознавая своё военное несовершенство, избрал единственно верную тактику, тщательно избегая любого решающего сражения. Однако эта пассивная оборона не могла остановить неумолимое продвижение армии Альберико. В августе он захватил ключевой замок Фузиньяно, после чего, соединившись с Пино Орделаффи, приступил к осаде самой Фаэнцы, надёжно заблокировав город двумя осадными бастионами. Однако именно в тот момент, когда, казалось, месть была уже близка, произошло нечто неожиданное. Источники лаконично сообщают, что он прервал осаду и вернулся в свои владения в Апулии. Причины этого внезапного ухода не вполне ясны. Возможно, осада оказалась более сложной и затратной, чем он предполагал; возможно, его призвали в Неаполь более срочные дела; а возможно, его новые болонские союзники, увидев, что их главный соперник находится на грани полного уничтожения, решили не способствовать чрезмерному усилению самого Альберико и перестали оказывать ему должную поддержку.

IX

Незаконченная вендетта, прерванная в предыдущем году, вновь стала главным приоритетом для Альберико да Барбиано весной 1401 года. Вернувшись из Апулии, он немедленно возобновил свои военные приготовления, заключив новый союз с синьором Болоньи, Джованни Бентивольо, с единственной и неизменной целью — окончательного сокрушения Асторре Манфреди. Он вновь подвёл свои войска к Фаэнце, и на этот раз осада, по-видимому, подходила к своему успешному завершению. Город был на грани падения.

Однако именно в этот момент, когда, казалось, месть была уже у него в руках, его предал тот самый союзник, который и должен был обеспечить ему победу. Джованни Бентивольо, действуя с тем циничным прагматизмом, который и был нормой в романьольской политике, заключил за спиной у Альберико сепаратное соглашение с Асторре Манфреди. Этот акт был не просто предательством; это был шедевр политической интриги. Бентивольо, сначала использовав военную мощь Альберико для того, чтобы довести своего главного соперника, Манфреди, до края гибели, в самый последний момент спас его, превратив из врага в зависимого союзника и, одновременно, не позволив самому Альберико чрезмерно усилиться и превратиться в новую угрозу. Для Великого Коннетабля же это было сокрушительным и в высшей степени унизительным поражением, нанесённым ему не на поле боя, а в кулуарах. Лишившись поддержки своего главного союзника и, без сомнения, поняв, что он был лишь пешкой в чужой, куда более тонкой игре, он был вынужден, скрепя сердце, снять уже почти выигранную осаду. Но это же предательство вызвало у Альберико и ещё одну реакцию, на которую только и был способен человек его склада — слепую и сокрушительную месть. В апреле, движимый яростью, он обрушил на болонские земли всю мощь своих отрядов. Его рейд был не просто военной операцией; это был акт тотального опустошения, направленный на нанесение максимального экономического ущерба. Пройдя через Квадерну, Вариньяну и Медичину, он переправился через реку Идиче и довёл свои опустошительные набеги до самых ворот Болоньи, до Сан-Ладзаро-ди-Савена. Весь этот блицкриг был отмечен той безжалостной эффективностью, которая и была его фирменным знаком. Захваченные в плен 400 человек и вся огромная добыча, включая угнанный скот, были им уведены в его родовое гнездо, Барбиано. На каждого из пленных была наложена дань, а общая стоимость всей захваченной добычи оценивалась в колоссальную сумму — 60000 флоринов. Это был наглядный и чрезвычайно дорогостоящий урок, преподанный им своему вероломному союзнику, — урок о том, что предательство Великого Коннетабля всегда имело свою, вполне осязаемую и чрезвычайно высокую, цену.

Яростная и чрезвычайно разрушительная частная война, которую Альберико да Барбиано развязал в Романье, не могла остаться незамеченной его главным патроном, заинтересованным не в хаотичном насилии, а в стабильности на границах своих владений. В мае пришёл приказ, который он не мог проигнорировать. Джан Галеаццо Висконти, нуждавшийся в услугах своего лучшего генерала для реализации своих собственных, куда более масштабных планов, отозвал его в Ломбардию. Альберико немедленно подчинился. Оставив свою незавершённую вендетту, он прибыл в Павию, в самое сердце миланской власти. Висконти, подобно строгому хозяину, усмиряющему своих слишком ретивых псов, недвусмысленно давал понять, что даже самые могущественные из его кондотьеров, в конечном счёте, были не более чем инструментами его воли, и что их личные войны и страсти всегда должны были уступать место высшим интересам герцогского престола. Для Альберико же этот приказ был, возможно, и своевременным выходом из того политического тупика, в котором он оказался в Романье, и возможностью вновь заняться тем, что он умел лучше всего, — большой войной на службе у самого могущественного правителя Италии.

Между тем служба, ради которой Альберико да Барбиано был отозван в Ломбардию, оказалась на удивление предсказуемой и в полной мере отвечала как его личным интересам, так и стратегическим целям миланского герцога. Джан Галеаццо Висконти, несомненно, решивший воспользоваться тем глубоким антагонизмом, который теперь существовал между его генерал-капитаном и Болоньей, не нашёл для него лучшего применения, кроме как вновь направить его против своего недавнего врага. В июне Альберико да Барбиано, теперь уже действуя не как мститель, а как официальный миланский командующий, вместе с Оттобуоно Терци вновь совершил опустошительный рейд на болонские земли. Вся захваченная добыча была им уведена в его родовое гнездо, в Барбиано. Таким образом, вместо того чтобы пытаться примирить враждующие стороны, Висконти мастерски использовал их взаимную ненависть, превратив личную вендетту своего генерала в дешёвый и чрезвычайно эффективный инструмент ослабления своего главного политического соперника в Романье. То, что ещё весной было актом неконтролируемой ярости, к лету превратилось в рутинную военную операцию, полностью санкционированную и инкорпорированную в большую миланскую политику.

К июлю эта вялотекущая война на истощение достигла своей кульминации. Однако её финал был решён не на поле боя, а в ходе одного из тех рискованных и театральных актов, которые и были столь характерны для политики того времени. Доведя свои войска до реки Идиче, он бросил прямой вызов Джованни Бентивольо. Тот, в свою очередь, ответил не менее дерзким контрпредложением: покинув город через ворота Страда-Маджоре, он пригласил Альберико войти в Болонью. Последовавшее затем было актом чрезвычайного, почти безрассудного, личного мужества с обеих сторон. Получив в заложники сына правителя города, Альберико да Барбиано въехал во вражескую столицу и провёл в ней ночь. Именно там, в сердце вражеской территории, и состоялись финальные переговоры, которые и положили конец этому затянувшемуся конфликту.

Условия соглашения были в высшей степени показательны. Они демонстрировали, что вся эта война, несмотря на её кровавый фасад, была в своей основе сугубо коммерческим спором. Альберико получил 30000 дукатов в качестве компенсации за те расходы, которые он понёс в ходе кампании в Фаэнце, и как возмещение за несостоявшуюся передачу ему замка Гранароло. Получив, таким образом, полную финансовую сатисфакцию, он немедленно прекратил все военные действия и направился в Верону. Но отдохнуть ему и его людям не удалось.

Весной 1401 года германский король Рупрехт III Виттельсбах приступил к подготовке итальянского похода. Италия, лишённая какой-либо централизованной организационной структуры, к тому времени уже почти полностью вышла из-под имперского влияния. Попытка Генриха VII более тесно интегрировать этот чрезвычайно мощный в экономическом и финансовом отношении регион была прервана его ранней смертью в 1313 году; Людвиг IV и Карл IV преследовали уже куда более скромные цели. Для поздне-средневековых римско-германских королей любое вмешательство в сложнейшую политическую ситуацию в имперской Италии с её многочисленными и враждующими акторами было сопряжено с риском быть просто перемолотым в борьбе между местными фракциями. Однако, в то же время, мобилизация богатых итальянских коммун в интересах имперской политики была жизненно важна для германской короны. В случае успеха поход сулил Рупрехту не только ресурсы, но и честь, авторитет и престиж.

Рупрехт, впрочем, не обладал достаточными собственными средствами для финансирования столь масштабного предприятия, что поставило его в полную зависимость от кредитов южно-германского и, в особенности, флорентийского, капитала. По этой причине он ещё при жизни удостоился от своих современников нелестного прозвища «Кондотьер Флоренции»¹⁹. Однако обещанные выплаты либо не поступали вовсе, либо приходили с большими задержками. Это привело к тому, что уже в сентябре 1401 года в Аугсбурге ему пришлось распустить часть своей армии. С оставшимися силами он, в сопровождении своей жены, Елизаветы Гогенцоллерн-Нюрнбергской, пересёк Альпы и 14 октября прибыл в Тренто. Флорентийцы, в свою очередь, заявили, что выплатят обещанные 65000 дукатов лишь после того, как король начнёт войну против Милана и тем самым выполнит свои договорные обязательства. Милан был общим врагом и для Рупрехта, и для Флоренции. В 1395 году Джан Галеаццо Висконти за колоссальную сумму в 100000 флоринов выкупил у предшественника Рупрехта, Вацлава (Венцеля) Люксембургского, право на преобразование Милана из имперского викариата в полноценное герцогство. Этот акт был сочтён незаконным отчуждением имперской собственности и стал одной из формальных причин для низложения Вацлава рейнскими курфюрстами. Рупрехт же, при своём избрании, клятвенно обещал выступить против Висконти.

Вторжение армии Рупрехта немедленно поставило Джан Галеаццо Висконти перед лицом самой серьёзной угрозы за всё время его правления и заставило его мобилизовать всю свою военную мощь. Для отражения этой экзистенциальной угрозы в Брешии была собрана армия, равной которой, возможно, Италия ещё не видела. И именно её состав со продемонстрировал фундаментальный сдвиг, который произошёл в военном деле с момента появления «Компании Святого Георгия». Под одним знаменем собрался весь цвет итальянской военной аристократии: Альберико да Барбиано, Якопо даль Верме, Пандольфо и Карло Малатеста, Фачино Кане и Оттобуоно Терци. Их объединённая армия, насчитывавшая 4500 копий, была, как с гордостью отмечают хронисты, чисто итальянской. Этот факт был не просто случайностью; это была прямая и осознанная демонстрация того, что отныне итальянцы способны самостоятельно, без помощи иностранных наёмников, выставить на поле боя силу, способную противостоять даже самому императору. Присутствие Альберико да Барбиано в качестве одного из верховных командующих этой коалиции было в высшей степени символичным. Тот человек, что всего двадцать лет назад основал первую чисто итальянскую компанию с провозглашённой целью изгнания «варваров», теперь стоял во главе огромной национальной армии, готовой сразиться с главным «варваром» из всех — с самим германским императором. Его давняя мечта, таким образом, стала реальностью, воплотившись в этой беспрецедентной концентрации итальянского военного гения.

Великий поход, потребовавший сбора беспрецедентных сил, нашёл свою быструю и славную развязку 24 октября 1401 года, в полях у брешианского городка Наве. Именно здесь великолепная коалиция итальянских генералов, собранная под знамёнами Висконти, вступила в прямое столкновение с имперской армией. Войсками захватчиков командовал сам Франческо Новелло да Каррара. Его армия, с численностью, оцениваемой хронистами с их обычной склонностью к преувеличению в колоссальные 16000 всадников и 500 пехотинцев, казалось, должна была смести всё на своём пути. Однако исход этого сражения стал одним из самых громких и однозначных триумфов итальянского оружия за всю историю. Имперские силы были наголову разбиты миланской армией под командованием Оттобуоно Терци и Фачино Кане.

Поражение, нанесённое захватчикам немедленно продемонстрировало колоссальную разницу в ресурсах между финансово могущественными Висконти и стеснённым в средствах императором. Что ещё хуже, после этой неудачи его армию покинули такие важные союзники, как архиепископ Кёльнский и герцог Леопольд Австрийский. Ослабленный, Рупрехт был вынужден отступить через Больцано в Падую, где он и провёл зиму. Венецианская республика, оказав ему почётный приём, тем не менее, отказала в какой-либо поддержке, заявив о своём нейтралитете. В середине апреля 1402 года, полностью исчерпав все свои возможности, Рупрехт принял унизительное решение о возвращении в Германию. Единственным утешением для него стал подарок от Венеции в 4000 дукатов на обратную дорогу. Этот провальный поход стал тяжёлым ударом по его репутации. Вместо «Кондотьера Флоренции» современники теперь насмешливо называли его «Гоггельманом с пустым карманом»²⁰. Как язвительно отмечал германский хронист XV века Буркхард Цингг, его армия вернулась из Италии «с позором и стыдом». Даже внезапная смерть Джан Галеаццо Висконти в сентябре 1402 года не принесла Рупрехту никакой выгоды. Он так и не смог восстановить ту роль верховного арбитра в имперской Италии, которую когда-то с успехом играли его предшественники из династии Штауфенов.

Эта победа была чем-то несоизмеримо большим, чем просто очередной тактический успех миланского герцога. Это был триумф всей новой военной системы, созданной и ведомой главным своим протагонистом — самим Альберико да Барбиано. Спустя двадцать два года после триумфа при Марино его великая мечта — создание чисто итальянской военной силы, способной побеждать «варваров» на итальянской земле, — получила своё высшее и неоспоримое подтверждение. Разгром императорской армии, ведомой лучшими немецкими рыцарями, руками коалиции, состоявшей исключительно из итальянских капитанов и солдат, ознаменовал собой окончательное и бесповоротное завершение эпохи доминирования иностранных наёмников. Этот день навсегда утвердил новое поколение итальянских кондотьеров в статусе непревзойдённых мастеров военного дела, способных не только сражаться на равных, но и побеждать самые грозные армии Европы.

Великая война, объединившая всех итальянских капитанов против общего врага, завершилась так же быстро, как и началась, немедленно освободив их для возвращения к своим старым, незавершённым ссорам. Едва развеялся дым после разгрома имперской армии, Альберико да Барбиано в декабре покинул моденские земли и возобновил военные действия против Джованни Бентивольо. Он действовал с яростью, без сомнения, вызванной памятью о его недавних унижениях. Перейдя реку Рено, он в течение недели подверг ужасающему опустошению всю территорию между Сан-Джованни-ин-Персичето, Ченто, Альтедо, Гранароло и Медичиной. Этот акт тотального экономического террора был подкреплён и прямым военным успехом: у ворот Маскарелла он наголову разбил болонский отряд и, захватив в плен обвинённого в шпионаже Никколо да Сан-Пьеро, немедленно его обезглавил. Впрочем, эта кампания террора была дополнена и куда более тонкими стратегическими ходами. Закрепившись в Сан-Никколо с армией в 1800 всадников, он добился сдачи крепости Доцца путём переговоров. Именно здесь произошёл эпизод дополнившие картину этой безжалостной войны. Альберико, в соответствии с условиями сдачи, отпустил двух капитанов гарнизона, Бенноло Папаццони и Марко Каттани. Реакция Бентивольо была беспощадной: едва узнав об этом, он немедленно приказал повесить первого, в то время как второму удалось бежать в Римини. Завершающим аккордом всей этой кампании стал следующий шаг Альберико. Разместив в отвоёванной крепости надёжный гарнизон, он приступил к реализации своего главного, долгосрочного плана. В своих родовых замках в Барбиано и Луго он начал собирать всех изгнанников и врагов режима Бентивольо, превращая свои владения не просто в военную базу, а в политический центр анти-болонской коалиции, в своего рода альтернативное правительство в изгнании, готовое в любой момент нанести удар не только извне, но и изнутри.

В январе 1402 года Альберико во главе своего собственного отряда в 500 копий переместился в Альтедо. Здесь к нему присоединились войска Маркоардо далла Рокка, а также отряды болонских изгнанников Бонифачо и Нанне Гоццадини. Эта концентрация сил на самых границах болонских владений произвела немедленный и сокрушительный психологический эффект. Не дожидаясь штурма, целый ряд пограничных замков — Пьеве-ди-Ченто, Массуматико, Сан-Просперо, Галльера и Вергато — сдался ему путём переговоров. Этот бескровный успех показал, что ставка кондотьера на подрывную деятельность полностью себя оправдал. Местные гарнизоны, деморализованные его победами и, без сомнения, тайно симпатизировавшие изгнанникам, предпочли сдаться без боя, нежели рисковать своими жизнями в заведомо проигранной борьбе.

Стремительная череда успехов, достигнутых Альберико да Барбиано, достигла своей кульминации в феврале. Под влиянием его побед против Джованни Бентивольо восстал даже Сан-Джованни-ин-Персичето — один из ключевых городов на болонской территории. Это событие, вероятно, и убедило Альберико в том, что настал момент для решающего удара. Он предпринял внезапную атаку на саму столицу, появившись у ворот Порта-делле-Ламе и Порта-Галльера. Однако именно в этот момент удача резко отвернулась от него, а его противники продемонстрировали неожиданно высокую боеспособность и организацию. После короткой стычки с болонскими ополченцами-провизионати он потерпел сокрушительное и в высшей степени унизительное поражение в битве при Массуматико.

Его разгромила коалиция из лучших капитанов, состоявших на службе у Бентивольо, в числе которых были Фуццолино Тедеско, Скорпионе, Тарталья, Ланчиллотто Беккариа и, что было в высшей степени символично, восходящая звезда нового поколения кондотьеров, Муцио Аттендоло Сфорца. Разгром был полным. В плен попало более 1000 его воинов, а также такие видные командиры, как Альберто Пио, Герардо Рангони и Марко да Пиза. Эта победа была столь важной и неожиданной, что сам Джованни Бентивольо совершил торжественное паломничество к Мадонне-дель-Санто-Монте, оставив в святилище захваченные у Альберико трофеи. Это поражение стало для il Grande жестоким, но наглядным уроком: оно продемонстрировало, что, несмотря на весь его авторитет и все его прошлые победы, новое поколение итальянских полководцев, выросшее на его же примере, было уже вполне способно не только сражаться с ним на равных, но и наносить ему сокрушительные поражения.

Внезапное и тяжёлое поражение, понесённое Альберико да Барбиано, было усугублено ещё и личной катастрофой. Как сообщается, он заболел. Его болезнь, сделавшая его на время недееспособным, немедленно предоставила его врагам ту идеальную возможность, которой они так долго ждали, и которой они не преминули воспользоваться с максимальной эффективностью. Джованни Бентивольо, теперь уже действуя при поддержке флорентийских отрядов, совершил внезапное нападение на ослабленный и лишённый своего лидера лагерь. Атака была полной неожиданностью и увенчалась абсолютным успехом. Болонцы не только разгромили войска Альберико, но и, воспользовавшись моментом, немедленно вернули себе все те замки, которые он у них отнял в ходе своей столь успешно начавшейся, но столь бесславно закончившейся, кампании. Этот двойной удар — личная болезнь и военный разгром — стал для Альберико одним из самых тяжёлых моментов за всю его долгую карьеру, продемонстрировав насколько сильно боеспособность и само существование любой наёмной армии того времени зависели от физического присутствия и здоровья её единственного и незаменимого лидера.

Череда неудач и унижений, преследовавшая Альберико да Барбиано на протяжении нескольких месяцев, наконец, завершилась в июне блистательным и кровавым триумфом, навсегда вписавшим его имя в анналы болонской истории. Последовательно заняв Пьюмаццо, Сант-Агата-Болоньезе и Кревалькоре, он вместе с Якопо даль Верме принял решение дать врагу генеральное сражение у Казалеккьо-ди-Рено.

X

День сражения — 26 июня 1402 года — выдался жарким и пыльным. Два войска сошлись на равнине, усеянной виноградниками и оливковыми рощами, превратив мирный пейзаж в арену смертельной схватки. Альберико, теперь уже немолодой, но по-прежнему неукротимый воин, лично возглавил решающую атаку. Его присутствие на поле боя действовало на солдат как магнит — ветераны, помнившие его прежние подвиги, бросались в бой с удвоенной яростью, а молодые воины стремились доказать свою доблесть перед легендарным полководцем. Возглавив пятую, самую мощную колонну из 3000 всадников, Альберико обрушился на вражеский лагерь сразу с нескольких сторон.

Победа оказалась полной и сокрушительной. Болонско-флорентийские силы были не просто разбиты — они были уничтожены как организованная военная сила. Среди пленных оказались многие вражеские капитаны: Джакомо III да Каррара, Фуццолино Тедеско, Лука Лион, Людовико Буццаккарини, Людовико Винчигуэрра ди Сан Бонифачо, Риго Галлетто, Пьетро да Каррара и Бруноро делла Скала, а также, главное, генерал-капитана флорентийской армии Бернардон де Серр, чьё имя было хорошо известно в военных кругах Италии. Захват последнего был более чем кинематографичным. Во время сражения, Бернардон вместе с Джакомо да Каррарой возглавлял 2500 всадников. Но при первом же столкновении с авангардом сил Висконти его люди дрогнули и начали отступление. Бернардон успел нанести удар копьём одному из командиров авангарда Людовико Габриотто Кантелли, но это ни в коей мере не изменило ситуации, тем более что удар был неудачным, и не остановило паническое бегство с поля боя. В конце концов, покинутый всеми Бернардон оказался в руках цвета итальянского кондотьерства: Альберико да Барбиано, Франческо Гонзага, Якопо даль Верме, Фачино Кане, Оттобуоно Терци и Пандольфаччо Малатеста, которые окружили его с обнажёнными клинками. Впервые став капитан-генералом Флоренции в 1397—1398 годы, Бернардон успешно противостоял Джованни да Барбиано. Вряд ли эти старые семейные счёты оказали какое-либо влияние на условия пленения Бернардона, но за его освобождение был потребован выкуп в размере 20000 дукатов. Кроме того, что это была сама по себе очень большая сумма, сбор выкупа осложнялся тем, что его формальный наниматель — бессменный гонфалоньер и синьор города Болоньи Джованни I Бентивольо — на тот момент погиб, о чём чуть подробнее ниже. Обращение Бернардона к флорентийцам осталось без ответа, болонская синьория обвинила его в том, что он нёс исключительную ответственность за разгром из-за своей плохой тактики. После того как выкуп был выплачен, испытывая отвращение к своим нанимателям, Бернардон вернулся во Францию. Он ещё раз вернётся на Апеннины, но через 11 лет погибнет в Вильфранш-сюр-Сон от рук бургундцев.

Бежавший в панике с поля боя Джованни Бентивольо привёл в действие ряд трагических событий, которых так долго и тщетно ждал Альберико: в городе, наконец, вспыхнуло восстание. Сторонники изгнанников-Гоццадини немедленно открыли ворота для кавалерии даль Верме, а сам Альберико вошёл в город через ворота Сарагоцца. Их ему открыл Ландо д’Амброджино — вчерашний сторонник самого Бентивольо.

Город был отдан на тотальное разграбление, а солдаты «Компании Розы», так долго ему противостоявшие, были застигнуты врасплох и ограблены в своих же казармах. Судьба самого Бентивольо была ужасна. После отчаянной попытки сопротивления он сумел бежать из дворца и укрыться в лачуге своей старой кормилицы, однако был выдан неким Доменико ди Проколо. Приведённый к Альберико да Барбиано, он был подвергнут унижениям и угрозам и вынужден был просить прощения у своих злейших врагов. Впрочем, именно в тот момент, когда, казалось, город вот-вот перейдёт под власть изгнанников, в дело вмешалась третья, и самая могущественная, сила. Джан Галеаццо Висконти, надавив на своего союзника, Франческо Гонзага, немедленно пресёк все амбиции Гоццадини и установил над Болоньей свой собственный, миланский контроль. Именно это событие, по-видимому, и решило судьбу Бентивольо. Альберико да Барбиано, поняв, что живой тиран ему больше не нужен, а мёртвый может послужить хорошим уроком, вывел его из-под стражи на площадь и, натравив на него толпу, отдал на растерзание. Тело бывшего правителя было разорвано на куски, а его останки — без всяких почестей брошены в церкви Сан-Джакомо. Завершением этого кровавого триумфа стала отправка в Павию 40 самых знатных горожан в качестве заложников и пожалование самому Альберико в феод замка Кастель-Болоньезе. Этот день, начавшийся как акт военной мести, завершился как акт высшего политического цинизма. Альберико да Барбиано, отомстив за своего брата, одновременно стал и главным инструментом утверждения миланской гегемонии в самом сердце Романьи.

Триумфальное взятие Болоньи и утверждение над ней миланского контроля немедленно высвободило огромную армию Альберико да Барбиано для решения главной, финальной задачи — сокрушения Флоренции. В июле, во главе колоссального войска, чью численность хронисты оценивали в 12000 всадников и 18000 пехотинцев, он вторгся в Тоскану. Характер этой войны был описан современниками с небывалой жестокостью (con un’asprezza tale), что было прямым следствием её конечной цели. Блокада Флоренции была настолько плотной и непроницаемой, что, как сообщается, никто не мог ни войти, ни выйти из города. Эта была уже не война набегов; это была война на удушение, направленная на полное экономическое и физическое истощение вражеской столицы.

Этот апогей его военной карьеры нашёл своё немедленное отражение и в его политическом статусе. Он был призван в состав нового, расширенного герцогского совета, чьё создание было продиктовано необходимостью управления этой огромной и сложнейшей военной кампанией. Сам состав этого совета как нельзя лучше демонстрировал тот новый тип гибридной власти, созданный Джан Галеаццо. В него входили не только высшие военные чины, такие как Якопо даль Верме и сам Альберико, не только самые могущественные итальянские синьоры-союзники, такие как Гонзага и Малатеста, не только столпы миланской бюрократии, такие как казначей Барбавара и канцлер да Карнаго, но и весь высший епископат, чей моральный авторитет должен был придать этой завоевательной войне видимость законности. Включение Альберико да Барбиано в этот звёздный ареопаг было высшей точкой его карьеры. Отныне он был не просто генералом, он был одним из архитекторов нового режима, режима Висконти, но…

Но внезапная смерть Джан Галеаццо Висконти от чумы в Меленьяно в сентябре 1402 года стала событием, немедленно и бесповоротно разрушившим тот грандиозный политический проект, к завершению которого он был так близок. Для всей той сложной и разветвлённой системы власти, что он выстроил, и для всех тех могущественных людей, чья карьера была неразрывно с ним связана, это был удар сейсмической силы. Реакция Альберико да Барбиано, как и всех остальных высших командиров герцогства, была мгновенной и единственно возможной. Он немедленно отправился в Милан, чтобы присутствовать на похоронах своего господина в Кафедральном соборе.

Присутствие Альберико на этой церемонии было не просто данью уважения, а актом высочайшей политической необходимости. Хроники застают его стоящим у левой стороны гроба в одном ряду с другими столпами режима — Антонио II да Монтефельтро, Паоло Савелли и Якопо даль Верме. Это было не просто прощание великих генералов со своим патроном, но мрачная и молчаливая демонстрация единства, адресованная как внешним врагам, так и внутренним оппонентам. Она должна была показать, что, несмотря на смерть герцога, военная мощь Милана остаётся нерушимой, а её высшее командование — единым. Однако за этой фасадом институциональной скорби каждый из этих могущественных людей, без сомнения, задавался одним и тем же вопросом: что будет дальше? Грандиозное здание висконтиевской гегемонии, державшееся исключительно на гении и воле одного человека, отныне переходило в руки его несовершеннолетних сыновей и слабой регентши. Его судьба отныне зависела от лояльности и, что куда важнее, от взаимного соперничества тех самых капитанов, что теперь молча стояли у гроба своего создателя.

Хрупкий фасад единства, демонстрировавшийся у гроба Джан Галеаццо, распался с поразительной быстротой, едва регентское правительство начало делать свои первые самостоятельные шаги. Уже в январе 1403 года Альберико да Барбиано, человек, бывший одним из главных столпов миланского режима, совершил шаг, ещё совсем недавно казавшийся немыслимым, — он перешёл на сторону злейших врагов Висконти. Причиной тому, как это часто бывает, стала комбинация личной вражды и политического расчёта. Он вступил в острый конфликт с самым могущественным человеком в регентском совете, Франческо Барбавара, и, что, возможно, было ещё более оскорбительным для его чести, стал свидетелем того, как миланские власти начали оказывать покровительство его заклятому врагу, Асторре Манфреди. Для Альберико это было не просто предательством, а прямым сигналом об отсутствии для него места в новой политической конфигурации. И он перешёл на службу к флорентийцам. Масштаб сделки показывает колоссальную цену, заплаченную Флоренцией, чтобы заполучить в своё распоряжение человека, знавшего все слабости миланской военной машины изнутри. Ему было выплачено 50000 флоринов всего за два месяца активной службы. Его первая цель в этом новом качестве была столь же предсказуема, сколь и символична. Он осадил Болонью. Таким образом, город, триумфально завоёванный им для Висконти всего год назад, теперь становился первой жертвой его мести. Она была направлена против тех вероломных наследников, что так быстро забыли о его заслугах.

Война Альберико да Барбиано против своих бывших господ носила не только военный, но и дипломатический характер. В феврале он, в знак окончательного разрыва, вернул Висконти город Монтеккьо-Эмилия. Этот символический акт был лишь прелюдией к его главной задаче. Он направился в Феррару, чтобы убедить местного синьора, Никколо д’Эсте, последовать его примеру и перейти на службу к анти-миланской коалиции. Дипломатическая миссия была столь важна, что переговоры продолжались и в марте. Очевидно, его усилия увенчались успехом, поскольку уже в апреле мы видим его во главе объединённых сил, ведущим активные боевые действия против миланской армии. Его противниками теперь были его вчерашние соратники — Фачино Кане и Галеаццо Пио. Это столкновение между бывшими союзниками в высшей степени показательно характеризовало хаотичную и фрагментированную реальность Ломбардии после смерти Джан Галеаццо. Впрочем, его первая попытка овладеть ключевой крепостью Кастель-Сан-Пьетро-Терме окончилась неудачей. Эта локальная неудача, однако, была немедленно компенсирована успехом огромного личного и символического значения. Он захватил Кастель-Болоньезе. Этот замок ему пожаловал сам Джан Галеаццо в момент его величайшего триумфа; отныне он становился его личной добычей, отвоёванной у недостойных наследников силой оружия.

XI

Военная кампания весны 1403 года продолжала демонстрировать тот парадоксальный характер войны, в которой огромная финансовая мощь и локальные тактические неудачи постоянно сменяли друг друга. В мае флорентийцы, стремясь как можно скорее закрепить свой союз с самым грозным противником Висконти, передали Альберико да Барбиано колоссальную сумму в 50000 флоринов. Этот платёж был не просто очередным жалованием, а инвестицией, призванной обеспечить непрерывность и максимальную интенсивность его военных операций против ослабевшего миланского режима. Эта финансовая мощь немедленно принесла свои плоды: ему удалось путём переговоров добиться сдачи важной крепости Кастель-Сан-Пьетро-Терме. Этот бескровный успех показал, что его репутация, подкреплённая флорентийским золотом, была оружием, не менее эффективным, чем его отряды и бомбарды. Окрылённый этим успехом, он немедленно двинулся к следующей стратегической цели — мосту через реку Силларо. Однако именно здесь его ждало неприятное и отрезвляющее напоминание о непредсказуемости войны. Его атака была отбита решительной вылазкой защитников.

В июне Альберико да Барбиано, завершив, по-видимому, активную фазу своей кампании, принял участие в событии, которое стало формальным закреплением того анти-миланского альянса, главным архитектором которого он и являлся. В Ферраре, в кафедральном соборе, он присутствовал на торжественной церемонии, в ходе которой его новому союзнику, Никколо д’Эсте, был вручён жезл генерал-капитана. Этот публичный акт олицетворял единство, демонстрация которого была адресована в первую очередь их общему врагу. Присутствие Альберико на этой церемонии было живым символом той новой реальности, в которой отныне действовали Висконти: против них теперь была выстроена мощная коалиция, объединённая флорентийским золотом и скреплённая военным гением самого прославленного итальянского кондотьера. Немедленно после этого Альберико возглавил ту самую объединённую армию, ради которой всё это и затевалось, и повёл её в самое сердце миланских владений — в пармские земли. Масштаб этой армии был поистине колоссальным: под его общим командованием находились не только отряды Паоло Орсини и Карло Малатеста, насчитывавшие 2200 копий и 1000 пехотинцев, но и многочисленные контингенты местных противников миланского режима — сторонников семейств Росси, да Корреджо и да Фольяно. Это было уже не просто наёмное войско; это было настоящее народное ополчение, в котором регулярные войска были усилены иррегулярными отрядами тех, кто стремился свести с миланцами свои старые счёты. Начало этой кампании было предвестником тотальной войны, направленной на полное и окончательное изгнание Висконти из Эмилии.

В тот самый момент, когда Альберико да Барбиано возглавил великий поход против миланцев в Эмилии, пришло известие, ещё более укрепившее его и без того огромный авторитет. В июле папа, стремясь как можно прочнее привязать к себе своего самого эффективного генерала, пожаловал ему высочайший титул гонфалоньера Церкви. Этот акт, сопровождавшийся предоставлением кондотты на 500 копий, превратил его теперь и в верховного главнокомандующего всеми папскими силами, официально поставив его во главе всей анти-миланской лиги. Его новая роль немедленно потребовала от него стратегического мышления общеитальянского масштаба. К нему прибыли послы от синьора Кремоны, Уголино Кавалькабо, убедившие его предпринять дерзкую диверсионную операцию, перенеся войну в самое сердце Ломбардии.

Уже в августе мы застаём Альберико во главе мобильного корпуса из 600 копий и 400 пехотинцев между Лоди и Кремоной. Оттуда, соединившись с другими лидерами коалиции, он принял участие в опустошительном рейде, кульминацией которого стало разорение окрестностей самой Павии. Однако этот триумфальный поход был внезапно прерван теми самыми политическими силами, от имени которых он и вёлся. Его союзник, Карло Малатеста, действуя от имени папы, заключил с Висконти так называемый «Мир в Каледио»²¹. Это внезапное перемирие немедленно положило конец всей кампании, в очередной раз продемонстрировав, насколько эфемерными и непредсказуемыми были политические союзы того времени. Альберико, впрочем, не остался внакладе. Вернувшись в Романью, он получил от понтифика то, что, возможно, и было истинной ценой его усилий: официальное подтверждение своих прав на владение Тоссиньяно и Кастель-Болоньезе.

Уже в ноябре военные действия возобновились. Флорентийцы, несомненно, разочарованные столь бесславным финалом летней кампании, немедленно вновь обратились к единственному человеку, способному бросить вызов миланской мощи, — к Альберико да Барбиано. Ему была поручена чрезвычайно сложная и рискованная миссия: оказать помощь их союзнику, Уголино Кавалькабо, оказавшемуся под ударом превосходящих сил Висконти. Во главе отряда, насчитывавшего от 400 до 600 копий, Альберико немедленно выступил в поход. Выбранный им маршрут показал огромный размах и сложность военных операций в Северной Италии. Покинув Романью, он прошёл через Феррару, Падую и веронские земли, прежде чем, наконец, соединиться с Кавалькабо в Кремоне. К моменту его прибытия армия союзников уже представляла собой внушительную силу, насчитывавшую 2000 всадников и 1500 пехотинцев. Их первой и самой неотложной задачей стала оборона Кремы. Таким образом, едва завершив одну кампанию, Альберико да Барбиано, теперь уже на флорентийские деньги, немедленно ввязался в новую, ещё более ожесточённую войну…

XII

К лету 1404 года политическая карта Северной Италии вновь претерпела радикальные изменения, которые в очередной раз потребовали от Альберико да Барбиано не только смены нанимателя, но и участия в совершенно новом, и в высшей степени деликатном, конфликте. На этот раз его нанял маркиз Феррары Никколо д’Эсте. Его противником же должны были стать не извечные враги-миланцы, а, наоборот, бывшие союзники, венецианцы. Этот переход наглядно демонстрировал ту хаотичную и непредсказуемую реальность, что воцарилась в Ломбардии после смерти Джан Галеаццо. Ему был предложен пост генерал-капитана, а под его командование передавалась армия в 1500 всадников. И вновь ему пришлось «петлять», чтоб провести свою армию через сложную паутину нейтралитетов и временных союзов, что покрывала весь регион. Даже те синьоры, что не принимали прямого участия в конфликте, тем не менее, были вынуждены делать выбор, пропуская через свои земли войска одной из воюющих сторон и тем самым рискуя навлечь на себя гнев другой. Собрав в Кремоне войско в 1200 всадников, Альберико пересёк мантуанские земли, но не как захватчик, а получив специальное охранная грамота от Франческо Гонзага. Лишь после этого, пройдя через Серравалле, он, наконец, вступил во владения своего нового патрона.

Прибытие Альберико да Барбиано на новый театр военных действий немедленно и самым решительным образом изменило баланс сил в пользу его нового нанимателя. Уже в сентябре, действуя из своей базы в Фикароло, в самом сердце Полезины, он приступил к планомерному вытеснению венецианцев из региона. Его армия изгнала венецианских наместников из Лендинары и Бадия-Полезине, заняла предместья Ровиго и, соединившись с войсками самого Никколо д’Эсте и Угуччоне Контрари, осадила сам город. Этот первый успех был лишь прелюдией к куда более масштабному и дерзкому плану. Альберико двинул свои войска в сторону Падуи, чтобы оказать поддержку её правителям, да Каррара, главным врагам Венеции в этом регионе.

Кульминацией этой стремительной кампании стало сражение при Лимене. Здесь, действуя в союзе с маркизом Феррарским и другим капитаном, Спарапано, он атаковал лагерь венецианского командующего, Паоло Савелли. Удар был настолько внезапным и сокрушительным, что венецианская армия была полностью рассеяна. Масштаб победы был колоссальным: в плен попало 600 всадников и 200 пехотинцев. Несокрушимая военная мощь Венеции, которой она обладала на море, была абсолютно уязвима на суше, столкнувшись с военным гением самого прославленного итальянского полководца своего времени. Его решение перейти на службу к врагам Республики оказалось для венецианцев настоящей катастрофой.

Триумфальная кампания была внезапно прервана в октябре событиями, развернувшимися на совершенно другом, но куда более важном для Альберико, театре военных действий. Оставив своего сына Манфредо продолжать осаду Ровиго, он был вынужден срочно вернуться в Романью. Причиной тому стала новость об атаке на замок Сант-Альберто, находившийся под его контролем, силами Аццо д’Эсте. Этот акт был прямым следствием его войны против Венеции. Он немедленно возобновил свой старый и незавершённый конфликт с Асторре Манфреди. На этот раз он довёл своего заклятого врага до такой крайности, что синьор Фаэнцы был вынужден продать свой город за 25000 флоринов могущественнейшему человеку в регионе — папскому легату, кардиналу Бальдассаре Косса. Однако именно в этот момент произошёл один из самых парадоксальных и показательных эпизодов во всей карьере Альберико. Несмотря на формальную принадлежность Фаэнцы Церкви, его жажда мести, по-видимому, была столь сильна, что он, расположив свои войска у Кастель-Болоньезе, вступил в прямое столкновение с папской армией под командованием Бернардона де Серра. По совету одного из своих капитанов, восходящей звезды нового поколения по имени Браччо да Монтоне, он атаковал папские войска, но был отброшен. Лишь вмешательство самого Браччо, командовавшего арьергардом, сумело переломить ход боя. Эта, в высшей степени двусмысленная, победа над своим формальным союзником, впрочем, не принесла ему больших дивидендов. Его дальнейшее продвижение к Болонье было остановлено разлившимся Рено, а приближение основных папских сил поставило его в критическое положение. И вновь именно совет Браччо спас его: по его предложению, были построены три деревянных моста. Они стали основой для укреплённого лагеря, позволившего ему вырваться из ловушки и уйти в район Модены. Этот клубок предательств, парадоксальных союзов и не менее парадоксальных побед нашёл, в конечном итоге, своё единственно возможное в том мире разрешение: кардинал Косса, оценив все риски, предпочёл не воевать со своим неуправляемым союзником, а просто откупиться от него, заплатив ему те же самые 25000 флоринов, за которые он только что купил Фаэнцу.

Перемирие, купленное кардиналом Косса за огромные деньги, оказалось, как и следовало ожидать, чрезвычайно коротким. Уже в феврале 1405 года конфликт возобновился, однако на этот раз он приобрёл совершенно новый, и в высшей степени причудливый, идеологический оттенок. Кардинал Косса теперь действовал уже не от имени римского папы, а в качестве легата антипапы. Это политическое сальто-мортале, впрочем, никак не изменило сути самого конфликта. Альберико да Барбиано, с прежней методичностью, возобновил свою войну на истощение, блокировав поставки продовольствия в Болонью. Его действия немедленно принесли свои плоды, заставив противника вновь сесть за стол переговоров. К нему был направлен эмиссар, Никколо Роберти.

Требования, выдвинутые Альберико в ходе этих переговоров, невольно демонстрировали его истинные цели, далёкие от каких-либо церковных распрей. Он потребовал ни много ни мало как передачи ему в полное владение синьории над Фаэнцей и замком Кастель-Сан-Пьетро-Терме. Таким образом, недостижимое ранее силой оружия и политическими интригами он теперь пытался получить путём прямого шантажа. Эти переговоры, впрочем, не привели к немедленному результату. В марте было заключено лишь очередное хрупкое перемирие, которое немедленно превратило Альберико да Барбиано и его мощную армию в главный объект пристального внимания со стороны тех великих держав, что готовились к новой, решающей схватке за гегемонию в Северной Италии. В апреле к нему прибыли эмиссары от да Каррара, отчаянно искавших военную силу, способную противостоять надвигавшейся венецианской угрозе. Они предложили нанять его компанию, насчитывавшую 600 копий и 300 пехотинцев. Однако в тот же самый момент аналогичное, а возможно, и куда более сильное, давление на него начали оказывать и сами венецианцы. Они действовали через своего союзника и доверенное лицо, Угуччоне Контрари. Этот одновременный демарш со стороны двух смертельных врагов поставил Альберико в идеальное положение, о котором только мог мечтать любой кондотьер. Он превратился из простого участника событий в верховного арбитра, от чьего решения теперь зависел весь исход грядущей войны. Возможность выбора между двумя самыми богатыми нанимателями в Италии давала ему уникальный шанс не просто заключить выгодный контракт, но и, по сути, самому определить, какая из сторон получит решающее военное превосходство.

Май 1405 года стал квинтэссенцией той циничной и многослойной дипломатической игры, мастером которой Альберико да Барбиано, несомненно, являлся. Столкнувшись с одновременным давлением со стороны венецианцев и их врагов, да Каррара, он избрал путь, суливший максимальную выгоду при минимальном риске. В обмен на внушительную сумму в 14850 дукатов он обязался перед венецианцами не вступать в войну на стороне их противников в течение трёх месяцев. Однако этот договор о нейтралитете оказался актом изощрённого лицемерия. Несмотря на взятые обязательства, он немедленно отправил несколько отрядов под командованием Браччо да Монтоне, Лоренцо Аттендоло и Россо далл’Акуила на помощь да Каррара. Этот эпизод, впрочем, был осложнён внутренними интригами в его собственном лагере. Заподозрив Браччо да Монтоне в измене, Альберико попытался организовать его убийство. Попытка провалилась, вскрыв истину: его ввели в заблуждение двое других его капитанов. В этом клубке предательств Альберико проявил поразительный прагматизм: поняв свою ошибку, он не только простил Браччо, но и рекомендовал его услуги кардиналу Косса.

Его собственные отношения с кардиналом, впрочем, немедленно испортились, поскольку легат, по-видимому, не выполнил неких своих финансовых обязательств. Реакция Альберико была мгновенной и чрезвычайно болезненной для Болоньи: в качестве ответной меры он перехватил и присвоил большой караван с зерном, следовавший в город из Анконской марки. Этот акт экономического шантажа заставил Косса немедленно пойти на переговоры. В ходе личной встречи с кардиналом требования Альберико достигли своего максимума: он потребовал 10000 дукатов наличными, а также официального утверждения за ним в качестве феода целого ряда городов и замков, включая Луго, Барбиано, Доццу и Кастель-Болоньезе. Эти непомерные требования привели к немедленному разрыву и объявлению войны. Лишь вмешательство Никколо д’Эсте и Карло Малатеста в качестве посредников позволило заключить новый, хрупкий мир. Впрочем, и этот договор был немедленно нарушен самим Альберико. Он мотивировал это тем, что кардинал Косса вновь не выполнил свою часть соглашения. Этот бесконечный цикл сделок и предательств говорил от том, что в романьольской политике не существовало ни чести, ни постоянных союзов, а лишь временные интересы и неутолимая жажда власти и денег.

Сложная игра, долго и успешно ведомая Альберико да Барбиано со своими противниками и союзниками, наконец, обернулась против него, приведя к целой череде военных и политических катастроф. В июне папские войска, разъярённые его постоянными нарушениями договоров, перешли в решительное наступление, захватив многие из его замков. Этот военный удар был немедленно подкреплён и ударом духовным, не менее сокрушительным в ту эпоху. Он был официально отлучён от церкви; соответствующая булла была вывешена на главных воротах Болоньи — акт, не просто объявлявший его врагом Церкви, но и освобождавший всех его вассалов и солдат от присяги верности. Кульминацией этого наступления стала атака семитысячной папской армии, в ходе которой его компания понесла тяжёлые потери в сто человек убитыми. В июле военное кольцо вокруг него сжалось ещё сильнее: он оказался осаждённым в своём замке Кастель-Болоньезе одним из лучших папских капитанов, Паоло Орсини. В августе унижение достигло своего апогея: ему, осаждённому, был брошен вызов на генеральное сражение. Он, очевидно, не мог его принять, а в довершение всего у него были отняты замки Лиано и Фаньяно. В сентябре череда военных неудач для Альберико да Барбиано продолжилась: папские войска захватили ещё один его замок, Гранароло. Это событие, по-видимому, и стало той последней каплей, что заставила обе стороны, истощённые этой короткой, но чрезвычайно ожесточённой войной, сесть за стол переговоров. Несмотря на все свои недавние победы, кардинал Косса, по-видимому, счёл, что продолжать войну против столь опасного и непредсказуемого противника было бы слишком рискованно. В результате было заключено новое перемирие, ставшее, в свою очередь, прологом к окончательному миру, подписанному в октябре. Косса не только согласился выплатить Альберико 12000 флоринов, но и подтвердил его права на владение всеми его многочисленными замками. В обмен на это Альберико возвращал Церкви лишь два — Кастель-Болоньезе и Доццу, — и, что было самым важным, обязался направить свою военную мощь против новых врагов папства — Орделаффи. В целом, этот договор был шедевром политического прагматизма. Косса, не сумев уничтожить Альберико, предпочёл вновь купить его лояльность, превратив его из врага в союзника и направив его энергию на более слабую и уязвимую цель. Альберико же, потерпев серию унизительных тактических поражений, в итоге выиграл стратегическую войну, добившись официального признания своих обширных владений и получив за это ещё и значительную денежную сумму. Для человека склада Альберико да Барбиано не существовало ни постоянных врагов, ни постоянных союзников — лишь постоянные интересы. Впрочем, это касалось и кардинала Коссы. Едва успели высохнуть чернила на этом договоре, как Альберико немедленно и с той же решительностью приступил к выполнению своей новой миссии. Разбив лагерь у Сан-Мартино-ди-Виллафранка, он осадил Форли.

XIII

Новый 1406 год вернул Альберико да Барбиано на тот театр военных действий, который всегда и был его главной зоной ответственности, — в Неаполитанское королевство. Отозванный королём Ладиславом, он получил задачу, достойную своего статуса: сокрушить самого могущественного из оставшихся в королевстве противников, князя Таранто Раймондо Орсини дель Бальцо. Масштаб этой операции был всецело достоин того значения, которое придавалось ей короной. Альберико встал во главе огромной армии, насчитывавшей 7000 всадников и многочисленную пехоту, и, действуя совместно с Антонио Аквавива, приступил к осаде Таранто с суши. Одновременно с этим город был атакован и с моря эскадрой из пяти галер и трёх больших кораблей. Эта скоординированная, массированная атака, казалось, должна была в кратчайшие сроки сломить любое сопротивление. Однако после двух месяцев изнурительной осады Альберико был вынужден отступить. Причиной тому была не военная мощь противника, а тот извечный и самый страшный враг любой армии, ведшей кампанию в жарком климате Апулии, — эпидемия. Высокая смертность среди его солдат сделала дальнейшее продолжение осады невозможным. Даже самая мощная армия и самый безупречный стратегический план могли быть в одночасье разрушены невидимой силой болезни, перед которой и тяжёлая кавалерия, и осадные машины были абсолютно бессильны.

В 1408 году Великий Коннетабль, помимо своих прямых военных обязанностей, выступил и в роли влиятельного дипломата, ещё более укрепив политические позиции своего монарха. Он активно способствовал заключению союза между королём Ладиславом и Гвидантонио да Монтефельтро, синьором Урбино. Этот альянс, привлекший на сторону Неаполя одного из самых авторитетных синьоров центральной Италии, был важнейшим стратегическим успехом. Он позволил создать мощный буфер против главных врагов королевства на севере — флорентийцев и войск пизанского антипапы Александра V, чьей главной военной силой руководил его старый знакомый, кардинал Косса. Завершив эту дипломатическую миссию и оставив, наконец, Апулию, Альберико да Барбиано, по-видимому, двинулся на север для ведения активных боевых действий. Уже в декабре он во главе отряда в 800 всадников находился в Перудже. Характер его приёма в городе был в высшей степени показательным. Ему не платили дань и не пытались откупиться, как это было в былые времена. Напротив, городские власти официально выделили 44 флорина на его приём и размещение его свиты. Этот, казалось бы, незначительный финансовый акт был на самом деле актом огромного политического значения. Альберико да Барбиано отныне воспринимался в центральной Италии не как хищный и непредсказуемый вожак банды наёмников, а как официальный представитель и верховный главнокомандующий могущественной и, что самое главное, союзной державы, чей визит был не угрозой, а честью, требовавшей соблюдения всех протокольных формальностей.

В начале следующего года целью Альберико стала Болонья — вечный центр нестабильности и главный приз в борьбе за контроль над Романьей. Однако само его продвижение на север существенно замедлился из-за фрагментированной и опасной политической обстановки в центральной Италии. Его путь постоянно прерывался стычками с перуджийскими изгнанниками, что замедляло его продвижение и требовало постоянной бдительности. Кульминацией этого противодействия стала успешная операция сил Малатеста, заблокировавших его у Монтефьоре-делль’Азо. Этот тактический неуспех заставил его прервать свой поход и укрыться в Урбино, во владениях своего союзника. Именно здесь и развернулась та дипломатическая активность, которая, возможно, и была истинной целью всего этого предприятия. К нему прибыли послы из Перуджи. Сам факт того, что город, чьи изгнанники только что атаковали его на марше, теперь слал к нему официальную делегацию продемонстрировал ту двойную и в высшей степени двусмысленную игру, которую вели все стороны. Его военный поход, столкнувшийся с трудностями, немедленно трансформировался в политический торг. Для Альберико это была уже привычная ситуация: военное давление, даже неудачное, всегда было лишь прелюдией к переговорам, в ходе которых он мог попытаться получить дипломатией то, чего ему не удалось добиться мечом.

XIV

Великая карьера и бурная жизнь Альберико да Барбиано завершилась тихо и бесславно в апреле 1409 года. Альберико да Барбиано, Великий Коннетабль, Гонфалоньер Церкви, победитель «варваров» и основатель новой итальянской военной школы, умер не на поле боя, сражённый мечом, а в Читта-делла-Пьеве, от болезни мочевого пузыря. Его уход ознаменовал собой конец целой эры. Впрочем, память о нём оказалась куда долговечнее его многочисленных государств-нанимателей и сокрушённых им врагов. Его образ был запечатлён в лоджии замка в Павии; его бюст украшал казармы в Мантуе. В его родном Барбиано до сих пор ежегодно проводится палио; во время этого праздника четыре района соревнуются за право обладать копией его шлема и знамени, дарованного ему папой после его величайшего триумфа.

Его имя, ставшее символом итальянской воинской доблести, было увековечено и в XX веке. В его честь был назван крейсер «Альберико да Барбиано», спущенный на воду в 1930 году и трагически погибший в морском бою в 1943-м, унеся с собой жизни более пятисот моряков. Его именем названы улицы в Риме, Милане и других городах, а его фигура, пусть и в сильно романтизированном виде, нашла своё место даже в современной массовой культуре. Это многообразие форм памяти демонстрирует глубочайший и неизгладимый след, оставленный этим романьольским аристократом в истории Италии. Он был не просто кондотьером, но символом переходной эпохи, видевшей уступку грубой силы средневековья сложному искусству войны и политики, характерному уже для наступавшего Ренессанса.

Итоговая оценка фигуры Альберико да Барбиано представляет собой задачу чрезвычайной сложности; спектр мнений, от самых восторженных до глубоко скептических, демонстрирует неоднозначность его исторической роли. Для своих современников, таких как знаменитый гуманист и государственный деятель конца XIV — середины XV вв. Леонардо Бруни, он был просто «великим мужем и военачальником Галеаццо», в то время как великий историк XVIII века Лодовико Антонио Муратори называл его не более чем «знаменитым кондотьером своего времени». Однако именно позднейшая, в особенности национально-романтическая, историография превратила его в нечто несоизмеримо большее. Его возвышение пришлось на переломный момент. Флорентийский гуманист и переводчик XVI века Лодовико Доменики описывал его как время, когда все войны в Италии велись солдатами-чужеземцами, погрузившими страну в «отвратительнейшее рабство». В этом контексте создание им «Компании Святого Георгия», состоявшей исключительно из итальянцев, рассматривалось многими современниками и позднейшими историками, такими как болонский историк Леандро Альберти, как акт освобождения, сделавший его человеком, которому «вся Италия обязана». Эта идеализированная трактовка, ваявшая его фигуру как «знаменосца итальянской доблести», во многом и определила его героический образ. Победа при Марино в 1379 году над грозными бретонцами стала символическим актом этого возрождения, доказательством того, что «итальянская доблесть вернула себе древнюю честь», как писал гуманист Паоло Джовио, и «навсегда освободила Италию от ярости варварских орд», как вторил ему историк XVI века Элио Каприоло. Даже великая Екатерина Сиенская в своих письмах видела в его борьбе сражение «за истину нашей веры» против «пособников дьявола».

Впрочем, этой героической традиции противостоит куда более скептическая школа, представленная в первую очередь современными медиевистами. Итальянский историк Дуччо Балестраччи прямо называет приписываемую ему репутацию «мастера военного искусства» «в значительной степени преувеличенной». Военный историк Пьеро Пьери, автор фундаментальных трудов о военной истории Италии, идёт ещё дальше, утверждая, что такие капитаны, как англичанин Джон Хоквуд и, в особенности, итальянец Якопо даль Верме, превосходили его. Эту точку зрения полностью разделяет и британский специалист Майкл Маллетт, писавший, что Альберико «вовсе не занимал первого места» среди полководцев своего времени. Современные исследователи, подобные Марко Танцини, вовсе отказывают ему в патриотических идеалах, подчёркивая его «корыстную беспринципность» и «готовность использовать самые жестокие методы», ставя его в один ряд со многими предшественниками. И действительно, его биография изобилует эпизодами жестокости, как резня в Чезене, неприкрытых вымогательств и циничных предательств. Сама его компания, несмотря на её итальянский состав, зачастую действовала с «неслыханной жестокостью», о которой упоминает болонский историк XVIII — XIX вв. Джироламо Бьянкони. Как едко замечает британский историк Фрэнсис Стонор Сондерс, его клятва «ненависти к чужеземцам», по-видимому, не действовала, если эти чужеземцы «предлагали самую высокую цену».

Истина, представляется, лежит не в моральных оценках, а в тех конкретных организационных и тактических новшествах, что он привнёс в военное дело. Хронисты и историки, от гуманиста из Форли Флавио Бьондо до современных исследователей, сходятся в одном: он произвёл «странное изменение» в итальянском военном искусстве. Впрочем, его гений затронул и область оружия, и боевого оснащения средневекового воина-всадника.

В своих мастерских Альберико бился над загадкой, которая мучила всех командиров тяжёлой кавалерии того времени: как обеспечить максимальную защиту рыцаря, не лишив его при этом подвижности и боеспособности? Его пристальный взгляд остановился на шлеме — этом ключевом элементе рыцарского доспеха, от совершенства которого часто зависела жизнь воина. Популярный в то время бацинет, имел серьёзный недостаток — лицо рыцаря оставалось уязвимым для вражеских клинков. Альберико решил эту проблему, добавив к шлему забрало²² — подвижную металлическую маску, которая могла опускаться в момент схватки, превращая голову воина в неприступную крепость. Это нововведение кардинально изменило психологию боя — рыцарь больше не должен был выбирать между хорошим обзором и надёжной защитой. Но на этом его изобретательский гений не остановился. Горло рыцаря — эта нежная часть человеческого тела, где под тонкой кожей бьётся жизнь — долгое время оставалось ахиллесовой пятой даже самых искусно защищённых воинов. Традиционный кольчужный капюшон²³, свисавший с шлема, обеспечивал лишь иллюзию безопасности.

Паоло Джовио оставил нам живое описание того момента озарения, когда Альберико осознал чрезмерную слабость этой защиты. Молодой кондотьер понял, что свисающий camaglio совершенно беспомощен против мощных ударов копий, которые с лёгкостью пробивали кольчужное плетение и находили путь к жизненно важным артериям на шеи.

Решение пришло в виде горжета²⁴ — металлического воротника, который носился поверх кольчужного капюшона. Этот «железный ошейник» или gozzarino di ferro, как называл его сам изобретатель, превращал горло рыцаря в неприступную твердыню. Теперь вражеский клинок или наконечник копья встречали не мягкую плоть, но холодную сталь.

Возможно, каждое из этих нововведений по отдельности не было исключительно его изобретением — военная мысль того времени развивалась во многих центрах Европы одновременно. Но именно Альберико обладал тем редким даром, который отличает подлинного новатора: он умел не только изобретать, но и внедрять. Под его влиянием эти усовершенствования распространились по всей итальянской кавалерии, превратив её в одну из самых грозных военных сил своего времени. В арсеналах и кузницах, работавших на его компанию, ковалось будущее европейского военного дела. Каждый удар молота по раскалённому металлу, каждая примерка нового доспеха означали шаг вперёд в бесконечной гонке между мечом и щитом, между разрушительной силой и защитной мощью.

Альберико внёс в военное дело ещё одно важное нововведение, которое изменило облик кавалерийского сражения. Он первым начал активно использовать защитные попоны для лошадей — barde. Эти попоны мастера изготавливали из тиснёной и раскрашенной кожи, они спускались до колен коня и нередко усиливались металлическими деталями. Так боевые скакуны получили надёжную защиту, которая позволяла им выдерживать удары противника. Самым грозным и запоминающимся элементом этой экипировки стал острый металлический шип на лбу коня — stilo di ferro aguzzo или frontali di ferro con una punta in fuori. Этот шип превращал боевого коня в живой таран. В лобовой атаке такое приспособление давало огромное преимущество и наводило ужас на врагов. Итальянские военачальники времён Альберико высоко ценили этот элемент, напоминавший рог единорога. Они были убеждены, что он обеспечивает им превосходство над немецкими рыцарями, которые подобных приспособлений не имели.

Эти усовершенствования в экипировке напрямую влияли на тактику ведения боя. Усиленная защита всадника и коня открывала перед итальянской кавалерией новые возможности для агрессивных действий. Альберико, в отличие от Хоквуда, никогда не заставлял своих рыцарей спешиваться для сражения пешими. Наоборот, вся его система — и усиленная броня коней, и устрашающий шип на лбу — была направлена на то, чтобы сделать кавалерийскую атаку максимально разрушительной.

Альберико проявил себя не только как новатор в вооружении, но и как искусный тактик. Его умение эффективно управлять отрядами, быстро перестраивать войска и грамотно использовать резервы ярко проявилось в сражении при Марино. Он соединял в себе личную отвагу с глубоким пониманием военной науки, что делало его опасным противником на поле боя.

Споры вокруг наследия Альберико продолжаются и по сей день. Некоторые историки считают преувеличенными утверждения о том, что он полностью реформировал итальянскую военную тактику. Однако его вклад в развитие военного искусства остаётся бесспорным фактом.

Рикотти в своих трудах подчёркивал именно эти усовершенствования как ключ к победам над немецкими войсками. Альберико сумел создать нечто принципиально новое — модель хорошо оснащённой, дисциплинированной и тактически грамотной итальянской кавалерии. Эта модель оказалась настолько успешной, что на долгие годы стала образцом для подражания по всему полуострову.

Его Compagnia di San Giorgio превратилась в vera palestra militare — истинную военную академию своего времени. Здесь молодые аристократы оттачивали боевые навыки и постигали искусство войны, изучая не только традиционные приёмы, но и те новаторские методы, которые принёс Альберико. Это место притягивало тех, кто верил в способность итальянцев сражаться наравне с любыми противниками. Через эту школу прошло целое поколение кондотьеров, которые затем разнесли его тактические идеи по всей Италии. В плане военного образования компания была сравнима с гуманитарной школой Витторино да Фельтре, которая развивалась и функционировала примерно в это же время в Мантуи при дворе правителя Джанфранческо I Гонзага и своеобразно завершала концепцию l’uomo universale.

Таким образом, подлинное историческое значение Альберико да Барбиано заключается не в его моральном облике, а в его роли как великого реформатора и институционального строителя. Идеализированный образ «освободителя Италии» плохо согласуется с его безжалостными и корыстными действиями в Тоскане или Романье. Он, без всякого сомнения, был продуктом своего жестокого времени, человеком, чья лояльность была товаром, а война — ремеслом и бизнесом. Однако его гений проявился не в следовании этим правилам, а в их изменении. Создание им чисто итальянской компании было, по своей сути, не столько патриотическим, сколько прагматическим актом. Он осознал, что военная организация, основанная на землячестве, дисциплине и техническом превосходстве, будет куда более эффективным и надёжным инструментом, чем разношёрстные банды иностранцев. Победа при Марино стала не столько триумфом итальянского духа, сколько доказательством превосходства его новой организационной модели. Он создал не просто армию; он создал систему.

Именно в этом и заключается его непреходящее наследие. Он стоит на водоразделе двух эпох: эпохи хищнических «великих компаний» иностранцев и эпохи великих итальянских кондотьеров Кватроченто. Он был не просто участником, а главным катализатором этого перехода. «Компания Святого Георгия» стала тем горнилом, в котором были выкованы кадры для всех великих армий следующего поколения; её выпускниками были не кто иные, как основатели двух великих военных школ XV века — Браччо да Монтоне и Муцио Аттендоло Сфорца. В конечном счёте, Альберико да Барбиано не создал собственного государства, подобно Франческо Сфорца, и не оставил после себя уникальной тактической доктрины, как Браччо. Его величайшим достижением стало создание той профессиональной военной среды, той «школы», сделавшей возможными все последующие триумфы итальянского оружия. Он италинизировал войну, превратив её из бедствия, приносимого извне, в респектабельное, высокоорганизованное и чисто итальянское искусство.

Глава 2. Фачино Кане

I

В холмистых землях Монферрато, где древние замки возвышались над извилистыми долинами и торговые пути связывали северную Италию с альпийскими перевалами, простиралось маркграфство, ставшее колыбелью многих честолюбивых династий. Здесь, среди виноградников и крепостных стен, жил род Кане — семейство, чьи корни уходили в славное прошлое павийского рыцарства, но чья судьба привела их в Казале-Монферрато, важный центр, где политические интриги переплетались с многочисленными коммерческими интересами.

Бонифачо Кане родился около 1360 года в эпоху, когда Италия представляла собой мозаику соперничающих государств и амбициозных властителей. Его прозвище Фачино станет известно всей Ломбардии, но в детстве он был лишь младшим сыном из менее влиятельной ветви благородного рода. Семейство Кане воплощало парадоксы своего времени: благородная кровь давала им статус, но не богатство, рыцарские традиции — честь, но не могущество.

Владения семьи в Челле и Розиньяно служили их оплотом в сложной системе феодальных отношений Монферрато. Эти замки, расположенные в стратегически важных точках холмистой местности, контролировали дороги и торговые пути, обеспечивая семье небольшой доход и влияние. Каменные стены этих крепостей были свидетелями формирования характера будущего кондотьера, здесь он постигал первые уроки власти и военного дела.

История окутала детство и юность Фачино покровом молчания. В отличие от биографий других прославленных военачальников эпохи кондотьеров, где хронисты бережно сохраняли легенды о ранних проявлениях военного гения или памятные эпизоды воспитания, первые годы жизни Фачино остаются загадкой. Источники не донесли до нас сведений о его наставниках, образовании или тех событиях юности, которые заложили основы его будущего величия.

Эта неопределённость лишь усиливает драматизм его истории. Где-то в тишине монферратских замков, между семейными преданиями о рыцарской доблести и жёсткими реалиями жизни мелкопоместного дворянства, складывался характер человека, которому предстояло стать одним из самых влиятельных кондотьеров своего времени. В этих землях, пропитанных военными традициями и политическими амбициями, зарождалась судьба человека, который изменит карту северной Италии.

Первые достоверные сведения о военной деятельности Фачино относятся к тому периоду, когда он уже был зрелым человеком, готовым к серьёзным военным предприятиям. История умалчивает о его ранних годах, но, когда завеса тайны приподнялась, перед нами предстал опытный воин, чьи действия уже привлекали внимание современников.

Военную карьеру он начал не в одиночку. Источники упоминают, что первый боевой опыт Фачино получил вместе с братьями Филиппино и Марколо. Такой путь был типичен для дворянских семей того времени — младшие сыновья, не претендовавшие на основное наследство, традиционно выбирали военное поприще, стремясь найти своё место в постоянно воюющей Италии конца XIV века. Этот семейный альянс оказался прочным и долговременным. Братья Кане вступили в мир наёмничества, где личные связи часто оказывались важнее формальных договоров. В эпоху, когда верность покупалась и продавалась, а союзы заключались и расторгались в зависимости от обстоятельств, родственные узы давали дополнительную опору. Особенно тесными оказались отношения между Фачино и Филиппино. Имя последнего постоянно встречается в хрониках военных кампаний старшего брата, что свидетельствует о сохранении семейных связей даже в условиях жестокого мира кондотьеров. Филиппино стал не просто соратником, но и доверенным лицом, разделявшим с Фачино все превратности военной судьбы.

II

1377 год стал для Фачино Кане периодом его полноценного боевого крещения в горниле большой итальянской войны. Окончательно покинув пьемонтскую арену, он поступил на службу в компанию кондотьера графа Лучио Спарвьеро, брата маркиза ди Монферрато и был немедленно брошен в самый эпицентр одного из главных конфликтов того времени — «Войны восьми святых», в которой папство вело борьбу против Флоренции и её союзников. Именно здесь, в Марке, он получил свой первый опыт участия в масштабных военных операциях. В феврале, действуя совместно с Гвидо Кьявелли, он принял участие во взятии Фабриано. В сентябре его присутствие было отмечено в битве при Мателике. Этот период службы под началом другого, более опытного капитана, был для него, без сомнения, бесценной школой. Он позволил ему на практике изучить как тактику, так и, что куда важнее, логистику и организационную структуру профессиональной наёмной компании, действовавшей вдали от своей родной базы. Это был его окончательный разрыв с тем миром семейных военно-феодальных предприятий, в котором он начинал, и его полное погружение в жестокий, но полный возможностей мир профессиональной кондотты.

Впрочем, уже к осени мы вновь застаём его в Пьемонте, но уже в совершенно ином, куда более высоком статусе. Теперь он действует не как младший командир, а как один из ведущих капитанов на службе у своего государя Оттона III Палеолога, более известного как маркиз Секондотто ди Монферрато. Ему была поручена чрезвычайно ответственная задача: осада Асти, удерживаемого Родольфо Брауншвейгским. Однако именно эта операция, ставшая его первой крупной самостоятельной кампанией, продемонстрировала ему ту жестокую геополитическую реальность, в которой ему отныне предстояло действовать. Все его попытки взять город штурмом провалились. Овладеть Асти ему удалось лишь после того, как в дело вмешалась третья, и решающая, сила — войска миланских Висконти. Этот эпизод был для него наглядным и, без сомнения, унизительным уроком. Военная мощь его собственного синьора, маркиза Монферрато, была недостаточной для решения задач такого масштаба, и что истинными арбитрами всей политики в Северной Италии были могущественные правители Милана. Этот урок, усвоенный под стенами Асти, без сомнения, оказал огромное влияние на всё его дальнейшее мировоззрение, заложив основы того сложного и прагматичного взаимодействия с домом Висконти, которое и определит всю его последующую карьеру.

К 1380 году Фачино Кане уже полностью утвердился в своём статусе профессионального кондотьера, чьи услуги были востребованы самыми могущественными нанимателями того времени. Оставив службу у себя на родине, он поступил под знамёна, возможно, самого престижного и прославленного из всех капитанов, действовавших в Италии, — великого англичанина Джона Хоквуда. Впрочем, его роль в тот момент была ещё достаточно скромной: он командовал всего десятью копьями. Этот, казалось бы, незначительный факт был на самом деле в высшей степени показательным. Он демонстрировал, что даже такой опытный и амбициозный аристократ, как Фачино, был готов начать свою карьеру в высшей лиге с относительно низкой командной должности, прекрасно понимая, что служба под началом такого мастера, как Хоквуд, была лучшей военной академией своего времени и открывала перед ним безграничные перспективы для карьерного роста. В марте, находясь на флорентийской службе, он был немедленно брошен в самое пекло противостояния, определившего всю военную повестку дня того периода. Ему была поставлена задача противодействовать «Компании Святого Георгия», ведомой не кем иным, как Альберико да Барбиано. Это было не просто очередное военное столкновение; это был конфликт цивилизационного значения, в котором старая, иностранная модель ведения войны, олицетворяемая Хоквудом, столкнулась с новой, чисто итальянской военной силой, созданной Альберико. Для самого Фачино Кане это противостояние было бесценным уроком. Сражаясь на стороне Хоквуда, он мог в мельчайших деталях изучать как сильные, так и слабые стороны той новой, итальянской военной школы, с которой ему самому уже очень скоро предстояло либо конкурировать, либо которую ему предстояло возглавить. Этот опыт, полученный им в ходе кампании против величайшего итальянского капитана своего времени, без сомнения, оказал решающее влияние на всё его дальнейшее тактическое и стратегическое мышление.

Череда событий, последовавших за его дебютом на флорентийской службе, стала для Фачино Кане настоящим калейдоскопом взлётов и падений. Этот продемонстрировал ту невероятную нестабильность, которая была характерна для карьеры любого кондотьера. В августе 1381 года Фачино действовал под командованием Оттона Брауншвейгского, принца Тарентского, мужа королевы Джованны I Неаполитанской. Этот немецкий военачальник стал одной из ключевых фигур анжуйской партии, опытным командиром, который понимал стратегическое значение контроля над Неаполем. Оттон воплощал дух эпохи, когда иностранные авантюристы могли достичь высочайших постов благодаря военному таланту и политической ловкости. Отряду Фачино была поставлена важная задача: атаковать Неаполь у ворот Сан-Дженнаро и попытаться прорваться к замку Капуано изнутри города. Эта крепость контролировала северные подступы к столице и могла решить исход всей кампании. План требовал точной координации, быстроты исполнения и изрядной доли военной удачи. Однако эта операция закончилась для него полной катастрофой: он был не только разбит, но и попал в плен, разделив судьбу всей разгромленной анжуйской армии.

Первое крупное военное предприятие Фачино завершилось неудачей, но даже поражение принесло ему ценный опыт. Поражение при Аверсе открыло перед молодым Фачино Кане суровую правду мира наёмников — здесь выживали не самые благородные, а самые приспособленные. Оказавшись в плену у победителей, двадцатиоднолетний кондотьер столкнулся с выбором, который определил бы его дальнейшую судьбу. Он мог цепляться за былые обязательства перед разгромленной анжуйской партией или принять реалии новой ситуации.

Фачино выбрал прагматизм. Без особых колебаний он перешёл на службу к Карлу Дураццо, тому самому правителю, против которого недавно сражался. В этом решении не было предательства — была холодная логика эпохи, когда лояльность измерялась не романтическими идеалами, а возможностью продолжить карьеру и остаться в живых. Солдаты удачи XIV века меняли покровителей так же естественно, как меняли изношенное оружие на новое.

Колесо фортуны продолжало свой неумолимый ход. Вскоре Фачино снова оказался под командованием знакомого ему Оттона Брауншвейгского, который либо был выкуплен из плена, либо сам совершил аналогичную смену лагерей. Немецкий принц, как опытный авантюрист европейского масштаба, вновь собрал вокруг себя отряд закалённых в боях воинов. Но военная удача оказалась неблагосклонна к Оттону. В очередной военной стычке прославленный командир снова попал в плен, оставив своих людей в критической ситуации. Отряд остался без предводителя в мире, где отсутствие сильного лидера означало распад и гибель.

Именно в этот момент произошло событие, которое навсегда изменило траекторию жизни Фачино Кане. Солдаты отряда — люди, видевшие смерть в лицо и привыкшие оценивать командиров не по происхождению, а по делам — встали перед выбором нового капитана. Они могли разойтись кто куда, присоединиться к другим отрядам или попробовать сохранить единство под новым руководством. Наверное, вы уже догадались, кого выбрали новым капитаном компании! Несмотря на молодость Фачино — ему было всего двадцать один год — ветераны единодушно провозгласили его своим командиром. Это решение опытных воинов говорило о многом. В суровом мире кондотьеров, где ошибка лидера стоила жизни подчинённым, авторитет завоёвывался не титулами, а реальными качествами.

За время службы под началом Оттона молодой монферратец сумел проявить те качества, которые отличают настоящего военачальника от простого дворянина с мечом. Его тактическое чутьё, способность принимать решения в критических ситуациях и умение вдохновить людей на подвиги не остались незамеченными. Опытные воины поверили в него больше, чем в любого другого претендента на командование.

Так в пыли южноитальянских дорог родился новый кондотьер. Получив в своё распоряжение отряд преданных воинов и бесценный опыт, накопленный под руководством одного из лучших военачальников своего времени, Фачино Кане стоял на пороге великих свершений. Теперь ему предстояло доказать, что доверие его людей было не ошибкой молодости, а предвидением будущего величия.

Избрание Фачино Кане капитаном стало переломным моментом его карьеры. Из рядового бойца в чужих отрядах он превратился в самостоятельного военачальника, ответственного за собственную «компанию». Теперь у него было то, к чему стремился каждый честолюбивый воин эпохи — собственное имя в хрониках, личная репутация и люди, готовые следовать за ним через все испытания итальянских войн. Теперь Фачино нёс ответственность не только за собственную жизнь, но и за судьбы воинов, поверивших в его способности. Его решения могли принести им славу и богатство или привести к гибели. В мире кондотьеров это было тяжёлое бремя, которое мог нести только настоящий лидер.

В последующие годы он продолжал служить Карлу Дураццо, активно участвуя в южноитальянских кампаниях и накапливая боевой опыт. Каждый поход приносил новые знания о тактике, политике и искусстве войны. Сентябрь 1382 года застал его в Кампании, где он противостоял войскам Людовика Анжуйского — того самого правителя, на стороне которого когда-то сражался сам. Такая ирония только подчёркивала прагматичный характер наёмнической профессии.

Особенно значимым стал ноябрь 1383 года, когда Фачино участвовал в осаде Барлетты в Апулии. Здесь он продемонстрировал не только военное мастерство, но и тактическую изобретательность, сумев войти в город, когда другие командиры безуспешно штурмовали его стены. Этот успех укрепил его репутацию способного военачальника, готового к самостоятельным действиям. Именно в этот период службы на юге его личная компания значительно выросла, и к маю 1384-го, когда он был замечен в Кортоне, она уже насчитывала 50 копий, что свидетельствовало о его значительно возросшем статусе.

Именно в этот период раскрываются истинные черты характера Фачино Кане и его войска — те самые качества, которые станут его мрачной славой в анналах истории. Военная доблесть в его отрядах переплеталась с безудержной жестокостью и ненасытной жаждой наживы. Сам командир не только не пресекал подобные наклонности, но порой даже поощрял их своим циничным равнодушием. Один эпизод, сохранившийся в записях летописцев, ярко характеризует атмосферу, царившую в его лагере. К Фачино явился обездоленный человек с жалобой: один из солдат ограбил его дочиста, оставив лишь рубашку на теле. Командир выслушал просителя и ответил с едкой усмешкой, что тому следует радоваться — ведь рубашку-то ему оставили! Этот циничный ответ выдавал не просто равнодушие к страданиям мирных жителей, но понимание психологии своих наёмников. Фачино прекрасно знал: возможность поживиться зачастую мотивировала его людей куда сильнее любых речей о воинской чести.

III

После нескольких лет, проведённых в горниле неаполитанских войн, Фачино Кане в 1385 году возвращается в Северную Италию. Этот опытный кондотьер нёс в себе багаж ключевых военных кампаний, где закалялись характеры и рождались легенды средневекового воинства. Год его возвращения стал переломным в судьбе его прежнего патрона. Карл III Дураццо, король Неаполя, под чьими знамёнами сражался Фачино, принял решение, которое изменило расстановку сил в итальянской политике. Монарх отправился в далёкую Венгрию, где его ждала трагическая участь. В феврале 1386 года Карл пал жертвой заговора, сплетённого Елизаветой Боснийской, женой венгерского короля Людовика.

Смерть покровителя оставила многих военачальников без привычной опоры. Отъезд короля, а затем и известие о его гибели, заставили Фачино пересмотреть свои планы. Опытный воин понимал: в мире кондотьеров выживает тот, кто умеет вовремя найти нового нанимателя и не остаётся без дела. Возвращение Фачино Кане в Северную Италию немедленно бросило его в горнило одного из самых ожесточённых и знаменитых конфликтов того времени — войны между Вероной и Падуей.

Однако военная фортуна — дама капризная, и вскоре кондотьер ощутил это на собственной шкуре. В июне 1386 года судьба свела его с падуанцами в кровавой схватке при Брентелле. Сражаясь за интересы Скалигеров, Фачино возглавил авангард вместе с Франческо да Сассуоло, действуя под общим командованием веронца Кортезиа²⁵ да Серего, зятя Кансиньорио делла Скала.

Первые часы битвы складывались удачно для веронцев. Фачино с присущей ему решительностью повёл своих людей в атаку на падуанские позиции и сумел прорваться к самому мосту у ворот Порта Савонарола. Казалось, успех был близок, враг дрогнул — но именно в этот момент проявилась роковая слабость войска Скалигеров, костяк которой составляли члены отрядов подобных наёмникам героя нашего повествования.

Увлёкшись грабежом и потеряв всякую дисциплину, солдаты рассыпались по городским кварталам в поисках добычи. Строй дрогнул, командование потеряло контроль над ситуацией. Этого и ждал опытный падуанский военачальник Джованни дельи Убальдини. Дождавшись удобного момента, он нанёс сокрушительный контрудар по разрозненным отрядам веронцев.

Триумф обернулся катастрофой. Армия Скалигеров была наголову разбита, поле боя усеяли тела павших воинов. Летописцы насчитали 821 погибшего, включая тех несчастных, кто утонул в водах, пытаясь спастись бегством. Для Фачино Кане этот день становится началом нового витка его непостоянной карьеры. Он попадает в плен вместе с 7910 воинами — практически всем цветом веронского войска. Рядом с ним в оковах оказываются главнокомандующий Кортезия да Серего, Остазио да Полента, Уголино даль Верме и Джованни Орделаффи. — имена, которые ещё недавно наводили страх на противников, теперь превратились в список пленников.

К 1387 году Фачино Кане, вновь обретший свободу после своего пленения при Брентелле, вернулся к активной военной службе. Несмотря на прошлогоднюю катастрофу, его репутация, по-видимому, ничуть не пострадала, а его личная армия, напротив, значительно выросла в размерах, достигнув внушительной цифры в 400 копий, что говорило о его исключительной способности быстро восстанавливаться после любых, даже самых сокрушительных, поражений, что и было отличительной чертой всех великих кондотьеров. Немедленно вернувшись на тот же самый театр военных действий, он вновь выступил против своих старых врагов, да Каррара. В феврале он находился в районе Пьяченца-д'Адидже, где вступил в прямое столкновение с Антонио Балестраццо, одного из лейтенантов Хоквуда. Этот, казалось бы, рядовой эпизод на самом деле был чрезвычайно показательным. Он демонстрировал ту непрерывную, изнурительную войну низкой интенсивности, которая велась в Венето, где даже после таких решающих сражений, как битва при Брентелле, конфликт не затухал, а лишь распадался на множество локальных стычек и рейдов. Для Фачино Кане же это было не просто очередное сражение; это был акт личного реванша, возможность на поле боя вернуть себе ту честь и славу, что были им утрачены в прошлогоднем плену. Отряд Балестраццо был полностью разбит, а сам Антонио был ранен и бежал с поля боя с небольшим остатком своих людей. Но год, начавшийся для Фачино Кане со столь многообещающего реванша, обернулся для него в марте очередной, и на этот раз окончательной, катастрофой на веронской службе. В битве при Кастельбальдо он вновь, вот уже в третий раз за свою карьеру, был не только разбит, но и захвачен в плен. Его доставили в Падую, где, как и подобало пленнику его ранга, он был заключён в одну из башен городского замка в ожидании выплаты выкупа. Однако именно это, третье по счёту, пленение и стало тем поворотным пунктом, который радикальным образом изменил всю его дальнейшую судьбу. Осознав, по-видимому, полную бесперспективность дальнейшей службы у хронически неудачливых Скалигеров, он, едва обретя свободу, совершил тот самый прагматичный и абсолютно логичный в системе кондотты шаг, на который до него решались многие. Он вместе с братом Филиппино поступил на службу к тем, кто его только что разгромил и держал в плену, — к синьору Падуи, Франческо I да Каррара. Этот переход был выгоден обеим сторонам. Франческо получил опытных военачальников, знавших тактику своих бывших союзников, а братья Кане — новую возможность проявить себя. Фачино привёл с собой отряд в 100 копий, что означало около 300 всадников — внушительную силу для того времени. За каждое копьё он получил по 6 дукатов в месяц — жалование, которое красноречиво свидетельствовало о том, что его репутация как военачальника уже тогда стояла высоко. Этот переход в стан вчерашнего врага был немедленно вознаграждён. Уже в октябре его новый наниматель направил его на совершенно новый и чрезвычайно важный для падуанских интересов театр военных действий — во Фриули, где он должен был оказать военную помощь патриарху Аквилеи Филиппу Алансонскому в его борьбе против Удине. Его путь на эту новую войну, пролегавший из Кастельфранко-Венето через Тревизо, где он разместил свои войска в пригороде и в окрестных монастырях, был, по сути, его прощанием с тем миром венецианских войн, который принёс ему столько поражений. Отныне его ждала новая карьера на службе у новых, более успешных господ, и новый, фриуланский конфликт должен был стать той ареной, на которой он сможет, наконец, в полной мере продемонстрировать свои таланты, не опасаясь, что они будут сведены на нет бездарностью его верховного командования.

Начало фриуланской кампании Фачино Кане было отмечено той безжалостной и в высшей степени методичной эффективностью, которая и была его фирменным стилем. В ноябре, выступив из Тревизо во главе мощного соединения в 500 всадников, в котором находились такие же безжалостные командиры — Уголино Гислиери, его брат Филиппино, Антонио Конте и Бруноро Гаттеро — он пересёк Пьяве и появился под стенами Сачиле. Здесь он не стал ввязываться в дорогостоящую осаду, а ограничился молниеносным штурмом небольшой крепости-бастиона у городских ворот, которую он, после захвата пленных и скота, немедленно предал огню. Продолжая свой рейд, он осадил замок в Прато, однако и здесь он продемонстрировал свою прагматичность, предпочтя долгой осаде быструю контрибуцию: он отступил лишь после того, как защитники пообещали ему выплатить определённую сумму денег. После этого его действия приобрели ещё более дерзкий характер: раздобыв несколько судов, он совершил внезапный рейд на Медуна-ди-Ливенца, отдав город на разграбление. Однако, когда жители Праты, обнадёженные, возможно, его уходом, отказались выполнять свои финансовые обязательства, Фачино Кане преподал им и всей округе жестокий урок. Он не стал возобновлять осаду, а перешёл к тактике тотального экономического террора, подвергнув все окрестные деревни и поля полному разорению, ясно продемонстрировав тот железный и непреклонный принцип, на котором строилась вся его репутация: любое обещание, данное ему, должно было быть исполнено, а любая попытка обмануть его неминуемо влекла за собой не просто военное поражение, а полное экономическое уничтожение. Именно эта безжалостная последовательность в сочетании с тактической гибкостью и делала его столь грозным и эффективным инструментом в руках любого нанимателя.

Однако Фачино Кане, похоже, не понимал подобных тонкостей и новый 1388 год прекрасно показал это. Зимняя кампания во Фриули не принесла с собой никакого затишья; напротив, Фачино Кане продолжал действовать с той же дерзостью и эффективностью, превратив весь регион в зону постоянной военной активности. В январе мы застаём его в окрестностях Медуна-ди-Ливенца, у реки Тальяменто, где он совершил акт, ставший, без сомнения, одной из самых громких и прибыльных операций за всю его раннюю карьеру. В районе Удине его отряд перехватил огромный торговый караван, состоявший из 137 повозок, принадлежавших немецким купцам. Добыча, попавшая в его руки, была поистине колоссальной: золотые и серебряные ткани, бархат, атлас, шёлк, а также дорогостоящие специи, общая стоимость которых, по разным оценкам, составляла от 80000 до 120000 дукатов. Это было уже не просто военным грабежом; это была операция, сопоставимая по своим масштабам с выигрышем целой кампании.

Захват каравана превратился в триумфальное шествие для солдат Фачино. Воины, привыкшие к грубой военной одежде, внезапно оказались обладателями роскошных нарядов. Они облачились в шёлковые одеяния немецких купцов, украсили себя золотом и серебром, превратившись из грубых наёмников в пародию на придворных франтов. Эта метаморфоза стала символом их внезапного богатства, но также и предвестником грядущих неприятностей. Опьянённые неожиданной удачей, солдаты устремились в Чивидале, Белунно и Тревизо, чтобы обратить свою добычу в звонкую монету. Однако жадность и нетерпение сыграли с ними злую шутку. Вместо того чтобы дождаться подходящих покупателей и выгодных сделок, они принялись распродавать драгоценности за бесценок. Роскошные ткани, над которыми трудились лучшие мастера Европы, уходили за гроши к случайным торговцам. Результат был предсказуем — от огромного состояния в руках у них осталась лишь небольшая часть первоначальной стоимости. Этот эпизод стал зеркалом, отражающим главную слабость отрядов Фачино Кане. При всей их боевой доблести и беспощадности, дисциплина в его лагере оставляла желать лучшего. Солдаты, привыкшие к немедленному удовлетворению своих потребностей, не умели думать о завтрашнем дне или стратегических выгодах. И эта недисциплинированность вскоре обернулась серьёзными последствиями. В конце января его врагам удалось отбить Медуна-ди-Ливенца, захватив при этом всё то имущество, которое Фачино успел там складировать. Его реакция на эту потерю была мгновенной, яростной и в высшей степени показательной для его характера. Не смирившись с потерей, он немедленно предпринял контрштурм, вновь отбил крепость и, в качестве акта устрашающей мести, приказал сровнять её с землёй.

Начавшаяся зима не принесла никакого облегчения жителям Фриули, продолжавшим страдать от неослабевающей военной активности Фачино Кане. На протяжении всего февраля он со своими войсками продолжал маневрировать в междуречье Ливенцы и Тальяменто, удерживая весь регион в состоянии перманентного напряжения. В марте его наступательная мощь нашла себе очередную жертву: после упорного сопротивления он силой овладел Польчениго. Однако апогеем всей его кампании, событием, которое одновременно стало и его величайшим военным триумфом, и причиной его величайшего позора, стал штурм Аквилеи в апреле. Войдя в этот древний и священный город — центр огромной и влиятельной епархии, резиденцию могущественного патриарха — он подверг его чудовищному разграблению. Ярость его солдат была настолько велика, что, как особо отмечают хронисты, не были пощажены даже религиозные здания. Летописец Андреа Гатари, современник этих событий, запечатлел в своих хрониках образы, от которых кровь стынет в жилах. Он с горечью отмечал, что солдаты Фачино «не щадили ни церквей, ни монастырей»²⁶. Священные места, которые веками считались неприкосновенными даже во время самых жестоких войн, подвергались такому же разграблению, как и светские постройки. Алтари лишались драгоценной утвари, библиотеки сжигались, а монахи изгонялись из своих обителей.

Этот акт варварства, совершённый против одного из духовных центров всего региона, вызвал такой мощный и всеобщий скандал, что даже его наниматель, синьор Падуи, которому жестокость и грабежи были вовсе не чужды, оказался не в силах проигнорировать случившееся. Под давлением общественного мнения, а возможно, и из опасений навлечь на себя гнев самого понтифика, он был вынужден сделать то, на что до этого не решался ни один из врагов Фачино. Он уволил его. Этот, казалось бы, парадоксальный исход, когда самый успешный и эффективный капитан был изгнан со службы в самый разгар победоносной кампании показывал, что даже в том жестоком мире существовали определённые границы, за которые не мог безнаказанно переходить даже самый могущественный кондотьер. Фачино Кане, опьянённый собственным успехом и жаждой наживы, эти границы перешёл, что и стоило ему самого выгодного на тот момент контракта в его карьере.

Увольнение со службы у синьора Падуи, ставшее прямым следствием его безмерной жестокости при разграблении Аквилеи, ничуть не повредило рыночной стоимости Фачино Кане; напротив, оно лишь вернуло на рынок самого востребованного и самого безжалостного военного специалиста своего времени. Его услугами немедленно воспользовался его синьор, Теодоро ди Монферрато, ведший в тот момент сложную и изнурительную войну против савойского графа, вошедшую в историю под названием восстания тукинов²⁷ или Тукинаджо²⁸.

Та сложная и зачастую неразрешимая борьба между зарождающейся властью территориальных государей и старой феодальной аристократией, определявшая политический ландшафт Северной Италии в конце XIV века, нашла в Пьемонте своё самое яркое и жестокое проявление в феномене, известном как «Тукинаджо». Историки долгое время ошибочно рассматривали это движение как одно из многих крестьянских или еретических восстаний, сотрясавших Европу. В действительности его природа была куда более сложной. Это была не столько война бедных против богатых, сколько полномасштабная гражданская война, спровоцированная институциональной слабостью Савойского графства и безжалостной междоусобной борьбой двух могущественнейших феодальных кланов региона Канавезе — Вальперга и Сан-Мартино. Эти огромные семейные конгломераты, известные как консортерии или, на местном диалекте, консортилии²⁹, на протяжении десятилетий вели друг против друга войну на уничтожение. Их владения были разбросаны по всей территории, подобно пятнам леопарда, что делало мирное сосуществование практически невозможным. Как ядовито заметил хронист Пьетро Азарио, они относились друг к другу не как соседи, а «как если бы одни были христианами, а другие — сарацинами». Главными жертвами в этой непрекращающейся борьбе были местные общины и мелкие коммуны, подвергавшиеся постоянным набегам, грабежам и поборам со стороны обеих враждующих фракций.

Конечный взрыв, произошедший в 1386 году, был спровоцирован не столько очередным актом феодального насилия, сколько неумелыми и в высшей степени непродуманными действиями их формального сюзерена, графа Амадео VII Савойского. Местные общины, доведённые до отчаяния, объединились в лигу и обратились к нему с мольбой о защите от произвола баронов. Ответ графа был актом колоссального политического просчёта. Вместо того чтобы поддержать своих подданных, он, признав их правоту лишь частично, наложил на сами коммуны огромные денежные штрафы за сам факт создания лиги без его соизволения. Эта мера, воспринятая как неслыханное оскорбление, и стала той искрой, что разожгла пламя всеобщего восстания. Мятеж носил характер не столько социального бунта, сколько тотальной войны за независимость от феодальной власти: замки баронов были захвачены и разграблены, а сами представители кланов Вальперга и Сан-Мартино — изгнаны со своих земель. Сам граф Савойский, по-видимому, занял выжидательную позицию, не без оснований полагая, что взаимное истощение его непокорных вассалов и разгневанных подданных в конечном счёте пойдёт лишь на пользу его собственной, верховной власти.

В этот момент хаоса, когда весь регион Канавезе оказался в огне, на сцену вышли и другие великие державы, стремившиеся использовать ситуацию в своих интересах. Маркиз Теодоро II ди Монферрато, давний соперник Савойского дома, немедленно открыл военные действия, пытаясь вернуть себе те пьемонтские земли, что были им ранее уступлены. Разрешение этого многолетнего и кровавого конфликта стало возможным лишь в 1391 году, после вмешательства самого могущественного арбитра в Северной Италии — миланского герцога Джан Галеаццо Висконти. Условия окончательного мира, продиктованные регентшей Боной де Бурбон, матерью Амадео VII, были шедевром политического прагматизма. Феодальным кланам были возвращены их земли, но с одной ключевой оговоркой: отныне они владели ими не по праву рождения, а по милости савойского графа, что наносило непоправимый удар по их былой независимости. Восставшие коммуны, в свою очередь, добились отмены наиболее унизительных феодальных повинностей и, что самое главное, получили право апеллировать напрямую к суду государя, тем самым выходя из-под полной юрисдикции своих старых синьоров. Однако подлинным победителем из всей этой кровавой смуты вышел сам Савойский дом. Он не только сумел сокрушить как мятежные коммуны, так и чрезмерно могущественных вассалов, но и окончательно утвердил себя в качестве единственной и неоспоримой верховной власти в регионе, заложив тем самым фундамент для своего будущего превращения из феодального графства в централизованное герцогство.

В мае Фачино Кане уже был в самом центре этого нового для него конфликта, и его появление немедленно изменило баланс сил. Он одержал в высшей степени важную и престижную победу, захватив в плен самого Оттона де Грансона — одного из самых знаменитых и влиятельных рыцарей при савойском дворе. Сразу после этого он приступил к осаде Тронцано-Верчеллезе, однако и здесь он продемонстрировал ту прагматичную гибкость, которая всегда была ему свойственна. Вместо того чтобы ввязываться в дорогостоящую и кровопролитную осаду, он предпочёл решить дело путём переговоров. Он добился сдачи города «на определённых условиях», главным из которых была выплата денежной суммы коннетаблю, державшему оборону. Таким образом, несмотря на свою репутацию безжалостного головореза, Фачино Кане в совершенстве владел и искусством дипломатии, предпочитая быстрый и гарантированный финансовый результат долгой и непредсказуемой военной операции.

После своего стремительного дебюта в этой войне Фачино полностью погрузился в выполнение тех рутинных, но критически важных военных задач, которые и составляли суть службы любого кондотьера. В июне и июле его основной задачей стало нарушение коммуникаций савойской армии, осаждавшей в тот момент Веруа. Действуя из Бьянзе, он совершал непрерывные рейды, направленные на то, чтобы перехватывать любые подкрепления и конвои со снабжением, шедшие на помощь осаждавшим. Это была классическая война на истощение, в которой Фачино, со своей мобильной и агрессивной кавалерией, без сомнения, чувствовал себя как рыба в воде. Однако эта кампания также предоставила ему возможность вступить в прямое столкновение с самим савойским графом Амадео. В ходе одного из таких рейдов у Ливорно-Феррарис произошла стычка между его отрядом и отрядом самого Амадео. Исход этого небольшого, но, без сомнения, престижного столкновения оказался не в пользу Фачино. Как сообщается, прибытие основных сил противника заставило его отказаться от дальнейшего боя и отступить. Этот, казалось бы, незначительный эпизод был на самом деле чрезвычайно показательным. Он демонстрировал, что, несмотря на всю свою дерзость и тактическое мастерство, Фачино Кане прекрасно осознавал границы своих возможностей. Он был мастером малых войн, набегов и засад, но в то же время оставался достаточно прагматичным, чтобы не ввязываться в заведомо проигрышное большое сражение против превосходящих сил, ведомых самим государем. Его отступление было не признаком трусости, а актом холодного профессионального расчёта, лежавшего в основе выживания и успеха любого кондотьера.

Служба, на которую Фачино Кане был нанят маркизом Монферрато, оказалась, как и следовало ожидать, недолгой, и уже в сентябре он, повинуясь логике рынка, вновь вернулся к своему старому и более щедрому нанимателю — синьору Падуи. Он был немедленно отозван во Фриули, где ситуация для дома да Каррара, очевидно, складывалась не лучшим образом. Здесь он, вместе с Антонио Балестраццо и Антонио Конте, присоединился к самому Конте да Каррара³⁰ в его попытке овладеть Спилимберго. Однако театр военных действий в Северной Италии в тот период был подобен калейдоскопу, и едва начавшаяся фриуланская кампания была немедленно прервана новым, куда более серьёзным вызовом. В октябре Фачино пришлось оставить Фриули, укрепиться в Сачиле и срочно вернуться в Венето. Причиной тому было появление здесь армий миланских Висконти, что немедленно превратило весь регион в арену столкновения двух великих держав. Фачино Кане был немедленно брошен в бой против миланцев, после чего он, вместе с Антонио Балестраццо, применил свою излюбленную тактику, подвергнув опустошительному рейду все контадо вокруг Виченцы. Эти действия преследовали двойную цель. Во-первых, они были направлены на подрыв экономической базы противника, а во-вторых, что было, возможно, ещё важнее, они служили своего рода демонстрацией силы, направленной на то, чтобы отвлечь на себя часть миланских войск и тем самым ослабить их давление на главные силы да Каррара.

После падения Падуи в феврале 1389 года, ознаменовавшего собой сокрушительное поражение да Каррара, Фачино Кане продемонстрировал тот холодный и циничный прагматизм — не испытывая ни малейших угрызений совести и не видя никакого смысла в дальнейшей верности проигравшей стороне, он немедленно перешёл на службу к победителям. Его новая служба на миланской стороне, впрочем, очень скоро привела его к столкновению с единственной военной силой в Италии, способной на равных противостоять армиям Висконти, — с армией Джона Хоквуда. В июне, действуя под командованием Якопо даль Верме в ходе войны против Флоренции и её союзников, его отряд сошёлся с войсками англичанина на берегах ручья Самоджа. В последовавшем затем сражении тактический гений Хоквуда вновь оказался неоспорим: миланские силы были разбиты, а сам Фачино Кане потерпел унизительное поражение и попал в плен.

IV

Пережитое поражение и последовавший за ним плен, по-видимому, никоим образом не подорвали доверия миланского командования к Фачино Кане. Напротив, этот опыт, скорее всего, был воспринят как неизбежный профессиональный риск, лишь закаливший молодого капитана. С наступлением весны 1391 года мы вновь застаём его в самом сердце ломбардских кампаний, где он, как сообщается, «неизменно находился бок о бок» с верховным главнокомандующим армий Висконти, Якопо даль Верме. Это лаконичное, но в высшей степени красноречивое свидетельство говорит о многом. Фачино не просто вернулся в строй, но и был полностью интегрирован в высшее военное командование, став одним из ближайших и, без сомнения, самых доверенных лейтенантов самого даль Верме. Его постоянное присутствие рядом с главнокомандующим в ходе всех операций этого периода было живым доказательством его реабилитации, а также, без сомнения, предоставило ему уникальную возможность ежедневно учиться искусству большой стратегии у одного из самых выдающихся и успешных полководцев своей эпохи.

Несмотря на высокое покровительство со стороны Якопо даль Верме, военная удача продолжала испытывать Фачино Кане, и июнь принёс ему новое, ещё более тяжёлое и унизительное поражение, вскрывшее, к тому же, серьёзные тактические просчёты миланской армии. В бою у ворот Колоньо под Бергамо он вступил в столкновение с опытным немецким капитаном Конрадом фон Ландау, и исход этого сражения был для войск Висконти катастрофическим. Их потери были огромны и свидетельствовали не просто о тактической неудаче, а о настоящем разгроме: сообщается об убийстве 80 тяжеловооруженных всадников и множества арбалетчиков, а также о захвате в плен ещё 150 кавалеристов. В довершение всего, отряд миланских ополченцев-чернид, численностью в 200 человек, в панике утонул при попытке форсировать реку. Такая концентрация потерь, охватившая все рода войск — от элитной кавалерии до простого ополчения, — вскрыла неудобную правду о том, что поражение было не просто следствием численного превосходства противника, а результатом полного тактического провала, который вновь поставил под сомнение как полководческие способности самого Фачино, так и боеспособность вверенных ему войск.

Едва оправившись от разгрома под Бергамо, Фачино Кане уже в июле столкнулся с новым, ещё более страшным испытанием, на этот раз встретившись в бою у Патерно с самим Джоном Хоквудом. Исход этого столкновения был столь же предсказуем, сколь и катастрофичен. В ходе сражения он не просто потерпел поражение, но и получил тяжёлое ранение от арбалетного болта. Последовавший затем эпизод, подробно описанный в хрониках, продемонстрировал крайнюю степень отчаяния, в которой он оказался, так и его невероятную волю к жизни. Чтобы избежать неминуемого плена или смерти, он, вместе со своим знаменосцем Беллора, прибег к отчаянной уловке. Сняв с убитого швейцарского солдата кожаную куртку и надев на голову английский шлем, он, таким образом замаскировавшись, спрятался в придорожной канаве. Пролежав там до наступления ночи, он, наконец, сумел под покровом темноты ускользнуть от патрулей противника. Этот эпизод, в котором один из самых гордых капитанов Висконти был вынужден скрываться под чужой личиной на дне канавы, стал, пожалуй, самым унизительным моментом во всей его ранней карьере.

Полностью оправившись от своего тяжёлого ранения, Фачино Кане вновь вернулся на поля сражений, однако на этот раз не в Ломбардии, где он потерпел столько унизительных поражений, а на своей родной земле, в Пьемонте. Этот переход был для него, без сомнения, не только сменой театра военных действий, но и своего рода новым началом. Поступив на службу к маркизу Теодоро ди Монферрато, он с головой ушёл в тот конфликт, который и определял всю его жизнь, — в непрекращавшуюся войну против графов Савойских. Именно здесь, вдали от великих армий и прославленных полководцев, его талант, наконец, смог раскрыться в полной мере. Действуя в Нижнем Канавезе, он последовательно захватил Каризио, Каравино и Сеттимо-Роттаро. Он превратил их в свою личную военно-административную базу, установив в них своих собственных кастелянов и тем самым создав своего рода небольшое военное государство в самом сердце вражеских земель. Обезопасив, таким образом, свой тыл, он немедленно перешёл к той тактике, которая и станет его фирменным знаком, — к тактике непрерывных и опустошительных рейдов. В ноябре его отряды уже хозяйничали в Борго-Сан-Мартино, Картозио и Ацельо, что, наконец, заставило савойцев отреагировать, выслав против него своё главное оружие.

В том непрекращающемся конфликте, определявшем политический ландшафт Пьемонта на рубеже XIV и XV веков, Фачино Кане противостоял не просто очередной феодальной армии, а всей военной и административной мощи Савойского дома. Эта мощь была воплощена в фигуре Бонифачо ди Шаллана. Принадлежавший к могущественному вальдостанскому роду Шаллан, Бонифачо представлял собой квинтэссенцию савойской служилой аристократии — человека, чья долгая и насыщенная событиями жизнь была неразрывно связана со службой графам Амедео VII и Амедео VIII. Его карьера была отмечена тем характерным для высшей знати того времени слиянием военных, дипломатических и административных функций, делавшим его одним из столпов государства. Он получил престижную и чрезвычайно влиятельную должность маршала Савойи, занимая этот пост с 1387 по 1421 год. Именно в этом качестве он и противостоял Фачино Кане, организуя оборону и контрудары против его опустошительных набегов.

Впрочем, его деятельность отнюдь не ограничивалась чисто военным командованием. Он был одним из самых доверенных дипломатов Савойского дома, выполнявшим чрезвычайно деликатные миссии: от переговоров в Генуе и Пьемонте до сложнейшей попытки добиться освобождения королевы Джованны Неаполитанской при дворе Карла III. Его чрезвычайная важность для государственной системы подчёркивалась и той широчайшей сетью административных постов, которые он занимал на протяжении десятилетий, будучи кастеляном таких ключевых крепостей, как Шамбери и Бард, а также инспектором всех савойских укреплений и, в конечном итоге, губернатором всего Пьемонта с 1410 года. Противостояние Фачино Кане и Бонифачо ди Шаллана было, таким образом, не просто столкновением двух полководцев. Это было столкновение двух миров: с одной стороны, неутомимый и хищный кондотьер, чья власть основывалась исключительно на его личной доблести и верности его армии; с другой — могущественный аристократ, чья сила проистекала из всей полноты институциональной и феодальной мощи одного из самых стабильных и организованных государств Европы.

Несмотря на все военные и дипломатические таланты его противника Бонифачо ди Шаллана, Фачино продолжал оказывать неумолимое давление на Савойские владения, и начало 1392 года ознаменовалось для Пьемонта новой волной грабежей и насилия, исходившей от его, казалось бы, неутолимой жажды наживы. В январе он совершил дерзкий рейд на Оккьеппо-Супериоре, после чего обрушился на Лучедио и земли в окрестностях Сантии. Целью этих операций, как всегда, был захват скота и пленников, которые впоследствии должны были принести огромный выкуп. Методы, применяемые его солдатами, были столь же жестокими, сколь и эффективными: как сообщают хронисты, многие жители, пытавшиеся защитить своё имущество, были убиты. Этот акт насилия и экономического террора, впрочем, не был единичным проявлением жестокости, а являлся частью той хорошо отработанной системы, с помощью которой Фачино и его компания контролировали и эксплуатировали захваченные территории. Кульминацией этого рейда стал его налёт на Ацельо, где он, проявив особое внимание к тем, кто представлял реальную власть, захватил в плен членов семьи местного подеста Ивреи, Якопо Шампуи. Это была демонстрация силы и хорошо рассчитанное послание всем городам и весям Пьемонта: никто, независимо от своего положения и связей, не мог чувствовать себя в безопасности перед лицом неукротимой армии Фачино Кане.

Неутомимая наступательная активность Фачино Кане продолжалась на протяжении всего года, превратив большую часть Пьемонта в зону перманентной войны. Его армия, действуя как единый хищный организм, последовательно захватила Вальфенеру, угрожала Панкальери, получила Верноне и нанесла серьёзный экономический урон землям в окрестностях Фоссано. Его растущее влияние в регионе было формально закреплено назначением на пост капитана Кьери совместно с Антонио Балестраццо. Эта непрекращавшаяся череда военных успехов и территориальных приобретений, однако, имела и свою оборотную, дипломатическую, сторону. Принц Савойский-Ахейский, будучи не в силах справиться с Фачино военными методами, прибег к единственному оставшемуся в его распоряжении оружию — политическому давлению. Он начал оказывать чрезвычайно сильное воздействие на верховного сюзерена Фачино, миланского правителя Джан Галеаццо Висконти, требуя, чтобы тот, наконец, отозвал своего неугомонного и разрушительного капитана обратно в Ломбардию. Это дипломатическое наступление, по-видимому, возымело определённый эффект, поскольку в декабре Фачино, наконец, прервал свою кампанию и вернулся на территорию Монферрато. Впрочем, этот отход был, скорее всего, не концом войны, а лишь тактической паузой, вызванной как наступлением зимы, так и необходимостью умиротворить своего могущественного миланского патрона.

Начало 1393 года Фачино Кане встретил в своей фактической столице, Казале-Монферрато, однако к ноябрю его отношения с главным нанимателем претерпели существенные, хотя и двусмысленные, изменения. Официально он был уволен со службы у Висконти. Впрочем, характер этого «увольнения» со демонстрировал, что речь шла не о разрыве, а, скорее, о переводе в своего рода оплачиваемый резерв. Вместе с приказом об отставке Джан Галеаццо предоставил ему «заём» в 4000 флоринов и взял с него обязательство немедленно вернуться на службу в случае необходимости. Этот акт, по-видимому, был уступкой непрекращающемуся давлению со стороны савойцев. Лишившись, таким образом, своего официального военного контракта, Фачино немедленно переключил свою кипучую энергию на решение собственных финансовых и административных проблем, действуя уже не как наёмный генерал, а как полноправный и абсолютно безжалостный правитель своих владений.

Первой его жертвой стал город Казале, которому он немедленно предъявил ультиматум с требованием выплатить 30000 флоринов в качестве компенсации за тот хлеб, который он, якобы, завёз в город во время прошлогодней савойской осады. Одновременно с этим, однако, он проявил себя и как в высшей степени дальновидный и эффективный администратор. В том же Казале он предпринял целый ряд мер, направленных на стимулирование торговли с миланскими землями, установил твёрдые цены на продовольствие и ввёл другие, как отмечают хронисты, «полезные экономические меры». Эта двойственность — безжалостный рэкетир и эффективный управитель в одном лице — была, по сути, квинтэссенцией его натуры. Однако эта экономическая эффективность никоим образом не отменяла и не смягчала той тирании, которая лежала в основе его власти. Непрекращающиеся злоупотребления и частные расправы порождали такую ненависть к нему, что дело дошло до организации заговора с целью его убийства. Хотя этот заговор и был раскрыт, сам факт его существования подтвердил в лишний раз, что его власть, основанная исключительно на страхе и грубой силе, была чрезвычайно хрупкой и постоянно находилась под угрозой.

V

Вынужденный простой, в который Фачино Кане был отправлен своим миланским патроном, оказался чрезвычайно коротким. Едва начался новый, 1394 год, как он, не обращая внимания ни на какие дипломатические договорённости, возобновил свою войну против савойских владений с новой, ещё большей яростью. С января его армия вновь превратилась в неуловимый и всепроникающий инструмент тотального опустошения, и сам перечень тех мест, которые он затронул в ходе своих рейдов, свидетельствует о масштабе и интенсивности его операций. Он последовательно появлялся у Ривы, Авильяны, Риволи, Сузы, Ланцо-Торинезе, Чирие, Казелле, Ривароло-Канавезе, Ивреи и Бьеллы. Это была уже не целенаправленная кампания по захвату отдельных крепостей; это была классическая guerra per corruzioni, война на истощение, целью которой было не столько одержать победу в решающем сражении, сколько нанести противнику максимальный экономический урон, парализовать его торговлю, уничтожить его сельскохозяйственную базу и внушить его подданным такой ужас, который в конечном итоге и должен был заставить их правителя пойти на мир на его условиях. Для самого же Фачино Кане, формально всё ещё находившегося в «отставке», эта кампания была недвусмысленным сигналом, адресованным как его врагам, так и его друзьям: он был силой, с которой невозможно было договориться за его спиной, и единственным способом остановить его разрушительную деятельность было не давление на Милан, а прямой и недвусмысленный военный контракт, предложенный ему самому.

В конце зимы Фачино перешёл от широких, опустошительных рейдов к более сфокусированным и политически окрашенным операциям. Он вновь вернулся в многострадальный Канавезе, но на этот раз действовал по соглашению с синьорами Мазино, местными феодалами, враждебными Савойскому дому. Пройдя через Калузо, он в конце месяца совершил акт, бывший квинтэссенцией его тактики психологического террора. Появившись у самых ворот Ивреи, он захватил в плен нескольких неосторожных путников. Этот, казалось бы, незначительный эпизод был сопровождён показательной акцией устрашения: семь человек были убиты, а у местных крестьян — угнано 170 волов. Целью этой вылазки был не столько захват пленных или угон скота, сколько унижение савойских властей и демонстрация их полного бессилия. Осуществив эту дерзкую операцию буквально под носом у гарнизона одного из ключевых городов региона, Фачино недвусмысленно давал понять всем — и жителям, и их правителям, — что отныне никто и нигде не может чувствовать себя в безопасности, и что единственной реальной властью на этой земле является не власть далёкого савойского графа, а власть его собственной, вездесущей и безжалостной, армии.

В марте военно-политическая ситуация в Пьемонте вновь претерпела изменения, заставившие Фачино Кане временно переключиться с тактики тотального террора на более традиционные военные операции. Маркиз Федерико II ди Салуццо, один из главных противников савойской гегемонии в регионе, оказался под угрозой со стороны объединённых сил самого графа Савойского и принца Савойского-Ахейского. Более того, его сын Томмазо попал в плен к графу, где проведёт следующие два года и будет выкуплен на 20000 золотых флоринов. В этой критической ситуации он обратился именно к Фачино как к единственной силе, способной противостоять этому давлению. Верный своим новым союзническим обязательствам, Фачино во главе отряда в 300 всадников немедленно двинулся через Вальфенеру в направлении Панкальери. Само его появление на этом театре военных действий, по-видимому, сразу же изменило баланс сил и вынудил савойцев отступить. Это была не просто военная победа; это был триумф его fama — той нематериальной, но в высшей степени реальной силы, что была главным капиталом любого великого кондотьера. Эта демонстрация силы также показала савойцам, что любая попытка силового решения салуццского вопроса будет сопряжена с необходимостью вести полномасштабную, дорогостоящую и чрезвычайно рискованную войну против самого опасного полководца в регионе. С другой стороны, и маркиз Салуццо, и сам Фачино, без сомнения, прекрасно понимали, что их возможности ограничены, и что одержать полную и окончательную победу над всей мощью Савойского дома они не смогут. Эта патовая ситуация и привела к тому единственно возможному выходу, который всегда являлся логическим завершением подобных войн на истощение: в августе между сторонами было заключено перемирие. Однако это перемирие, принеся мир региону, имело для Фачино Кане одно неизбежное и в высшей степени неприятное последствие. Он остался без работы. Этот, казалось бы, тривиальный факт на самом деле вскрывал самую суть экзистенциальной проблемы любого кондотьера: его процветание было неразрывно связано с войной, а мир был для него синонимом не только бездействия, но и финансового краха. Его огромная армия, бывшая в дни войны источником его могущества, в дни мира превращалась в непосильное экономическое бремя, которое требовало постоянных и огромных расходов на своё содержание. Эта новая, мирная, реальность неминуемо должна была заставить его в самом скором времени искать себе нового нанимателя или же, что было куда более вероятно, найти новый повод для возобновления старой войны. Последнее делать совсем не пришлось, так как вынужденный простой оказался, как и следовало ожидать, чрезвычайно коротким, поскольку спрос на услуги капитана его ранга был слишком велик. Уже в сентябре он нашёл себе нового, и в высшей степени престижного, нанимателя.

Влиятельный французский аристократ Ангерран VII де Куси, граф Суассонский, искал опытных военачальников для своей новой авантюры в итальянских землях. Этот могущественный вельможа, потомок выдающихся крестоносцев, чьё имя гремело по всей Европе, предложил Фачино кондотту, впрочем, условия её были более чем скромные. Она предполагала оплату услуг отряда в 160 копий при оплате в 15 флоринов ежемесячно за каждого воина плюс 100 флоринов лично для командира.

Граф де Куси действовал по поручению Людовика, герцога Орлеанского, который заключил союз с Савоной против могущественной Генуи. Цель кампании была ясна — завоевать Савону, крупнейший город Лигурии и ослабить влияние генуэзцев в регионе. Фачино получил аванс в 1300 дукатов и немедленно приступил к исполнению своих обязанностей. В октябре и ноябре 1394 года его отряды заняли позиции близ Нови—Лигуре. Стратегическая задача была проста, но критически важна — перекрыть все пути, по которым генуэзцы могли получить подкрепления с севера. Фачино понимал: успех всей кампании зависел от того, насколько плотно его люди заблокируют эти горные проходы. В декабре он отправил 200 всадников к стенам Парето — небольшого, но важного опорного пункта генуэзцев. Осада обещала быть долгой и кровопролитной, но Фачино не мог позволить себе затягивать операцию. Вскоре он сам прибыл под стены города, где к нему присоединился опытный кондотьер Бертолино деи Рамбальди, более известный как Бертолино да Верона, также недавно нанятого де Куси.

Генуэзская пехота оказала яростное сопротивление, но опыт и решительность двух кондотьеров взяли своё. Город пал после ожесточённых боёв, а следом сдался и замок Парето. Ходили слухи, что крепость удалось взять благодаря предательству одного из защитников, который выдал нападавшим слабые места в обороне. Впрочем, для Фачино это было неважно — победа есть победа, а методы её достижения редко волновали профессиональных солдат.

За четыре месяца службы граф де Куси выплатил Фачино 3750 флоринов — ровно половину от обещанной суммы. Для кондотьера, привыкшего к финансовым авантюрам своих нанимателей, это была знакомая ситуация. В марте 1395 года его отпустили, но история с савонской кампанией была далека от завершения…

Граф де Куси, несмотря на всё своё влияние и связи, столкнулся с банальной, но критической проблемой — у него закончились деньги. Военные кампании в Италии всегда требовали колоссальных затрат, а французская казна не могла бесконечно финансировать амбиции своих аристократов. Фачино, человек практичный и лишённый сентиментальности, не видел смысла в верности разорившемуся покровителю. Его решение было хладнокровным и расчётливым. Не тратя времени на размышления о чести и данных клятвах, он перешёл на сторону противника — Генуэзской республики. Это был классический ход профессионального кондотьера: война есть война, а деньги есть деньги. Политические симпатии и национальные интересы мало что значили для человека, чьё благополучие зависело от остроты меча и умения выбирать правильную сторону.

Граф де Куси, оказавшийся в отчаянном положении, был вынужден пойти на унизительные уступки. В апреле он всё-таки сумел расплатиться с Фачино, но только после того, как занял необходимую сумму у Висконти. Залогом послужило приданое Валентины Висконти, которая должна была стать женой герцога Орлеанского. Эти финансовые неурядицы показали, до какой степени отчаяния дошёл некогда могущественный французский аристократ.

Тем временем военные действия вокруг Савоны разгорались с новой силой. В мае 1395 года на арену вышел новый игрок — Антониотто Адорно, бывший дож Генуи, чьё имя было овеяно славой прошлых побед и горечью политических поражений. Он понимал, что противостоять французскому натиску можно только наняв лучших военачальников, которых могли предложить итальянские земли, и заключил контракт с Фачино Кане и ещё одним опытным кондотьером — гвельфом-изгнанником из Савоны Рамаццотто Корраденго делла Ниелла. Два военачальника разбили лагерь у Альбисолы и начали методичную осаду Савоны. Их позиция была выгодной: они контролировали подступы к городу и могли медленно, но верно истощать силы защитников. Однако судьба в очередной раз преподнесла Фачино неожиданный поворот. В июне появился Ангерран де Куси, который ещё недавно был его нанимателем. Французский аристократ, несмотря на все финансовые трудности, не отказался от своих планов в Италии. Он сумел убедить Фачино отказаться от осады. Переговоры между двумя искушёнными в политических интригах людьми, должно быть, были напряжёнными. Де Куси предложил Фачино условия, которые тот не мог отвергнуть, а может быть, просто напомнил о выгодах длительного сотрудничества с французской короной. Как бы то ни было, кондотьер вновь продемонстрировал свою готовность к резким поворотам в карьере.

К сентябрю 1395 года война окончательно завершилась. Генуэзцы, истощённые долгими месяцами конфликта, выплатили Фачино 5250 флоринов в счёт погашения долга. Эта сумма стала щедрой компенсацией за все перипетии бурного года, полного военных кампаний, политических интриг и стремительных смен союзников. Однако его услуги оказались настолько ценными, что уже в октябре его контракт был немедленно возобновлён ещё на три месяца, причём на этот раз под его командование передавалась куда более внушительная армия — 1000 всадников и 100 пехотинцев. Это немедленное возобновление контракта, да ещё и с таким значительным увеличением сил, было самым красноречивым признанием его эффективности и демонстрировало, что и французы, и их генуэзские союзники видели в нём абсолютно незаменимый инструмент, необходимый им как для закрепления своих побед, так и для обеспечения стабильности в этом вечно беспокойном регионе.

Базовые ставки тоже выглядели щедро: 5 флоринов ежемесячно за каждого всадника и 4 флорина за пехотинца. Но подлинная изощрённость контракта раскрывалась в системе доплат, которая учитывала все возможные обстоятельства будущих кампаний. Если боевые действия разворачивались в суровых Апеннинах за пределами генуэзских владений, каждый всадник приносил своему командиру дополнительный флорин. Горные походы требовали особой выносливости, специального снаряжения и повышенного риска — республика готова была за это платить. Ещё более заманчивыми были условия для сражений непосредственно на генуэзской территории или в самом городе. Здесь ставки поднимались до головокружительных высот, отражая критическую важность защиты родных земель. Генуэзцы понимали: когда враг стоит у ворот, экономить на обороне — значит рисковать всем.

Военная тактика, предусмотренная контрактом, была продумана до мелочей. Фачино обязывался выставить 300 всадников для непосредственной обороны Генуи — элитную силу, готовую в любой момент отразить внезапный штурм. Остальные войска должны были вести активные боевые действия против врагов республики, перенося войну на чужую территорию и не давая противнику возможности консолидировать свои силы. Особое внимание привлекал пункт о четырёхмесячном периоде нейтралитета после окончания войны. Этот хитроумный параграф запрещал Фачино сражаться против Генуи в течение указанного срока — попытка защитить республику от мгновенного предательства наёмника, который мог завтра же оказаться в рядах вчерашних противников. Подобные условия становились стандартом в кондоттах того времени, хотя на практике опытные военачальники находили способы их обходить.

Начало 1396 года ознаменовалось для Фачино Кане завершением его лигурийской миссии. Его контракт был исполнен, и он был формально освобождён от всех своих обязательств. Условия его ухода были, впрочем, сформулированы с той тщательностью, которая была характерна для всех отношений между кондотьерами и их нанимателями: ему было гарантировано снабжение провиантом (хотя и за плату) на восемь дней, а также, что было куда важнее, предоставлено право беспрепятственного прохода через все генуэзские и союзные им территории. Этот, казалось бы, рутинный административный акт на самом деле был прелюдией к немедленному возобновлению его старой, и никогда по-настоящему не утихавшей, войны. Едва освободившись от одного контракта, он, не теряя ни дня, немедленно приступил к поиску нового повода для войны, и этот повод был найден там же, где он его и оставил, — в Пьемонте. Он отправил официальное письмо с вызовом³¹ принцу Ахейскому, который немедленно воплотился в одну из самых яростных и опустошительных военных кампаний за всю историю Пьемонта. В период с февраля по июнь, действуя якобы в интересах своего старого покровителя, маркиза Монферратского, он обрушился на савойские земли с обновлённой яростью. Сначала он захватил Верноне, создав себе, таким образом, удобный плацдарм на самой границе Кьери, а затем подверг угрозе Гассино-Торинезе и захватил Верньяско и Тоненго. Кульминацией этой первой фазы стало его столкновение с ополчением города Кьери, которое он с лёгкостью разгромил. Последствия этого поражения были для города катастрофическими: в плен попало от 115 до 200 человек, за освобождение которых Фачино потребовал и получил колоссальный выкуп в 16000 флоринов. Однако этот, уже сам по себе сокрушительный, удар был лишь прелюдией. Объединившись с двумя другими, вероятно, не менее безжалостными капитанами, фра Карло Буска и Бертолино да Верона, Фачино приступил к методичному и тотальному опустошению всего региона. Сам перечень тех мест, которые они разорили, читается как мартиролог: они последовательно разграбили земли Монкальери, Колленьо, Пьянеццы, Кариньяно, Фоссано, Сант-Альбано-Стура, Триниты, Савильяно, Монастероло-ди-Савильяно, Моретты, Бардже, Виллафранка-Пьемонте, Вигоне и Казальграссо. Это была уже не война, направленная на достижение конкретных стратегических целей; это была война как самоцель, война как индустрия, единственной продукцией которой были разрушение, страх и деньги. Эта кампания, беспрецедентная по своему размаху и жестокости, доказывала то, что, освободившись от всяких контрактных обязательств, Фачино Кане окончательно превратился в ту неуправляемую стихийную силу, остановить которую было можно уже не уговорами и не деньгами, а лишь другой, ещё большей, военной силой.

Неумолимая и всепоглощающая кампания Фачино Кане достигла своего апогея в июле, когда он, действуя с методичной жестокостью, завершил установление своего контроля над окрестностями Турина. Его армия последовательно захватила целый ряд городков и деревень, включая Марентино, Момбелло-ди-Торино, Мориондо, Монтальдо, Павароло, Бальдиссеро-Торинезе и Риву. Эта операция принесла ему не только территориальные приобретения, но и значительную экономическую выгоду, оценённую примерно в 2000 флоринов, полученных как от угона скота, так и от выкупа пленных. Однако именно в этот момент его, казалось бы, неостановимого наступления, он потерпел редкое, но чрезвычайно болезненное поражение: его противникам удалось отбить у него стратегически важный город Мондови. Реакция Фачино Кане на эту неудачу была не просто быстрой; она была мгновенной и исполненной беспрецедентной ярости. В ту же самую ночь, не дав врагу ни малейшей передышки, он вместе со своим верным соратником Беллорой обрушился на окрестные земли, устроив акт тотальной и демонстративной мести. Его карательный рейд прокатился по Маргарите, Мальяно, Трините, Сант-Альбано-Стура, Бастия-Мондови, Карру, Дольяни и Монкьеро. Масштаб этой акции был колоссальным: добыча составила 1000 голов скота и 500 мешков пшеницы, а число пленных достигло 200 человек. Общий ущерб от этого ночного опустошения был оценён в 3000 дукатов.

К ноябрю непрекращавшаяся партизанская война Фачино Кане, по-видимому, достигла своей главной стратегической цели: измотав противника непрерывными рейдами и зачистив большую часть сельской местности, он, наконец, был готов перейти к кульминации всей кампании — к прямой угрозе столице Савойского Пьемонта. Как сообщается, он покинул свой укреплённый лагерь в Гассино-Торинезе, служивший ему до того базой для операций в землях Монферрато, и двинулся в сторону Турина. Этот манёвр был не просто очередным рейдом, а финальным актом всей его многомесячной кампании террора. Он шёл не на штурм хорошо укреплённого города, что было бы чистым безумием; он шёл для того, чтобы показать принцу Ахейскому и всему савойскому двору, что отныне никакие стены не могут служить им надёжной защитой, и что его армия способна появиться у самых их ворот в любой момент. Эта прямая и недвусмысленная угроза, без сомнения, была направлена на то, чтобы, наконец, заставить его врагов сесть за стол переговоров и предложить ему тот самый мирный договор и тот самый военный контракт, которые и были истинной и конечной целью всей его безжалостной кампании.

Начало 1397 года было временем подведения итогов опустошительной кампании, проведённой Фачино Кане в течение всего предыдущего года. Эти итоги оказались, с финансовой точки зрения, поистине ошеломляющими. Согласно подсчётам, доход, полученный его армией всего лишь от одного из бесчисленных эпизодов этой войны — от выкупа двухсот пленных, захваченных в окрестностях Кьери, — составил за двенадцать месяцев колоссальную сумму в 10000 флоринов. Этот конкретный пример раскрывает экономическую основу его деятельности. Война в его исполнении превратилась в высокодоходную индустрию, основанную на превращении человеческих жизней и имущества в ликвидный капитал. Каждый рейд, каждый захваченный городок и каждый взятый в плен крестьянин или горожанин были не просто актами насилия, а тщательно просчитанными коммерческими операциями, приносившими огромную и постоянную прибыль.

Опустошительные рейды Фачино Кане продолжались и в новом году, причём объектом его атак всё чаще становилась не просто сельская местность, а сама экономическая инфраструктура савойского государства. В феврале он предпринял целенаправленную акцию, предав огню несколько мельниц в непосредственной близости от Турина. Эта операция была не столько актом грабежа, сколько ударом по продовольственной безопасности самой столицы. Однако в апреле, в ходе очередного рейда на туринские земли, удача отвернулась от него. Небольшой отряд его солдат был захвачен в плен у моста через реку По и брошен в подземелье башни ворот Сузы в Турине. Власти уже были готовы предать их позорной казни через повешение, однако в последний момент возобладал более прагматичный подход. Было решено передать пленных самим горожанам, поскольку у многих из них были свои собственные родственники, находившиеся в плену у Фачино Кане.

Непрекращающаяся война в Пьемонте в июне получила новый импульс. Фачино Кане, объединив свои силы с Рамаццотто Корраденго делла Ньелла, обрушился на многострадальный Канавезе. Попытки противостоять этому новому вторжению со стороны капитана Джоаккино Франчезе оказались тщетными. Применяя свою обычную, проверенную временем тактику, сочетавшую в себе внезапность, террор и, вероятно, предательство, Фачино последовательно захватил Калузо, Коссано-Канавезе и Каравино. Его успехи на этом не закончились: ему удалось взять штурмом Сеттимо-Роттаро, после чего он, не встречая серьёзного сопротивления, довёл свои войска до самых ворот Ивреи. Эта серия быстрых и чрезвычайно успешных операций закрепила его полное военное доминирование в регионе, вновь показав, что разобщённые и, вероятно, уступавшие ему в численности савойские гарнизоны были не в состоянии эффективно противостоять его скоординированным и яростным атакам. Наконец, хаос и опустошение, которые Фачино Кане сеял в Пьемонте, наконец, достигли такого масштаба, что заставили вмешаться его верховного сюзерена, миланского герцога Джан Галеаццо Висконти. Причины этого вмешательства были сугубо прагматичными: на горизонте маячила новая, куда более серьёзная война, и герцог больше не мог позволить себе, чтобы его самый эффективный, хотя и самый своевольный, капитан растрачивал свои силы на частные войны, какими бы прибыльными они ни были. Он вновь официально принял Фачино на службу. Этот новый контракт немедленно изменил всю стратегическую обстановку. Фачино оставил свой лагерь в Гассино-Торинезе и прибыл в Боргофорте, где присоединился к армии верховного главнокомандующего, Якопо даль Верме. Их целью было противостояние войскам новой анти-миланской лиги, возглавляемой Мантуей. Первые же его действия на этом новом театре военных действий были отмечены успехом: ему удалось взять Луццару и Судзару. Однако этот первоначальный успех был немедленно омрачён тяжёлым поражением, понесённым миланской армией в августе в большой битве при Говерноло. В этом сражении Фачино Кане командовал отрядом в 1500 всадников и, как сообщают хронисты, сражался с одинаковой яростью как в конном, так и в пешем строю, вступив в поединок с Патаро Буццаккарини, влиятельного падуанского аристократа. Несмотря на его личную доблесть, общий исход битвы был для миланцев катастрофическим. После разгрома Фачино был вынужден отвести остатки своих войск в земли Пармы и Реджиано. Это поражение в первом же крупном сражении после своего возвращения на миланскую службу стало для него холодным душем. Впрочем, оно никоим образом не сломило боевой дух миланской армии. Уже в сентябре мы застаём Фачино Кане в Монтикьяри, где он, вместе с Якопо даль Верме, возглавлял авангард, насчитывавший 500 копий. Это быстрое восстановление боеспособности было лишь прелюдией к дерзкому и блестяще исполненному контрудару, который немедленно вернул стратегическую инициативу в руки Висконти. Его армия вторглась в самое сердце вражеской территории — в так называемый «серральо», укреплённый район, защищавший подступы к самой Мантуе. Ему удалось не только захватить Маркарию и Сольферино, но и полностью блокировать вражескую армию. Франческо Гонзага был вынужден укрыться в своей столице. Развивая свой успех, Фачино Кане предпринял акт чрезвычайной дерзости: его солдаты на лодках атаковали и взяли на абордаж вражеские галеры прямо на Мантуанском озере, после чего, не встречая сопротивления, дошли до самых городских ворот Порта-Праделла. Эта блестящая операция была не просто военной победой; это было глубочайшее унижение для Гонзага, продемонстрировавшее полное тактическое превосходство миланской армии. Успешный рейд Фачино Кане показал его способность вести войну не только на суше, но и на воде, и его готовность наносить удары в самых неожиданных и, казалось бы, самых защищённых местах.

Заключение перемирия между враждующими сторонами в мае 1398 года, как это часто бывало, не принесло немедленного роспуска наёмных армий, и Фачино Кане продолжал состоять на службе у Висконти. Эта кажущаяся пассивность, однако, была лишь прелюдией к его вовлечению в тот тип войны, который был не менее важным для выживания миланского государства, чем большие внешние кампании, — в войну по подавлению внутренних мятежей. В августе, в ответ на попытки восстания со стороны местных гвельфских фракций, он был направлен в окрестности Бергамо. Разместив свои войска между Вецца-д'Ольо и Стеццано, он одним лишь своим присутствием оказал на регион то умиротворяющее воздействие, на которое, без сомнения, и рассчитывал миланский герцог. Эта полицейская операция со всей ясностью раскрывала ту двойственную роль, которую он теперь играл в государстве Висконти. Он был не только инструментом внешней экспансии, но и главным гарантом внутренней стабильности, той силой, которую бросали в самые беспокойные регионы для того, чтобы подавить любое инакомыслие и обеспечить незыблемость герцогской власти.

VI

Мирный период в Ломбардии, как и следовало ожидать, оказался для Фачино Кане лишь поводом для немедленного возобновления его старой, частной войны в Пьемонте, которую он вёл с той же неутомимой энергией, что и прежде. Уже в январе 1399 года он вновь появился в окрестностях Верчелли и Аличе-Кастелло, где, в качестве прелюдии к более масштабным действиям, захватил в плен девять человек. Этот акт, по-видимому, был совершён ещё до того, как был оглашён арбитражный вердикт миланского герцога, разрешивший территориальный спор в пользу маркиза Монферратского. Однако даже это формально про-монферратское решение, судя по всему, не удовлетворило аппетиты Фачино. Он обрушился на земли своих врагов с новой исключительной яростью, подвергнув разграблению окрестности Гассино-Торинезе и Кьери и с особой жестокостью пройдясь по землям Сантьи, Верчелли и многострадального Канавезе. Эта кампания, лишённая, казалось бы, всякой стратегической логики, на самом деле имела свою собственную, внутреннюю цель: продемонстрировать всем сторонам конфликта, что, независимо от решений, принимаемых в миланских кабинетах, именно он, Фачино Кане, оставался единственным реальным арбитром судьбы этого региона, и что мир здесь мог наступить не по указу герцога, а лишь на его собственных, им же продиктованных, условиях.

Лето и осень 1399 года стали для Фачино Кане периодом консолидации его власти и ресурсов перед новым витком эскалации его неустанной пьемонтской войны. В августе он находился в землях Бергамо, где была расквартирована его армия в 1000 всадников. Часть его войск располагалась в Моццанике, а часть — в Стеццано, что, по-видимому, было необходимо как для обеспечения их снабжения, так и для оказания превентивного давления на этот вечно беспокойный регион. Однако уже в сентябре его положение в Пьемонте было формально и в высшей степени выгодно для него урегулировано. Маркиз Теодоро ди Монферрато, в полной мере осознав, что Фачино является его главным и единственным военным активом, пожаловал ему в феодальное владение Борго-Сан-Мартино. Эта крепость стала тем, чего так не хватало Фачино — постоянной, юридически закреплённой и идеально расположенной базы, где он мог бы размещать свои войска во время долгих зимних пауз, не прибегая к разорению союзных земель. И это новое приобретение немедленно развязало ему руки. Получив, наконец, выплату своего просроченного жалования в 6000 флоринов, он в октябре с новой, ещё большей яростью обрушился на земли своих врагов в районах Бьеллы и Канавезе. Вступив в прямое столкновение с савойским капитаном Родольфом де Грюйером, он подверг тотальному опустошению все земли, зависевшие от кастелянства Сантья. Сам перечень разорённых им городков — Каризио, Балокко, Вилларбойт, Буронцо, Греджо, Тронцано-Верчеллезе, Сан-Джермано-Верчеллезе и сама Сантья — говорит о том, что это была не просто серия набегов, а методичная, хорошо спланированная кампания, направленная на полный подрыв экономической и административной структуры савойской власти в этом ключевом регионе.

Война в Пьемонте продолжилась и в следующем году с той же неослабевающей интенсивностью. В январе Фачино Кане вновь сошёлся в бою с объединёнными савойскими силами. Его противниками на этот раз была целая коалиция, в которую входили его старый враг, Родольф де Грюйер, с его 50 копьями, Николя ле Тартр во главе 200 гасконских наёмников, Эмон Гаренди со 100 арбалетчиками и Жерардо да Муньярето с 50 всадниками. Хотя исход этого конкретного столкновения и остаётся неясным, последующие события февраля и марта показывают, что стратегическая инициатива по-прежнему прочно находилась в руках Фачино. Его попытка овладеть замком Сан-Маурицио путём заговора, хотя и провалилась, приведя к жестокой казни её участников, никоим образом не остановила его наступления. Он подверг разграблению Ривароло-Канавезе, затем, проявив личную отвагу и тактическую изобретательность, взял штурмом, при помощи штурмовых лестниц, Сеттимо-Роттаро, а также вернул под свой контроль Каравино и Каризио. Кульминацией всей этой зимней кампании стало его появление с армией у самых стен Ивреи.

Весна 1400 года стала для Фачино Кане временем окончательного триумфа в его многолетней войне против савойских владений. В апреле он в очередной раз вступил в прямое столкновение со своим противником, Родольфом де Грюйером, и на этот раз исход был для него, по-видимому, победоносным. Сразу после этого боя он предпринял акт чрезвычайной дерзости: ворвался в предместья Ивреи и предал их огню. Закрепив свой успех, он в мае приступил к финальной зачистке территории. Переправившись через По, он вторгся в Кастильоне-Торинезе, затем двинулся на Кьери, попутно подвергнув устрашению Павароло и Монтальдо. После этого он изменил направление и, пройдя через Брандиццо и Ланцо-Торинезе, нанёс удар по Барбании. Этот стремительный и всеохватывающий марш-бросок, в ходе которого он, не встречая серьёзного сопротивления, перекраивал политическую карту всего региона, показал, что савойская оборона окончательно рухнула, а Фачино Кане превратился в бесспорного военного гегемона Пьемонта, чьей воле, казалось, уже ничто не могло противостоять. Но именно в этот самый момент произошёл внезапный и драматический переворот. В июле савойские силы, извлекши, по-видимому, уроки из своих прошлых поражений, собрали объединённую армию, в которую вошла целая плеяда их лучших командиров — Родольф де Грюйер, Жан де Верне, Амедео ди Шаллан, Галеаццо да Мантова и Уго ди Монфорте. Несмотря на то что их армия, насчитывавшая 800 всадников, уступала в численности войску Фачино, располагавшему 1000 кавалеристов, они сумели нанести ему сокрушительное поражение в бою у Каравино. Однако именно в этой, казалось бы, катастрофической ситуации и проявился в полной мере тот несгибаемый бойцовский дух и тактический гений, которые и отличали Фачино Кане от всех его современников. В то время как его противники, одержав победу, начали неорганизованный отход, он, не дав им ни малейшей передышки, немедленно контратаковал. Он обрушился на их растянутые и потерявшие порядок колонны, превратив их тактическую победу в стратегическую катастрофу. В ходе этой стремительной и яростной контратаки ему удалось не просто обратить врага в бегство, но и захватить в плен нескольких вражеских капитанов и 600 боевых коней. Вся эта огромная добыча была немедленно отправлена в его ближайшие крепости, Каравино и Сеттимо-Роттаро. Этот невероятный бой, в ходе которого он, потерпев поражение, умудрился в итоге одержать ещё более сокрушительную победу, стал, возможно, самым ярким примером его непревзойдённого мастерства, продемонстрировав, что даже перед лицом численного превосходства и тактической неудачи его реакция и воля к победе были оружием, против которого, казалось, не существовало защиты.

В период с августа по октябрь он, не встречая уже никакого организованного сопротивления, занимался тем, что, по сути, было сбором трофеев после своей великой победы. Его рейды прокатились по землям Чирие, Ланцо-Торинезе, Казелле-Торинезе и Ривароло-Канавезе, вызывая повсюду сильнейшую тревогу. В сентябре он без труда занял Барбанию, а в октябре подверг тотальному разграблению Сеттимо-Роттаро, Кастелламонте, Оккьеппо-Супериоре и Каризио. Эта серия карательных экспедиций была, по сути, финальным актом всей этой многолетней войны, последней демонстрацией его абсолютного военного превосходства.

Именно это тотальное доминирование и привело к тому неизбежному политическому результату, ради которого, в конечном итоге, и велась вся эта война. В ноябре, осознав полную тщетность дальнейшего военного сопротивления, граф Савойский, наконец, согласился на заключение перемирия с маркизом Монферратским. Это событие, ставшее политическим триумфом для его нанимателя, для самого Фачино Кане, однако, имело уже привычные для него последствия. Как и в прошлые годы, мир означал для него одно — он вновь был вынужден отказаться от своих набегов.

С началом нового, 1401 года, конфликт в Пьемонте возобновился с прежней силой. Фачино Кане немедленно вернулся к своей привычной деятельности, разместив свой главный штаб в Каризио и вновь подвергнув угрозе Иврею. Его агрессивные действия, впрочем, на этот раз натолкнулись на новый и весьма любопытный феномен — на организованное сопротивление не столько регулярных войск, сколько местного населения, доведённого, по-видимому, до последней степени отчаяния. В марте, в то время как он находился между Верруа и Сантией, он был атакован отрядом под командованием Бонифачо ди Валлиде, состоявшим преимущественно из ополченцев, собранных из Сантьи, Сан-Джермано-Верчеллезе, Тронцано-Верчеллезе и Буронцо. Хотя он и сумел отбить эту атаку, сам факт её организации был весьма примечательным. Он говорил о том, что его непрекращающийся террор, возможно, уже начал приносить обратные плоды, превращая пассивных жертв в активных и отчаянных врагов и создавая тот самый феномен народной войны, справиться с которым было зачастую куда труднее, чем с любой профессиональной армией.

Фачино ответил тотальным разорением. В июле его армия вновь прошла огнём и мечом по многострадальным землям в окрестностях Сантьи и Бьеллы. Его главной целью и главным трофеем в ходе этой операции стал угон большого количества скота. Лишая сельскую округу её главного капитала — скота, — он не только обеспечивал продовольствием свою собственную армию, но и обрекал на голод и разорение те самые общины, которые осмелились оказать ему вооружённое сопротивление.

Его частная война была внезапно и бесповоротно прервана в сентябре, когда на горизонте вновь возникла угроза большой общеитальянской войны. Миланский герцог, столкнувшись с формированием новой мощной гвельфской лиги, немедленно отозвал своего самого грозного капитана. Ему была поручена важнейшая задача — оборона Брешии от наступающей армии, ведомой Франческо Новелло да Каррара. Прибыв осенью на новый театр военных действий, он был немедленно включён в общий стратегический замысел верховного главнокомандующего, Якопо даль Верме. Ему было приказано во главе чрезвычайно мобильного соединения, состоявшего из 200 всадников и 300 фуражиров, занять горные перевалы в окрестностях Брешии. В октябре же свершился его величайший триумф — победа, имевшая не просто тактическую, а поистине эпохальное значение. У Наве сошлись в бою две армии и две военные философии: с одной стороны, цвет итальянской кондотты — Альберико да Барбиано, Пандольфо Малатеста, Якопо даль Верме, Оттобуоно Терци и сам Фачино Кане, — во главе 4500 полностью итальянских копий; с другой — немецкая рыцарская армия императора Рупрехта Баварского, призванного в Италию флорентийцами и да Каррара. Решающую роль в этой битве сыграла сокрушительная атака тяжёлой кавалерии, которую Фачино провёл совместно с Оттобуоно Терци во главе 1800 всадников. Этот удар полностью опрокинул и смешал ряды немецких рыцарей. Впрочем, окончательная победа была достигнута не только грубой силой, но и виртуозной военной хитростью, в которой Фачино Кане вновь проявил себя непревзойдённым мастером. Он использовал классическую уловку с ложным отступлением: отряд из 200 всадников и 300 фуражиров, выйдя из Брешии, при виде врага обратился в притворное бегство. Немцы, не разгадав обмана, бросились в погоню и неминуемо угодили в засаду. Разгром был полным. В плен попал маршал герцога Лотарингского, а в качестве трофеев в Брешию было приведено 1000 захваченных боевых коней. В ходе этого же боя произошёл и ещё один примечательный эпизод: Карло Малатеста был выбит из седла Джакомо да Каррара. Именно Фачино Кане, вместе с другими кондотьерами, помог синьору Римини вновь взобраться на коня. Этот бой, в котором итальянские капитаны, используя сочетание мощи и хитрости, наголову разбили считавшуюся непобедимой имперскую армию, стал не просто очередной военной победой; он стал высшей точкой и окончательным подтверждением того процесса «италианизации» военного дела, который начался с основания «Компании Святого Георгия» и который теперь, на полях у Наве, обрёл своё самое громкое и неоспоримое триумфальное завершение.

Победоносное завершение войны против имперских сил немедленно развязало Фачино Кане руки, позволив ему с началом нового, 1402 года, вернуться к своей незавершённой и, без сомнения, куда более прибыльной частной войне в Пьемонте. Уже в январе он возобновил свои опустошительные набеги, вновь повергнув регион в состояние хаоса и страха. Однако эта новая вспышка насилия оказалась на удивление короткой. К марту его многолетний противник, граф Савойский, по-видимому, окончательно осознал тщетность любых попыток военного сопротивления и перешёл к единственно возможной стратегии — стратегии умиротворения. Было заключено соглашение, ставшее, по сути, актом капитуляции, замаскированным под коммерческую сделку. Фачино Кане согласился вернуть графу Савойскому захваченные им замки Каризио, Сеттимо-Роттаро и Каравино. В обмен на это он получил 7000 флоринов наличными. Этот договор был выгоден обеим сторонам. Фачино, добившись полного истощения своего противника, с выгодой «продал» ему те самые земли, которые он захватил силой, превратив свои военные завоевания в твёрдую валюту. Граф Савойский же, заплатив огромную, но всё же конечную сумму, наконец, избавлялся от той непрекращавшейся угрозы, которая на протяжении многих лет подрывала экономику и стабильность его пьемонтских владений. Эта сделка стала логичным и прагматичным завершением всей этой долгой и кровавой эпопеи, в очередной раз показав, что в том мире, где всё имело свою цену, даже самые непримиримые войны в конечном итоге завершались не на поле боя, а за столом переговоров, где единственным языком, понятным для всех, был язык звонкой монеты.

После успешного завершения своей пьемонтской кампании Фачино Кане был немедленно переброшен на новый, не менее важный театр военных действий — в Эмилию, где миланская армия готовилась к решающему столкновению с объединёнными силами флорентийцев и болонцев. Висконти сосредоточил свои основные силы в Ченто. Сюда и прибыл со своими отрядами Фачино. Его первой задачей стала оборона Сан-Джованни-ин-Персичето. Именно здесь он, вместе с Альберико да Барбиано и Пандольфо Малатеста, сошёлся в ожесточённом бою с авангардом противника, ведомым Джакомо да Каррара, Муцио Аттендоло Сфорца и Ланчиллотто Беккариа.

Ход этого столкновения был отмечен одной в высшей степени показательной тактической деталью. Когда его противники, в первую очередь, по-видимому, люди Сфорца, начали целенаправленно атаковать лошадей, стремясь лишить его кавалерию мобильности, Фачино немедленно отреагировал, применив контрприём, который в полной мере раскрывал его тактическую гибкость. Он приказал своим тяжеловооруженным всадникам спешиться, чтобы они могли более эффективно противостоять этой угрозе в пешем строю. Несмотря на эту тактическую изобретательность, его последующий манёвр — попытка подойти к реке Рено и перекрыть таким образом водоснабжение Болоньи — окончился неудачей; он был отбит. Но этот эпизод был, по сути, лишь прелюдией к той великой битве, которая должна была решить судьбу всей кампании — битве при Казалеккьо-ди-Рено.

Эта битва принесла миланцам одну из самых сокрушительных и решающих побед в их истории и одну из ключевых ролей в ней сыграл Фачино Кане. Действуя во главе авангарда, насчитывавшего 2000 всадников, он лично сошёлся в бою с Фуццолино Тедеско, выбил его из седла и захватил в плен после того, как под тем была убита лошадь. Его воины также взяли в плен целую плеяду знатнейших капитанов и аристократов противника, включая Бернардона делла Серра и Франческо III да Каррара. После победы он, вместе с Галеаццо да Мантова, триумфально вошёл в Болонью через ворота Сан-Донато. В высшей степени показательно, что среди своих собственных знамён он нёс и знамя Святого Георгия, что, без сомнения, было отсылкой к его триумфу над немцами и демонстрацией его нового статуса защитника Италии. Однако именно в этот момент триумфа в полной мере проявилась та двойственная, хищническая природа, лежавшая в основе его действий. Когда его самый знатный пленник, Франческо да Каррара, воспользовавшись относительной свободой, бежал, Фачино немедленно начал отстаивать свои «права» на него, потребовав, чтобы тот в течение двадцати дней добровольно явился в его замок в Борго-Сан-Мартино и оставался там до его особого распоряжения. Этот ультиматум, естественно, был отвергнут. В то же самое время, уже внутри самой Болоньи, Фачино проявил себя как в высшей степени коварный политик. Действуя обманом, он всячески способствовал переходу власти к представителям Висконти, целенаправленно срывая любые попытки установления в городе режима народной партии.

Триумфальное взятие Болоньи, однако, не означало конца войны. Конфликт с флорентийцами продолжался, и Фачино Кане был немедленно переброшен на новый участок фронта. Его следующей целью стала осада Фьоренцуолы-д'Арда. Впрочем, эта операция, в отличие от его предыдущих триумфов, обернулась для него полной и унизительной неудачей. Он был разбит и вынужден отступить.

VII

Внезапная смерть Джан Галеаццо Висконти в сентябре 1402 года стала событием, мгновенно изменившим весь политический ландшафт Италии и повергнувшим огромное миланское государство в состояние хаоса и неопределённости. В этих новых условиях лояльность и поддержка великих кондотьеров приобретали решающее значение. Фачино Кане, как один из главных архитекторов недавних побед, естественно, был в числе тех, кто присутствовал в миланском Дуомо на похоронах своего покойного патрона. Однако этот акт почтения был лишь короткой прелюдией к той новой, хищнической войне, которая немедленно началась на руинах герцогства. Уже в октябре, действуя якобы в интересах регентского правительства, но, без сомнения, преследуя в первую очередь свои собственные цели, Фачино Кане во главе своей мощной армии в 500 копий обрушился на пармские земли. Его действия были направлены не на ведение войны против какого-то конкретного врага, а на установление контроля над территорией и её экономическими артериями: он подвергал разграблению сельскую местность и блокировал дороги, ведущие в Брешелло и Реджо-Эмилию. Это была уже не война за интересы государства; это была война за наследство, в которой каждый великий капитан стремился вырвать для себя кусок пожирнее, и Фачино Кане, как самый сильный и безжалостный из всех, немедленно приступил к этому переделу с той энергией и эффективностью, которые всегда были ему свойственны.

В декабре Фачино триумфально вступил в Парму, войдя в Парму через ворота Кристина и Бенедетта. Он действовал не один, а в союзе с такими могущественными фигурами, как Пандольфо Малатеста, Томмазо Тротти, Маркуардо далла Рокка и Гульельмо делла Скала. Этот факт раскрывал ту новую политическую реальность, которая установилась после смерти Джан Галеаццо. Миланское государство, лишённое своего единого и авторитарного правителя, стремительно распадалось на сферы влияния, каждая из которых контролировалась одним из великих капитанов.

Начало нового, 1403 года, Фачино Кане встретил, продолжая действовать в той же двойственной логике, которая стала для него нормой: с одной стороны, он формально исполнял приказы миланского регентства, а с другой — вёл свои собственные, частные войны. В январе, объединившись с братьями Ланчиллотто и Кастеллино Беккариа, он в высокой должности «capitaneus Ducis Mediolani et Comitis Papie»³² занимался тем, что, по сути, было организованным рэкетом: разорением земель, принадлежавших гвельфским фракциям в районах Павии, Пьяченцы и Тортоны. Однако уже в феврале он, по-видимому, по собственной инициативе, вернулся в Пьемонт, где возобновил свои опустошительные набеги на савойские владения в окрестностях Верчелли.

Этот самовольный уход, однако, был немедленно пресечён центральной властью, продемонстрировавшей, что, несмотря на свою слабость, она всё ещё обладала главным рычагом давления на своих неуправляемых капитанов — деньгами. Герцогский казначей выплатил ему 8000 флоринов в счёт его старых долгов. Эта выплата, хотя и не покрывавшая, без сомнения, всей суммы, была недвусмысленным сигналом. Фачино, получив деньги, немедленно подчинился, оставил свой замок в Борго-Сан-Мартино и вернулся в Эмилию.

Уладив, пусть и временно, свои финансовые споры с миланским двором, Фачино Кане в марте был облечён огромной и чрезвычайно ответственной властью. Ему было доверено общее командование всеми миланскими войсками, расквартированными в Болонье, — армией, насчитывавшей 2000 пехотинцев и 400 копий. Внутри самого города, раздираемого, как всегда, фракционной борьбой, он, как сообщают хронисты, сумел занять позицию над схваткой, возвысившись над «внутренней ненавистью». Однако эта внешняя нейтральность была лишь маской, скрывавшей ту железную и безжалостную диктатуру, которую он немедленно установил. В мае, продолжая вести внешнюю политику — он с Болгаро Боккаторта организовал заговор с целью захвата Сант-Агата-Болоньезе, — он приступил к систематическому террору внутри города. Сначала, в качестве акта превентивного устрашения, он приказал повесить пятерых горожан. Официальным поводом послужило обвинение в краже, но истинной причиной, как отмечается, был тот ропот, который они позволяли себе в адрес его режима. Этот акт немедленно подавил любые проявления недовольства. В конце месяца состоялась ещё одна казнь: был повешен Гаспаре ди Джан Леоне Леони, обвинённый в том, что он пронёс в город несколько писем от одного из лидеров оппозиции, Нанне Гоццадини. Несмотря на установленный им режим террора, Фачино Кане прекрасно понимал и необходимость поддержания хотя бы видимости нормальной городской жизни, прибегая для этого к традиционному для итальянских синьоров методу «хлеба и зрелищ». В июне, демонстрируя полное спокойствие и контроль над ситуацией, он устроил в городе скачки на улице Сарагоцца. Однако этот праздник был лишь короткой прелюдией к возобновлению военных действий. Сразу после этого он выступил из Болоньи во главе армии, насчитывавшей 400 копий и 2000 пехотинцев. Официальной целью этого похода был поиск провианта, что, без сомнения, было правдой, поскольку снабжение огромного города в условиях частичной блокады было первоочередной задачей. Однако истинная его цель была куда более амбициозной. Он целенаправленно шёл на столкновение с объединёнными папскими силами под командованием Альберико да Барбиано, Карло Малатеста и Паоло Орсини. Расположив свой лагерь у Казалеккьо-ди-Рено, он двинулся в направлении Кастель-Сан-Пьетро-Терме — крепости, недавно захваченной его противниками и представлявшей собой постоянную угрозу для его болонских владений.

В то время как Фачино Кане пытался перехватить инициативу за пределами города, его враги предприняли чрезвычайно дерзкую попытку нанести ему удар в самое сердце. В июле Паоло Орсини и Угуччоне Контрари, проломив стену одной из башен между воротами Кастильоне и Санто-Стефано, ворвались в Болонью с отрядом в 200 человек. Реакция Фачино Кане была отмечена крайней степенью жестокости. Он не просто отбил атаку, а устроил настоящую резню. Некоторые из папских солдат, пытавшиеся штурмовать стены с помощью лестниц, были сброшены вниз, а их трупы были намеренно оставлены на земле, растоптанные лошадьми, в качестве акта устрашения. Сразу после этого он возглавил мощную вылазку во главе 1200 всадников. Хотя в итоге он и был отбит, понеся тяжёлые потери, включая в виде попавших в плен собственного брата Филиппино и Ланчиллотто Беккариа, он, в свою очередь, сумел захватить 150 вражеских солдат, которых с позором провёл по улицам Болоньи, заставив их волочить по земле свои знамёна.

Вернувшись в город, он немедленно обрушил всю свою ярость на его жителей, приказав повесить всех, кто был замечен на стенах во время вражеской атаки. В середине месяца, после смерти официального губернатора, он был назначен на его место и немедленно использовал свою новую, неограниченную власть для установления режима тотального террора. Он отдал приказ вешать любых болонцев, попадавших в его руки по малейшему подозрению, а также предпринял ряд мер, направленных на полное подчинение города: разместил свои войска в церквях и запретил круглосуточный колокольный звон. Этот запрет был не просто прихотью, а целенаправленная мера, направленная на то, чтобы лишить горожан их главного средства коммуникации и сигнала тревоги, тем самым полностью парализовав их способность к любому организованному сопротивлению.

В августе Фачино Кане продолжал свою войну на два фронта — внешний и внутренний — с той же неумолимой энергией. Для обеспечения снабжения Болоньи он предпринял серию опустошительных рейдов на Ловолето, Ченто и Пьеве-ди-Ченто. Эти операции принесли ему богатую добычу: 200 пленных пехотинцев, большое количество продовольствия и зерна, а также сотню волов, которые были немедленно отправлены в осаждённый город. Одновременно с этим, для покрытия своих огромных военных расходов, он прибег к уже испытанному методу, наложив на двух богатейших болонских граждан, Бартоломео деи Болоньнини и Маркьонне деи Марцоли, принудительный заём на колоссальную сумму в 40000 дукатов. Едва обеспечив таким образом продовольственную и финансовую стабильность своего болонского режима, он с невероятной быстротой переместился в Ломбардию, где назревал новый кризис. Вместе с Оттобуоно Терци он поспешил на помощь осаждённой цитадели Брешии. Здесь он немедленно вступил в ожесточённый бой с Франческо Новелло да Каррара. Однако на этот раз удача была не на его стороне: после упорного сражения он был отбит и вынужден укрыться в той самой цитадели, которую он и пришёл спасать. Эта неудача, впрочем, никоим образом не ослабила его хватки в Эмилии.

Всё имеет свойство заканчиваться. Стабильность, установленная в Болонье посредством террора Фачино Кане, окончательно рухнула в 28 августа, после заключения мирного договора между Бонифацием IX и миланским регентством. Это событие немедленно лишило его режим внешней легитимности и спровоцировало тотальное восстание. Сначала, в попытке удержать власть, он заключил союз с одной из местных фракций. Однако было уже слишком поздно. Удар набатного колокола ознаменовал начало всеобщего мятежа. Горожане, ворвавшись на Пьяцца-Маджоре, смяли его гарнизон. Сам Фачино, бросившись в бой с небольшим отрядом, был отброшен толпой и после четырёхчасового уличного сражения, в котором погибло более 200 человек из отряда Фачино. Понимая, что сопротивление бесполезно, кондотьер начал отход к западной части города. Но это не было обычное отступление. Фачино приказал поджигать дома в квартале Броккаиндоссо, превращая свой уход в акт мести. Мечом он убивал и ранил всех, кто попадался на пути, оставляя за собой след крови и пепла. Убежищем для кондотьера и его людей стала цитадель Прателло и в предместье Сан-Феличе. Сюда к Фачино пришёл на помощь Чермизоне да Парма со своим отрядом. Два кондотьера оценили ситуацию трезво — сопротивление было безнадёжным. Цитадель могла стать не крепостью, а их могилой.

Его уход из города был столь же показательным, как и его правление. Под покровом ночи он беспрепятственно покинул город и направился в Пьемонт. Сразу после этого в Болонью триумфально вошёл кардинал Бальдассаре Косса, немедленно объявивший Фачино Кане и других миланских капитанов врагами Церкви. Впрочем, этот символический жест уже не имел никакого значения. Сам Фачино, продемонстрировав невероятную способность к восстановлению, уже был в Пьемонте, где, соединившись с Томмазо Маласпина, немедленно получил новый приказ от своей старой нанимательницы, герцогини Катерины Висконти. Ему было приказано идти на Алессандрию, восставшую против власти Милана и поднявшую французское знамя.

Катастрофическое изгнание из Болоньи было немедленно искуплено Фачино Кане одной из самых блестящих и безжалостных побед за всю его карьеру. В октябре, в тот самый момент, когда гарнизон цитадели Алессандрии, всё ещё верный Висконти, уже был готов сдаться, он, словно deus ex machina, обрушился из этой же крепости на осаждавших. Во главе 600 всадников и местных гибеллинов он за три дня не только разгромил объединённые силы гвельфов и французов, но и запер их самих в крепости Бергольо. Получив по реке артиллерию, он начал интенсивный обстрел и принудил своего врага, Габриэле Гуаско, к сдаче на определённых условиях. Сразу после этого он приступил к акту показательной мести и тотального грабежа. Тем гасконским наёмникам, которые ранее уже попадали к нему в плен и были отпущены под честное слово, была отрублена рука за клятвопреступление. Сам город был отдан на восьмидневное разграбление. Масштабы грабежа были таковы, что солдаты брали лишь самое ценное, а для скупки остального в город немедленно съехались купцы из Павии и Казале. Всё награбленное было погружено на корабли и вывезено для продажи. Помимо имущества, захвату подлежали и сами жители, вынужденные платить выкуп. Сверх всего этого, на город была наложена контрибуция в 22000 флоринов, а чиновник, уличённый в хищениях при её сборе, был немедленно обезглавлен. Кульминацией же всего этого акта возмездия стал жест глубокого символического значения: из кафедрального собора были изъяты мощи Святого Эвазия, украденные александрийцами у жителей Казале почти два века назад. Эти мощи, вместе с другими церковными ценностями, были сначала вывезены в его личный замок, а затем с триумфальной процессией возвращены в Казале. Эта победа, отпразднованная в Милане трёхдневными иллюминациями, имела для Фачино Кане и вполне осязаемые финансовые последствия: в счёт огромных долгов герцогиня передала ему в залог Валенцу, Монтекастелло и Бреме, окончательно превратив его из наёмного генерала в одного из крупнейших феодалов и кредиторов миланского государства.

Триумф в Алессандрии не только не утолил, но, напротив, лишь разжёг территориальные аппетиты Фачино Кане. Он немедленно вернулся к ещё одной своей тактике — тактике захватов, замаскированных под частную инициативу его подчинённых. В ноябре двое его ближайших сподвижников, Секондино Азинари и Антонио делла Валле, совершили внезапное нападение и захватили замок Бурио, находившийся на землях, принадлежавших герцогу Орлеанскому. Сам Фачино Кане, который, без сомнения, и был истинным организатором всей этой операции, немедленно разыграл уже хорошо отрепетированный спектакль. Сделав вид, что он не имеет к этому никакого отношения, он выступил в роли «добросовестного приобретателя», формально «купив» у своих же людей эту незаконно захваченную крепость. Впрочем, столь откровенно провокационный захват замка не мог остаться без ответа, и французский губернатор Асти немедленно выдвинул свои войска к его стенам. Вместо того чтобы обороняться, Фачино немедленно нанёс контрудар, подвергнув угрозе город Канелли. Эта классическая для него тактика эскалации немедленно принесла свои плоды: французы были вынуждены отступить. Сразу после этого была заключена временная передышка, позволившая Фачино Кане, вновь продемонстрировавшему своё тактическое превосходство, с честью выйти из этого спровоцированного им же самим конфликта.

Однако это пьемонтское затишье было лишь короткой прелюдией к его вовлечению в новый, куда более масштабный и важный для миланских интересов, конфликт. Он немедленно вернулся в Ломбардию, где объединил свои силы с Пандольфо Малатеста. Их новой общей целью стала борьба против синьора Падуи, Франческо да Каррара, который, воспользовавшись всеобщим хаосом, сумел захватить Брешию. Эта быстрая передислокация в очередной раз раскрывала ту уникальную роль, которую Фачино играл в разваливавшемся на части герцогстве. Он был своего рода «пожарной командой», тем единственным по-настоящему эффективным военным инструментом, который регентский совет мог бросать с одного фронта на другой для тушения самых опасных очагов возгорания, угрожавших самому существованию государства Висконти.

Подготовка возврата Брешии с самого начала продемонстрировала не только военные, но и выдающиеся инженерно-логистические способности Фачино Кане. Чтобы обеспечить беспрепятственное движение своих войск, шедших из Алессандрии, он приказал построить мост через реку Тичино в окрестностях Павии. Это сооружение, возведённое в стратегически удобном месте, позволило ему быстро и эффективно сконцентрировать свои силы для главного удара. Объединившись с Пандольфо Малатеста и Людовико Габриотто Кантелли, он во главе огромной армии, насчитывавшей 7000 всадников и 2000 пехотинцев, перешёл в наступление. Их первой целью стал Пандино, который был взят штурмом. Сразу после этого их объединённая армия форсировала Адду и атаковала саму Брешию. Однако на этот раз удача была не на их стороне. Несмотря на всю мощь их армии и тщательность подготовки, штурм был отбит. Эта неудача под стенами столь хорошо укреплённого города стала для союзников суровым напоминанием о том, что даже самое внушительное численное превосходство не всегда является гарантией успеха, и что война за большие ломбардские города будет предприятием куда более долгим и кровавым, чем их привычные рейды в Пьемонте.

Но эта неудача лишь раззадорила миланских капитанов. Уже в феврале Фачино Кане и Пандольфо Малатеста предприняли новую, на этот раз успешную, атаку. Применив осадные бомбарды, они проломили оборону и, сломив отчаянное сопротивление клана Гамбара, ворвались в город. Последствия этого штурма были ужасающими: 300 гвельфов было убито, ещё множество захвачено в плен, а их дома были сожжены и сровнены с землёй. Сразу после этого Фачино Кане с Малатеста двинулся на Верону. Однако здесь их ждал холодный приём со стороны их же собственного союзника, миланского губернатора Уголотто Бьянкардо. Опасаясь беспорядков, которые могли бы учинить неуправляемые наёмники, он попросту отказался впускать их армию в город. Дальнейшая кампания превратилась в хаотичную череду стычек, манёвров и солдатских мятежей. Сорвав попытку людей да Каррара захватить замок Дзевио, Фачино предпринял вылазку из Вероны, но его армия в первый раз взбунтовалась из-за задержек с выплатой жалования. Продолжая действовать с оставшимися верными ему частями, он укрепился в Монтегальде. Однако его попытка прорваться к Сан-Мартино-ди-Лупари вновь была заблокирована объединёнными силами вражеской коалиции.

К марту военная кампания окончательно зашла в тупик, превратившись в череду отчаянных, но безрезультатных атак. В одной из таких операций Фачино Кане вместе с Людовико Габриотто Кантелли предпринял попытку ночного прорыва вражеских линий. Эта вылазка вылилась в чрезвычайно ожесточённое сражение, продолжавшееся до полудня следующего дня. Именно в разгар этого боя и произошло событие, ставшее поворотным пунктом всей кампании. Франческо да Каррара потребовал личной встречи со своим врагом, и после окончания сражения эта встреча состоялась. Падуанский синьор не стал угрожать; вместо этого он апеллировал к «старой дружбе», подкрепив свои слова куда более весомым аргументом: в лагерь Фачино был прислан мул, гружённый мехами с золотыми монетами. Результат этого хода был предсказуем. Всего через два дня Фачино Кане, воспользовавшись как предлогом эхом доносившихся из Ломбардии гражданских войн, покинул театр военных действий и двинулся обратно. По пути, впрочем, он не упустил случая разграбить Виллаверлу и другие селения, захватив в плен 800 человек ради выкупа. Однако его возвращение было омрачено недоверием со стороны его собственных союзников. Прибыв к Брешии, он столкнулся с тем, что Пандольфо Малатеста разрешил ему войти в город лишь с эскортом в 50 всадников. Глубоко оскорблённый этим проявлением подозрительности, Фачино не стал вступать в пререкания. Он немедленно развернул свою армию, двинулся на Остилью и переправился через По.

VIII

Анархия, охватившая миланское государство, достигла своего апогея летом 1404 года, и Фачино Кане, действовавший уже без всякой оглядки на центральную власть, приступил к созданию собственного суверенного домена. Его первой и главной целью стала Пьяченца. Войдя в город, он немедленно изгнал оттуда другого великого кондотьера, Оттобуоно Терци, после чего обрушился на местных гвельфов, разграбив их имущество и захватив многочисленных пленных. Для соблюдения приличий он сделал вид, что действует от имени молодого Филиппо Марии Висконти, однако его последующие действия не оставили сомнений в его истинных намерениях. Быстро захватив ключевые крепости, он, наконец, позволил своим солдатам провозгласить себя синьором Пьяченцы в счёт тех огромных долгов, которые накопило перед ним миланское правительство.

Установив свою власть силой, Фачино Кане, однако, немедленно приступил к её легитимации, продемонстрировав при этом недюжинный талант политического деятеля. С одной стороны, он применил классический метод завоевания популярности у черни, организовав подвоз дешёвого продовольствия. С другой — он и его жена, Беатриче ди Тенда³³, развернули активную благотворительную деятельность, раздавая милостыню и всячески демонстрируя своё благочестие. Эта показная набожность, впрочем, не мешала его холодному военному расчёту. Он уже был готов снести до основания огромный монастырь Сан-Систо, который составлял часть укреплений, построенных Терци, и лишь настойчивые мольбы верующих заставили его отказаться от этого плана.

Едва укрепив свою власть в Пьяченце, Фачино Кане в сентябре был вынужден немедленно вернуться в Пьемонт, где за время его отсутствия вновь подняли голову его старые враги — местные гвельфские фракции. Его реакция была отмечена той яростью, которая всегда сопровождала его карательные экспедиции. Он con ogni impietà³⁴ обрушился на восставшие земли в окрестностях многострадальной Алессандрии, последовательно захватив Кайро-Ломеллина и Фраскароло, чей замок был сровнен с землёй. Продолжая своё опустошительное шествие, он уничтожил укрепления Олевано-ди-Ломеллина и занял земли Сант-Анджело-Ломеллина и Чилавеньи. После этого он позволил своим солдатам вновь приняться за разорение павийских владений, уделив «особое внимание» Страделле. Кульминацией всей этой стремительной и безжалостной кампании стало взятие Валенцы, которая, по-видимому, сдалась без особого сопротивления.

Пока Фачино Кане железной рукой наводил порядок в своих новых владениях, политическая ситуация в самом Милане достигла точки кипения. Власть герцогини-регентши Катерины Висконти окончательно рухнула. Преданная своим собственным сыном, Филиппо Марией, и арестованная враждебной ей фракцией, она умерла в замке Монца в октябре, причём обстоятельства её смерти, будь то чума или яд, остались неясными. Это событие немедленно ввергло то, что осталось от миланского государства, в состояние тотальной войны всех против всех. В этой новой, хаотичной реальности Фачино Кане немедленно и без колебаний принял сторону нового законного правителя, юного герцога Джованни Марии Висконти. Его главными противниками в этой борьбе за власть стали его бывшие союзники, а ныне смертельные враги, Пандольфо Малатеста и Джованни да Виньяте. Оставив свой плацдарм в Треццо-суль-Адда, они двинулись на Милан с явным намерением захватить власть. Перед Фачино Кане, таким образом, встала задача, по своей важности превосходившая все его предыдущие кампании. Он должен был уже не просто захватывать города или подавлять мятежи; он должен был защитить саму столицу и самого герцога, став, по сути, главным и единственным военным гарантом выживания династии Висконти.

Война за миланское наследство немедленно перешла в активную фазу, и Фачино Кане, верный своему наступательному стилю, сразу же нанёс удар. В ноябре ему удалось одержать важную победу над Пандольфо Малатеста у Пьеве-д’Инчино. Развивая свой успех, он вместе с Франческо Висконти осадил своего поверженного врага в Эрбе. Казалось, что ещё немного, и один из главных соперников в борьбе за власть будет окончательно нейтрализован. Однако именно в этот критический момент и проявилась вся сложность и многомерность этого конфликта. Его лагерь под Эрбой был атакован другими противниками — вероятно, союзниками Малатесты, поспешившими ему на выручку. Этот удар в спину заставил Фачино Кане отказаться от дальнейшей осады и отступить…

С началом нового, 1405 года, Фачино Кане вновь продемонстрировал свою способность вести войну одновременно на нескольких, казалось бы, не связанных друг с другом, фронтах. В то время как его главной задачей оставалась защита Милана и молодого герцога, он, тем не менее, не упускал ни малейшей возможности для сведения старых счётов и укрепления своих позиций в Пьемонте. В марте, действуя в союзе со своим старым патроном, маркизом Теодоро ди Монферрато, он совершил карательную экспедицию в Вальсезию, направленную против владений Франческо Барбавары — одного из самых влиятельных и ненавистных ему деятелей миланского двора. Этот рейд был не просто актом грабежа; это был акт личной мести и политического давления, адресованный одному из его главных соперников в борьбе за влияние при дворе. Сразу после этой демонстрации силы он вновь вернулся в Ломбардию, переместив свои войска в район Павии. Эта невероятная мобильность и умение сочетать участие в большой гражданской войне с ведением своих собственных, частных вендетт, как нельзя лучше раскрывали ту уникальную позицию, которую он теперь занимал. Он был одновременно и слугой герцога, и независимым хищником, использовавшим хаос в государстве как для защиты своего монарха, так и для сведения счётов со своими личными врагами. И едва завершив свои операции в Павии, Фачино Кане в мае с новой, ещё большей яростью обрушился на земли своих извечных врагов в Пьемонте — клан Гуаско. Его действия были вновь отмечены беспрецедентной жестокостью. Захватив замок Сан-Джорджо, он, в нарушение всех договорённостей, арестовал его защитников. Сразу после этого он уничтожил замок Сант-Антонино и приказал убить всех членов клана Гуаско, попавших к нему в руки. После этой резни он, проявив цинизм, ставший его визитной карточкой, «подарил» руины замка другому местному клану, Инвициати. Эта карательная экспедиция была лишь прелюдией к целой серии территориальных захватов: он последовательно оккупировал Валенцу, Фелиццано, Мазио, Рокка-д’Араццо и другие города. Единственным местом, где он встретил отпор, стал Кастеллаццо, куда успели войти французские войска. Впрочем, и эта проблема была решена им с той же эффективностью: заключив годичное перемирие с маршалом Франции, французским губернатором Генуи Жаном II ле Менгром, известным как Бусико, он в итоге получил и этот город. Эта блестящая и кровавая кампания принесла ему не только новые владения, но и высочайшее признание со стороны миланского герцога. В качестве вознаграждения ему был пожалован в феодальное владение город Галлиате. Географическое положение этого нового феода было в высшей степени показательным. Он не просто добавлялся к его уже существующим владениям; он был тем недостающим звеном, которое превращало его разрозненные пьемонтские и ломбардские земли в единый, стратегически связанный территориальный блок. Таким образом, к середине года Фачино Кане окончательно превратился из простого кондотьера, пусть и самого могущественного, в настоящего суверенного правителя, чьи владения, протянувшиеся от Монферрато до Новары, составляли огромное и фактически независимое государство, вклинившееся между землями Милана и Савойи.

В то время как Фачино Кане занимался созданием своего пьемонтского княжества, политическая обстановка в Эмилии продолжала оставаться чрезвычайно нестабильной. Всего через четыре дня после того, как его бывшие союзники, Пандольфо Малатеста и Габрино Фондуло, при помощи местных гвельфов захватили Пьяченцу, город вновь сменил хозяев. В июне Фачино Кане, объединившись с Франческо Висконти и Оттобуоно Терци, во главе армии в 1000 всадников стремительной атакой отбил город. Реакция победителей была отмечена той крайней степенью жестокости, которая была характерна для всех гражданских войн того периода. Как лаконично, но предельно ясно сообщают хронисты, их враги были не просто разбиты; они были «перебиты»³⁵. Герцогство погружалось всё больше и больше в кровавый хаос. В этой войне уже не было ни постоянных союзов, ни постоянных врагов — лишь временные коалиции хищников, которые с равной яростью сражались как за контроль над городами, так и за право устраивать в них резню.

Едва уладив дела в Пьяченце, Фачино Кане вновь вернулся в Пьемонт, где в июле произошло событие, казалось бы, должное положить конец его многолетней войне. Было подписано пятилетнее перемирие между ним, графом Савойским и принцем Ахейским. Однако Фачино Кане, нисколько не смущаясь договорами и соглашениями, продолжил вести войну в своей особой манере. Для него перемирие было не концом войны, а лишь поводом для её продолжения другими, ещё более коварными, методами. Вместо того чтобы распустить армию, он вторгся в окрестности Верчелли и, действуя под предлогом каких-то локальных споров, захватил целый ряд городков по обеим сторонам реки Сезия. Это было не просто нарушением договора; это была демонстрация того, что для него, человека, чья власть была основана исключительно на силе, любые юридические обязательства были не более чем клочком бумаги. Он вновь показал всем — и своим врагам, и своим союзникам, — что в Пьемонте существует лишь один закон — его воля, и лишь одна реальность — его непрекращающаяся война.

В августе 1405 года, контроль, который Фачино Кане установил де-факто над Алессандрией, наконец, получил своё формальное, хотя и в высшей степени двусмысленное, юридическое оформление. Он стал синьором города. Молодой миланский герцог Джованни Мария Висконти, будучи не в силах этому воспрепятствовать, попытался хотя бы сохранить видимость своего суверенитета. Он официально назначил Фачино на должность префекта Алессандрии, тем самым как бы делегируя ему власть от своего имени. Реакция Фачино Кане на этот жест была квинтэссенцией его политического стиля. Он не стал оспаривать назначение. Вместо этого он просто изменил термин, обозначавший его должность, превратив официальное латинское «префект» (prefectus) в куда более недвусмысленное «доминус» (dominus) — синьор, господин. Этот, казалось бы, чисто семантический акт на самом деле был актом огромного политического значения. Более того, он раскрывал ту пропасть, лежавшую между юридической фикцией и реальной властью. Герцог мог называть его как угодно, но Фачино Кане прекрасно знал, кем он был на самом деле. Он был не чиновником, назначенным сверху, а правителем, захватившим власть силой, и этот маленький, но в высшей степени дерзкий акт «редактирования» собственного титула был его недвусмысленным посланием всем — и герцогу, и жителям, и всему миру.

Несмотря на свою новообретённую квази-суверенную власть в Алессандрии, Фачино Кане продолжал действовать и как наёмный полководец на службе у своих старых патронов, каждый раз превращая эту службу в инструмент для дальнейшего укрепления собственных позиций. В сентябре он оказал решающую поддержку Теодоро II ди Монферрато в его борьбе против графа Савойского, причём его помощь была оказана в два этапа, раскрывавших как его хитрость, так и его прямую военную мощь. Сначала он направил на помощь своему союзнику лишь небольшой отряд под командованием своего лейтенанта, Амброджино ди Казале. Этот ход был, по-видимому, рассчитан на то, чтобы, не ввязываясь в конфликт всеми силами, прощупать оборону противника и спровоцировать его на ответные действия. Когда же настал решающий момент, он вмешался в дело уже лично. Его прямое участие в операции по захвату Верчелли, без сомнения, и стало тем решающим фактором, который и обеспечил успех всего предприятия.

Последующая военная кампания Фачино Кане в области Бергамо представляет собой классический образец той методичной и беспощадной войны на истощение, которая была характерна для итальянских междоусобиц начала XV столетия. Выступив во главе значительных сил, насчитывавших, согласно хроникам, около 6000 человек — как конных, так и пеших, — он достиг Лискате, откуда в сопровождении Франческо и Гаспарино Висконти форсировал Адду и разбил лагерь в Спирано. Это расположение было избрано отнюдь не случайно: отсюда его войска получили возможность рассредоточиться по окрестным землям, занимаясь систематическим разорением округи — практикой, которая, хотя и выглядит варварской с позиций современности, в действительности являлась неотъемлемым элементом военной стратегии эпохи, призванным и обогатить солдат, и подорвать экономическую базу противника. К середине месяца его силы ворвались в контадо Комун-Нуово; благодаря предательству — кем-то были открыты ворота — они вошли в саму местность, которая была отдана на разграбление. Детальность описания добычи, сохранившаяся в документах, даёт редкую возможность оценить масштабы подобных операций: в одном лишь складе было обнаружено сто пятьдесят вьюков зерна (рожь и пшеница), не считая значительных запасов проса, полбы, бобовых и вина, четырёх свиней, множества кур, каплунов и гусей. Более того, в руки Кане попали несколько бомбард с боеприпасами — весьма ценное приобретение, поскольку артиллерия в ту эпоху оставалась дорогостоящим и редким ресурсом.

Сразу после этого он приступил к осаде крепости Урньяно, удерживаемой гарнизоном Джованни Карло Висконти, известного также как Джанкарло и Джанпиччинино. Джованни Карло был сыном Карло Висконти и Беатриче д’Арманьяк, и приходился Бернабо внуком. Районом его действий являлось в основном Канту, который, вероятно, являлся его вотчиной. Так, например, в марте 1413 года, то есть после убийства герцога, в Канту состоялась встреча между Филиппо Марии Висконти, которого сопровождали с 3000 всадников во главе с Карманьолой, Филиппо Арчелли и Ланчиллотто Беккариа, и, ни много ни мало, императором Сигизмундом Венгерским, приехавшего в Италию защищать права Джанкарло на этот город.

В течение двух дней Урньяно подвергалось обстрелу из бомбарды, метавшей крупные каменные ядра. Получив из цитадели Бергамо вторую артиллерийскую установку, Кане продолжил осаду ещё четыре дня, после чего кастелян был вынужден капитулировать на условиях. Представляется примечательным, что этот эпизод наглядно демонстрирует возраставшее значение артиллерии в осадной войне, хотя её эффективность оставалась ещё весьма ограниченной. Продолжая рейд, Фачино Кане двинулся дальше с отрядом в тысячу всадников, пятьсот арбалетчиков и значительным числом гибеллинов из окрестностей Бергамо. Его набеги коснулись Педренго, Сканцо, Роскьяте — все эти поселения были взяты силой и подверглись обычному для того времени разграблению. Добыча, как всегда, состояла из скота, вина, фуража, солёного мяса, тканей, домашней птицы и прочего движимого имущества. Многие гвельфы были убиты; центры преданы огню; награбленное частью отправлено в Спирано, где располагалась ставка кондотьера, частью — в Урньяно.

Наступление на Альцано-Ломбардо осуществлялось с ещё большей демонстративностью: Фачино Кане вошёл туда во главе двух тысяч всадников с развёрнутыми знамёнами — жест, подчёркивавший не столько военную необходимость, сколько политическое заявление о господстве. Были захвачены огромные стада скота различных размеров; у жителей отнимали постели и прочую мебель — свидетельство того, что грабёж носил тотальный характер и не ограничивался лишь провиантом. С собой было уведено сто пленников; в ходе операции погибло более двадцати солдат из отряда Кане, что указывает на наличие, пусть и безуспешного, но сопротивления. На обратном пути были преданы пламени Раника и Торре-Больдоне. Достигнув Каприате-Сан-Джервазио, Фачино Кане приказал установить на берегу несколько бомбард для разрушения внешней башни моста в Треццо-суль-Адда, после чего осадил в замке Паоло Капельята Коллеони. Примечательно, что в этой кампании кондотьер не ограничивался ролью главнокомандующего, но лично участвовал в боевых действиях, в частности, при штурме укрепления, известного как Корна ди Сан-Джервазио. И в этом случае победа принесла значительные запасы вина и провианта, которые были разделены между воинами — стандартная практика, позволявшая поддерживать боевой дух армии и обеспечивать её лояльность.

В ноябре осада замка Треццо-суль-Адда — главной цитадели гвельфов в регионе — была продолжена с удвоенной силой, превратившись в масштабную, хорошо скоординированную операцию. Фачино Кане расположился со стороны Бергамо, ведя непрерывный артобстрел крепости. С миланской же стороны к нему присоединился Франческо Висконти во главе огромной армии в 6000 человек, также оснащённой осадной артиллерией. Силы осаждённых, насчитывавшие 1200 пехотинцев и 200 всадников, несмотря на их упорное сопротивление, были обречены. Решающим фактором стала успешная операция Фачино Кане по пресечению вражеских коммуникаций: ему удалось рассеять отряды, шедшие на помощь осаждённым из долины Сан-Мартино. После этого, сосредоточив огонь своих бомбард на одной из главных башен, так называемой «Белой башни»³⁶, и вызвав её обрушение, он окончательно сломил волю защитников к сопротивлению. Завершение осады было, впрочем, достаточно типичным для войн того времени. Вместо того чтобы брать крепость штурмом, что повлекло бы за собой новые потери, Фачино согласился на сдачу на определённых условиях, после чего было заключено трёхмесячное перемирие. Взяв главную вражескую цитадель и нейтрализовав основные силы противника, Фачино Кане добился всех своих стратегических целей. Ему больше не нужно было проливать кровь; вместо этого он, обеспечив себе безопасность в тылу, приступил к дальнейшей консолидации своих завоеваний, переместив свою армию сначала в Чизерано, а затем разместив лагерь в предместьях самой Брешии — недвусмысленный сигнал всем о том, кто отныне являлся полным и безраздельным хозяином всей центральной Ломбардии. Весь месяц он демонстративно простоял со своей армией под стенами Брешии, и эта вооружённая демонстрация силы была самым убедительным аргументом на любых переговорах. Именно в этот период состоялась его встреча с его главным и самым могущественным «коллегой» по цеху— Пандольфо Малатеста. Содержание их переговоров остаётся неизвестным, однако сам факт встречи двух величайших капитанов Ломбардии со всей ясностью показывает, что именно они, а не регентский совет в Милане, отныне были реальными вершителями судеб региона. Результатом этой демонстрации силы и закулисных переговоров стало подписание в середине месяца в Милане официального перемирия с гвельфами. Срок перемирия, один месяц и восемь дней, был достаточно коротким, чтобы позволить обеим сторонам зализать раны и подготовиться к новому раунду борьбы, но в то же время он был достаточным и для того, чтобы формально закрепить тот новый статус-кво, который был установлен Фачино Кане силой оружия на полях сражений.

В начале 1406 года Фачино Кане в лишний раз подтвердил, что является одним из столпов нового политического режима, складывавшегося вокруг фигуры молодого Филиппо Марии Висконти. Его новый статус был продемонстрирован чрезвычайно почётным и деликатным поручением, которое было на него возложено в январе. Вместе с Джорджо дель Карретто ему было поручено определить размер приданого для дочери маркиза Монферратского, предназначенной в жёны Филиппо Марии. Этот акт был чем-то большим, чем просто административной задачей. Фактически, он, военный, был допущен в святая святых династической политики — в процесс заключения брачного союза, имевшего огромное значение для будущего всего государства.

Это новое, высочайшее доверие было немедленно подкреплено и соответствующими материальными благами. Он был официально наделён титулом и владениями графа Бьяндрате. Впрочем, даже в этот момент своего триумфа Фачино Кане не упустил случая извлечь из ситуации и дополнительную, пусть и скромную, выгоду. Как сообщается, по случаю этого назначения он принял «подарок» от жителей Павии. Сам факт того, что герцог счёл необходимым лично вмешаться и ограничить размер этого «подарка» суммой в 100 флоринов, раскрывает ту двойственную реальность, в которой он теперь существовал. С одной стороны, он был уже гранд-синьором, арбитром в династических спорах и одним из ближайших доверенных лиц будущего правителя. С другой — он в душе по-прежнему оставался старым кондотьером, для которого любая ситуация была, прежде всего, возможностью для извлечения пусть и небольшой, но неизменно приятной финансовой выгоды.

Впрочем, старые привычки умирают последними… Несмотря на свой новый, высочайший статус при дворе, Фачино Кане продолжал вести себя как абсолютный хищник, расширяя свои владения и грубо нарушая долгожданное и крайне нестабильное равновесие, установившееся в герцогстве. Сначала, без всякого видимого повода, он отобрал у клана Конфалоньери их замок и владения в Кандия-Ломеллина. Сразу после этого, в апреле, он вновь обратил свой взор на Пьяченцу, где в тот момент правил другой могущественный кондотьер, Оттобуоно Терци. При одном лишь известии о его приближении Терци, прекрасно зная, с кем имеет дело, бежал из города, захватив с собой всё, что мог унести. Фачино же, ворвавшись в Пьяченцу, немедленно изгнал оттуда герцогский гарнизон и подверг город разграблению. Впрочем, и здесь, как и ранее, акт насилия был немедленно сопровождён актом популизма: он организовал подвоз дешёвого продовольствия. Едва утвердившись в Пьяченце, он немедленно предпринял опустошительный рейд на бергамаские земли, действуя якобы от имени герцога, но на деле лишь преследуя свои собственные цели. Он уничтожил Виньяно, Колоньо-аль-Серио и Стеццано, приказав вырубить все виноградники и фруктовые деревья. Эта непрекращавшаяся череда захватов, грабежей и опустошений, наконец, переполнила чашу терпения молодого герцога. Его «наглость» достигла таких пределов, что Джованни Мария Висконти был вынужден прибегнуть к последнему оставшемуся у него средству. Герцог, будучи не в силах справиться со своим самым могущественным вассалом, был вынужден нанимать других кондотьеров, чтобы развязать гражданскую войну внутри своего же собственного государства. Он официально обратился за помощью к двум величайшим капитанам своего времени, Якопо даль Верме и Карло Малатеста, с приказом «приструнить» своего собственного, вышедшего из-под всякого контроля, главнокомандующего.

Тот прямой вызов, который Джованни Мария Висконти бросил своему мятежному генералу, спровоцировал лишь дальнейшую эскалацию конфликта. В сентябре Фачино Кане совершил акт, бывший, по сути, государственной изменой. Находясь в Пьяченце, он самовольно провозгласил себя «gubernator et capitaneus generalis» — губернатором и генерал-капитаном всего герцогства, действуя якобы от имени обоих братьев Висконти — Джованни Марии и 14-летнего Филиппо Марии. Этот шаг был неприкрытой попыткой узурпации власти. Реакция на это со стороны его врагов последовала немедленно: его старый соперник, Оттобуоно Терци, действуя теперь уже от имени законной власти, атаковал и отбил Пьяченцу.

Сразу после этого Карло Малатеста, назначенный официальным губернатором герцогства, нанёс ему удар уже не военный, а юридический. Он издал указ, запрещавший всем подданным Милана служить в армии Фачино Кане под страхом конфискации всего имущества и изгнания. Этот акт был направлен на то, чтобы лишить Фачино его главного ресурса — рекрутов. Его ответная реакция была в высшей степени показательна и асимметрична. Не имея возможности отменить указ, он прибег к акту демонстративного неповиновения, показав, что на своей территории он сам является единственным источником закона. В качестве акта мести он демонстративно передал своему командиру, Андреа да Мантова, права, замки и имущество, отобранные им у трёх знатных родов Ломеллины. Этот жест был недвусмысленным посланием как его солдатам, так и его врагам: несмотря на все указы и запреты, служба у него по-прежнему оставалась единственным надёжным источником обогащения, а его воля по-прежнему стояла выше законов герцогства.

Джованни Марии делал всё чтоб изолировать Фачино Кане. Но он просчитался, не оценив угрозы со стороны своей собственной семьи. В начале нового 1407 года сформировалась мощнейшая оппозиционная коалиция. Найдя поддержку у всех крупнейших лидеров гибеллинской партии, Фачино сумел объединить под своими знамёнами войска синьора Пизы и Кремы Габриэле Мария Висконти³⁷, незаконнорождённого сына Джан Галеаццо от Аньезе Мантегацца, Асторре³⁸ Висконти, одного из многочисленных сыновей Бернабо Висконти, а также, вероятно, «нежеланного» брата, юного и болезненного Филиппо Марию, формального графа Павии. Эта консолидация сил немедленно принесла свои плоды. Уже в феврале Карло Малатеста, осознав, что он не в силах противостоять этой новой угрозе, был вынужден покинуть Милан.

10 февраля 1407 года Фачино Кане получил звание «dilectissimus consiliarius et generalis Capitaneus»³⁹ герцога, который вернул ему должность правителя Пьяченцы. Захватив Кассано-д’Адда, он немедленно двинулся на столицу. Дойдя до Гареньяно, он предъявил молодому герцогу ультиматум, потребовав не только вернуть милость его союзникам — оставшимся Висконти, но и назначить его самого на пост генерал-капитана. Этот наглый шантаж возымел своё действие, однако его триумф оказался недолгим. Якопо даль Верме, объявленный врагом, немедленно объединил свои силы с Оттобуоно Терци и, получив подкрепления от всех врагов Фачино, дал ему бой у Моримондо. Начало сражения было для Фачино успешным, но внезапная ночная атака застала его врасплох. Он был наголову разбит и вынужден бежать, бросив на поле боя 1000 своих солдат и одного из своих союзников, Маркуардо далла Рокка. После этого разгрома его ждал ещё один удар: прибыв к Павии, он обнаружил, что Филиппо Мария Висконти приказал закрыть перед ним ворота. Да, утром Фачино ещё диктовал свою волю герцогу, а уже вечером, разбитый и преданный, был вынужден спасаться бегством, не находя убежища даже в городах своих мнимых союзников.

Катастрофическое поражение при Моримондо, однако, нисколько не сломило Фачино Кане. Напротив, оно лишь вернуло его в ту стихию, в которой он и чувствовал себя увереннее всего, — в стихию грабительской войны в Пьемонте. Укрывшись в своей надёжной цитадели, Алессандрии, он без малейшего промедления вновь бросил свои войска в бой, направив их сначала в Бьяндрате и Галлиате, а затем обрушившись на Ломеллину. Он подверг тотальному разграблению все главные города региона, включая Конфиенцу, Сант-Анджело, Чилавенью и другие. Одновременно с этим он не только сдерживал атаки со стороны Амедео Савойского, но и сам предпринимал дерзкие рейды на верчелльские земли. Эта возобновившаяся кампания террора, однако, была на удивление короткой. Уже в мае была заключена очередная передышка с графом Савойским, после чего Фачино Кане вывел свои войска из Верчелли. Эта быстрая смена от тотальной войны к перемирию в очередной раз раскрывала всю суть его стратегии. Для него война была не самоцелью, а инструментом. После своего разгрома в Ломбардии ему было необходимо срочно пополнить свою казну и восстановить свою репутацию. Добившись этого за счёт савойских земель, он с лёгкостью согласился на мир, который давал ему столь необходимую передышку и позволял подготовиться к новому раунду борьбы за главный приз — за Милан.

Сентябрь принёс Фачино Кане реванш, которого он, без сомнения, так страстно желал. Устроив внезапную засаду между Фругароло и Боско-Маренго, он наголову разбил миланскую армию, ведомую его злейшим врагом, Франческо Барбаварой, в своё время первого камергера Джан Галеаццо, а в последующем ключевом члене регентского совета при малолетнем Джованни Марии, и его союзниками. Любопытно, что Франческо приходил из дворянской семьи делла Ломеллина, графов Кастелло, что во многом объясняет его активное вмешательство.

Как это ни раз бывало, тактический триумф Фачино обернулся актом холодной и безжалостной мести, продемонстрировавшему, что отныне Фачино Кане перешёл черту, за которой уже не было места ни рыцарским кодексам, ни правилам ведения войны. Все захваченные в бою капитаны, включая графов ди Меде, были не просто брошены в тюрьму — они были задушены. Сразу после этого он приказал арестовать Гвидо даль Поццо, Томмазо и Обиццо Тротти, которые были подвергнуты пыткам и также казнены. Фачино начал физически уничтожать всю враждебной ему аристократической верхушки, давая сигнал всем о том, что отныне он будет вести войну не на жизнь, а на смерть, а любой, кто встанет на его пути, будет не просто побеждён, а истреблён.

Окончательный уход Якопо даль Верме в Венецию, произошедший в начале 1408 года, немедленно развязал Кане руки, устранив единственного полководца, способного противостоять ему на равных. Он немедленно воспользовался этим, вновь поведя свою армию на Милан и по пути осадив Бусто-Арсицио. Следует отметить, что выбор объекта для первого удара имел не только стратегическое, но и символическое значение: Бусто Арсицио представлял собой важный экономический узел, контроль над которым позволял парализовать снабжение столицы и стимулировать недовольство среди провинциальных элит. В ответ на это миланский герцог прибег к уже испытанному, но абсолютно бесполезному оружию, издав очередной указ, запрещавший его подданным служить в армии мятежника. Фачино же, полностью игнорируя эти бумажные угрозы, нанёс удар, который был куда более чувствительным. Вместе с Кастеллино Беккариа он открыто объявил войну уже не только миланскому герцогу, но и его брату, Филиппо Марии, графу Павии. Расположив свой лагерь на левом берегу Тичино, он совершил акт настоящего экономического удушения, полностью перерезав все торговые и транспортные коммуникации между озером Маджоре и Миланом.

При наступлении весны конфронтация лишь обострилась. Усилия Фачино Кане вновь были сосредоточены на Бусто-Арсицио. Он применил свою излюбленную тактику психологического давления: окружив город, но находясь вне досягаемости арбалетного огня, он угрожал предать его огню и мечу. Эта демонстрация силы принесла свои плоды, хотя и весьма своеобразные. Вместо того чтобы сдаться, местные власти прибегли к политике умиротворения. Викарий Сеприо Бенедетто да Марано начал снабжать его армию провиантом, а другой местный синьор добился освобождения одного из пленных, который был дорог Фачино. Кульминацией же всего этого эпизода стало его внезапное и необъяснимое ночное отступление. Этот уход был воспринят местными жителями не как тактический манёвр, а как чудо, приписанное заступничеству Трёх Волхвов. Однако уже в мае Фачино Кане с лихвой компенсировал это кажущееся поражение. Действуя вдоль берегов Тичино, он построил несколько укреплённых бастионов для контроля над передвижениями герцогских войск. Одновременно с этим он вмешался во внутренние дела Комо, помог Франческо Руска захватить там власть и позволил своим солдатам принять участие в разграблении домов враждебной фракции. Этот переворот привёл к изгнанию из города самого Пандольфо Малатесты, занимавшего там пост подесты. Впрочем, триумф Фачино в Комо был недолгим. Всего через четыре дня, узнав о приближении герцогских войск, он был вынужден покинуть город. Но уже летом-осенью

Летняя и осенняя кампании 1408 года ознаменовались для Фачино Кане серией решительных успехов, окончательно превративших его в бесспорного гегемона всей западной Ломбардии. В августе его попытка овладеть Виджевано, хотя сама по себе и не увенчавшаяся успехом, совпала с событием огромного политического значения: Карло Малатеста, его главный и самый авторитетный противник, покинул миланскую службу. Это устранило последнее серьёзное препятствие на пути Фачино к тотальному доминированию. Уже в сентябре, пользуясь этим вакуумом власти, он захватил Новару, принадлежавшую французам, и отдал её на разграбление. А в октябре, применив, по-видимому, подкуп, он убедил Маттео Мамели, коменданта главной башни Комо, впустить его в город, после чего немедленно провозгласил себя его синьором. Эта серия стремительных и чрезвычайно важных территориальных приобретений была не просто чередой военных побед. Это был методичный захват всех ключевых городов региона, превративший Фачино Кане из просто мятежного генерала в суверенного правителя огромного и стратегически важного квази-государства, вклинившегося между Миланом, Пьемонтом и швейцарскими кантонами.

Наконец, в ноябре и декабре, год завершился постепенным сжатием кольца осады вокруг Милана. Согласно сохранившимся хроникам, к концу года город оказался блокирован с трёх сторон: на севере, вдоль линии Канту, — отрядом Джованни Пиччинино Висконти; на востоке, по направлению к Монце и Треццо-суль-Адда, — силами Асторре Висконти и Коллеони; на юге — непосредственно отрядами Фачино Кане. Эта ситуация, если судить по платёжным ведомостям и донесениям властей, фиксировала не столько непосредственную угрозу взятию города, сколько стратегическое навязывание Милану новой политической реальности, в которой расширяющаяся автономия и инициатива военных предпринимателей постепенно вытесняла прежние институты феодального управления.

Начало 1409 года ознаменовалось очередной серией дипломатических манёвров, которые с предельной ясностью продемонстрировали как неустойчивость политической конъюнктуры в Ломбардии, так и превалирование личных амбиций над формальными обязательствами. В первые месяцы года, стремясь, по-видимому, легитимизировать свои территориальные приобретения, Фачино Кане инициировал мирные переговоры с Джованни Мария Висконти. Однако этот шаг, представлявший собой типичную для кондотьера попытку закрепить военные успехи дипломатическим путём, натолкнулся на вероломство со стороны миланского герцога. Джованни Мария, оценив угрозу, исходящую от своего слишком могущественного военачальника, сделал ставку на внешнюю силу и заключил союз с маршалом Бусико, чьё присутствие в регионе вносило дополнительный элемент геополитической нестабильности. Подобный обман не просто оскорбил Фачино Кане, но и поставил его в уязвимое положение, потребовав немедленного и решительного ответа. Реакция последовала незамедлительно и была столь же прагматичной, сколь и предсказуемой: столкнувшись с формированием враждебной оси, Кане вступает в союз с естественным противником Висконти и французского влияния — маркизом Теодоро II Палеологом Монферратским. Этот новый альянс незамедлительно принёс плоды: объединённые силы отняли Верчелли у Джакомо Арчелли и, что более важно, отвоевали Алессандрию, тем самым не только компенсировав стратегическую угрозу, но и значительно укрепив владения и влияние Фачино Кане в западной Ломбардии и восточном Пьемонте.

Дальнейшие события разворачивались с неумолимой логикой, продиктованной как амбициями отдельных кондотьеров, так и нарастающей угрозой французского вмешательства. К марту 1409 года Фачино Кане, действуя в союзе с изгнанным из Павии кланом Беккариа, перенёс театр военных действий непосредственно под стены этого города, где в замке укрылся Филиппо Мария Висконти. Размещение лагеря под стенами крепости и систематическое разорение прилегающего парка и сельской округи. Ответные действия герцогской власти, выразившиеся в выдвижении против Кане войск под командованием братьев Карло и Пандольфо Малатеста, лишь подчёркивали серьёзность положения и тот факт, что внутренняя борьба за власть в Миланском герцогстве всё больше принимала форму столкновения ведущих военных капитанов Италии.

Последующие месяцы продемонстрировали, насколько изменчивыми и ситуативными могли быть союзы в данный период. В апреле, заручившись поддержкой гибеллинских фракций и таких значимых фигур, как Джованни да Виньяте, Асторре Висконти и его недавний союзник Теодоро ди Монферрато, Фачино Кане форсировал Адду и подчинил себе стратегически важный район Монте ди Брианца. Последовавшее столкновение при Ровеньяте с силами Малатесты, продлившееся около двух часов, не привело к решающей победе ни одной из сторон. Представляется в высшей степени примечательным, что на следующий день командующие встретились и пришли к соглашению о прекращении взаимной борьбы. Как сообщают хроники, главной причиной этого неожиданного примирения стало осознание общей угрозы, которую представляла возможная французская оккупация Милана. Таким образом, личное соперничество уступило место прагматичному расчёту, и вчерашние враги объединили свои силы. Этот новый альянс немедленно доказал свою эффективность: Фачино Кане отвоевал Меленьяно и с объединёнными силами в 3000 всадников приступил к осаде уже самой столицы, используя в качестве casus belli требование о выплате задолженности по жалованью в размере 50000 флоринов — сумма, наглядно иллюстрирующая как масштабы военных расходов, так и постоянную проблему финансирования наёмных армий. Военная кампания в мае развивалась с переменным успехом, демонстрируя характерную для войн того времени маятниковую динамику. Разместив свой основной лагерь в Ронкетто, всего в двух милях от миланских ворот Порта Тичинезе, Фачино Кане предпринял попытку давления на город, однако, встретив отпор, был вынужден отступить к Мадженте, где его ожидал маркиз ди Монферрато. Именно в этот период проявилось его тактическое мастерство в проведении стремительных и неожиданных операций: при Кастеллаццо он застал врасплох и разгромил отряд из полутора тысяч французских латников, что, несомненно, нанесло ощутимый урон силам Бусико. Несмотря на этот успех, к концу месяца Кане расположился в Кассано-д’Адда, откуда, что весьма характерно, начал новый раунд переговоров с миланским герцогом. Этот переход от открытого военного противостояния к дипломатическому зондажу вновь подчёркивает двойственную природу кондотьера, который был не только солдатом, но и политическим игроком, всегда готовым конвертировать военные достижения в политические или финансовые уступки.

Летние месяцы стали периодом временного урегулирования и немедленной переориентации военных усилий Фачино Кане, что в полной мере отражало его статус как ключевого игрока в ломбардской политике. К июню, после серии успешных военных демонстраций, было наконец достигнуто соглашение с герцогом миланским, которое представляло собой классический образец конвертации военного превосходства в институционально закреплённую власть. Фачино Кане получил формальную инвеституру на владение Варезе, Кастильоне-Олона, Лонате-Поццоло, Кастано-Примо и рядом других, менее значительных населённых пунктов в стратегически важном графстве Сеприо, расположенном между озерами Лаго-Маджоре и Комо. Едва ли можно считать совпадением, что при подписании мира он выдвинул категорическое требование об изгнании всех французских советников со двора Висконти, что недвусмысленно указывало на его намерение устранить любых конкурентов в борьбе за влияние на герцога. Однако этот триумф оказался недолговечным. Уже в июле, с уходом войск Малатеста, Фачино Кане остался один на один с силами маршала Бусико. Потомок известных крестоносцев и сам крестоносец, Бусико прошёл путь от пажа при дворе короля Карла V до одного из самых уважаемых военачальников своего времени. Служба в Тевтонском ордене в Литве, боевые действия против Джона Гонта в Галисии, война против польского короля Ягайло в Пруссии, крестовый поход в Тунис, Никопольская битва, помощь осаждённому турками в Константинополе Мануилу II Палеологу, итальянская кампании, победа в большом рыцарском турнире в Сент-Энглевер, два плена — всё это сформировало военачальника, который не привык отступать.

Продолжая укреплять свои позиции, Фачино овладел Мортарой и ворвался в Виджевано, отняв его у графа Павии, но в то же время Бусико, покинув Геную, занял Пьяченцу, создав тем самым прямую угрозу владениям Кане с юга и вновь обострив общую стратегическую обстановку.

Август продемонстрировал дальнейшее нарастание амбиций Фачино Кане и смещение его интересов в сторону Лигурии, что, в определённом смысле, было логическим продолжением его антифранцузской политики. В начале месяца он, в сопровождении своих гвельфских союзников, Джованни да Виньяте и Джорджо Бенцони, триумфально вошёл в Милан, что скорее походило не на визит подданного, а на инспекцию владений со стороны фактического хозяина положения. Сразу после этого, консолидировав силы, он выступил против Генуи, находящейся под управлением Бусико. Для этой кампании был сформирован мощный ситуативный альянс, в который, помимо маркиза ди Монферрато, вошли влиятельные генуэзские кланы изгнанников — Дориа и Спинола, стремившиеся вернуть себе утраченные позиции в родном городе. Военная операция была спланирована как скоординированное наступление с двух направлений, что свидетельствует о возросшем уровне стратегического планирования. Сам Фачино Кане с отрядом, насчитывавшим около 1800 всадников и 200 пехотинцев, двинулся через долину Валь-Польчевера к предместью Сампьердарена. Одновременно маркиз Теодоро ди Монферрато, располагая сопоставимыми силами в 1800 всадников и 800 пехотинцев, наступал через долину Валь-ди-Бизаньо, осуществляя блокаду Генуи с востока.

Осенние месяцы 1409 года ознаменовались стремительным коллапсом французского господства в Лигурии и, как следствие, окончательным утверждением Фачино Кане в роли доминирующей фигуры в политическом ландшафте всей Северной Италии. В сентябре, на фоне скоординированного наступления сил Кане и его союзников, в самой Генуе вспыхнуло восстание, направленное против власти маршала Бусико. В ходе городских беспорядков, как сообщают хроники, был убит его лейтенант, Уго ди Шоле, а остатки французского гарнизона в количестве около 2000 пехотинцев оказались заперты в цитадели Кастеллетто. Новая городская синьория, осознавая сложность своего положения, предприняла два прагматичных шага: Теодоро ди Монферрато было предложено управление городом, что обеспечивало поддержку со стороны мощного пьемонтского соседа, а Фачино Кане, чьи войска стояли в Сампьердарене, была выплачена значительная сумма в 30000 флоринов с единственной целью — чтобы он покинул территорию Лигурии. Пока в Генуе разворачивалась эта драма, Бусико предпринял отчаянную попытку переломить ход событий, совершив стремительный марш на Милан с армией, насчитывавшей, по разным оценкам, до 5500 всадников и 600 пехотинцев. Однако его расчёт на захват столицы герцогства не оправдался: замок Порта Джовия устоял, и, получив известия о катастрофе в Генуе, маршал был вынужден поспешно отступить к Сант-Анджело-Лодиджано, фактически признав своё поражение на всех фронтах. Последовавшие события можно рассматривать как прямое столкновение двух главных антагонистов этой кампании. Фачино Кане, укрепив своё положение и получив генуэзское золото, в октябре двинулся в Пьемонт, осадив Нови-Лигуре. Хотя французский гарнизон замка сумел оказать сопротивление, исход противостояния решился в полевом сражении. Армии Бусико и Кане сошлись между городками Сале и Фругароло, и в битве при Гави французские войска потерпели сокрушительное поражение. Потери, составившие около 800 человек, большинство из которых, что характерно, были итальянскими наёмниками на французской службе, стали тяжёлым ударом по престижу Бусико. Сам маршал был вынужден укрыться в замке. Человек, который некогда сражался в крестовых походах и считался одним из лучших полководцев своего времени, теперь прятался за каменными стенами, наблюдая, как его противник пожинает плоды победы.

Представляется в высшей степени показательным, что восстановление позиций французов и их безопасное возвращение в Геную стало возможным лишь благодаря дипломатическому вмешательству Андреа Малатесты, который, вернувшись к управлению герцогством, выступил посредником. Для гордого французского маршала это поражение стало не просто военной неудачей, но и личным унижением, которое навсегда изменило его восприятие итальянских кампаний. Он вернулся во Францию, где его, впрочем, ждало ещё более серьёзное испытание — битва при Азенкуре…

Ноябрьская встреча Фачино Кане в Виджевано с молодым и нерешительным герцогом Джованни Мария Висконти завершилась тем, что кондотьер был официально назначен губернатором всего Миланского герцогства, сместив с этого поста Андреа Малатесту. Его последующий торжественный въезд в Милан в сопровождении своих сторонников из числа гибеллинов, недавно изгнанных герцогом, символизировал окончательный переход реальной власти в руки военного предводителя. Первые же его действия в новой роли были направлены на укрепление своего положения и стабилизацию финансов: он потребовал от миланской коммуны выплаты долга в 30000 флоринов за поставки зерна, осуществлённые им прошлой голодной зимой, и одновременно провёл ряд административных реформ, поощряя торговлю и упорядочивая денежное обращение. В соответствии с ранее заключёнными соглашениями, он установил свой контроль над сбором пошлин на хлеб, вино и мясо в Виджевано и Мортаре. Однако концентрация власти в руках Кане, его злоупотребления и сведение личных счётов быстро вызвали широкое недовольство, которое, что едва ли удивительно в контексте политики Висконти, нашло отклик у самого герцога. Вскоре против всемогущего губернатора был организован заговор, тайно инспирированный тем самым правителем, который и вознёс его на вершину власти.

1410 год наглядно продемонстрировал, сколь хрупким и противоречивым было положение Фачино Кане, который, будучи фактическим правителем Миланского герцогства, формально оставался подданным и наёмным слугой вероломного и непредсказуемого Джованни Мария Висконти. Первые месяцы года были посвящены попыткам институционализировать свою власть и укрепить сеть личных связей. Так, в январе он жалует Бреббию в качестве феода своему стороннику Пьетро Безоцци, что является классическим примером использования земельных пожалований для создания лояльной клиентелы, а в марте заключает соглашение с Асторре Висконти, синьором Монцы, стремясь заручиться поддержкой других влиятельных фигур в регионе. Эти шаги можно расценить как планомерное выстраивание собственной политической опоры, независимой от герцогской воли, однако они не могли застраховать от прямого предательства. В апреле напряжённость между герцогом и его всемогущим губернатором достигла апогея, вылившись в открытую попытку убийства. Как описывают миланские хроники, заговорщики из числа герцогских проввизионати атаковали Фачино Кане, когда тот на коне пересекал второй двор дворцового комплекса Аренго. Лишь исключительное хладнокровие и воинская выучка позволили кондотьеру избежать гибели: развернув коня, он бросился на обнаживших мечи нападавших и, получив лишь ранение головы при ударе о полуоткрытую створку ворот, сумел прорваться к Порта Тоза, которую контролировал его капитан Джорджо Вальперга. Бежав в Розате, Кане оказался в центре сложной дипломатической игры. Весьма показательно, что посредниками в неизбежном примирении выступили новый губернатор герцогства Карло Малатеста и Андреа да Баджо — фигуры, которые, по всей видимости, не были вовлечены в заговор, что лишний раз подчёркивало крайнюю степень фракционной раздробленности при дворе Висконти, где даже ближайшее окружение герцога не представляло собой единого целого и действовало, исходя из собственных интересов.

Неудачное покушение, вместо того чтобы ослабить Фачино Кане, в действительности лишь укрепило его позиции, предоставив ему моральное и политическое право требовать новых гарантий своей безопасности и власти. В мае, прибегнув к характерному для аристократической культуры того времени приёму, он пригласил Джованни Мария Висконти на охоту. В уединении лесной чащи, в ходе конфиденциальной беседы, детали которой остаются предметом догадок, он сумел убедить герцога уступить ему полное управление герцогством сроком на три года. Это была уже не просто военная кондотта, а формальная передача правительственных полномочий. Легитимность этого акта была подкреплена присягой на верность, которую принесла Фачино Кане коммуна Милана, признав его, таким образом, не просто наёмным капитаном, но и своим синьором. Незамедлительно приступив к исполнению новых обязанностей, он заключил перемирие с другими непокорными вассалами, Джованни да Виньяте и Филиппино да Дезио, мятежным кастеляном Меленьяно, демонстрируя своё намерение выступать в роли гаранта порядка и стабильности в государстве, над которым он обрёл почти неограниченную власть.

Обретя формальные полномочия правителя, Фачино Кане незамедлительно приступил к сложной задаче по умиротворению и консолидации Миланского герцогства, которое на протяжении многих лет было раздираемо внутренними распрями. Его действия в летние месяцы 1410 года представляли собой выверенное сочетание дипломатического маневрирования и безжалостного применения силы, что в полной мере соответствовало его прагматичному подходу к управлению. В июне он последовательно заключает перемирия с целым рядом влиятельных синьоров и кланов, чья враждебность или независимость представляла угрозу стабильности государства. Сначала было подписано соглашение с Джорджо Бенцони, затем достигнуто примирение с набравшей силу группировки Асторре и Джованни Карло Висконти, а также семьёй Коллеони, контролировавшей стратегически важную крепость Треццо-суль-Адда. Эту серию дипломатических успехов, направленных на нейтрализацию оппозиции, следует рассматривать как его попытку создать более широкую основу для своей власти. В то же время, там, где переговоры были невозможны или нецелесообразны, Кане действовал с показательной жестокостью. Для подавления очагов восстания в Дезио и Горгонзоле он приказал поджечь колокольни, в которых укрывались мятежники, — метод, наглядно демонстрировавший всем потенциальным противникам его решимость и нетерпимость к любому неповиновению. В июле эта политика была продолжена: он добился капитуляции важного укреплённого пункта Кастеллаццо-Бормида, при этом, как отмечают источники, обошёлся с французским гарнизоном с рыцарской куртуазностью, что, впрочем, не отменяло главного — очередной бастион французского влияния в регионе был ликвидирован.

Осенне-зимний период 1410 года стал временем, когда Фачино Кане, упрочив своё положение в Милане, перешёл к ликвидации последних очагов сопротивления в Ломбардии, которые продолжали оспаривать его новообретённую гегемонию. В октябре его внимание было обращено на Меленьяно, удерживаемый братьями Филиппино, Антонио и Маффиоло из рода Дезио, которые, в свою очередь, были союзниками его старого соперника, Малатесты. Действия против них были облечены в форму государственного правосудия: братьев обвинили в измене, что давало законные основания для конфискации их имущества и разрушения их домов. Представляется в высшей степени характерным для политической практики того времени, что при сносе был оставлен нетронутым фасад, на котором, согласно обычаю, должны были быть нанесены позорящие изображения⁴⁰ братьев, повешенных как предателей. Таким образом, военная операция по возвращению контроля над городом сопровождалась актом публичного устрашения и символического унижения, призванным продемонстрировать всем несогласным последствия неповиновения.

Кульминацией утверждения власти Фачино Кане стал его поход на Павию в декабре, который можно расценить как финальный и самый решительный удар по остаткам суверенитета династии Висконти. Опираясь на поддержку своего давнего союзника Кастеллино Беккариа, который контролировал ключевое укрепление у моста, Кане без особого труда вошёл в город. Последовавшее за этим разграбление Павии отличалось, по свидетельствам современников, жестокой методичностью. Удар был нанесён не только по материальному благосостоянию горожан — сначала гвельфов, а затем и гибеллинов, — но и по самой институциональной основе города. Целенаправленному уничтожению подверглись трибуналы, налоговые ведомости, реестры докторов и ремесленных цехов, купеческие лавки и городские архивы. Эта акция была не просто варварским грабежом, а целенаправленным уничтожением исторической и правовой памяти коммуны. Филиппо Мария Висконти, с трудом укрывшись в замке, был вынужден смириться и признать верховную власть кондотьера. В качестве последнего унижения и закрепления своего триумфа, Фачино Кане заставил его уступить себе Тортону со всеми прилегающими землями, известными как Весковадо, окончательно превратившись из наёмного капитана в самостоятельного территориального синьора.

После жестокого разграбления Павии и унижения Филиппо Марии Висконти, 11 января 1411 года между двумя братьями Висконти был торжественно провозглашён «Pax et concordia». Роль Фачино прекрасно раскрывается в следующей латинской фразе: «fraternum bellum, cohoperante pacis Autore, in pacis dulcedinem est conversum», т.е. «братская война, при содействии Творца мира, обратилась в сладость мира (наслаждение миром)». Этот мир едва ли можно считать результатом равноправных переговоров. С одной стороны документа стояли имена победителей — Фачино Кане и его павийских союзников из клана Беккариа, с другой — имя графа Павии, который, хоть и сохранял титул, на деле был полностью подчинён воле кондотьера. Этот документ, по своей сути, представлял собой не столько примирение, сколько юридическую фиксацию нового статус-кво. Наиболее же наглядным проявлением реальной власти Фачино Кане стало его немедленное распоряжение касательно павийского замка: он добился назначения на посты его кастелянов двух своих доверенных людей — Джованни Торниелли из Новары и Урбано ди Сан-Луиджи. Этот шаг был продиктован очевидной прагматической необходимостью, ведь передача главной цитадели города в руки лояльных командиров гарантировала полный и неоспоримый контроль над Павией, лишая её бывшего властителя даже гипотетической возможности для реванша.

Утвердившись в качестве неоспоримого арбитра судеб Миланского герцогства, Фачино Кане в весенние месяцы 1411 года перешёл к следующей фазе своей стратегии — расширению влияния на периферии и устранению оставшихся конкурентов. В марте его военные формирования, в документах именуемые masnadе или masnadа — термин, обозначавший служилых министериалов, входивших в личную клиентелу синьора и несших военную службу в обмен на привилегии, — совершили рейд на земли графа Савойского. Использование именно этого типа военной организации весьма симптоматично: маснада представляла собой не просто наёмную вольницу, но структурированную военизированную свиту зависимых людей, чья правоспособность оставалась ограниченной статусом министериалов до момента возможного освобождения. Эта акция, по всей видимости, преследовала двойную цель: с одной стороны, она позволяла обеспечить людей добычей, что являлось необходимым элементом поддержания лояльности вооружённой свиты, а с другой — служила демонстрацией силы, адресованной могущественному западному соседу. Более того, уже в апреле фокус его военных усилий сместился обратно в самое сердце Ломбардии. Опираясь на содействие местного синьора Бернабо Каркано, Фачино Кане изгнал из Канту Джованни Пиччинино Висконти, которому пришлось искать убежище в соседней Монце у Асторре, который ранее заключил мир с самим Кане. Таким образом, устраняя одного соперника, Фачино Кане невольно способствовал консолидации другой потенциально враждебной фракции, которая в будущем, уже после смерти и Кане, и Джованни Марии, наконец, достигнет заветной мечты — захвата Милана, впрочем, ненадолго и катастрофическими для себя последствиями.

Весенние месяцы 1411 года ознаменовались продолжением затяжного противостояния с Пандольфо Малатестой в брешанской области. Усиленный отрядами из Кремоны под командованием Муцио Ботты, Фачино Кане возобновил наступательные действия, вынудив Джованни да Терцо, который располагал численно меньшими силами, отступить за Ольо. Эта операция, хотя и не принесла решающего результата, вновь продемонстрировала способность кондотьера мобилизовывать ресурсы различных союзников и координировать действия разнородных военных контингентов. В тот же период, в рамках своей стратегии расширения территориальных владений, Фачино Кане совершил примечательную финансовую сделку, выкупив у французов за 15000 флоринов три стратегически важных пункта — Гави, Монтальдо и Паладио. Эта транзакция наглядно иллюстрирует характерную для того времени практику, при которой земли и крепости переходили из рук в руки не только путём завоевания, но и посредством денежных расчётов, что отражало прагматичный подход всех участников к политическим реалиям эпохи. Более того, данная покупка дополнительно подчёркивала финансовые возможности Кане, накопившего достаточные средства для подобных масштабных приобретений.

К августу, однако, его амбиции столкнулись с очередным препятствием. Предприняв нападение на Асторре Висконти в Монце, Фачино Кане потерпел неудачу — одну из немногих в череде его военных успехов. Детали операции остаются неясными, но сам факт провала заслуживает внимания, поскольку свидетельствует о том, что противники кондотьера отнюдь не были лишены способности к сопротивлению, а их претензии на герцогский престол были отнюдь не обоснованными, а через Джованни Карло Висконти подпитывалась поддержкой арманьяков. Характерно, что спустя несколько дней после неудачного штурма Фачино Кане избрал путь переговоров, заключив соглашение со своим соперником, предпочтя компромисс с Асторре бессмысленному расточению ресурсов и времени.

В октябре, находясь в Аббьятеграссо, Фачино направил ультиматум савойскому капитану Пьемонта, Энрико ди Коломбье, требуя возвращения Валь-д’Оссолы и угрожая в противном случае вновь начать военные действия против графа Савойского. Подобная дипломатия силы, опиравшаяся на недавние успехи его рейдов в савойские земли, представляла собой характерный для того времени способ ведения переговоров, при котором военная угроза служила главным аргументом. Впрочем, это и говорило о том, что амбиции 51-летнего Кане простирались далеко за пределы традиционных границ Миланского герцогства, охватывая альпийские проходы и стратегически важные долины.

Ноябрь же ознаменовался событиями иного рода, которые проливают свет на более тёмные стороны методов управления кондотьера. На пике своего могущества, он решил окончательно расправиться с родом Гуаско, благо повод для этого подвернулся замечательный… В 1411 году глава рода Габриэле Гуаско попытался вместе со своим братом Кристофоро и сыновьями устроить засаду около Сан-Сальваторе, но заговор был раскрыт Кристофоро Гуттуарио, генералом герцога Джованни Марии Висконти, и они оказались его пленниками. Фачино Кане сделал все возможное, чтобы заполучить пленников, которых он считал заклятыми врагами. Сына Габриэле Франческо постигла та же участь, что и его отца и дядю. Он пытался скрыться в замке Сант-Антонино, феодальном поместье семьи Гуаско, расположенном на вершине холма с видом на долину Арбио в нескольких километрах от Алессандрии. Франческо был схвачен, а замок Сант-Антонино был сожжён. Далее последовал Вивиано Гуаско. Преследуемый Фачино Кане, он заперся в своём замке Сан-Джорджо, в четырёх километрах от Алессандрии в направлении Куарньенто, где был захвачен людьми Фачино. Его замок был разрушен. Финал был в духе Фачино. Габриэле Гуаско, его брат Кристофоро и сыновья, Вивиано, Франческо и Габриэле Новелло, были обезглавлены. Любопытно, что Фачино предварительно взял за Габриэле и Кристофоро крупный выкуп, а затем всё равно казнил их.

В декабре 1411 года Фачино предложил Венецианской республике свои услуги в борьбе против короля Венгрии, будущего императора Священной Римской империи Сигизмунда, что свидетельствовало о его стремлении влиять на континентальные альянсы и использовать любую возможность для усиления своей репутации как полководца. Параллельно он отправил в лагерь венецианцев 25000 стайо⁴¹ зерна — пшеницы и ржи, столь необходимого для компенсирования нехватки провианта в венецианских землях, что подчёркивало его умение конвертировать военные ресурсы в политические кредиты. Сразу после этого Кане обратил оружие против старого соперника, Пандольфо Малатесты. В бою при Квинцано-д’Ольо он одержал убедительную победу, закрепив таким образом контроль над ключевым участком на левом берегу Ольо. Однако и на этом его кампании не закончились: не теряя темпа, он перенёс боевые действия в бергамаские владения, вновь продемонстрировав способность угрожать любому противнику в пределах всей Ломбардии. Эта комбинация дипломатических предложений, экономических льгот и стремительных побед на поле брани ярко иллюстрирует универсальность методов Фачино Кане — от дипломатии до грубой силы — которые вместе обеспечивали ему неоспоримый престиж и власть в регионе.

IX

Начало 1412 года ознаменовало возвращение Фачино Кане к закреплению своего контроля над ключевыми опорными пунктами в пределах Ломбардии. Он вновь захватил Меленьяно, оставив в нём кастелянами своих доверенных лиц — Джованни Торниелли и Урбано ди Сан-Луиджи. Однако попытки расширить сферу влияния за счёт соседних территорий оказались менее успешными. Подступив к Сончино, Фачино Кане столкнулся с решительным сопротивлением Джованни да Ково, который сумел отбить атаку. Аналогичная неудача произошла и при осаде Асолы, где жесткая оборона вынудила кондотьера прекратить штурм. Эти эпизоды свидетельствуют о том, что, несмотря на обретённую репутацию непобедимого полководца, он по-прежнему сталкивался с эффективно организованной обороной и не мог безоговорочно диктовать условия на всей территории Ломбардии. Весна 1412 года вновь застала Фачино Кане за привычным для него занятием — расшатыванием хрупкого баланса сил в Ломбардии, причём его методы, как и прежде, сочетали интригу, подкуп и прямое военное вмешательство. В марте он вступил в союз с родом Боккаччи, который выступил организатором восстания против власти Малатесты в Лонато и Ривольтелле, что представляло собой классический приём ослабления противника путём поддержки враждебных ему внутренних фракций. Одновременно, преследуя более амбициозную цель — овладение Бергамо, — он прибег к испытанному методу подкупа. Было достигнуто соглашение с неким Коминцоло Суарди, который, соблазнённый, как сообщают хроники, значительной суммой денег, убил констебля одних из городских ворот, тем самым открывая путь для внезапного нападения. Однако и на этот раз его замысел потерпел неудачу. Попытка захватить город врасплох была сорвана решительным и быстрым отпором со стороны самих жителей и, что более важно, оперативно подоспевших на помощь гвельфских ополчений из Соризоле, Понтераники и долины Брембана.

Конец жизненного пути Фачино Кане наступил внезапно и в высшей степени драматично, в тот самый момент, когда он, казалось, был близок к очередному триумфу. В мае 1412 года он вновь вернулся к осаде Бергамо, намереваясь окончательно сломить сопротивление этого непокорного города. В середине месяца, когда его войска уже готовились к штурму и проникновению в предместья, кондотьер был сражён внезапным и жестоким приступом подагры — болезни, мучившей его и ранее, но на этот раз оказавшейся фатальной. Вся военная операция была немедленно свёрнута, и обездвиженного военачальника в спешке доставили в замок Павии, ставший центром его власти. Здесь, на смертном одре, его настигла новость, которая в один миг изменила всю политическую конъюнктуру Ломбардии: днём ранее в Милане был убит герцог Джованни Мария Висконти.

Действительно, история поражает своими неожиданными поворотами. Вот и сейчас она приготовила ещё один драматический сюрприз. В тот же самый день, когда угасала жизнь могущественного кондотьера, в Милане разыгрывалась кровавая драма. Миланские гибеллины, опасаясь после смерти Фачино Кане потерять власть, которой они обладали в городе, и опасаясь, что непостоянство Джованни Марии снова подтолкнёт его к сближению с гвельфами, и ещё более боявшиеся, что герцог, известный своей жестокостью, доходившей до открытого садизма, ещё больше увеличит свою власть, спланировали его убийство. Заговорщики, в основном сторонники наследников Бернабо Висконти (Баджо, Пустерла, Тривульцио, Мантегацца, Алипранди, Майно и другие), полагая, что приступ подагры у Фачино смертельный, и они не ошиблись, воспользовались моментом, набрались смелости и убили герцога ударом кинжала в голову и в правую ногу перед собором Сан-Готтардо-ин-Корте.

Известие о смерти герцога, по-видимому, заставило Кане осознать, что всё созданное им государство оказалось на грани хаоса. На смертном одре Фачино принял решения, которые должны были определить не только судьбу его огромного состояния и верных войск, но и будущее всего Миланского герцогства. Умирающий кондотьер понимал, что его смерть может стать началом хаоса, способного разрушить всё, что он создавал десятилетиями. С угасающими силами, но с ясным умом полководца он расставлял последние фигуры на шахматной доске большой политики.

Свою жену Беатриче ди Тенда он поручил попечению архиепископа Милана Бартоломео Капра, своего брата Лодовико и других людей, которым доверял безоговорочно. Но главным его политическим завещанием стала дерзкая рекомендация, которая могла показаться безумием: он советовал Филиппо Марии Висконти, брату убитого им же герцога Джованни Марии, жениться на своей вдове Беатриче.

Этот совет не был актом раскаяния или попыткой искупления. Умирающий кондотьер до последнего дыхания оставался расчётливым политиком. Беатриче наследовала не только его безграничную любовь, но и колоссальное состояние: 400000 флоринов, замки, земли и, что ещё важнее, безоговорочную преданность его закалённых в боях войск. Брак с ней давал Филиппо Марии, тогда всего лишь графу Павии, не только несметные богатства, но и армию, способную помочь ему собрать разрозненные земли герцогства.

Фачино также настоятельно рекомендовал своему политическому наследнику принять на службу лучших из своих капитанов. Среди них особенно выделялся Франческо Буссоне — молодой, но уже прославившийся военачальник, которому суждено было войти в историю под именем Карманьола. В этом человеке Фачино видел продолжателя своих военных традиций, способного служить новому правителю с той же верностью, с какой он сам некогда служил герцогскому дому Висконти.

Фачино Кане не оставил законных наследников, и его наследие рассыпалось между родственниками или политическими наследниками. Его брат Филиппино, который сражался рядом с ним, получил графство Бьяндрате. Это была незначительная фигура, о которой мало что известно. В последующем, 24 февраля 1424 года Бьяндрате перешло к кондотьеру Анджело делла Пергола⁴², который воплощал одну из самых удивительных историй восхождения своей эпохи — от простого крестьянского сына до могущественного феодала. Другой брат, Барколло, мелькнул в хрониках за 1412 год и исчез из истории без следа. У Кане было два племянника, служивших при нём — Людовико и Манфредо. Они получили небольшую часть наследства дяди, но неизвестно, согласно акту дарования или силой. В 1413 году они контролировали Борго—Сан-Мартино, Нови, Гави и ещё ряд менее значительных территорий и населённых пунктов. Однако он стали настолько беспокойными, что Филиппо Мария решил от них избавиться.

Главная часть наследства Фачино Кане досталась Филиппо Мария благодаря браку с вдовой кондотьера. Молодой Висконти получил Алессандрию, Новару, возможно Тортону — хотя доподлинно неизвестно, обладал ли и когда именно Кане этим городом — и множество менее значительных местностей от Валенцы и Бреме до Варезе и Виджевано.

Фачино Кане испустил последний вздох 16 мая 1412 года в стенах своего замка в Павии. Великий кондотьер, чьё имя на протяжении десятилетий внушало трепет врагам и вселяло надежду союзникам, навсегда сомкнул глаза в том самом месте, где когда-то принимал решения, определявшие судьбы городов и государств. Его смерть ознаменовала конец эпохи — эпохи человека, который силой своей воли и остротой меча сумел подняться от безвестности до вершин власти.

Смерть Фачино Кане и герцога — случайность ли то была или мрачная ирония судьбы — навсегда изменила расклад сил в Северной Италии. В течение одного дня ушли из жизни два человека, которые определяли политическую карту герцогства: деспотичный герцог, правивший страхом и прихотью, и «железный» кондотьер, державший в своих руках реальные рычаги власти. Их одновременная кончина ознаменовала завершение одной бурной эпохи смут и хаоса и возвестила о наступлении новой — эры правления Филиппо Марии Висконти. Молодому графу Павии предстояло, опираясь на щедрое наследство Фачино Кане — его богатства, земли и, что самое ценное, преданность закалённых войск, — восстановить из пепла Миланское герцогство и вернуть ему былое величие.

Фачино Кане нашёл свой последний покой в церкви Сант-Агостино в Павии, известной также как Сан-Пьетро-ин-Чьель-д’Оро — древней обители, где под сводами покоились останки многих великих людей прошлого. Но судьба распорядилась так, что над могилой человека, который десятилетиями держал в своих руках нити власти над целым герцогством, не было воздвигнуто ни величественного мавзолея, ни даже скромного надгробия. Место упокоения великого кондотьера отмечали лишь потрескавшиеся каменные плиты пола, хранившие молчание о его подвигах и падениях. Беатриче, верная памяти мужа, позже всё же установила памятник на его могиле, но и этот скромный знак почтения не устоял перед безжалостностью времени. В начале XX века монумент был разрушен ради добычи извести — последнее оскорбление, нанесённое памяти человека, чьё имя когда-то наводило трепет на всю Северную Италию.

Сама Беатриче ди Тенда, следуя последней воле покойного мужа, стала женой Филиппо Марии Висконти, принеся ему в приданое не только огромные богатства Фачино, но и верность его закалённых войск. Этот брак должен был стать триумфом политической мудрости умершего кондотьера, но история приготовила для его вдовы трагический финал.

Беатриче обладала сильным и независимым характером, привыкнув к власти и уважению ещё при жизни первого мужа. Она не склонялась перед новым герцогом с покорностью, которой он ожидал от жены, а порой обращалась с ним почти как наставница с учеником. Филиппо Мария, человек подозрительный и жестокий, всё больше тяготился присутствием этой властной женщины, которая постоянно напоминала ему о том, что его возвышение стало возможным лишь благодаря наследству её первого мужа.

В 1418 году терпение герцога лопнуло. Возможно, движимый желанием избавиться от жены и завладеть её огромным состоянием, он обвинил Беатриче в прелюбодеянии с неким Микеле Оромбелли, простым слугой. Обвинение было чудовищным по своей циничности — знатную даму, вдову великого кондотьера, обвинили в связи с человеком из низших слоёв общества. Перевезённая в замок Бинаско, она, по приговору судьи Гаспарино де Грасси, была подвергнута пыткам с целью вырвать признание. 13 сентября 1418 года топор палача оборвал жизнь женщины, которая некогда была одной из самых могущественных в герцогстве. Вместе с ней погиб и её предполагаемый любовник, и, как гласит мрачная легенда, двумя служанками, обвинёнными в пособничестве — четыре жизни, принесённые в жертву алчности и подозрительности тирана. По некоторым свидетельствам, в разработке этого коварного плана участвовала Аньезе дель Майно, фрейлина Беатриче, которая одновременно была любовницей Филиппо Марии. Возможно, именно она нашёптывала герцогу подозрения о неверности жены, питая его ревность и недоверие.

Трагическая судьба Беатриче ди Тенда не канула в забвение. Столетия спустя её история вдохновила Винченцо Беллини на создание оперы «Беатриче ди Тенда» (1833), где страдания невинной женщины обрели голос в величественных ариях. Оноре де Бальзак также обратился к этой эпохе, написав новеллу «Фачино Кане», где отразились отзвуки той далёкой драмы. Исследователи XIX века посвятили множество трудов как самой Беатриче, так и трагическим событиям в замке Бинаско, пытаясь разгадать все тайны этой мрачной истории, где политические расчёты переплелись с человеческими страстями и жестокостью.

Как точно выразился генуэзский канцлер Джорджо Стелла в своей объективной эпитафии, Фачино был тем, «кого лангобарды сильно боялись»⁴³. Миланский гуманист Уберто Дечембрио, в последующем оправдывавший тиранию Филиппо Марии Висконти, пройдя тюремное заточение по приказу Фачино Кане, закономерно, чрезвычайно резок в оценке последнего: «Гнусный и подлый человек, вознесённый из навоза к тирании»⁴⁴. Тем не менее, хронисты той эпохи, привыкшие к чёрно—белым оценкам исторических деятелей, столкнувшись с личностью Фачино Кане, и, тем более, более поздние авторы, обнаружили, что этот человек не поддаётся простым определениям. В их записях он предстаёт фигурой противоречивой и многогранной, воплощением всех парадоксов своего жестокого времени.

Солдаты боготворили его. Под его знамёнами служили люди, которые прошли с ним через десятки кампаний, видели его в момент триумфа и поражения, и их преданность была абсолютной. Фачино понимал природу наёмного воина лучше многих современников — он был щедр при дележе добычи, закрывал глаза на солдатские грабежи, понимая, что именно эти простые радости войны и делают его людей непобедимыми. В его лагерях не было муштры и парадной дисциплины великих армий, но была та особая атмосфера товарищества, которая рождается только в боевом братстве. Как командир он был суров, но справедлив. Его приказы исполнялись беспрекословно не из страха, а из уважения к человеку, который никогда не требовал от подчинённых того, что не был готов сделать сам. В бою Фачино неизменно находился впереди — первым бросался в атаку, когда нужно было воодушевить войска, и последним покидал поле сражения, когда судьба складывалась неблагоприятно.

К врагам он был беспощаден, но даже современники, осуждавшие его жестокость, признавали, что она диктовалась не злой натурой (prava natura), а суровой необходимостью времени (necessità de’ tempi). В эпоху, когда политические споры решались мечом, а пощада могла обернуться предательством, Фачино следовал жёстким законам выживания. Его жестокость была инструментом власти, а не проявлением садистских наклонностей, как у его патрона Джованни Марии. Как всадник он не имел равных среди современников. Его искусство верховой езды граничило с чудом — он управлял конём с той же лёгкостью, с которой другие ходили пешком. В седле Фачино словно обретал сверхчеловеческие способности, становясь единым целым со своим боевым конём. Государственный чиновник, дипломат и военный Андреа Редузио вспоминал, что видел мастерство Фачино владением конём, вероятно, в Падуе в 1386—1397 годах: «И, насколько я помню, я не видел никого, кто бы ездил верхом лучше и прекраснее»⁴⁵.

Его карьера представляла собой квинтэссенцию судьбы кондотьера в ту бурную эпоху — эпоху стремительных взлётов и сокрушительных падений, беспощадной жестокости и холодного прагматизма. Фачино прошёл головокружительный путь от безвестного наёмника, чьё имя не стоило и медного гроша, до некоронованного властителя Миланского герцогства, перед которым склонялись знатнейшие роды Италии. Его жизнь была сплетена из нитей бесконечных сражений, где звон мечей смешивался с криками умирающих, из паутины дворцовых интриг, где одно неосторожное слово могло стоить головы, из цепи предательств, когда вчерашние союзники становились смертельными врагами, и неожиданных поворотов судьбы, способных в одночасье вознести человека к вершинам власти или низвергнуть в бездну забвения.

В отличие от других великих кондотьеров своего времени, Фачино не основал династии, которая пережила бы его на столетия, подобно славному роду Сфорца. Он не оставил после себя и славы великого реформатора военного дела, как это сделал Альберико да Барбиано, чьи нововведения изменили лицо итальянской войны. Но его фигура навсегда осталась ярчайшим символом кондотьерства — того удивительного явления, которое стало отличительной чертой итальянского Возрождения.

В его судьбе, как в зеркале, отразились все противоречия той эпохи: её блестящая сторона, где талант и воля могли вознести человека к невероятным высотам, и её тёмная изнанка, где жестокость и предательство были обычными инструментами политики. Фачино Кане остался в истории как человек, который воплотил в себе и величие, и трагедию своего времени — времени, когда меч решал судьбы государств, а удача была такой же важной союзницей, как и военное искусство.

Глава 3. Франческо Буссоне (Карманьола)

Судьба Франческо Буссоне, вошедшего в историю под прозвищем Карманьола, является, пожалуй, одной из самых драматичных и поучительных в анналах итальянских кондотьеров XIV—XV веков. Его стремительный взлёт из безвестности до положения верховного главнокомандующего сначала миланскими, а затем венецианскими войсками, и его столь же стремительное и трагическое падение стали благодатной почвой для легенд, драм и бесконечных исторических споров. Сама его фигура воплощает многие противоречия той бурной эпохи: невероятные возможности для социального лифта, предоставляемые военной стезей выходцам из низов, постоянную борьбу амбиций, подозрительность и жестокость, характерные для отношений между наёмными капитанами и их нанимателями, и ту тонкую грань между верностью и предательством, которая определяла участь многих кондотьеров.

Был ли Карманьола гениальным полководцем, достигшим вершин славы благодаря таланту и храбрости, но павшим жертвой вероломства и неблагодарности своих венецианских нанимателей? Или же он был типичным продуктом своей эпохи — честолюбивым и коварным авантюристом, чья вполне заслуженная кара стала следствием его собственной измены? Ответ на этот вопрос ускользает от однозначной оценки, погребённый под слоями противоречивых свидетельств современников, политических интриг его врагов и позднейшей романтизации, наиболее известным примером которой стала трагедия Алессандро Манцони «Граф Карманьола» (Il Conte Carmagnola). Тем не менее, рассмотрение его жизненного пути через призму доступных источников позволяет пролить свет не только на личность самого кондотьера, но и на сложную природу военного дела и политических реалий Италии эпохи Возрождения.

I

Происхождение Франческо Буссоне, будущего графа Карманьолы, было одним из самых скромных. Даже происхождение кондотьера Тальяно Фурлано было более, если можно так сказать, возвышенным — его отец имел хотя бы ферму. Франческо родился, по всей видимости, между 1380 и 1385 годом в небольшом местечке Карманьола в Пьемонте, неподалёку от Турина. Источники указывают год рождения как 1380, но учитывая сроки начала его карьеры, более поздняя дата также возможна. Его родители были бедными крестьянами. Имя его отца было Джакомо, о матери же источники не сохранили никаких сведений. Первоначально он был пастухом. Казалось, юному Франческо уготована была безвестная жизнь в полях, но, как это часто случалось в ту бурную эпоху, его судьбу изменил случай — или, вернее, требования войны, постоянно нуждавшейся в новых солдатах.

Существуют разные версии того, как именно он начал свою военную карьеру. Согласно одной, наиболее распространённой и романтической, проезжавший мимо солдат из отряда знаменитого пьемонтского кондотьера Фачино Кане был поражён гордым и пылким видом юного пастуха и то ли пригласил, то ли силой увёз его с отрядом. Произошло это, вероятно, около 1396 года, когда Фачино Кане активно вёл военные действия в Пьемонте. Говорили, что юный Карманьола начал службу в двенадцать лет под началом наёмника по имени Тендаско.

К 1396 году он уже числился на службе у известного Чекколо Брольо, а позже оказался в компании Фачино Кане. В этих суровых условиях наёмнической службы его природный талант, физическая сила и несомненная храбрость быстро выделили его среди рядовых солдат.

В 1398 году мы находим его в Риети, где он служил в составе одной из многочисленных мелких наёмных компаний. В апреле его контракт был продлён, что уже само по себе говорило о его растущей репутации. Амбициозный молодой воин не довольствовался ролью простого солдата. Он начал формировать собственную небольшую компанию, получив для неё кондотту от Риккардо да Павия. Его первым самостоятельным предприятием стало опустошение земель Риети, настолько успешное, что коммуна была вынуждена нанять его же для своей защиты. Впрочем, в этом и состоял изначальный план Карманьолы.

В 1407 году он вновь отличился на службе у Фачино Кане, участвуя в битве при Моримондо против миланских гвельфов. Поражение в этом сражении стало для него важным испытанием. Когда многие командиры потеряли головы в хаосе отступления, он сумел спасти свой отряд, умело отведя его в Кьяравалле. Эта способность сохранять хладнокровие в критических ситуациях не осталась незамеченной. В 1409 году он всё ещё оставался с Кане, действуя в Лигурии. Их отряды подходили к самой Генуе, и сентябрьские отчёты особо отмечали его храбрость в боях. В октябре театр военных действий переместился в Пьемонт, где он столкнулся с французскими войсками между Сале и Фругароло.

1410—1411 годы прошли в непрерывных кампаниях под командованием Кане в Ломбардии. В мае 1410 года он находился в Казале Монферрато, участвуя в сложной игре альянсов и предательств, характерной для той эпохи. Декабрь 1411 года принёс ему участие в одной из самых деликатных операций того времени: он помогал Фачино Кане заключить соглашение с Кастеллино Беккария о захвате Филиппо Марии Висконти, укрывшегося в замке Павии. Карманьола присутствовал при осаде и был свидетелем того момента, когда граф Павии был вынужден сдаться. Именно тогда он помог Висконти, что впоследствии сыграло решающую роль в его карьере.

В 1412 году военная машина Фачино Кане продолжала функционировать как слаженный механизм, что наглядно демонстрирует структура его командного состава в ходе продолжающихся кампаний в Ломбардии. Представляется очевидным, что его военная мощь покоилась не только на личном авторитете, но и на разветвлённой сети личных связей и вассальной преданности, которая скрепляла его армию. В его компаниях неизменно несли службу одни и те же люди, составлявшие ядро его офицерского корпуса и представлявшие собой конгломерат старых союзников и проверенных в боях капитанов. Среди них выделялись фигуры Ланчиллотто и Кастеллино Беккариа, чья поддержка была решающей для контроля над Павией; верный Джорджо Вальперга, которому Кане доверял ключевые посты; а также такие командиры, как Николино Марсалья, Перино да Кремона и Опичино Альчати. Именно это сплочённое окружение, связанное узами долгой совместной службы и общих интересов, позволяло Фачино Кане вести столь масштабные и затяжные операции, как, например, осада Брешии, предпринятая в этот период. Участие этих капитанов в ключевых военных действиях свидетельствует о высокой степени организационной и тактической слаженности его армии, что было прямым следствием этой выстроенной системы личной преданности — институциональной основы, на которой и зиждилось могущество любого успешного кондотьера той эпохи.

II

Смерть как герцога Джованни Мария Висконти, так и фактического правителя Милана, Фачино Кане, в мае 1412 года немедленно ввергла Ломбардию в состояние острого политического кризиса и неопределённости, создав вакуум власти, который различные фракции поспешили заполнить. В этот решающий момент на авансцену и выдвинулся один из наиболее способных капитанов в армии покойного кондотьера— Франческо Буссоне, по прозвищу Карманьола, который в момент этих событий находился со своими войсками в окрестностях Бергамо. Сохранившиеся хроники рисуют несколько противоречивую картину его первоначальных намерений. Согласно одним источникам, он последовательно отверг предложения как от Пандольфо Малатесты, так и от группировки Асторре и Джованни Карло Висконти, что представляет его как независимого агента, взвешивающего варианты на политическом рынке. Однако другие, и, как представляется, более вероятные сведения указывают на то, что он, вместе с Секко да Монтаньяна, был в числе тех командиров, кто с самого начала сделал прагматичную ставку на легитимного наследника. Он поддержал династический брак между Филиппо Мария Висконти и вдовой своего покойного господина, Беатриче, понимая, что именно этот союз открывал доступ к огромному военному и финансовому наследию Фачино Кане. Его последующие действия были быстрыми и решительными. Вместе со своим побратимом⁴⁶ Таддео Маркезе он немедленно выступил против Асторре Висконти, который, воспользовавшись анархией, захватил Милан. Карманьола атаковал полевые укрепления, возведённые силами Асторре вокруг миланской цитадели Порта Джовиа, и в ходе ожесточённого боя сломил их сопротивление. Этот шаг был не просто военной победой; это был решающий политический акт, обеспечивший Милан для Филиппо Марии и заложивший основу для будущего восстановления герцогской власти на обломках государства, созданного Фачино Кане.

Переход на службу к новому герцогу Филиппо Марии Висконти немедленно изменил статус Карманьолы, превратив его из капитана распавшейся армии в главного военного исполнителя программы по восстановлению герцогской власти. Его деятельность в последующие месяцы обретает характер планомерной государственной работы, направленной на консолидацию территорий и устранение последних очагов сопротивления. Первоочередной задачей стала ликвидация последнего крупного претендента на власть в центральной Ломбардии — Асторре Висконти. В августе, действуя уже от имени и по поручению миланского герцога, Карманьола осадил его в Монце. Также представляется в высшей степени показательным, что уже в сентябре роль Карманьолы выходит за сугубо военные рамки, приобретая отчётливое политическое измерение. Он присутствует в миланском замке Порта Джовия в качестве официального свидетеля при пожаловании герцогом феода Гамболо Антонино Беккариа, а также графства Валь-ди-Тидоне братьям Филиппо и Бартоломео Арчелли.

Завершение 1412 года было ознаменовано важным дипломатическим шагом, направленным на стабилизацию восточных рубежей Миланского герцогства, когда в декабре был заключён договор о перемирии между герцогом Филиппо Мария Висконти и двумя влиятельными синьорами — Джорджо Бенцони из Кремы и Габрино Фондуло из Кремоны. Однако наиболее примечательным аспектом этого события является даже не сам факт соглашения, а зафиксированное в документах присутствие при его заключении Карманьолы. Он выступал не просто как подчинённый герцога, но как гарант исполнения договора, как зримое воплощение той военной силы, на которой теперь зиждилась вся полнота власти Филиппо Марии. Этот эпизод, таким образом, подчёркивал его окончательную трансформацию из простого наследника военной компании Фачино Кане в одного из ключевых столпов нового политического режима. Присутствие Карманьолы за столом переговоров посылало недвусмысленный сигнал всем соседним властителям: любое соглашение с Миланом отныне было подкреплено не только герцогским словом, но и копьями его самого грозного капитана. Это был прагматичный шаг, позволивший герцогу обезопасить свой восточный фланг и сосредоточить усилия на дальнейшем восстановлении территориальной целостности государства, опираясь на своего незаменимого военачальника.

Май 1413 года стал поворотным пунктом в процессе консолидации власти нового миланского герцога, отмеченным как значительной военной победой, так и демонстрацией нового политического порядка, в котором Карманьола играл центральную роль. Он принудил к сдаче Монцу, последний оплот сопротивления сторонников Асторре Висконти. Весьма показательно, что осада была доведена до логического завершения не кровопролитным штурмом, а истощением запасов провизии, что свидетельствует о методичном и прагматичном подходе Карманьолы к ведению войны, подчерпнутой явно у Фачино Кане. То обстоятельство, что после смерти самого Асторре оборону возглавляла его сестра Валентина, лишь подчёркивает глубоко семейный, клановый характер этой борьбы за власть. В конце месяца, как сообщают документы, он вместе с другими командирами, Петрино из Тортоны и Моретто из Сан-Надзаро, присутствует в замке Павии на церемонии пожалования ленов Буссолето (современная Виллальверния) и Кареццано некоему Гильому Овернскому. Выбор этого военачальника едва ли случаен: он был родственником знаменитого маршала Бусико и Раймонда де Тюренна, что можно расценить как тонкий дипломатический жест в сторону французской аристократии.

После окончательного утверждения власти Филиппо Марии Висконти был возведён в сан ближайшего советника и маршала герцога⁴⁷.

Ноябрь 1413 года стал ареной для дипломатического противостояния самого высокого уровня, в котором роль Карманьолы как главного военного и политического инструмента нового миланского режима проявилась с предельной ясностью. В Канту состоялась его встреча с герцогом Филиппо Мария Висконти, с одной стороны, и императором Сигизмундом Венгерским — с другой. Визит столь высокой особы в Италию был продиктован отнюдь не дружескими намерениями: император прибыл для того, чтобы защитить права Джованни Карло Висконти на владение городом Канту, что представляло собой прямую угрозу территориальной целостности и легитимности власти Филиппо Марии. Реакция миланского двора была недвусмысленной и выражалась не столько в словах, сколько в демонстрации военной мощи. Карманьола прибыл на переговоры не один, но в сопровождении своих ключевых капитанов, Филиппо Арчелли и Ланчиллотто Беккариа, и эскорта, насчитывавшего 3000 всадников. Такое развёртывание сил едва ли можно счесть простой мерой предосторожности. Это был тщательно срежиссированный силовой аргумент, адресованный непосредственно императору и демонстрировавший, что претензии его протеже, если они будут высказаны слишком настойчиво, встретят отпор со стороны самой мощной армии в Ломбардии.

В течение 1414 года Карманьола продолжает укреплять свой статус при дворе Висконти, выступая уже не столько в роли военачальника, сколько в качестве неотъемлемого участника важнейших государственных церемоний. В январе, находясь в Милане, в замке Порта-Джовиа, он присутствует при акте дарения города Монцы герцогом Филиппо Мария Висконти своей жене Беатриче ди Тенда, вдове Фачино Кане, а в апреле при акте отказа герцогом от всяких прав на Верону и Виченцу в пользу венецианцев. В середине того же месяца он выступает свидетелем при ратификации ряда пактов и соглашений, заключённых с Валентиной Висконти, касательно уступки Монцы.

Остаток 1414 года деятельность Карманьолы развивалась по двум основным направлениям, характерным для любого ведущего кондотьера на службе у государя: подавление внутреннего инакомыслия и ведение внешних войн. Первоочередной задачей стала борьба с Кастеллино Беккариа, который поднял восстание против герцогской власти в Ольтрепо Павезе, демонстрируя тем самым сохранявшуюся нестабильность в самом сердце домена Висконти. В сентябре военные усилия были перенесены на другие фронты: Карманьола оккупировал Боббио и другие населённые пункты, одновременно противодействуя войскам синьора Брешии Пандольфо Малатесты. В рамках этой кампании он атаковал своего соперника в районе Бергамо, захватил стратегически важный пункт Мартиненго и приступил к осаде столицы.

Параллельно с военной деятельностью рос и политический вес Карманьолы, что находило отражение в его участии в ключевых государственных актах. В конце октября, находясь в Павии, в замке Сан-Пьетро-аль-Муро, он вместе с Филиппо Арчелли выступил в качестве официального свидетеля при передаче в феодальное владение замка Винкио в пользу Оддонино Скарампо. Кульминацией этого года стало возвышение Карманьолы, произошедшее в середине ноября в Милане. Он был официально провозглашён графом Кастельнуово, и его новая синьория включила в себя не только Кастельнуово-Скривия, но и Казеи-Джерола, которая была специально выведена из-под юрисдикции Павии. Условия инвеституры были традиционными для такого рода пожалований: Карманьола был обязан принести присягу верности герцогу Миланскому и ежегодно преподносить ему в качестве символической дани сокола-сапсана. Однако куда более значимым было дарованное ему право носить фамилию Висконти и украшать свой герб висконтийской змеёй — высший знак признания, фактически включавший его в правящий дом. Закрепление нового статуса произошло и через династический брак: в тот же период он был помолвлен с Антонией Висконти, вдовой Франческо Барбавара и кузиной самого Филиппо Марии Висконти. Примечательно, что ранее Карманьола просил руки сестры братьев Арчелли, но под давлением герцога был вынужден отказаться от этого союза в пользу куда более престижной партии.

В течение 1415 года роль Карманьолы эволюционировала от статуса главного военачальника герцогства до положения одного из ключевых администраторов и дипломатов, которому Филиппо Мария Висконти делегировал всё более широкие полномочия. Этот год стал периодом относительной стабильности на внешних фронтах, что позволило герцогу и его первому капитану сосредоточиться на внутреннем устройстве государства и вознаграждении верных сторонников.

Январь был отмечен серией важных политических актов. Карманьола подписал двухлетнее перемирие с Пандольфо Малатестой, что стало возможным ввиду того, что последний был вынужден перебросить свои силы в Романью для противодействия другому восходящему кондотьеру, Браччо да Монтоне. В те же дни Карманьола присутствует на церемонии, в ходе которой Габрино Фондуло получает инвеституру на Кремону. Ещё более показательным является тот факт, что герцог Миланский наделяет Карманьолу полномочиями прокурора⁴⁸ для принятия присяги на верность от Кристофоро Гилини за принадлежащие тому феоды.

В марте, продолжая политику умиротворения границ, Карманьола заключает перемирие с маркизом Теодоро Монферратским. В апреле он оформляет соглашение (patti) с синьором Пальеро Якопино д’Арпиаско о передаче последнему в феодальное владение земель Овильо.

В сентябре, действуя по доверенности от Филиппо Марии Висконти, Карманьола дарует Якопо да Ронкароло, гражданину Пьяченцы, имущество, ранее уже пожалованное этой семье Джаном Галеаццо Висконти. Примечательно место проведения этой церемонии: она состоялась в Милане, в районе Ворот Верчеллина, в приходе Сан-Протазо-ин-Кампо, во дворце, где обычно заседал тайный совет.

Декабрь года становится кульминацией возвышения Карманьолы. Сначала во дворце у Порто Верчеллина, а затем в замке Порта-Джовия герцог Миланский дарует ему город Сале, права на несколько таможенных сборов с Кастеллаццо-Бормида и признаёт за ним консиньорию — совместное владение над Весполате. Вдобавок Филиппо Мария Висконти жалует ему в Милане дворец Бролетто, который Карманьола впоследствии расширил, с ежегодным доходом в 40000 флоринов, освобождённым от налогов. В качестве символической дани за все свои феоды он был обязан ежегодно поставлять ко двору одного сокола

Следующий год возвращает Карманьолу, теперь носящего титул капитан-генерала, к его исконному ремеслу полководца, причём с неоднозначными результатами. В январе, при поддержке фракции Витани он предпринимает штурм Комо, находившегося под контролем клана Руска. Оборону города возглавлял Лотарио Руска. Атака оказалась плохо спланированной: штурмовые лестницы не выдержали веса атакующих и обрушились, оставив часть нападавших на стенах без возможности отступления. Оборонявшиеся воспользовались замешательством и перебили всех, кто остался на укреплениях. Карманьола был вынужден отступить в Милан со значительными потерями. Апрель же принёс более успешную операцию. Карманьола занял Лекко, которым управлял от имени Малатесты всё тот же Лотарио Руска. Город был взят, однако замок продолжал оказывать сопротивление и капитулирует лишь в следующем году.

В июле ситуация вокруг Комо приняла неожиданный оборот. Карманьола вместе с Гаспаре Висконти предъявляет Лотарио Руска ультиматум с требованием покинуть город. Руска повинуется. В конце месяца в замке Аббьятеграссо Леонардо Висконти, действующий по доверенности Филиппо Марии Висконти, провозглашает того самого Лотарио Руска графом Комо. Этот резкий разворот от конфронтации к примирению демонстрирует прагматизм герцогской политики, предпочитающей включение бывшего противника в систему вассальных отношений его окончательному уничтожению.

Август и сентябрь были отмечены операцией против другого очага сопротивления — семьи да Виньяти, контролировавшей Лоди. История этого дела начинается, однако, ещё в 1415 году, когда Филиппо Мария Висконти, приступив к восстановлению домена отца, обратился к Карманьоле и пехотному капитану Пьерино ди Вайе, также известному как Пьерино Ваденсе, с поручением похитить обманом одного из сыновей Джованни Виньяти — Джакомо. Операция удалась, и тот был доставлен в Милан. После ряда неудачных вооружённых попыток вернуть сына, глава рода Джованни Виньяти был вынужден вступить в переговоры с герцогом. Результатом стало соглашение, по которому Джакомо должен был быть освобождён после двух лет заключения, а сам Джованни получал наследственную инвеституру на графство Лоди при условии, что он будет вести войну и заключать мир по воле герцога. Филиппо Мария, однако, не имел ни малейшего намерения строить с Виньяти долгосрочные отношения.

В середине августа 1416 года Джованни Виньяти прибыл в Милан для принесения оммажа — акта, который должен был окончательно утвердить его власть над Лоди в противовес прежней инвеституре императора Сигизмунда. 19 августа он был арестован секретарем и главным распорядителем герцога, Ольдрадо Лампуньяни, будущим губернатором Генуи, в замке Порта-Джовия и немедленно переведён в тюрьму в Павии. Лоди был сдан Луиджи да Виньяте, и передан Карманьоле, который принёс присягу на верность Филиппо Марии Висконти, который стал теперь бесспорным хозяином города.

О смерти Джованни Виньяти историки сообщают различные даты. Наиболее вероятным представляется, что он покончил с собой в заключении между 26 и 30 августа 1416 года, предположительно 28-го числа. Согласно одной из легенд, его тело было связано вместе с телом сына Джакомо, протащено по улицам Милана и затем три месяца висело на виселице в Виджентино.

В середине сентября Карманьола вновь присутствовал на церемонии, где Лотарио Руска получил дополнительные владения: графство Лугано с Пьеве-ди-Балерна и денежную компенсацию в размере 15000 флоринов.

Параллельно с операциями против Лоди Карманьола продолжал кампанию по восстановлению старых владений Висконти. В рамках этой политики он осадил клан Коллеони в их укреплённой твердыне Треццо-суль-Адда. Чтобы предотвратить прибытие подкреплений от Малатесты, он применил эффективную тактику речной блокады, перегородив Адду сетями и цепями. В декабре осада приобрела ещё более интенсивный характер. Карманьола разрушил кирпичный мост через Адду, контролировавшийся противником, лишив их таким образом важной коммуникационной линии. Вместе с Бернардо ди Провенца он усилил давление на Треццо, применив осадные орудия — манганы и другие метательные машины

1418 год стал временем масштабной экспансии на юго-западном направлении. Закрепив позиции в Лигурии, где он оставил Таддео даль Верме, Карманьола вернулся к осаде Пьяченцы — ключевого центра сопротивления на границе с Эмилией. Решающая фаза борьбы за город произошла в апреле. Карманьола атаковал город с такой силой, что Филиппо Арчелли был вынужден укрыться в одной из двух городских крепостей. Применяя тактику психологического давления, уже опробованную им при осаде Треццо-суль-Адда, Карманьола угрожал повесить двух родственников Арчелли, захваченных в Гави, если синьор города не подчинится Висконти. Взамен капитуляции Пьяченцы он предлагал Филиппо Арчелли свободу его родственников, кондотту на 400 всадников и денежную компенсацию. Это противостояние разрешилось в мае и самым жестоким образом. Арчелли не сдался, и угроза была приведена в исполнение: сын и брат Филиппо были повешены перед Воротами Борго-Нуово. Вскоре после этого сам кондотьер бежал из Пьяченцы и нашёл убежище на венецианской территории. После взятия города Карманьола обратил своё внимание на клан Беккариа, вновь атаковав их владения.

Параллельно с осадой Карманьола успел и одержать значительную победу при Ольджинате над Пандольфо Малатестой, взяв в плен 400 его всадников.

Судьба Ланчиллотто Беккариа, некогда одного из ближайших сподвижников Карманьолы, иллюстрирует жестокую логику власти Висконти. Потомок древнего павийского рода, ученик известного фриульского мастера владения холодным оружием Фиоре деи Либери, Ланчиллотто был женат вдобавок на Кларе Арчелли, сестре Филиппо и в данном конфликте его судьба была практически предрешена. Осаждённый Карманьолой в Серравалле-Скривия в июне-июле 1418 года, в середине июля, вместе со своим племянником Маттео, он был вынужден капитулировать на условиях. После этого его доставили в Павию, где он был повешен вместе с племянником на публичной площади — на том самом месте, где некогда стояли дворец и дома его предков. Это была показательная расправа, призванная продемонстрировать полное уничтожение могущественного клана. Все крепости, контролировавшиеся Беккариа, были сравнены с землёй, их имущество конфисковано. Павия, традиционная опора этого семейства, была принуждена признать контрибуцию в размере 3200 дукатов и поставлять продовольствие армии Висконти, стоявшей лагерем под Серравалле-Скривия.

Затем Карманьола обратился против генуэзцев и приобрёл Гави за 8000 скудо у кастеляна, державшего оборону крепости.

Летние месяцы были посвящены последовательному продвижению в Лигурии. В июле он овладел Борго-Форнари, в августе — Овадой. Объединившись с изгнанниками из Генуи, Карманьола вошёл в долину Полчевера, где взял несколько крепостей и продвинулся к стенам самой Генуи. Однако попытка захватить столицу Лигурийской республики оказалась неудачной. Более того, в начале осени стратегическая ситуация потребовала от Карманьолы стремительной переброски сил. Получив сведения о том, что Малатеста намеревается оказать помощь генуэзцам, вторгнувшись в герцогство с востока, он вынужден был пересечь Апеннины и двинуться к Адде. Действуя с характерной для него решительностью, он форсировал реку у Торричелла-дель-Пиццо и в течение нескольких дней захватил Кастельпонцоне, Кастельдидоне и Сан-Джованни-ин-Кроче, создав прямую угрозу Кремоне. Затем он поднялся вверх по По до Спинадеско, откуда продвинулся к Акванегра-Кремонезе, Грумелло-Кремонезе и Фарфенго. Соединившись с колонной Опичино Альчати, он занял несколько населённых пунктов и взял приступом после восьмидневной осады замок Дженивольта. Оттуда были вывезены бомбарды, хранившиеся в крепости, и армия направилась к Пумененго. Затем, пересекши Адду и пройдя через Лодиджано, Карманьола вернулся в Пьяченцу.

В октябре произошло событие, демонстрирующее возросший престиж Карманьолы. В Павии он вместе с Гвидо Торелли удостоился чести держать поводья коня папы Мартина V, только что избранного на Констанцском соборе. После отбытии понтифика в Брешию в ноябре и декабре Карманьола возобновил военные действия против Генуи. Его давление оказалось столь сильным, что дож Пьетро Фрегозо был вынужден пойти на заключение соглашения с Миланом.

Новый год начался с завершения мирного процесса: после переговоров, стартовавших в феврале, в мае был заключён стабильный мир с генуэзцами, в который также вошёл маркиз Монферратский, что позволило снизить напряжённость на западных и южных флангах герцогства. В конце февраля Карманьола находился в Милане, где во дворце у Порто Верчеллина, он присутствовал как свидетель при передаче феода Кастельнуово-Кальча братьям Гуттуари.

В то время как дипломаты работали над миром, Карманьола опять готовил армию к войне. В конце апреля началась крупная военная кампания против Кремоны. Карманьола выступил из Милана в сопровождении самого герцога, проводившего его часть пути, и соединился со своими войсками между Кремой и Лоди. Армия была разделена на три корпуса под командованием Луиджи даль Верме, Аррико Дзамбра и самого Карманьолы. Разбив лагерь под Кастеллеоне, Карманьола приступил к последовательному захвату укреплённых пунктов в окрестностях Кремоны. Были взяты Мельцо, где он повесил кастеляна Бартоломео Маломбра после неудачной попытки подкупить его, затем пал Кастельнуово-Бокка-д’Адда, за ним последовали Сончино, Маккасторна и Мелети, подвергшиеся разграблению, а также Тревильо, Казальмаджоре и Брешелло. Поддержав осаду Пиццигеттоне, где Аррико Дзамбра принудил к капитуляции коменданта Антонио Майнарди, Карманьола вытеснил передовые гарнизоны противника и начал осаду самой Кремоны. Здесь его наступление было временно остановлено артиллерией, размещённой в Кава-Тигоцци, а также Габрино Фондуло, расположившийся лагерем в окрестностях Пьяненго и Сан-Преденгои стремившийся навязать генеральное сражение.

В июне 1419 года кампания Карманьолы достигла своей кульминации, разворачиваясь одновременно на нескольких театрах военных действий и демонстрируя его умение сочетать осадное искусство с молниеносными рейдами и политическим давлением. Последовательно захватив крепость Пиццигеттоне и разграбив Пьядену, он использовал последнюю как плацдарм для распространения своего контроля над всей провинцией. Вместо того чтобы искать рискованного генерального сражения с основными силами противника, Карманьола прибег к жестокой, но эффективной тактике выжженной земли, в течение нескольких дней методично уничтожая виноградники и посевы вокруг Кремоны, чтобы лишить город ресурсов и подорвать его экономику. Затем, совершив стремительный рейд на мантуанские земли, он разграбил ряд населённых пунктов, включая Пьеве-дель-Мона, Кастельнуово-Герарди, Кастельнуово-дель-Дзаппа и Грумелло-Кремонезе, а также получил Бинануову от братьев Кортези.

В этот момент, нарушив недавнее перемирие, в конфликт вновь вмешался Пандольфо Малатеста, отправив на помощь Габрино Фондуло двух своих капитанов, Никколо да Толентино и Бьянкарелло. Карманьола, однако, не ослабил своего давления, приняв присягу на верность от коммун Пиццигеттоне, Малео и Кастельнуово-Бокка-д’Адда. Одновременно он принудил Роландо Паллавичини сдать ему Борго-Сан-Доннино (современная Фиденца), а семью Росси — передать несколько замков, ранее захваченных ими в районе Пьяченцы. Укрепив свои силы значительными подкреплениями, включая 1000 пехотинцев и арбалетчиков, а также 300 всадников от маркиза Монферратского, Карманьола вместе с Луиджи даль Верме и Аррико Дзамбра возобновил осаду Кастеллеоне. Атаковав и обратив в бегство противостоявшие ему брешианские отряды и кремонское ополчение, он вынудил гарнизон капитулировать. Город был отдан на разграбление, а многие солдаты и вооружённые горожане были повешены на карнизах домов, где их захватили, причём их тела были оставлены висеть в течение нескольких дней для устрашения. После этой жестокой расправы Карманьола, призвав к себе Опичино Альчати, переправился через реку Ольо и углубился на территорию Бергамо. Там он, не прибегая к осаде, приобрёл Мартиненго за 12000 флоринов, выплаченных коменданту крепости, а затем, поднявшись вверх по реке Адда, вошёл в Лекко и добился подчинения местных гибеллинов в долине Вальсассина, после чего его отряды подошли к стенам Бергамо и приступили к осаде города.

В июле 1419 года Карманьола одержал решающую победу при Альцано-Ломбардо, разгромив ополчение из долины Сериана, спешившее на помощь осаждённому Бергамо. Эта победа позволила ему получить замок Моренго от Джованни Суарди, которому было выплачено 4000 дукатов в счёт погашения задолженности по жалованью и за передачу боеприпасов. Одновременно он добился сдачи форта Капелла в самом Бергамо от риминийских капитанов Чекко и Антонио Гуастафамилья, которым, в свою очередь, было позволено сохранить оружие и боеприпасы, а также обещано три лошади, одно из которых принадлежало некоему Бельмамоло. Условия капитуляции были скреплены подписью герцога Миланского в следующем месяце. В конце месяца Бергамо капитулировал, а через два дня сдались и защитники цитадели. В ознаменование этого успеха Карманьола был назначен капитан-генералом города.

В августе, не теряя времени, Карманьола вторгся на территорию Брешии, неся с собой террор и разрушения. Его стремительное наступление привело к тому, что в течение короткого времени в его руки перешли такие важные населённые пункты, как Монтикьяри, Карпенедоло, Кальчинато и Кастель-Гоффредо.

Осенняя кампания 1419 года стала для Карманьолы триумфом, продемонстрировавшим его мастерство как в стремительных манёврах, так и в планомерных осадах, и закрепившим за ним репутацию самого эффективного полководца на службе у Висконти. В сентябре, развивая успех, достигнутый в землях Брешии, он вошёл в Орцинуови, поспешно оставленный гарнизоном, а затем последовательно занял Орцивекки, Палаццоло-суль’Ольо, Понтольо и Пизонье, установив тем самым прочный контроль над ключевыми переправами через реку Ольо. В октябре его армия двинулась на Ровато, который был взят после того, как Карманьола, чьи бомбарды уже нанесли значительный ущерб стенам, пообещал жителям щедрую компенсацию в 15000 дукатов и восстановление укреплений. Повсюду оказывая покровительство сторонникам Висконти, он добился подчинения долины Валь-Камоника, после чего вновь обратил свой взор на кремонские земли. Там в его руки перешли Бинануова, Волонго, Фонтанелла-Грациоли, Казальморано и Ремеделло, сдавшийся после трёхдневной осады. А ноябрь ознаменовался падением Азолы, что привело к капитуляции всей долины Валь-ди-Саббия вместе с её ключевыми крепостями Саббио-Кьезе и Вобарно. Полностью зачистив тылы и лишив противника какой-либо поддержки извне, Карманьола наконец приступил к главной цели всей кампании — осаде Габрино Фондуло в Кремоне.

В феврале 1420 года, после успешного завершения кампании, Карманьола возвращается в Милан, где его ожидают новые почести. В знак признания его заслуг герцог дарует ему полное освобождение от уплаты налогов — привилегию, подчёркивающую его особый статус. После капитуляции Габрино Фондуло Карманьола отправляется в Кремону, где его принимают с большой пышностью, как триумфатора и нового правителя.

Весной 1420 года, обезопасив свои фланги с капитуляцией Кремоны, Карманьола смог сосредоточить все силы на последнем оставшемся противнике — Пандольфо Малатесте. В марте он в очередной раз вторгся на брешианские земли, опустошая сельскую местность в рамках тактики «выжженной земли», и вернул под свой контроль ранее сдавшиеся крепости, включая Саббио-Кьезе и Вобарно. Кампания продолжилась осадой Гальвано делла Ноцца в Ноцце, которая завершилась капитуляцией как самого Гальвано, так и его союзника Джованни Авогадро.

В апреле, развивая наступление, Карманьола подошёл вплотную к столице врага, разбив лагерь у церкви Сан-Фаустино в Сареццо, откуда его отряды совершали дерзкие вылазки под самые стены Брешии. Однако во время одного из таких рейдов, который он лично возглавлял во главе отряда из 300 всадников, его подстерегла неудача: у ворот Сан-Джованни арбалетчик по имени Пилозо ранил его в шею. Ранение оказалось достаточно серьёзным, чтобы заставить полководца передать командование армией Гаспаре Висконти и срочно отправиться на лечение в Милан.

Летом 1420 года, быстро оправившись от ранения, Карманьола возвратился к военным операциям, и его возвращение было отмечено серией актов демонстративной жестокости, призванных устрашить противника и сломить волю населения к сопротивлению. Он лично зарезал двадцать семь захваченных жителей и приказал казнить нескольких женщин, обвинённых в шпионаже. Двум арбалетчикам Малатесты, схваченным за пределами укреплений, отрубили руки, повесили их на пояса пленников и в таком виде отправили обратно в Брешию в качестве устрашающего послания. Несмотря на эту брутальную кампанию, жизнь главного полководца герцогства продолжала протекать в двух плоскостях — военной и придворной: в конце августа он уже присутствовал в Павии при церемонии пожалования графского титула Филиппино Кане. В сентябре противник предпринял попытку перехватить инициативу, когда Никколо да Толентино совершил смелую вылазку из одной из оставшихся крепостей, стремясь упредить действия Карманьолы.

Осень 1420 года ознаменовалась решающим военным столкновением, которое фактически уничтожило оставшуюся мощь Малатесты в регионе и определило исход всей кампании. В октябре у Монтикьяри армия Карманьолы встретилась с крупными силами противника под командованием Людовико Мильорати, синьора Фермо, посланными братом Пандольфо, Карло Малатестой, на выручку осаждённой Брешии. Армия Мильорати, сформировавшаяся в сентябре в Стеллате, собравшаяся в Вероне и Мантуе, насчитывала 5000 всадников и 2000 пехотинцев и прошла через болотистые местности, чтобы достигнуть района военных действий. Ему помогали Манфредо ди Барбиано и Антонгалеаццо Бентивольо.

Карманьола, располагавший примерно равными силами в 5000 всадников, тактически грамотно разделил свою армию на три корпуса. Битва началась неблагоприятно для висконтийцев: первыми в бой вступили отряды Секко да Монтаньяна и Гвидо Торелли, которые были оттеснены натиском врага. Однако личное вмешательство Карманьолы с третьим корпусом переломило ход сражения. Контратака была столь яростной, что армия Мильорати была полностью разгромлена и обращена в бегство. Висконтийские войска захватили 2500 лошадей и всех пехотинцев противника. Масштаб поражения был таков, что, согласно современным исследованиям, число погибших в сражении составило не менее 6150 человек — вдвое больше, чем всё население близлежащих селений.

Это сражение, известное как битва при Сан-Джорджо-а-Монтекьяро, стало поворотным моментом эпохи, предопределившим падение власти Малатесты в Брешии. Сразу же после этого триумфа Карманьола захватил близлежащие города Наве и Кончезио и ещё плотнее сжал кольцо осады вокруг Брешии, теперь уже лишённой всякой надежды на помощь извне.

Зимние месяцы Карманьола провёл, легко переключаясь между ролями верховного главнокомандующего и влиятельного придворного. В середине ноября он присутствовал в герцогском замке в Милане при важном государственном акте: передаче полномочий секретарю Джованни Корвини на ведение переговоров с Никколо д’Эсте о переходе Пармы и Реджо-Эмилии под власть Милана. Одновременно, в период с ноября по декабрь, он лично завершил подчинение мятежной долины Валь-Тромпиа. Несмотря на эту череду побед и полный разгром его полевой армии, сам Пандольфо Малатеста продолжал удерживать Брешию.

В феврале 1421 года многолетнее противостояние с Малатестой наконец завершилось. Лишённый полевой армии и какой-либо надежды на внешнюю помощь, Пандольфо Малатеста капитулировал, уступив Брешию в обмен на щедрую компенсацию в размере 34000 флоринов, что позволило ему с честью выйти из уже проигранной войны.

В марте Карманьола триумфально вошёл в город. Его первыми шагами стали не репрессии, а восстановление: он немедленно приступил к укреплению городских стен и замков, повреждённых в ходе долгой осады, демонстрируя дальновидность государственного деятеля, а не только таланты полководца. Завершив неотложные дела в завоёванном городе, он вернулся в Милан, где его ожидали новые, ещё большие богатства и почести.

В середине мая, в знак признания его исключительных заслуг перед герцогством, все его феодальные владения и титулы были торжественно подтверждены и возобновлены в Милане, что окончательно закрепило его положение как самого могущественного и влиятельного человека в государстве после самого герцога.

В июне 1421 года, после покорения Ломбардии, Карманьола обратил своё внимание на Лигурию, начав новую масштабную кампанию вместе с Гвидо Торелли. Продвигаясь вверх по долине реки Бормида и далее в западную Ривьеру, он, заручившись поддержкой влиятельных местных кланов Спинола и дель Карретто, в середине месяца занял Альбенгу. Однако в Савоне висконтийские войска встретили упорное сопротивление. Ключевым моментом кампании стала морская блокада Генуи, организованная в сентябре арагонским флотом, союзным миланскому герцогу. Лишённые возможности получать подкрепления и припасы с моря, генуэзцы были вынуждены пойти на переговоры, которые Карманьола и Гвидо Торелли начали в октябре и успешно завершили в начале ноября.

В ноябре, в соответствии с условиями мирного договора, дож Пьетро Фрегозо покинул город, удалившись в Сарцану с обещанием компенсации в 30000 флоринов. Это позволило Карманьоле немедленно атаковать Спинетту Фрегозо, который в предыдущие месяцы самопровозгласил себя синьором Савоны. В ходе этой карательной операции Карманьола захватил замок Квилиано, сжёг дома и виноградники, а также взял в плен женщин и детей. После 15-дневной осады защитники Савоны сдались, открыв ворота в обмен на 15000 флоринов.

В декабре Карманьола триумфально вступил в Геную во главе отряда из 3000 пехотинцев и 600 всадников. Город встретил его колокольным звоном и звуками труб, демонстрируя показной энтузиазм. Выступая перед горожанами, Карманьола убедил их добровольно принять власть герцога Миланского, обещая, что это принесёт им большую выгоду. Он также убедил генуэзцев назначить ему жалованье в размере 8000 генуэзских лир за управление городом и согласиться на ежегодную выплату ещё 24000 лир на содержание четырёх висконтийских ректоров.

III

В 1422 году, после успешного завершения лигурийской кампании, Карманьола был отозван в Милан, чтобы возглавить новую армию, на этот раз против швейцарских кантонов, которые активизировали свои действия на южных склонах Альп. Управление Генуей было передано Урбано ди Сан-Луиджи, что позволило Карманьоле полностью сосредоточиться на предстоящей альпийской кампании. В марте он присутствовал на торжественной церемонии, в ходе которой двадцать четыре генуэзских посла безоговорочно передали город и его владения герцогу Миланскому, что стало формальным завершением его завоевания.

Весной того же года, в апреле и мае, начались активные военные действия. После того как герцог Миланский безуспешно предложил кантонам Ури и Унтервальден выкупить у них город и крепость Беллинцона, приобретённые ими в 1419 году у синьоров де Сакко, Карманьола, командуя отрядом из 500 копий, предпринял решительные действия. Он захватил Беллинцону внезапным ударом и был назначен её губернатором. Затем, сочетая военную силу с дипломатией, он последовательно восстановил контроль над долинами Оссола, Маджия, Верзаска, Ривьера и южной частью Левентины, расширив владения герцогства вплоть до перевала Сен-Готард. Швейцарцы попытались начать переговоры о возвращении Беллинцоны, однако Карманьола, не обращая на это внимания, продолжил свою экспансионистскую политику.

В июне экспансия Карманьолы столкнулась с решительным контрударом. Ополчения кантонов Ури и Унтервальден, насчитывавшие до 4000 человек, вторглись в долину Левентина и подошли к Беллинцоне. Вскоре к ним присоединились отряды из Цуг и Люцерна, и объединённая швейцарская армия под командованием Ульриха Велькера расположилась лагерем перед городом. Карманьола, проявив тактическую смекалку, перешёл горы, разделявшие долины Моэза и Тичино, и внезапно атаковал арьергард противника, захватив обоз. Далее, командуя армией из 2000 копий и 3000 пехотинцев, Карманьола вместе с Анджело делла Пергола атаковал швейцарцев на равнине Арбедо. В начале сражения атака кавалерии делла Пергола разбилась о строй знаменитого швейцарского каре пикинёров. Видя затруднения своего подчинённого, Карманьола изменил тактику: он отправил арбалетчиков в обход, чтобы атаковать фланги и тыл швейцарского квадрата, а своим кавалеристам, как и солдатам делла Перголы, приказал спешиться. Длина копий итальянских кавалеристов превосходила длину алебард противника, что давало им преимущество в пешем бою. Атака спешенной кавалерии оказалась решающей. После нескольких часов ожесточённого боя швейцарцы попытались отступить к горе Арпино, но обнаружили, что путь им отрезан пехотой Висконти. Многие в отчаянии бросились в реку Тичино. Бой возобновился с новой силой с прибытием 600 пехотинцев, оставленных ранее для фуражировки в долине Мезокко. Карманьола не давал пощады даже тем, кто пытался сдаться. После победы он бросил свои отряды вверх по долине Левентина в направлении перевала Сен-Готард, но остановился у ущелья Пьоттино, опасаясь засады. Битва при Арбедо была одной из самых кровопролитных в истории войн со швейцарцами: на поле боя осталось 3000 швейцарцев (из них 1133 были убиты в ходе самого столкновения) и 1000 солдат висконтийской армии (400 всадников из отряда Анджело делла Пергола и 600 солдат из других подразделений). Трофеи составили 1200 нагруженных мулов. Из семи лодок, доставивших швейцарский контингент, назад вернулись только две, увозя спасённые знамёна.

Лето 1422 года Карманьола провёл в Милане, где его участие в придворной жизни свидетельствовало о его высоком статусе. В конце августа он, вместе с Франческо делла Мирандола, присутствовал в тайном совете в качестве свидетеля при передаче феодов Мулаццо и Роккетта-ди-Вара в пользу Томмазо Маласпина, а месяцем ранее при передаче феода Каорсо наследникам Оттоне да Манделло.

Однако осенью его карьера приняла неожиданный оборот. В середине сентября он покинул Милан и направился в Лигурию, чтобы занять пост единоличного губернатора Генуи. Это назначение, на первый взгляд, было очередным подтверждением его могущества, ведь его годовой доход в герцогстве к тому моменту достиг колоссальной суммы в 40000—50000 флоринов.

В действительности же, к декабрю стало очевидно, что это назначение было формой почётной ссылки, наказанием, инспирированным кругом завистливых придворных. Такие фигуры, как Дзанино Риччио, Ольдрадо Лампуньяни, Спероне да Пьетрасанта и, возможно, даже его бывший соратник Гвидо Торелли, не могли смириться с головокружительным взлётом и богатством кондотьера. По прибытии в Геную Карманьола обнаружил, что четыре предыдущих висконтийских губернатора — Торелли, епископ Новары Пьетро де Джорджи, Пьетрасанта и Франкино Кастильоне — покинули город, не дожидаясь его приезда, что было явным знаком пренебрежения. Однако Карманьола не пал духом. Демонстрируя свою власть и уверенность, он немедленно добился увеличения своего жалованья на 5500 генуэзских лир сверх уже назначенных ему 8000.

В 1423 году деятельность Карманьолы, находящегося в почётной ссылке в Генуе, разворачивалась на двух фронтах — военном и организационном, причём последний стал ареной для нового унижения со стороны миланского двора. Источники неопределённо сообщают о его возможном участии в военных действиях в Романье против флорентийцев, однако основной его задачей в этот период стала реализация амбициозного военно-морского проекта. По приказу герцога Карманьола должен был организовать в Генуе строительство флота, способного противостоять арагонской эскадре в Неаполитанском королевстве. Продемонстрировав незаурядные дипломатические способности и сохранившееся влияние, он убедил генуэзский сенат выделить на эти цели колоссальную сумму в 200000 генуэзских лир. К ноябрю флот, состоявший из 30 кораблей и 13 галер, был готов к выходу в море. Однако, вопреки ожиданиям, командование этой эскадрой было поручено не ему, а его давнему сопернику — Гвидо Торелли. Это решение стало очередным свидетельством растущего недоверия к Карманьоле со стороны миланского двора и его постепенного отстранения от реальной власти.

В 1424 году, после периода бездействия в Генуе, Карманьола был отозван в Милан, что стало кульминацией его постепенного отстранения от власти. В сентябре его губернаторство завершилось, и в октябре его сменил кардинал Джакомо Изолани. Надежды Карманьолы на получение поста капитан-генерала для войны с арагонцами в Неаполитанском королевстве не оправдались: экспедиция была отменена, а уже собранные им войска пришлось распустить.

Ноябрь принёс окончательный разрыв. Против Карманьолы при дворе сложилась мощная коалиция врагов, в которую входили советники герцога Джованни Корвини, Джаннино Риччио, Ольдрадо Лампуньяни (друг Гвидо Торелли) и Спероне да Пьетрасанта. Ему было приказано распустить его личную роту из 500 копий. Карманьола проигнорировал приказ и отправился в Аббиатеграссо, тщетно пытаясь добиться аудиенции у герцога. Филиппо Мария Висконти, однако, не пожелал его принять и отослал к Джаннино Риччио.

В ярости Карманьола, увидев вдалеке герцога, обрушился на него с упрёками в неблагодарности и вероломстве, проклиная своих клеветников. Взбешённый, он вырвался из замка, преследуемый некоторое время отрядом кавалерии под командованием Ольдрадо Лампуньяни. Оставив жену — Антонию Висконти — и дочерей Маргариту, Елизабетту, Лукину и Антонию в Сале, Карманьола бежал. Он пересёк реки Тичино, Агонья, Сезия и Дора и нашёл убежище в маркизате Салуццо, окончательно порвав с миланским герцогом, которому он так преданно служил.

В январе 1425 года Карманьола начал свой долгий и рискованный путь в поисках нового покровителя. Он направился в Иврею, чтобы предложить свои услуги герцогу Амедею Савойскому, однако получил отказ. Не пав духом, он предпринял смелое путешествие через Пеннинские Альпы, Швейцарию и Тироль, в сопровождении всего лишь тридцати вооружённых спутников, но со значительными денежными средствами. Его маршрут пролегал через Тренто, Перджине-Вальсугана, Фельтре, Куэро и Тревизо. Наконец, инкогнито, он прибыл в Венецию, где надеялся найти новую службу, достойную его славы. Реакция миланского герцога была незамедлительной: все владения Карманьолы в герцогстве были немедленно конфискованы и переданы Карло Малатесте.

В феврале, после некоторых колебаний, Венецианская республика, уже решившая разорвать союз с Миланом и поддержать Флоренцию, находившуюся под угрозой со стороны Висконти, решила принять на службу самого прославленного и удачливого кондотьера своего времени. Карманьоле была предложена кондотта на 300 копий. В качестве аванса ему была выплачена определённая сумма и предоставлен заём в 2000 дукатов, а его годовое жалованье было установлено в размере 6000 дукатов. Он был назначен капитан-генералом лиги между Флоренцией и Венецией и обосновался в епископском дворце в Тревизо.

В августе, когда Карманьола находился в Тревизо, его постигло двойное несчастье: он неудачно упал с лошади и одновременно заболел желтухой. Воспользовавшись его уязвимостью, герцог Висконти организовал очередной заговор с целью его отравления. В Тревизо был арестован Джерардо да Рубьера, приближённый герцога, который вместе с миланским изгнанником Джованни Алипранди, муж Валентины Висконти, внебрачной дочери Бернабо Висконти, получил задание устранить Карманьолу. Заговор был раскрыт, а заговорщики казнены. Сам Карманьола, после периода выздоровления в Падуе, вернулся в свою резиденцию в Тревизо.

К осени 1425 года Карманьола прочно утвердился не только как военный, но и как политический деятель на службе у Венецианской республики. Его резиденция в епископском дворце в Тревизо стала центром притяжения для знати и дипломатов. В сентябре он принимал у себя маркиза д’Эсте, направлявшегося в Удине, что свидетельствует о его высоком статусе и активном участии в политической жизни региона.

В ноябре, окончательно убедившись в невозможности примирения с Висконти и осознавая неизбежность нового большого конфликта, Карманьола стал одним из главных сторонников и архитекторов военной лиги между Венецией и Флоренцией, направленной против экспансионистских устремлений миланского герцога. Его авторитет и знание военной машины Висконти сделали его ключевой фигурой в этом альянсе, что предопределило его роль как главнокомандующего объединёнными силами в грядущей войне.

IV

В 1426 году, с началом открытой войны между Венецией и Миланом, Карманьола был официально введён в должность капитан-генерала всеми сухопутными силами Республики Святого Марка⁴⁹. В феврале, с утверждённым ежемесячным жалованьем в 1000 дукатов, он получил знаки верховного командования из рук самого дожа на пышной церемонии на площади Сан-Марко. Хроники сохранили трогательную деталь этих торжеств: Карманьола встретил своего отца, одетого в простую одежду, и, не стесняясь его скромного вида, провёл с ним весь день, окружая его почётом и любовью. Венеция предоставила в его распоряжение огромную по тем временам армию — 16000 всадников и 8000 пехотинцев. В сопровождении двух генеральных провведиторов, Марко Дандоло и Джорджо Корнера, он немедленно двинулся в сторону Мантуи, чтобы начать кампанию против своего бывшего господина.

В марте Карманьола уже стоял под стенами Брешии. Здесь он в полной мере проявил свой талант, сочетая военное давление с политической интригой. Он установил контакт с гвельфской партией города, возглавляемой семьёй Авогадро, которая подняла восстание против деспотичного правления миланских наместников Лампуньяни и Якопино да Костиоли. После переговоров с представителями восставших, Галеаццо Порчеллага и Лоренцо Бони, городские ворота были открыты перед венецианскими войсками. В руках миланцев остались лишь цитадель и несколько других укреплений. Поддерживая строжайшую дисциплину в своих войсках, Карманьола начал планомерную осаду, изматывая противника постоянными стычками. Весть о взятии Брешии была встречена в Венеции с большим ликованием.

В апреле, после взятия Квинцано-д’Ольо, Карманьола заболел и был вынужден отправиться в Верону. Он запросил у Сената разрешение на лечение на термальных источниках в Кальдьеро, оставив временное командование армией Джанфранческо Гонзаге.

В мае, прибыв в Венецию, он был удостоен высочайшей чести: его имя было «ad honorem» вписано в состав Большого Совета, что сделало его частью венецианской аристократии. Сенат также пообещал ему феодальные владения за рекой Аддой после их завоевания. В середине месяца он вернулся в лагерь под Брешией и немедленно продемонстрировал свою эффективность, перехватив крупный конвой из 160 вьюков с мукой и порохом, направлявшийся к осаждённой цитадели под охраной 150 всадников. В то же время ему не удалось помешать прорыву из цитадели отряда под командованием молодого и амбициозного Франческо Сфорцы, однако он преследовал его, вступая в стычки в районе Монтикьяри, что стало первым столкновением двух величайших кондотьеров эпохи. Летом осада оставшихся миланских укреплений в Брешии вступила в решающую фазу, которая стала испытанием не только для военных инженеров, но и для терпения самого Карманьолы. В июне и июле он сосредоточил огонь своих бомбард на крепостях города, но столкнулся с тактическим разногласием в собственном лагере. Его подчинённый, Никколо да Толентино, предложил амбициозный план: вырыть вокруг города двойной ров, укрепить его валами и башнями, чтобы полностью отрезать осаждённых от любой возможной помощи. Этот проект, требовавший огромных усилий и времени, вызвал раздражение у Карманьолы, нетерпимого к идеям, исходившим не от него. Возникшие трения между двумя полководцами затянули работы на четыре месяца.

Одновременно с этим герцог Миланский предпринял хитрый дипломатический ход, чтобы выиграть время. Он отправил в лагерь Карманьолы двух венецианских пленников и нескольких своих доверенных лиц с посланием, в котором сообщалось, будто бы он уполномочивает своего бывшего генерала вести переговоры о мире. Карманьола, демонстрируя верность своим новым нанимателям, немедленно проинформировал венецианский Сенат об этой инициативе. Последовали переговоры, которые вели Коррадино да Вимеркате и Моретто да Сан-Надзаро, однако они намеренно затягивались миланской стороной и служили лишь ширмой для подготовки к дальнейшей борьбе. Несмотря на эти проволочки и интриги, военные действия не прекращались. В августе, после ожесточённых боёв, венецианские войска под командованием Карманьолы захватили две ключевые крепости Брешии — у Порто Пиле и у Порто Гадзетта, что стало важным шагом к полному подчинению города.

Осенью 1426 года, когда осада Брешии близилась к завершению, миланский герцог предпринял отчаянную попытку переломить ход войны. В сентябре к городу подошла крупная армия под командованием Никколо Пиччинино и Гвидо Торелли, насчитывавшая 4000 всадников, 3500 пехотинцев и многочисленных генуэзских арбалетчиков, с целью прорвать блокаду и доставить помощь осаждённой цитадели. Завязался ожесточённый бой между воротами Торрелонга и Сант-Алессандро, на «лугу епископа». Карманьола лично руководил обороной и наголову разбил противника, захватив 350 лошадей и 200 пехотинцев. Остатки миланской армии в беспорядке отступили к Монтикьяри. Вскоре после этого пала и цитадель. Единственным очагом сопротивления оставался главный замок, комендантом которого был Антонио да Ландриано, старый друг Карманьолы. Пытаясь избежать дальнейшего кровопролития, Карманьола вступил с ним в переговоры, стремясь склонить его к сдаче путём подкупа.

В этот же период проявилась и другая черта характера Карманьолы — его подозрительность и нежелание прислушиваться к чужим советам. Когда защитники Кьяри заявили, что сдадутся только лично ему, он был готов немедленно отправиться в город. Лишь в последний момент, уступив настоятельным уговорам Никколо да Толентино, он согласился выслать вперёд разведчиков. Это решение спасло ему жизнь: разведка обнаружила и сорвала засаду, устроенную на его пути.

В октябре, после взятия Монтикьяри, Карпенедоло и других мелких селений, Карманьола получил разрешение временно покинуть лагерь для лечения на термальных водах в Абано-Терме.

К ноябрю его армия значительно усилилась с прибытием флорентийских подкреплений — 4000 всадников и 2000 пехотинцев. Теперь под его командованием находилось почти 30000 человек (10000 пехоты, 14000 кавалерии и 5000 лучников), что давало ему подавляющее превосходство над 23-тысячной армией герцога. Понимая безнадёжность своего положения, Антонио да Ландриано сдал замок. После этого Карманьола отправился в Венецию, где вместе с Синьорией встретился с флорентийским послом Ринальдо дельи Альбицци и миланскими посланниками для ведения мирных переговоров. Вернувшись в Брешию, он разместил армию на зимние квартиры и получил разрешение на проживание в городе, который с этого момента стал его основной резиденцией и штаб-квартирой капитан-генерала венецианских войск. Сначала он поселился в бывших апартаментах Малатесты во дворце Бролетто, а позже приобрёл у Гаспаре Мальвецци собственный дворец в квартале Сант-Агата.

В декабре, после заключения мира, Карманьола позволил себе акт личной мести. Он заставил своего старого врага и бывшего губернатора Брешии, Ольдрадо Лампуньяни, лично сложить перед ним оружие, что стало для последнего глубочайшим унижением. По условиям мирного договора, жена и дочери Карманьолы, остававшиеся в Милане, были освобождены, а всё его конфискованное имущество в герцогстве было ему возвращено.

В феврале 1427 года Карманьола находился в Брешии, уже обосновавшись в своей резиденции после триумфальной кампании предыдущего года. Однако его отношения с венецианским Сенатом начали приобретать новый оттенок. Когда он был вызван в Венецию для консультаций по поводу возможного возобновления войны с герцогом Висконти, он, к удивлению патрициев, не явился на встречу. Это неповиновение, пусть и не сопровождавшееся открытым конфликтом, стало первым признаком растущего взаимного недоверия между прославленным кондотьером и его работодателями, которое в будущем окажется роковым.

Весной, когда назревала новая война, отношения Карманьолы с венецианским правительством начали давать первую трещину. В марте он находился на лечении в Абано-Терме, а в апреле, прибыв в Мантую, столкнулся с сильным давлением со стороны своих нанимателей, требовавших немедленно оказать помощь осаждённому Казальмаджоре. Однако Карманьола, проявив характерную для него непреклонность, отказался, считая эту операцию стратегически незначительной. Его пассивность привела к падению крепости в конце месяца, а её комендант, Фантино Пизани, был отозван в Венецию и подвергнут суровому наказанию. Этот эпизод ещё больше усилил взаимное недоверие.

В мае, возобновив кампанию, Карманьола во главе 16-тысячной кавалерии выступил из Кастенедоло и, склонив на свою сторону нескольких миланских кастелянов, стремительно захватил целый ряд городов, включая Кальвизано, Квинцано-д’Ольо, Маклодио и другие. Проявив себя как человек контролирующим всех и вся, он жёстко отчитывал своих подчинённых кондотьеров за любую инициативу, даже успешную, если она не соответствовала его собственному видению войны. Так и случилось после победы над отрядом Петрино да Тортона и Альберико да Барбиано. Вместо поощрения Карманьола гневно отчитал своих командиров. Однако вскоре его излишняя самоуверенность привела к катастрофе. Подойдя к Готтоленго, Карманьола, не зная, что Никколо Пиччинино успел усилить гарнизон, беспечно разбил лагерь и позволил солдатам отдохнуть, не распорядившись выставить посты охраны. В день Вознесения объединённые силы лучших миланских полководцев — Анджело делла Пергола, Гвидо Торелли, Франческо Сфорцы и Никколо Пиччинино — нанесли внезапный удар. Лагерь венецианцев был разгромлен, они потеряли 1500 лошадей. От полного уничтожения армию Карманьолы спасло лишь своевременное вмешательство Джанфранческо Гонзаги, который смог частично восстановить равновесие в бою. Вместо того чтобы признать свою ошибку, Карманьола нашёл козла отпущения: он приказал повесить одного из своих солдат, который якобы бежал с поля боя и сообщил Гонзаге о полном разгроме его армии, что, по мнению Карманьолы, и вызвало задержку с подходом подкреплений.

Венецианцы, однако, решили поддержать своего полководца, прислав ему 1000 дукатов для раздачи солдатам и восстановления боеспособности армии. Воспользовавшись тем, что миланцы не развили свой успех, Карманьола быстро оправился от поражения и вернул под свой контроль Ремеделло, Визано, Гамбару и Изореллу. Затем, координируя свои действия с венецианским речным флотом под командованием Франческо Бембо, он начал операции в районе реки По. Завязались ожесточённые бои за Бинануову, которая несколько раз переходила из рук в руки. В ходе этих столкновений война приобрела особенно жестокий характер: Франческо Сфорца приказал бросить пленных венецианцев в реку Ольо; Карманьола, отвоевав город, ответил тем же, утопив в реке солдат Сфорцы. В конце кампании он направил свои силы на замок Сан-Джованни-ин-Кроче, который после отказа сдаться был взят штурмом, разграблен, а его защитники взяты в плен.

Летом военные действия в Ломбардии возобновились с новой силой, и этот этап кампании оказался для Карманьолы чередой взлётов и падений, в ходе которых его полководческий гений тесно переплетался с его сложным и всё более подозрительным характером. В июне, в ходе атаки на Палаццоло-суль-Ольо, он был вновь ранен. Тем не менее, он продолжил кампанию, форсировал реку и вторгся на территорию Кремоны, где подчинил себе ряд городов и крепостей, включая Пьядену, Изолу-Доварезе и Робекко-д’Ольо. Ему был отдан приказ наступать на Пиццигеттоне, а венецианский провведитор Джакомо Барбариго уведомил его об отправке 25000 дукатов и усилении речного флота. Однако, несмотря на то, что под его командованием находилась огромная армия (20000 всадников, 8000 пехотинцев и 6000 ополченцев), Карманьола не решался форсировать Адду, теряя время на второстепенные операции. Он подошёл к Кремоне, надеясь на помощь со стороны гвельфской фракции и семьи Кавалькабо, но гибеллины из окрестностей успели войти в город и укрепить его оборону. Его вызов на генеральное сражение был проигнорирован.

В июле, возле Пиццигеттоне, в местечке Кастельсекко, он был внезапно атакован объединёнными силами миланских кондотьеров — Анджело делла Пергола, Гвидо Торелли и Франческо Сфорца, которые прорвались в его укреплённый лагерь. В завязавшемся бою Карманьола был ранен и сбит с коня, но, вновь вскочив в седло, сумел организовать оборону. Он приказал пехоте укрепить ров, чтобы дать кавалерии время подготовиться к бою, а в соседнем лесу устроил засаду из 8000 арбалетчиков и копейщиков. Как и в битве при Готтоленго, его спасло лишь своевременное появление Джанфранческо Гонзаги. После четырёх часов ожесточённого сражения, исход которого долго оставался неясным из-за густых облаков пыли, поднятых конницей, силы Висконти были отброшены, потеряв 500 человек пленными. Потери венецианцев составили 700 лошадей. После этого успеха Карманьола усилил речной флот и отбил Казальмаджоре.

В августе, после встречи с провведиторами Сильвестро Морозини и Томмазо Микьелем в Соммо и морской победы венецианского флота под командованием Франческо Бембо, Карманьола переправился через Ольо и вернулся на территорию Брешии. Здесь он обнаружил, что за время его отсутствия Сфорца и Пиччинино сумели отвоевать несколько городов. Карманьола вновь захватил Бинануову и Квинцано-д’Ольо, однако венецианский Сенат всё с большим нетерпением следил за его, как им казалось, медлительностью и нерешительностью. В конце месяца, объединившись с Гонзагой, он разбил у Готтоленго армию Карло Малатесты и захватил этот важный опорный пункт.

Осенью 1427 года кампания достигла своей кульминации, ознаменовавшись величайшей победой Карманьолы и, одновременно, посеяв семена его будущего падения…

В сентябре, когда Карманьола начал говорить о необходимости перевода войск на зимние квартиры, это вызвало резкое неприятие венецианского Сената, опасавшегося потери стратегической инициативы. Для усиления контроля над действиями своенравного кондотьера в лагерь были направлены новые генеральные провведиторы — Леонардо Мочениго и 77-летний Фантино Микьель. Под их давлением Карманьола, хотя и с явной неохотой, продолжил военные действия. Он укрепил Бинануову, затем с армией двинулся вдоль левого берега Ольо, захватил Ураго, но, не сумев взять замок, приступил к осаде Монтикьяри. Именно в этот период в венецианском лагере и в самом Сенате начали распространяться первые слухи о его нерешительности, подогреваемые донесениями провведиторов и самого Джанфранческо Гонзаги.

В начале октября, получив заверения в поддержке от Сената, Карманьола свалил вину за медленное продвижение на своих подчинённых, привыкших к традициям неаполитанских войн с их длинными зимними перерывами. Он потребовал и получил дополнительные 32000 дукатов для повышения жалованья солдатам, чтобы удержать их в поле. Получив Монтикьяри по соглашению, он совершил блестящий и неожиданный манёвр, появившись у Маклодио, на дороге из Брешии в Орцинуови, в непосредственной близости от лагеря висконтийцев. Здесь Карманьола продемонстрировал весь свой тактический гений. Он заманил вражеских полководцев — Карло Малатесту, Никколо Пиччинино, Франческо Сфорцу, Анджело делла Пергола и Гвидо Торелли — на узкую дамбу, окружённую болотами. В зарослях по краям дамбы он спрятал в засаде лучников и арбалетчиков. Одновременно он отправил Бернардино дельи Убальдини и Никколо да Толентино занять лес у моста, ведущего к дамбе, а затем имитировал отступление своей армии за этот мост. План сработал идеально. Армия Висконти (18000 всадников и 8000 пеших воинов), бросившаяся в погоню, была атакована с флангов и с тыла значительно меньшими силами венецианцев (12000 всадников и 6000 пехотинцев). Разгром был полным. В плен попали Карло Малатеста и около 10000 солдат. Однако Карманьола, следуя обычаям войны того времени, почти немедленно отпустил всех пленных, чем вызвал гнев и подозрения венецианского Сената. Более того, он не стал преследовать разгромленного противника, позволив остаткам вражеской армии укрыться в Сончино, что сделало его победу, по мнению венецианцев, неполной. Под давлением Сената, требовавшего более активных действий, он двинулся к Орцинуови и после шестнадцатидневной бомбардировки принудил к сдаче гарнизон крепости. В ноябре, приняв от жителей крепости присягу верности, Карманьола, вместе с Никколо да Толентино, развил успех. Он без труда захватил Понтольо (где разбил отряд Пиччинино), Кастреццато, Роккафранку, Кьяри, Ловере, Пизонье и другие замки в окрестностях озера Изео. После неудачной атаки на Палаццоло-суль-Ольо, он отправил отряды для разграбления Чивидате-Камуно и начал переговоры о сдаче многочисленных укреплений в долине Камоника. Действуя в согласии с Сенатом, он также вёл тайные переговоры, склоняя Лоренцо Аттендоло и многих солдат из отрядов делла Перголы и Пиччинино к переходу на венецианскую службу, и одновременно отстранял от командования тех кондотьеров в собственной армии, которые проявляли неповиновение.

В декабре, после оглушительной победы при Маклодио, Карманьола попытался развить успех и нанёс удар по Бергамо, однако его атака была отбита. Несмотря на эту неудачу, он установил контроль над обширными территориями, включая долины Сериана, Брембана, Вальсассина, Каваллина и Сан-Мартино. Война, однако, постепенно теряла свой размах, превращаясь в серию мелких стычек, набегов и засад, главной целью которых было держать противника в постоянном напряжении, не вступая в решающие сражения.

В январе и феврале, находясь в своей резиденции в Брешии, он стал ключевой фигурой в начавшихся мирных переговорах. Герцог Милана Филиппо Мария Висконти, признавая его влияние, направил к нему своих послов, прося о посредничестве. В марте Карманьола, ссылаясь на необходимость лечения, получил отпуск и отправился на термальные воды в окрестностях Падуи.

19 апреля 1428 года переговоры о мире, которые проходили в Ферраре под покровительством церкви и посредничестве папского легата кардинала Никколо Альбергати, пришли к своему успешному завершению. Мир был подписан, а его условия стали триумфом венецианской дипломатии. Территориальные приобретения республики оказались весьма значительными: Брешия и Бергамо, эти процветающие города, окончательно вошли в состав венецианских владений, а вместе с ними и обширная часть кремонской территории до реки Ольо. Новая граница между Венецией и Миланом пролегла по реке Адде, существенно расширив сферу влияния морской республики в Северной Италии.

Особенно примечательным пунктом договора стало требование о полной реабилитации Карманьолы. Филиппо Мария был обязан вернуть своему бывшему военачальнику все конфискованные владения, включая графство Кастельнуово, и снять с него все обвинения. Это было не просто политическое требование, но актом символического торжества — человек, которого миланский герцог некогда объявил изменником, теперь диктовал ему условия мира.

Ещё до окончания войны, в марте 1427 года, произошло долгожданное воссоединение семьи Карманьолы. Его жена и дочери, годами остававшиеся заложницами в Милане, получили разрешение отправиться в Венецию. Их прибытие стало событием — республика встретила семью своего генерал-капитана с большими почестями, демонстрируя тем самым своё покровительство и уважение. Для Карманьолы среди всех военных триумфов эта встреча стала моментом глубокого личного счастья. Так достиг он вершины своего земного пути — военная слава, возвращённые богатства, воссоединённая семья и признание как величайшего полководца эпохи. Казалось, что судьба окончательно улыбнулась этому человеку, прошедшему путь от простого воина до повелителя армий. Но в глубине венецианских палаццо уже зрели подозрения, которые вскоре превратят его триумф в трагедию.

V

В апреле, после заключения Феррарского мирного договора, Карманьола триумфально вернулся в Венецию. Республика встретила своего победителя с пышными торжествами. Он был вновь утверждён в должности главнокомандующего. В качестве награды ему был подарен роскошный дворец на Большом канале, в районе церкви Святого Евстафия, ранее принадлежавший Пандольфо Малатесте. Кроме того, ему было назначено пожизненное содержание в 2000 дукатов в год и пожалован замок Кастенедоло.

Летом, устроив свою резиденцию между Кастенедоло и Мартиненго, Карманьола, к удивлению и всё возрастающему подозрению венецианцев, возобновил контакты с Филиппо Мария Висконти. В августе миланский герцог полностью реабилитировал его, сняв все обвинения, вернув права на всё имущество и восстановив в прежнем звании. После этого Карманьола, в сопровождении личного отряда из 300 пехотинцев и 60 копий, предпринял большое путешествие по Италии. Он посетил Болонью, термальные курорты Баньи-ди-Петриоло и Сан-Филиппо, а его краткое пребывание в Сиене вызвало там немалые подозрения. Затем он отправился во Флоренцию, где, несомненно, вёл переговоры с руководством республики.

В сентябре он вернулся в свои владения в районе Брешии, где герцог Висконти продолжал свои попытки переманить его обратно на миланскую службу, суля новые выгоды и почести. Эта двойная игра, которую Карманьола вёл с явным удовольствием, всё больше беспокоила венецианский Сенат, закладывая основы для надвигающейся трагедии.

В январе и феврале 1429 года Карманьола запросил у Сената отпуск для отдыха, однако получил отказ, что свидетельствовало о нежелании республики отпускать своего лучшего полководца из-под контроля. Затем он потребовал кондотту на 1000 копий, но Сенат, не желая его чрезмерного усиления, тем более в мирное время, предложил ему лишь 500. Тем не менее, Карманьола был вновь утверждён в должности капитан-генерала. Его жалованье было установлено в размере 1000 дукатов в месяц в военное время и 500 — в мирное. Срок контракта был определён в два года с возможностью продления ещё на два года по усмотрению.

В знак признания его заслуг, и чтобы прочнее привязать его к Венеции, дож на торжественной церемонии на площади Святого Марка провозгласил его графом Кьяри и Роккафранки, а также пожаловал ему земли Клузане на озере Изео и Рудьяно, что приносило ему годовой доход в 12000 дукатов. Таким образом, Венеция щедро осыпала его почестями и богатством, но в то же время всё туже затягивала узел контроля над своим могущественным и непредсказуемым слугой. Впрочем, Карманьола и сам поливал масло в огонь подозрений своих венецианских нанимателей.

Весной, в апреле и мае 1429 года он, в сопровождении своего внушительного личного отряда из 60 копий и 300 пехотинцев, вновь отправился в Тоскану, официально — для лечения на водах в Баньи-ди-Петриоло. На обратном пути он посетил Флоренцию, где, как сообщают источники, выполнил разведывательную миссию в интересах флорентийцев, предоставив им ценные сведения о состоянии фортификационных сооружений их извечного врага — Сиены. В июне он был замечен то в Венеции, то в своей новой резиденции в Кьяри. В этот же период он принимал очередных посланников от герцога Висконти, о чём, впрочем, продолжал исправно информировать венецианский Сенат, поддерживая видимость полной лояльности.

В декабре он снова прибыл в Венецию, где ему предстояло столкнуться с растущим недоверием и подозрительностью Сената. Период его триумфа подходил к концу, и тучи над его головой сгущались.

В 1430 году двойственная позиция Карманьолы становилась всё более очевидной. В январе он встретился в Венеции с флорентийским посольством, после чего вернулся в свои владения в районе Брешии. Вскоре после этого герцог Висконти, демонстрируя своё доверие к бывшему генералу, обратился к нему с просьбой о посредничестве в конфликте с маркизом Мантуи.

В марте Карманьола получил разрешение прибыть в Венецию. Здесь он представил Сенату последнее послание, полученное от Висконти, и запросил инструкций. Ответ Сената был холоден и недвусмыслен: ему было рекомендовано прекратить всякие контакты с герцогом и чётко дать понять последнему, что он не намерен вмешиваться в его дела. Тем временем, военная обстановка в Италии вновь накалялась. Успехи миланских войск в войне против Флоренции за обладание Луккой заставили Венецию активизировать свои военные приготовления. Карманьола, в ответ на это, завербовал на службу известного кондотьера Гвидантонио Манфреди.

В 1431 году хрупкий мир рухнул, и военные действия, хоть и без официального объявления войны, возобновились. Этот год стал началом последнего, трагического акта в драме жизни Карманьолы. В январе, предчувствуя новый виток конфликта, Карманьола, чьи амбиции росли с каждой победой, выдвинул венецианскому Сенату беспрецедентное требование: в случае победы над Миланом, ему должна быть пожалована в качестве феода часть завоёванного герцогства. Сенат, нуждавшийся в его таланте, вновь дал уклончивый, частично положительный ответ.

В феврале Карманьола перешёл к активным действиям, в своём обычном стиле сочетая войну и интриги. Он вступил в тайные переговоры с Сончино Вистарини, пытаясь с его помощью и при помощи заговора захватить Лоди. Однако герцог Висконти, хорошо знавший методы своего бывшего генерала, раскрыл заговор. Карманьола был вынужден отступить из окрестностей Лоди и, в качестве компенсации за неудачу, во главе 5-тысячного отряда разорил его окрестности. Неудача не остановила его: он немедленно начал плести новые интриги, пытаясь подкупить Филиппо Лампуньяни, коменданта замка Сончино и родственника его старого врага Ольдрадо, надеясь таким образом взять реванш. Но весной военная удача, так долго сопутствовавшая Карманьоле, отвернулась от него, что привело к сокрушительному поражению и поставило его отношения с Венецией на грань разрыва.

В марте, форсировав реку Ольо, он во главе 3000 всадников и 2000 пехотинцев подошёл к Сончино. Однако здесь его ждала катастрофа. Возле Аццанелло он попал в искусно устроенную засаду. Удар нанесли войска Франческо Сфорцы и, что было особенно болезненно для Карманьолы, его бывшего подчинённого Никколо да Толентино, который успел сменить сторону и теперь сражался за Милан. Завязалась ожесточённая битва, продолжавшаяся до самой ночи. Армия Карманьолы была практически уничтожена. Сам он, потерпев самое тяжёлое поражение в своей карьере, бежал в Брешию в сопровождении всего лишь семи всадников. Потери были огромны: от 1000 до 1500 всадников и 500 пехотинцев. Уцелевшие в панике бежали в Орцинуови и другие близлежащие крепости.

В апреле, после этого разгрома, в Венеции разразился скандал. Действия Карманьолы подверглись жесточайшей критике. Несмотря на это, Республика, всё ещё нуждавшаяся в нём, не пошла на разрыв. Был усилен венецианский флот на реке По, а личная кондотта Карманьолы была увеличена на 125 копий, достигнув 625. Сам же Карманьола, оскорблённый критикой, замкнулся в себе, и Сенату пришлось отправить к нему специального посланника, Фантино Микьеля, чтобы успокоить и убедить его продолжать службу. В мае дипломатическая миссия Фантино увенчалась успехом. В кафедральном соборе Брешии в ходе торжественной церемонии этот провведитор, а также Паоло Корнер вновь вручили Карманьоле знамя Святого Марка, демонстрируя восстановление доверия. Под его командование была передана новая, ещё более многочисленная армия — 12454 всадников и значительное число пехотинцев. Обласканный и вновь облечённый властью, Карманьола выступил из Орцинуови и через Кальчо, Ково и Фонтанеллу вновь направился к Сончино, готовый взять реванш. Но военная кампания, которая должна была стать очередным триумфом Карманьолы, обернулась серией унизительных поражений и роковых ошибок, окончательно подорвавших доверие к нему со стороны Венецианской республики.

В июне, предприняв новую атаку на Сончино, он был отбит войсками Франческо Сфорцы, потеряв 500 всадников. В отместку Карманьола разорил окрестные земли и расположил свой лагерь между Сесто-эд-Унити и Спинадеско, намереваясь форсировать реку Адду и двинуться на Кремону. Он назначил полевыми маршалами Гвидантонио Манфреди, Луиджи даль Верме, Луиджи да Сан-Северино и Лоренцо Аттендоло. План предусматривал скоординированные действия сухопутной армии и венецианского речного флота под командованием Никколо Тревизана. Им противостояли лучшие полководцы герцога — Франческо Сфорца, Никколо Пиччинино и Никколо да Толентино, а на реке По их поддерживал миланский флот под командованием Джованни Гримальди и Эустакио Пачино.

В этот критический момент Карманьола стал жертвой хитроумной дезинформации: двое мнимых миланских перебежчиков сообщили ему о готовящемся нападении на его сухопутный лагерь. Поверив им, Карманьола отказался прийти на помощь флоту Тревизана, когда тот был атакован с воды и с суши. Результатом стала катастрофа. 22 июня венецианский флот был практически полностью уничтожен: из 28 галер спаслись лишь пять или шесть. Потери были чудовищны: 1500 человек убитыми, ещё 400 скончались от ран в госпитале Кремоны, около 4000 попали в плен, включая самого командующего флотом Никколо Тревизана и провведитора⁵⁰ Марино Контарини. Материальный ущерб для Венеции составил колоссальную сумму в 600000 флоринов. После этого разгрома у Карманьолы произошёл открытый конфликт с провведитором Паоло Корнером, который настаивал на немедленном форсировании Адды и захвате Бривио. Однако Карманьола, упрямо игнорируя стратегическую необходимость, настоял на своём первоначальном, уже провалившемся, плане — вновь идти на Сончино. Впрочем, его действия были крайней медлительными. Единственным успехом стало взятие Фонтанеллы, да и то не в результате штурма, а за выкуп в 1000 дукатов. В августе же, к полному изумлению и негодованию венецианского Сената, Карманьола самовольно объявил военную кампанию оконченной. Все попытки Сената и провведитора Даниэле Виттури убедить его продолжить военные действия оказались тщетными. Бездействие и необъяснимые провалы главнокомандующего окончательно убедили венецианцев в его измене. Чаша терпения была переполнена.

В сентябре, пока его армия праздно стояла в районе Брешии, савойский маршал Манфреди ди Салуццо, находившийся на службе у герцога Миланского, беспрепятственно захватил венецианские владения Моренго, Бариано и Фонтанеллу. Карманьола не предпринял никаких действий, чтобы помешать ему. В октябре, когда войска Висконти вторглись в Монферрато, вынудив маркграфа бежать в Венецию, в лагере Карманьолы нарастало напряжение. Его подчинённые, в частности Пьетро Джампаоло Орсини и Джанфранческо Гонзага, открыто обвиняли его в недостатке решимости. Пассивность Карманьолы усугублялась и внешними факторами: эпидемия, унёсшая жизни более 8000 лошадей, и, как утверждают некоторые источники, его личный страх перед Никколо Пиччинино. В результате он отправил войска на зимние квартиры, фактически прекратив военные действия.

Судьба, кажется, решила испытать падшего героя до конца. Вскоре после катастрофы на По произошёл эпизод, который мог бы стать спасением репутации Карманьолы, но вместо этого лишь углубил пропасть недоверия. Его подчинённые — Бартоломео Коллеони, человек железной воли и отваги, о котором мы ещё поговорим на страницах этого тома, Моччино да Луго и Уголино Кавалькабо совершили дерзкий ночной рейд, достойный лучших традиций итальянского военного искусства.

Их целью стала Рокка ди Сан-Лука, крепость, господствовавшая над подступами к Кремоне. В глухую ночь18 октября 1431 года, когда стражи дремали над своими копьями, венецианские воины проникли в твердыню, захватив ворота Святого Луки и саму цитадель. Три дня удерживали они этот бесценный плацдарм, отбивая отчаянные атаки миланцев, посылая гонца за гонцом к своему командующему с мольбами о подкреплении. Но Карманьола медлил. День за днём проходил в бездействии, пока его храбрые подчинённые истекали кровью на стенах захваченной крепости. Карманьола, опасаясь засады, выступил с отрядом в 800 всадников лишь через два дня и, войдя в Бордолано и Торричеллу-дель-Пиццо, быстро отказался от дальнейших действий, упустив уникальную возможность. Наконец, исчерпав силы и припасы, Коллеони, да Луго и Кавалькабо были вынуждены отступить, оставив за собой трупы товарищей и упущенную возможность переломить ход кампании. Когда потрясённые офицеры потребовали объяснений, Карманьола вновь сослался на опасность ловушки — оправдание, которое звучало всё более жалко из уст человека, некогда превращавшего ловушки противника в собственные триумфы.

В ноябре чаша терпения Венеции была переполнена. Подеста Падуи, Паоло Корнер, приказал Карманьоле немедленно двинуться с 2000 всадников и 1000 пехотинцев во Фриули, чтобы отразить вторжение венгерских войск императора Сигизмунда. Карманьола вновь стал тянуть время, информируя Сенат, что некий Дамиано да Имола, посланник герцога, предложил ему выступить в роли мирного посредника. В конце концов, он выступил в поход, но, пройдя через Конельяно, прибыл в Розаццо лишь тогда, когда враг уже был разбит местными силами. Стало очевидно, что Карманьола либо неспособен, либо не желает воевать за интересы Венеции. Его судьба была решена.

VI

В 1432 году драма, разыгравшаяся вокруг Карманьолы, достигла своего апогея. Сеть интриг, которую он так долго плёл, начала затягиваться вокруг него самого, и каждый его шаг, каждое его бездействие лишь приближали трагическую развязку.

В январе на Карманьолу оказывалось двойное давление. С одной стороны, Венецианский Сенат требовал от него немедленных и решительных действий — форсирования реки Адды и переноса войны на территорию Миланского герцогства. С другой стороны, герцог Филиппо Мария Висконти, его бывший покровитель, непрерывно присылал к нему своих доверенных лиц с туманными предложениями о мире и переговорах, поддерживая его в состоянии нерешительности и ещё больше разжигая подозрения венецианцев.

В феврале Сената перешёл к активным действиям. Получив неопровержимые доказательства непрекращающихся тайных сношений Карманьолы с Висконти, ему было категорически запрещено продолжать эти контакты. Карманьола проигнорировал этот запрет, даже когда он был повторён в ещё более жёсткой форме. Его бездействие становилось всё более вызывающим, особенно если учесть, что под его командованием находилась огромная армия: 9600 кавалеристов, 8000 пехотинцев, 800 арбалетчиков и 6000 ополченцев. Но он не просто бездействовал — он начал открыто саботировать военные усилия Республики. Он убедил жителей Бордолано сдаться Никколо Пиччинино без малейшего сопротивления. Он полностью проигнорировал донесения Джанфранческо Гонзаги о набегах противника в районе Азолы. И, что стало самым вопиющим доказательством его предательства, когда пришло известие о том, что часть стен Сончино обрушилась, предоставив идеальную возможность для штурма, он наотрез отказался двигаться с места.

Совет Десяти, высший орган государственной безопасности Республики, отдал тайный приказ о перехвате всей переписки Карманьолы. Ловушка захлопнулась.

В марте 1432 года к Карманьоле отправили послание, составленное в самых изысканных выражениях. Его приглашали в столицу для важнейших консультаций по военной стратегии и обсуждения дальнейших планов кампании. Каждое слово письма дышало почтением и доверием. Одновременно, чтобы окончательно усыпить бдительность генерала, ему поручили провести переговоры о мире с посланником Висконти Джованни д’Империо прямо в его лагере.

Карманьола не почуял западни. Он отправился в путь из Бреши, даже не подозревая, что каждый шаг приближает его к гибели. В Падуе правитель города встретил его с королевскими почестями — последний триумф перед неизбежным. 7 апреля 1432 года кондотьер переступил ворота Венеции, не ведая, что это порог его судьбы.

У Дворца дожей Карманьолу встретили 8 знатных патрициев, назначенных для его торжественного сопровождения. Они проводили его через величественные залы, где каждый шаг отдавался эхом по мраморным плитам. Дальнейшие события описывают многие источники, хотя детали их рассказов расходятся, создавая мозаику из полуправды и домыслов.

Карманьоле сообщили, что дож Франческо Фоскари нездоров и не может принять его немедленно. Пока он ожидал аудиенции, его любезно пригласили пройти в другие апартаменты. По одним данным, его провели по длинному коридору, который внезапно закончился железной дверью тюрьмы. По другой версии, его пригласили подождать в одной из комнат, дверь за ним мягко закрыли, и он оказался в западне. Рассказывают, что, осознав ловушку, кондотьер воскликнул: «Я ясно вижу, что я мертв!» (Vedo ben che son morto!) — но сопротивления не оказал и покорно последовал за стражей. Великий полководец, привыкший командовать тысячами, склонился перед неизбежностью.

Одновременно в Брешии арестовали его канцлера Джованни де Мориса, конфисковали всю переписку и имущество. Жену и дочерей Карманьолы взяли под стражу и поместили сначала в Вероне, а затем переправили в Венецию. Сети республики затянулись вокруг всех, кто был дорог опальному генералу.

11 апреля Совет Десяти учредил специальную следственную комиссию Zonta для ведения процесса Карманьолы. Ей предоставили чрезвычайные полномочия, включая право применения пыток к обвиняемому и его сообщникам. Процесс вёлся в строжайшей тайне, в подземельях дворца, где стоны узников терялись в толще каменных стен. Джованни де Морис под пытками дал признательные показания против своего господина. Самого Карманьолу также подвергли жестоким допросам. Поскольку он страдал от последствий ранения руки, к нему применили пытку огнём⁵¹, прижигая ступни раскалённым железом. Под этими нечеловеческими муками он сознался во всём, что от него требовали, и подписал протокол своего признания дрожащей рукой. Содержание этого признания, как и большинства документов процесса, исчезло в тёмных водах истории — их позже уничтожили или изъяли из архивов Совета Десяти. Эта завеса молчания породила вечные споры о виновности великого кондотьера. Сторонники его невиновности утверждают, что признание было вырвано под невыносимыми пытками или даже полностью сфабриковано алчными до власти сенаторами. Однако, учитывая железную строгость процедур Совета Десяти и ту смертельную серьёзность, с которой в Венеции относились к государственной измене, трудно поверить, чтобы приговор был вынесен без веских доказательств. Вероятно, перехваченная переписка с Миланом и показания свидетелей дали комиссии достаточные основания для обвинения в измене. Республика не прощала предательства даже своим героям.

В начале мая, после перерыва на Страстную неделю и Пасху, следственная комиссия представила подробный отчёт с признанием Карманьолы в предательстве. Обсуждение оказалось недолгим — судьба Карманьолы была предрешена. Суд признал его виновным 26 голосами против одного. При вынесении приговора мнения разделились: дож Франческо Фоскари и трое советников предложили пожизненное заключение, но их поддержали лишь 8 судей, в то время как 19 проголосовали за смертную казнь. В тот же день три члена Совета сообщили Карманьоле вынесенный ему приговор. Вечером того же дня, перед вечерней, Карманьолу привели на эшафот на пьяцетте Сан-Марко, между колоннами Святого Марка и Святого Теодора.

Карманьола был облачён, по обычаю знатных приговорённых, в алые штаны, бархатную шапку-берет в его собственном стиле⁵², малиновый камзол-дуплет и алое верхнее платье⁵³ с рукавами. Эти пышные одежды превращали его казнь в театральное представление власти. В рот ему вставили кляп, чтобы он не мог обратиться к народу с последним словом — даже умирая, он оставался опасен для республики.

Поднявшись на эшафот, он встал на колени перед палачом. Тому потребовалось три удара топором, чтобы отсечь голову великому полководцу на глазах его жены и дочерей. Тело Карманьолы немедленно унесли с 24 факелами и погребли в церкви Сан-Франческо делла Винья. По его последнему желанию, он был похоронен в церкви Санта-Мария-деи-Фрари, но сначала его останки находились в монастыре Кастеллана при церкви. Прах кондотьера был позже перенесён его вдовой в Милан и захоронен в фамильной усыпальнице в церкви Сан-Франческо Гранде. Эта церковь была снесена в 1813 году, и место его последнего упокоения, равно как и Антонии, похороненной рядом с ним, было утрачено навсегда. Существуют предположения, что останки были вновь возвращены в Венецию и помещены в деревянный саркофаг у южных ворот клуатра. Однако при вскрытии гробницы в 1874 году на найденных костях не было обнаружено следов казни.

Сразу после казни всё огромное состояние Карманьолы было конфисковано республикой с той методичностью, которая характеризовала венецианскую администрацию. Дворец на Гранд-канале, оценённый позже в 19000 флоринов, был продан в 1433 году знатной семье Виттури. Имущество в Брешии передали коммуне. Общая стоимость конфискованного, включая драгоценности, оценённые в 4697 дукатов, достигала астрономических сумм. Из этих средств, однако, были сделаны определённые выплаты семье казнённого, что несколько смягчало суровость приговора и, возможно, было призвано успокоить общественное мнение. Его вдове, Антонии Висконти, назначили пожизненную пенсию в 10000 дукатов с условием проживания в Тревизо под надзором республики, а двум незамужним дочерям выделили из отцовского состояния приданое по 5000 золотых дукатов каждой. Обе дочери должны были жить на территории Венецианской республики и выходить замуж только с согласия Совета Десяти. Позже Лукина стала женой потомственного кондотьера Луиджи даль Верме. Третья дочь, Маргарита, была ранее помолвлена с Сиджизмондо Пандольфо Малатестой, но после казни отца Малатеста разорвал помолвку, что поставило её в равное положение с сёстрами. В последующем она вышла замуж за Бернабо да Сан-Северино. Что касается оставшихся дочерей, то Елизавета вышла замуж за Франческо Висконти, а Антония — за Гварньери да Кастильоне.

В завещании Карманьолы, составленном в 1429 году, упоминалась также его незаконнорождённая дочь Джованнина, которой он оставлял 1000 дукатов сверх приданого, а также племянник Маттео как наследник. Судьба этих родственников после конфискации остаётся покрытой мраком.

VII

Карманьола остаётся одним из самых трагических и противоречивых персонажей итальянского Кватроченто: для одних он — воплощение гениального полководца и дисциплинированной силы, для других — расчётливый наёмник, чья двойная игра стоила ему головы. Эта глава прослеживает, как менялось его посмертное «досье»: кто восхищался и приукрашивал, кто разоблачал и ненавидел, а кто пытался понять и, не простив, всё же оправдать логику того кровавого времени.

Его восхождение соответствует социальному лифту эпохи: выходец из среды простолюдинов, он выковал свою карьеру под началом Фачино Кане — как подчёркивают итальянские хронисты рубежа XIV—XV веков, именно «школа» сурового кондотьера сформировала стержень будущего командира. Среди ранних голосов, благосклонных к Карманьоле, заметен тон историков и летописцев, видевших в нём воплощение доблести и воинского искусства: так, гуманист и придворный интеллектуал раннего Кватроченто Поджо Браччолини рассматривал его как типичный продукт доблести, поднявшейся из низов к вершинам; в этой оптике путь Буссоне — моральная притча о силе характера и строгости дисциплины. Венецианский историк Позднего Возрождения Маркантонио Сабеллико, говоря о «знаменитом капитане своего времени», считал, что секрет его успехов заключается в точной, почти механической организации войск, а не в капризной удали. Иные гуманисты — от Паоло Джовио до Флавио Биондо — видели в нём обладателя одновременно и выверенной военной техники, и стратегического мастерства. Не бог войны, а полководец, который прежде всего предпочитал одержать победу на карте, а вовсе не бросаться очертя голову в пламя сражения. Но именно эта рациональность раздражала тех, кто искал в полководце романтического героя. Флорентийский мыслитель Ренессанса Никколо Макиавелли, анализируя Карманьолу в «Государе» и исторических рассуждениях, словно рассёк легенду холодным лезвием: он признавал его выдающиеся таланты и бесспорный авторитет после побед над Миланом, но отмечал его «охлаждение к войне» и стратегическую двусмысленность, которые превращали такого кондотьера в опасность для нанимателя. В макиавеллиевской системе координат это не его личная вина и не случайность. Это диагноз института наёмничества как такового: там, где армия — капитал командира, он бережёт её, растягивает войну, берёт плату за каждый шаг и не рискует «собственным банком» ради славы государства. Венеция, по Макиавелли, поступила как государство, а не как судья: не сумев ни расстаться без потерь, ни покорить его волю, она избрала устрашение в назидание другим.

Гораздо мягче очертили фигуру Буссоне авторы, для которых дисциплина и «порядок» были главной добродетелью. Итальянский историк XVIII века Лодовико Антонио Муратори, квалифицируя его как «самого авторитетного капитана своего времени», в том же абзаце подчёркивает его грозную гордыню и нетерпимость к контролю, непокорность инспекциям, колючий язык. Историк начала XX века Антонио Баттистелла развивает эту двойственность: да, Карманьола непревзойдён в своей выносливости — это человек, способный сутками жить впроголодь, мгновенно оценивать обстановку и принимать новое решение в изменившихся обстоятельствах. Но он же — человек «военной грамоты», а не книжной: тот, кто строит на живой интуиции и на опыте, закалённом в горниле боевых кампаний, а не на теории; и потому столько спорит с «бумажной властью».

На противоположном фланге спектра — строгий «финансовый» взгляд Венеции. Современный британский историк Майкл Маллетт, один из крупнейших исследователей военной истории итальянского Возрождения, убеждён, что корень трагедии — в системном конфликте: венецианская власть требовала постоянной мобилизации, строгого учёта, регулярных инспекций, максимальной отдачи от нанятого механизма; Карманьола же придерживался профессиональных норм кондотьеров, где зима — время роспуска войск, где издержки контролирует сам командир, где «ревизоры» — угроза боеспособности, ибо счёт ведётся в пылу сражения. Эта несовместимость правил и породила нарастающее недоверие, где каждая задержка становилась «симптомом», а каждый контакт с Миланом — «уликой».

Свою «линию обвинения» выстраивали и те, кто видел в нём архетип жестокого профессионала. Итальянский историк XX века Луиджи Симеони, исследуя процедуру суда, осторожно реконструирует «недостающую улику», вероятнее всего — письмо, которое объясняло бездействие 1431 года и двусмысленное поведение под Кремоной и Сончино. Экономический и политический взгляд на ту же ситуацию у Карло Чипполлы: если бы Венеция желала заказного убийства, она бы его и зафиксировала — венецианская бюрократия подробно регистрировала и такие дела; но здесь государственная машина запустила полноценный судебный процесс — пусть и с пытками и конфискациями, как того требовала эпоха. С другой стороны, итальянский медиевист Франческо Когнассо переносит фокус на Милан: для герцога Висконти лучшей местью было скомпрометировать беглого капитана, опутать его сетью «мирных предложений» и тонких ловушек, подтолкнуть Венецию к решению, которое ослабило бы её и психологически, и в кадровом отношении.

У взвешенных апологетов Карманьолы — иные аргументы. Французский историк XVIII века Марк-Антуан Ложье, для которого дисциплина и субординация важнее показного героизма, видит в нём образцового устроителя армии: кто лучше всех держал строй, кто удерживал солдат не блеском, а качеством распорядка. Итальянский историк XIX века Луиджи Чибрарио приписывает ему умение сочетать силу и хитрость, скрытые пути и открытое давление; и — по обстоятельствам — жестокость. У умеренно благожелательных хронистов раннего Нового времени, от Джованни Серкамби до Джованни Антонио Пеллини, звучит формула «знаменитейший капитан» — почти клише, но клише признания. И даже у тех, кто не склонен к преклонению — например, у историка XX века Джорджо Валери, — трагедия Карманьолы сливается с трагедией процедуры: секретность судопроизводства распалила воображение поэтов и публицистов; Мандзони, противопоставив мораль политике, превратил Карманьолу в символический характер — олицетворение верности себе против темной стороны власти.

Противоположные выводы делают реалисты и обличители. Современный публицист и эссеист Джанни Монтелла настаивает: посмертный ореол затмил реальный масштаб таланта; Карманьола — крупный полководец, но он уступает Пиччинино, Коллеони или Сфорца, а его «величие» во многом подпитано именно ужасом смерти на площади Сан-Марко. Британский историк Оскар Браунинг, автор труда об эпохе кондотьеров XIX века, осторожно констатирует невозможность вынести вердикт исключительно на основе логики источников: материалов недостаточно, но есть уверенность, что Совет Десяти действовал после долгих обсуждений и расследований. Джон Джулиус Норвич, мастер синтетических исторических панорам, видит в Карманьоле «величественную фигуру своего времени» — символ несовместимости республиканской бюрократии и личной власти наёмного меча. А испанский специалист по Висконти Жак Буэно де Мескита ставит на свои места причинно-следственные связи: честолюбие и богатство кондотьера только растли на миланской службе, «магия» его карьеры — сплав харизмы и опоры на ресурсы и аппарат миланского герцога, отвергнув которые, полководец утратил и часть своей «системной удачи».

Особая линия — как его видели поэты и художники. Трагедия Алессандро Мандзони, написанная в патетике Рисорджименто, вытеснила все другие точки зрения: Карманьола в ней — благородный, прямой, обречённый на гибель столкновением моральной правоты и политической «целесообразности». Именно Мандзони закрепил за ним героическую интонацию, которой, как замечали многие историки XX века, не всегда соответствует исторической действительности: осторожность после Маклодио, отказ от преследования, летние паузы в кампаниях, конфликты с провведиторами и инспекторами, подозрительные негласные контакты с Миланом. И всё же этот романтический портрет живуч: он возвращается то в исторических романах, то в музейных экспозициях, то в документальных фильмах, где его гибель читают как моральный урок, а не политическое предупреждение.

В военной истории у Карманьолы своё особое место — но не за новаторство, а за мастерство применения сил. Историки тактики — от итальянцев Альдо Сеттиа и Паоло Грилло до британских специалистов «школы ренессансной войны» — сходятся: он не архитектор новых методов, а безукоризненный практик сочетания тяжёлой кавалерии с обученной пехотой и стрелками; его крупные победы — не плод безумной дерзости, а результат концентрации превосходящих сил на заранее подготовленном участке. В этом смысле упрёк «ты умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться победой» — не столько моральный, сколько профессиональный: Карманьола считал своей задачей не блистать, а минимизировать переменные, добиться результата средствами расчёта, а не вдохновения и риска уже на поле боя. Такой подход хорошо укладывается в государственный заказ, пока государство уверено в лояльности. Но в Республике, где страх перед «личной армией» сильнее любви к триумфам, тот же расчёт превращается в улики: каждая пауза — разумная с точки зрения логистики — читается как злой умысел.

Самые жёсткие портреты рисуют моралисты: для них Карманьола — лицо эпохи без родины и без идеала, человек, торгующий мечом и готовый договориться с любой совестью. Их язык узнаваем: хищный взгляд, «нос как восклицательный знак», лицо с предательской маской; это не наука и не факт, а физиогномика, которой так любила пользоваться публицистика позднего XIX века. Сдержанные критики подводят итог мягче: он честно служил своей профессии и своей корпорации кондотьеров там, где правила заказа были ясны; но в момент, когда правила изменились, он не сумел, не захотел или не посмел стать «государственным человеком», и это стоило ему жизни.

Однако процесс Карманьолы стал знаковым именно потому, что он касается механизмов власти, а не только одного человека. Совет Десяти решал проблему «невозможного капитана»: слишком силён, чтобы уволить, и слишком ненадёжен, чтобы продолжать сотрудничество. Смертная казнь оказалась для Венеции публичным жестом, который дисциплинирует всех остальных: государство показало зубы тем, кто привык считать себя незаменимым. Многие хронисты отмечали, что казнь на площади Сан-Марко была «предупреждением», и даже благоволившие к Карманьоле авторы понимают: тюрьма или ссылка породили бы вечный заговор, бессмертную фракцию его сторонников, а казнь и огласка закрыл тему. Здесь вновь слышен Макиавелли: Республике нужны инструменты, а не партнёры, и если инструмент начинает диктовать условия, его ломают.

И всё же, чтобы быть честными перед памятью, надо признать: Карманьола не был пустой маской. Он выучил ремесло в самой суровой кузнице, поднялся за счёт личной выносливости, расчёта, умения строить большие войсковые массы и удерживать их в форме, не расплёскивая боевой дух по дороге. Он не создал школы, не написал трактата и не стал учителем теории — но он совершил то, что ценится на войне выше книг: превращал аморфные толпы в управляемые механизмы, экономил людей там, где другие сжигали их в горниле славы, и брал то, что можно было взять без риска на удачу. Для поэта это скучно; для финансиста — идеально; для Сената — удобно, пока не страшно.

Так его и почитают до сих пор — то как «самого блестящего капитана Севера», то как сухого инженера победы, то как лукавого кондотьера, сыгравшего слишком рискованную партию. Итальянские просветители — от Муратори до Чибрарио — предпочитали видеть в нём дисциплину и рассудок; романтики — от Мандзони до ностальгических историков Ломбардии — величали героем, обезглавленным из зависти; прагматики — от Браунинга до Маллетта — разбирали его военную и стратегическую систему и выводили точные пределы контролируемого риска. Самую жёсткую, но, возможно, самую трезвую эпитафию оставил Макиавелли: государство не терпит личного суверена внутри своей армии. Карманьола стал жертвой не только своих ошибок, но и нового времени, где наёмный меч утратил право быть партнёром и был обречён либо раствориться в государстве, либо сложить голову на плахе. И потому его образ — не «за» и не «против», а зеркало эпохи. В нём блестит железная логика войн, холодная бухгалтерия республик, гордыня великих мастеров и бесславие последних ступеней лестницы. Он не одинок — подобные ему пролили немало крови на итальянских равнинах, — но именно жизнь Карманьолы стала уроком, который цитируют до сих пор. Одни — чтобы оправдать государство, другие — чтобы пожалеть человека, третьи — чтобы понять механизм. А история, перемалывая легенды, оставляет нам простую формулу: Карманьола умел побеждать, но победа для него была не песней, а сметой. Такая победа спасает армии. Но редко спасает головы.

Глава 4. Браччо да Монтоне

I

Среди кондотьеров первой четверти XV века две фигуры возвышались над остальными, словно величественные вершины, которые определяют весь ландшафт эпохи. Браччо Фортебраччо да Монтоне и его великий соперник Муцио Аттендоло Сфорца стали не просто выдающимися военачальниками своего времени — они превратились в основателей двух противоборствующих военных философий, которые на десятилетия вперёд определили облик итальянской войны.

Их противостояние выходило далеко за рамки обычного соперничества кондотьеров за прибыльные контракты. Это была битва идей, столкновение двух принципиально разных подходов к военному искусству, каждый из которых отражал характер и темперамент своего создателя. Браччо и Муцио породили две школы — «браччески» (bracceschi) и «сфорцески» (sforzeschi), чьи последователи продолжали вражду учителей ещё долго после того, как сами основатели сошли со сцены.

Военная доктрина, разработанная Браччо, была воплощением дерзости и элегантности. Его браччески делали ставку на стремительность и неожиданность, превращая каждое сражение в смертельный танец небольших, но идеально скоординированных кавалерийских эскадронов. Это была тактика виртуозов, требующая от командира способности охватить взглядом всё поле боя и мгновенно реагировать на малейшие изменения в расстановке сил противника. Каждый всадник в таком эскадроне должен был обладать почти сверхъестественной выучкой, чтобы действовать как единый организм под управлением мастера—кондотьера.

В полную противоположность этой изысканной тактике, военная школа, созданная Муцио Аттендоло Сфорца, опиралась на силу и непоколебимость. Его последователи предпочитали массированные атаки крупных соединений, где дисциплина и стойкость значили больше, чем индивидуальное мастерство. В армиях сфорцесков пехота играла значительную роль, создавая прочный костяк, вокруг которого разворачивались все тактические манёвры. Это была военная философия, основанная на принципе неотвратимой силы, способной сокрушить любое сопротивление за счёт организованности и упорства.

Соперничество великих учителей не закончилось с их уходом из жизни — оно продолжилось в деяниях их учеников и преемников, каждый из которых нёс в себе частицу военного гения своего наставника. Никколо Пиччинино, верный ученик Браччо, унаследовал не только тактические приёмы своего учителя, но и его неукротимый дух, его презрение к компромиссам и страсть к риску. Под его командованием браччески превратились в одну из самых грозных военных сил Италии, наводя ужас на врагов своими дерзкими рейдами и неожиданными атаками. С другой стороны, Франческо Сфорца, сын великого Муцио, не просто продолжил дело отца — он превзошёл его, доказав, что военный талант может стать ступенью к высшей политической власти. Его путь от кондотьера до герцога Миланского стал живым воплощением мечты каждого наёмного капитана той эпохи.

На этой великой арене действовали и другие выдающиеся личности, такие как легендарный Гаттамелата, чьи судьбы переплетались с наследием двух великих школ. Каждый из них вносил свою лепту в грандиозную драму итальянских войн, где военное искусство достигло невиданных высот, а личная доблесть соседствовала с политическими интригами и безжалостным прагматизмом.

Биография Браччо разворачивается перед нами как один из тех захватывающих рыцарских романов, которые могли бы родиться из пера средневекового хрониста, влюблённого в героические предания. Но эта история была написана не чернилами на пергаменте, а кровью на полях сражений, золотом в казнах городов и слезами вдов, оплакивающих павших мужей.

Его жизненный путь представлял собой головокружительную изменчивость судьбы, где каждый новый поворот мог вознести человека к невероятным высотам или низвергнуть в пропасть забвения и нищеты. От безымянного изгнанника, скитающегося по дорогам Италии с горсткой верных спутников, он поднялся до положения фактического правителя Умбрии, человека, чьё слово могло решить судьбы целых городов и чьи армии наводили трепет на врагов по всему полуострову.

Фортуна, эта капризная богиня средневековья, играла с Браччо так, как играет кошка с мышью. Периоды крайней нужды, когда он ночевал под открытым небом и делил скудную пищу с последними оставшимися с ним солдатами, сменялись моментами такого триумфа, что даже короли склоняли перед ним головы. В его биографии было всё, что делает человеческую судьбу поистине эпической: безграничная преданность его воинов, готовых идти за ним в огонь и воду, личная отвага, которая превращала каждое сражение в легенду, тактический гений, способный находить победу там, где другие видели лишь неминуемое поражение.

Но более всего в нём горело неутолимое честолюбие — та всепоглощающая страсть к власти и славе, которая была одновременно его величайшей силой и роковой слабостью. Именно это честолюбие подняло его из безвестности, но оно же привело к трагическому финалу, достойному античной трагедии.

Браччо был истинным детищем своей эпохи — времени, когда границы между величием и злодейством стирались с пугающей лёгкостью. Это была эра, когда талант полководца мог открыть дорогу к трону, когда политическая изворотливость ценилась наравне с военной доблестью, а безграничное честолюбие считалось не пороком, а добродетелью сильных духом. Но в этом же времени падение с вершин власти происходило с такой же стремительностью и беспощадностью, с какой совершался взлёт — один неверный шаг, одна ошибка в расчёте, и вчерашний триумфатор мог оказаться на плахе или умереть в забытом богом подземелье.

II

Корни величия Браччо да Монтоне уходят в каменистую почву Умбрии, в тот древний и гордый городок Монтоне, чьи грозные башни и сегодня встают перед путником, словно безмолвные стражи прошлого. Эти сторожевые башни, потемневшие от времени и непогоды, возвышаются над извилистой дорогой, соединяющей Умбертиде — некогда носивший более простое имя Фратта — с Фоссато. В этом суровом краю, где каждый холм помнит отзвуки средневековых битв, а каждый замок хранит тайны былых времён, разворачивалась начальная глава одной из самых поразительных биографий эпохи Возрождения.

Именно здесь, в Монтоне, или, возможно, в соседней Перудже — величественной столице региона с её древними стенами и готическими соборами, — 1 июля 1368 года появился на свет младенец, которого нарекли Андреа Фортебраччо (Andrea Fortebraccio). Ничто в тот летний день не предвещало, что этот ребёнок, чей первый крик эхом отразился от умбрийских холмов, суждено будет прославиться под именем Браччо и стать одним из величайших кондотьеров в истории Италии.

Умбрия той эпохи представляла собой мозаику небольших городов—государств, каждый из которых ревниво оберегал свою независимость и с подозрением взирал на соседей. Этот край зелёных холмов и древних святынь, где святой Франциск некогда проповедовал птицам, а искусные мастера создавали фрески, равных которым не знал мир, одновременно был ареной бесконечных политических распрей. Здесь формировались характеры, закалённые в горниле местных конфликтов, здесь рождались люди, для которых война и политика становились не просто профессией, но образом жизни.

В этой атмосфере постоянного напряжения и политических игр рос будущий великий кондотьер, впитывая дух времени, когда личная доблесть и военный талант могли вознести человека от безвестности к вершинам власти.

Андреа Фортебраччо принадлежал к тем привилегированным кругам общества Перуджи, где политика не была абстрактным понятием, а передавалась из поколения в поколение вместе с фамильными гербами и родовыми замками. Его отец, Оддо Фортебраччи, представлял собой воплощение перуджийской знати — людей, чьи корни уходили в глубь веков, а влияние распространялось далеко за пределы городских стен. Мать, Джакома, принесла в семейный союз не менее почтенную родословную рода Монтемелини, одного из тех знатных семейств, что веками определяли облик политической жизни Перуджи.

В жилах будущего кондотьера текла кровь поколений, принадлежавших к гибеллинской фракции — той партии, что неколебимо хранила верность императорской идее даже в те времена, когда императорская власть в Италии существовала скорее в воспоминаниях, чем в реальности. Эта политическая принадлежность стала для Браччо не просто семейной традицией, но своего рода родовым проклятием, предопределившим многие драматические повороты его судьбы в раздираемой партийной борьбой Перудже, где гвельфы и гибеллины схватывались с яростью, достойной древних вендетт.

Семейные владения Фортебраччи первоначально располагались в Монтоне — том самом горном городке, чьё имя в будущем прославит их сын. Но к моменту рождения Андреа род уже давно перенёс центр своего влияния в Перуджу, где семья заняла место среди самых могущественных родов города. В их палаццо, где мраморные лестницы помнили поступь многих поколений Фортебраччи, решались вопросы, от которых зависели судьбы не только отдельных людей, но и целых городских кварталов. К сожалению для Фортебраччи, в 1378 году они были изгнаны из Перуджи вместе со всеми остальными дворянами из-за победы фракции распанти.

Статус и, читай, участь изгнанника не сломило дух юноши. В 1390 году Андреа вместе с двумя братьями ворвался в Монтоне. Кровь пролилась быстро — двое из фракции распанти пали от его руки, а третий встретил смерть во время возвращения из Перуджи. Но гнев молодого человека не утих. Он убил проезжавшего мимо жителя Тиферно Тиберино, также известное как Читта ди Кастелло. Коммуна Тиферно потребовала от Перуджи справедливости за пролитую кровь и назначила награду за голову Браччо. Но Андреа оказался не только яростным, но и благоразумным. Он покинул территорию коммуны и собрал отряд из 15 воинов—изгнанников, таких же неприкаянных, как он сам.

Именно тот кровавый эпизод 1390 года принёс ему прозвище «Браччо» — по-итальянски «рука», которым наделили его собственные родственники. Больше они не называли его Андреа. Хронисты сходятся в одном — это имя было заработано, а не просто дано по прихоти.

Недюжинная физическая сила проявилась в нём рано и поразительно. Даже среди сверстников, привыкших к жёстким играм знатной молодёжи, Андреа выделялся способностью постоять за себя и других. Высокий рост делал его заметным в любой толпе, но ещё более запоминающейся была его готовность никогда не отступать перед вызовом, какой бы угрожающей ни казалась ситуация.

Физическая мощь, неколебимая решимость и врождённое чувство собственного достоинства стали его отличительными чертами задолго до того, как он впервые взял в руки командирский жезл. В юности будущего великого кондотьера уже угадывались те черты характера, которые позднее сделают его одним из самых грозных и уважаемых военачальников Италии.

Хотя правдивость этих рассказов вызывает сомнения, они передают атмосферу эпохи и те черты характера — смелость на грани безрассудства и готовность к бескомпромиссным поступкам, — которые высоко ценились в будущем военачальнике. Уже в те ранние годы, утверждает молва, в этом юноше угадывались задатки будущих выдающихся деяний.

III

Свою военную карьеру ещё тогда Андреа Фортебраччо начал в 1385 году в качестве пажа у Гвидо д’Ашано, а затем перешёл служить к Альберико да Барбиано. Именно там произошла его первая встреча с Муцио Аттендоло Сфорца, которая началась с острого конфликта. Браччо не стерпел высокомерного поведения выходца из Романьи при дележе военной добычи и открыто выступил против него. Первоначальная неприязнь между молодыми кондотьерами со временем неожиданно переросла в крепкую дружбу, основанную на взаимном уважении к боевым качествам друг друга.

Следующим его пристанищем стал лагерь графа Антонио да Монтефельтро, властителя Урбино, который в те дни вёл войну против синьоров Римини из рода Малатеста. Монтефельтро, искушённый в политике и военном деле, сумел разглядеть потенциал молодого перуджийца и взял его на службу.

Браччо получил под своё начало небольшой отряд из 15 «челате» (celate) — тяжеловооруженных всадников, получивших название от типа шлема (celata), который они носили. Начало было скромным, но оно открыло Браччо возможность проявить себя на поле битвы и получить первые уроки командования.

Вскоре судьба предоставила ему возможность показать свою доблесть. В 1391 году с сражении при крепости Фоссомброне отряд Монтефельтро сошёлся с войсками Малатеста в жестокой схватке, которая оказалась засадой превосходящих сил правителя Римини. Чтобы спастись из плена, он должен был выплатить жителям Фоссомброне 2000 дукатов. Откуда Браччо взял такие деньги — не известно, но уже в том же году он вновь сражается против сил Римини и также неудачно. Он получает ещё более тяжёлое ранение в затылок, от которого у него на всю жизнь осталось онемение левой ноги и лёгкая хромота. Он опять почти попал в плен, и его военная стезя могла закончиться, едва успев начаться. Но его собственные воины, вдохновлённые мужеством и стойкостью молодого командира, не допустили такого исхода. Они бросились в отчаянную атаку и вырвали Браччо из плена. Этот эпизод, произошедший на заре его военного пути, не только сохранил ему жизнь, но и заложил фундамент его будущей славы как предводителя, способного зажигать сердца подчинённых и завоёвывать их безоговорочную верность.

Случившееся также явило те черты личной отваги и готовности к риску, которые станут неотъемлемой частью натуры Браччо на всю оставшуюся жизнь. В этом первом испытании огнём проявилась та особая связь между командиром и его людьми, которая впоследствии сделает его одним из самых выдающихся военачальников своего времени.

IV

Судьба Браччо да Монтоне оказалась накрепко переплетена с бурными политическими потрясениями родной Перуджи. Происходя из знатного рода, он принадлежал к гибеллинской фракции — партии перуджийской аристократии (nobili). Их заклятыми врагами выступала партия пополанов (popolani), простого люда, известная под названием распанти (raspanti) — приверженцы гвельфов.

1392 году Браччо с другими дворянами смог вернуться в Перуджу из-за кратковременного и временного поражения распанти. Но в июле 1393 года он возвращается к жизни изгнанника. Новое изгнание из Перуджи не сломило его воли — напротив, оно закалило характер и сделало его одним из лидеров фракции с названием «мясники» (beccherini). Теперь у него была своя армия, пусть и небольшая, но преданная. Когда до него дошли вести о том, что Фратта-Тодина может перейти в руки лидера распанти Бьордо деи Микелотти через посредничество Чьучо (также Ченчо)⁵⁴ ди Патерно, Браччо не мог остаться в стороне. Во главе своего отряда он устремился к этому населённому пункту, намереваясь любой ценой помешать передаче. Но судьба приготовила ему жестокий урок. На дороге его окружил многочисленный гарнизон замка — силы оказались неравными. Схватка была короткой, и вскоре Браччо оказался в плену, заточённый в мрачных стенах крепости. Долгие месяцы тянулись в заточении. Свобода пришла лишь тогда, когда его братья, не выдержав давления, сдали крепость Монтоне Микелотти. Это была горькая цена за освобождение, но Браччо получил шанс вернуться к активной жизни. Микелотти, понимая ценность такого воина, обратился к нему с предложениями о службе. Но гордый кондотьер отклонил все просьбы. Ответ Браччо, дошедший до нас в пересказе хронистов, стал воплощением патриотического достоинства и рыцарской чести, хотя, возможно, и не был лишён некоторой театральности. Он заявил, что не может служить тому, кто ведёт войну против его родины и друзей. Если он будет сражаться без рвения, то не исполнит долг воина, а если будет сражаться доблестно, то станет изменником Перуджи. Браччо ди Монтоне выбрал собственный путь, полный опасностей, но свободный от унижений.

Этот момент открыл глубинные противоречия, терзавшие душу средневекового кондотьера. Браччо оказался перед мучительным выбором между личной выгодой и верностью родному городу, между прагматизмом наёмника и идеалами рыцарства. Его слова прозвучали как манифест человека, который даже в плену не готов поступиться своими принципами ради материального благополучия. Биордо, по свидетельству современников, был потрясён «величием духа» (grandezza d’animo) своего пленника и освободил его без всякого выкупа.

В апреле 1395 года судьба вновь позвала Браччо в поход. Он отправился сражаться под командованием Альберико да Барбиано в Неаполитанском королевстве, где пересеклись пути старых знакомых — там он снова встретился со Сфорца. Эта встреча двух будущих титанов кондотьерского искусства происходила в тени грядущих событий, которые сделают их соперниками на итальянской арене.

Но уже в 1396 году Браччо вернулся в родную Умбрию, влекомый неугасимой страстью к политической борьбе. Он поддержал изгнанников из дворянской партии в их противостоянии с фракцией Распанти, однако удача отвернулась от него. Поражение было болезненным, и в 1397 году он был вынужден искать убежище в Борго Сан Сеполькро.

Гордость не позволяла ему долго оставаться в бездействии. Браччо обратился к флорентийцам за жалованьем и получил под командование тридцать латников. Теперь он сражался под началом Крассо да Венозы и Биндо да Монтополи, оттачивая своё военное мастерство в постоянных стычках и кампаниях.

Февраль 1398 года принёс неожиданный поворот. Браччо поддержал папские войска Малатесты Малатесты и Бартоломео да Пьетрамалы в осаде Монтоне — той самой крепости, которая была его родовым гнездом. Горькая ирония судьбы заставила его воевать против собственного наследия, пока он рыскал по территориям Читта-ди-Кастелло и окрестностям Перуджи.

Март того же года стал переломным моментом. Убийство Биордо деи Микелотти в Перудже открыло новые возможности, и Браччо немедленно воспользовался ими. Вместе с Бартоломео Одди и другими изгнанниками он вновь атаковал город, надеясь вернуть себе утраченные позиции.

К концу лета и началу осени его военная активность достигла пика. Он захватил Монтемелино и замок Вико, а затем вместе с Чекколо Брольо опустошил Ассизи в отчаянной попытке проникнуть в столицу. Но эти усилия оказались тщетными. 1400 год принёс новое разочарование. Когда Перуджа сдалась Висконти, Браччо вновь оказался в изгнании. Казалось, что судьба играет с ним в жестокую игру, то приближая к цели, то отбрасывая назад. Но каждое поражение лишь закаляло его характер и обогащало военный опыт.

Сентябрь 1402 года стал поворотным моментом в судьбе Браччо. Смерть герцога Миланского Джан Галеаццо Висконти открыла новые возможности, и он немедленно ими воспользовался. Теперь он служил папе против семьи Висконти, которая крепко держала в своих руках Перуджу — город, ставший для него символом утраченной родины.

Браччо поддерживал могущественных союзников: Паоло Орсини, Мостарду да Форли (известного также как Мостарда далла Страда и Мостарда Перелли) и графа да Каррара. Все они действовали по приказу ректора Джаннелло Томачелли, брата папы Бонифация IX. В октябре началась активная фаза военных действий — Браччо совершал набеги на сельскую местность вместе с папскими силами и кондотьерами, которых послала Флоренция, включая старых знакомых Крассо да Венозу и Биндо да Монтополи.

Январь 1403 года принёс тяжёлое испытание. Под Ассизи разгорелась ожесточённая битва, которая длилась три мучительных часа. Против Браччо выступило 2500 всадников под предводительством Оттобуоно Терци — опытного военачальника, чья репутация внушала уважение даже врагам. Поражение было сокрушительным, но Браччо не бежал. Вместо этого он проявил ту неколебимую решимость, которая стала его отличительной чертой — восстановил свои ряды за счёт изгнанников и продолжил набеги на вражескую территорию.

Лето того же года ознаменовалось триумфальным возвращением в Умбрию. Браччо решил осадить две крепости Ассизи и перерезать пути возможной помощи от Висконти. Его стратегический талант проявился в полной мере — он разгромил противников в Пьеве-Кайне, захватил более 50 замков и создал угрозу самой Перудже. Город остался практически беззащитным, поскольку его оборону держал только Чекколино деи Микелотти, а Оттобуоно Терци на тот момент был отозван в Ломбардию.

Но политика оказалась сильнее военных побед. В августе 1403 года папа Бонифаций IX заключил мир с Висконти, получив в обмен Болонью, Перуджу и Ассизи. Для Браччо это соглашение стало новым ударом судьбы — распанти добились гарантий, что изгнанники не только не вернутся в Перуджу, но и не смогут приблизиться к городу ближе, чем на двадцать миль. Родина вновь оказалась недосягаемой, окружённая невидимой стеной политических договорённостей.

1404 год привёл Браччо ди Монтоне в Ломбардию, где судьба вновь свела его с Альберико да Барбиано — военачальником, под чьим началом он уже служил прежде. На этот раз их услуги в Лоди заказал лорд Кремоны Уголино Кавалькабо. Вместе с Браччо в этой кампании участвовал и Лоренцо Аттендоло, двоюродный брат Муцио. Их противником стал синьор Фаэнцы Асторре Манфреди, а военные действия развернулись против папских войск. Именно в этой кампании Браччо суждено было продемонстрировать те качества полководца, которые выведут его в ряды величайших кондотьеров своего времени.

Критический момент наступил у реки Рено. Войска графа Кунио — Альберико да Барбиано, достигнув речных берегов, были внезапно атакованы людьми Бернардона делла Серра. Численное превосходство противника было подавляющим, и ситуация грозила обернуться катастрофой. В этот момент решающую роль сыграл Браччо, находившийся в арьергарде.

Первая атака врага обрушилась на его отряд с неожиданной силой, но молодой военачальник сумел её отразить. Однако Браччо понимал, что это лишь начало — враг не оставит их в покое. В эти напряжённые минуты он проявил не только храбрость, но и стратегическое мышление, предложив своему капитану построить три понтонных моста и укрепить лагерь поблизости, чтобы обеспечить войскам безопасную переправу через реку.

Пока сапёры возводили переправы, Браччо занял позицию для их защиты и защиты траншей. Волна за волной накатывались атаки противника, но каждый раз он отбрасывал неприятеля назад. Его воины, воодушевлённые примером командира, держались стойко, превратив арьергардный бой в образец военного искусства. Когда переправа была завершена и войска благополучно переправились через Рено, Браччо последним покинул позицию и присоединился к основным силам у Форначи. Этот манёвр стал не просто тактической победой — он спас всю армию от разгрома.

Альберико да Барбиано, военачальник с огромным опытом, по достоинству оценил действия своего подчинённого. В торжественной обстановке он посвятил Браччо в рыцари — честь, которая значила для молодого кондотьера больше любого богатства. Вместе с рыцарским достоинством пришло увеличение жалованья и роты до 150 всадников. Но самой высокой наградой стала привилегия использовать регалии графа Кунио в качестве собственного герба — знак исключительного доверия и признания.

Слава о подвиге у реки Рено быстро разнеслась по Италии, и вскоре Браччо получил новое назначение. Его отправили на помощь Франческо Новелло да Карраре в Феррару для борьбы с венецианцами.

1405 год в провинции Венето обернулся для Браччо ди Монтоне серьёзным испытанием характера и дипломатических способностей. Оказавшись в одной компании с Лоренцо Аттендоло и Россо далль’Акуилой, он столкнулся с проблемой, которая часто разрушала кондотьерские союзы — борьбой за власть. Троица договорилась управлять компанией по очереди, каждый месяц передавая командование следующему капитану.

Первые два месяца прошли относительно спокойно, но когда настала очередь Монтоне принять командование, произошло то, чего он меньше всего ожидал. Лоренцо Аттендоло и Россо далль’Акуила наотрез отказались подчиняться его власти. Их неповиновение мгновенно переросло в открытый мятеж — солдаты, подстрекаемые двумя капитанами, восстали против нового командира. Однако молодой Монтоне проявил железную волю и военное мастерство, которые уже начинали становиться его визитной карточкой. Мятеж был подавлен, а оба соперника были вынуждены капитулировать.

Победа, однако, обернулась бедствием. Униженные капитаны не смирились с поражением и нашли способ отомстить — они оклеветали Монтоне перед Альберико да Барбиано. Их наветы пали на благодатную почву: старый военачальник, возможно, уже начинал видеть в своём бывшем протеже потенциального соперника. Барбиано принял роковое решение — он решил убить того, кого ещё недавно посвящал в рыцари.

Спасение пришло от неожиданного источника. Жена графа Кунио, движимая состраданием или, возможно, восхищением молодым воином, предупредила Монтоне о готовящейся засаде. Эта женщина, имя которой история не сохранила, стала ангелом—хранителем будущего великого кондотьера. Благодаря её предупреждению Браччо сумел сбежать из лагеря, избежав смерти в самый последний момент.

Барбиано, узнав о бегстве своей жертвы, был охвачен раскаянием. Возможно, он понял, что стал игрушкой в руках интриганов, или просто осознал ценность потерянного военачальника. Он предпринял попытки вернуть Монтоне под своё командование, но было уже поздно — доверие было разрушено навсегда.

К сентябрю 1405 года Браччо достиг такой степени нищеты, что был вынужден продать свою одежду. Этот человек, ещё недавно командовавший полутора сотнями всадников и носивший рыцарские регалии, теперь едва мог прокормить себя. Судьба словно испытывала его на прочность, лишив всего материального, чтобы проверить, сохранит ли он дух и амбиции.

Рим встретил его в состоянии полного хаоса. Недавнее изгнание папы Иннокентия VII ввергло Вечный город в пучину анархии. Амбиции могущественных семейств Орсини и Колонна, военные интриги короля Неаполя Владислава Анжуйского—Дураццо и народные восстания превратили столицу христианского мира в поле битвы. В этом кипящем котле Браччо нашёл временное пристанище, подчинившись приказам Мостарды да Форли. Но и здесь судьба не дала ему передышки. Всего через два дня после его прибытия Мостарда был убит Антонио и Паоло Орсини в зале Апостольского дворца на глазах у папы — событие, которое ещё больше дестабилизировало и без того взрывоопасную ситуацию. Браччо понял, что в Риме ему нечего делать, и принял решение отправиться в Витербо с семью верными товарищами, чтобы предстать перед понтификом лично.

Путешествие в Фолиньо обернулось новой катастрофой. Дом, где он остановился, внезапно загорелся, и в огне погибло то немногое имущество, что у него ещё оставалось. Браччо ди Монтоне, некогда грозный военачальник, теперь потерял абсолютно всё.

В Витербо его ждало последнее унижение — он не мог оплатить счета гостиницы, где ему довелось остановиться. Казалось, что судьба окончательно повернулась к нему спиной. Но именно в этот момент проявилась та человеческая доброта, которая иногда освещает самые тёмные страницы истории. Управляющий отеля, увидев в этом измождённом путнике что-то особенное, не только не потребовал платы, но и дал ему четыре дуката — целое состояние для человека, лишившегося всего. Более того, он рекомендовал Браччо своему сыну, который занимался тем же ремеслом в Больсене. Этот безымянный благодетель стал символом человеческого сострадания в жестоком мире средневековой Италии.

Годы спустя, когда Браччо ди Монтоне станет одним из самых могущественных людей Италии, он не забудет этого урока великодушия. Он вернётся в Витербо, разыщет своего старого благодетеля и обнаружит, что тот томится в тюрьме за долги. Монтоне не только заплатит все его долги и освободит из заключения, но и примет его ко двору, распорядившись, чтобы все относились к нему с почётом. Так замкнётся круг благодарности, начавшийся в те тёмные дни 1405 года, когда будущий великий кондотьер познал горечь абсолютной нищеты и тепло человеческой доброты.

1406 год принёс Браччо ди Монтоне неожиданную возможность вырваться из круга неудач. Кардинал Бальдассаре Косса, будущий антипапа Иоанн XXIII, даровал ему краткосрочное командование. Это было как луч света в тёмном царстве — наконец-то появился шанс доказать своё военное мастерство и восстановить пошатнувшуюся репутацию. С 800 всадников, большинство из которых составляли изгнанники, Браччо достиг Сансеполькро. Эти люди были связаны общей судьбой и жаждой реванша. Оттуда он предпринял дерзкий набег на сельские районы Перуджи, но столкновение с объединёнными силами Пьетро да Баньо, Чекколино деи Микелотти и представителей рода Орсини заставило его отступить. Силы оказались слишком неравными, и благоразумие взяло верх над отчаянием.

Январь 1407 года ознаменовался новым этапом в карьере Браччо. Он покинул окрестности Перуджи в компании Фабрицио делла Рондине — перуджийского кондотьера и изгнанника, разделявшего его горькую участь. Этот кондотьер, известный также как Фабрицио Синьорелли или Фабрицио да Перуджа, стал его верным соратником в предстоящих кампаниях.

Их путь лежал через графства Романьи, где они наносили ущерб местным территориям, собирая вокруг себя множество авантюристов — людей, которых война и политические потрясения лишили привычного образа жизни. Через перевал Монтекоронаро и Пьеве Санто Стефано эта пёстрая армия двинулась в Тоскану, остановившись в Сансеполькро. Здесь Браччо развернул военные операции, которые со всей определённостью называть шантажом, но которые в реальности представляли собой продуманную систему военных контрибуций. Небольшие города, не способные оказать серьёзного сопротивления, предпочитали платить выкуп, чтобы избежать разорения. Эти средства становились жизненно необходимыми для содержания его компании, костяк которой неизменно составляли изгнанники из Перуджи — люди, жившие одной мечтой о возвращении домой.

В апреле военная активность достигла нового размаха. Вместе с Фабрицио делла Рондине и Якопо ди Франческо Браччо направился в Читерну и Сан-Джустино. К этому времени под его командованием находилось уже 600 всадников и 500 пехотинцев — внушительная сила, способная изменить баланс власти в регионе.

Прибытие в Пистрино стало демонстрацией возросшего могущества Браччо в этом районе. Отсюда он предпринял серию рейдов в районе Перуджи, проскакав вдоль берегов Тразимено — того самого озера, где некогда Ганнибал разгромил римские легионы. История повторялась, но теперь в роли дерзкого завоевателя выступал изгнанник, жаждавший вернуть отчий дом.

Движение к Монтекастелли в районе Тифернате позволило собрать дополнительные войска в Читта-ди-Кастелло и графстве Губбио. Слава о его успехах привлекала новых сторонников, но одновременно настораживала врагов. Чекколино деи Микелотти собрал несколько отрядов для противодействия и в конце концов против Браччо выступила армия в 1000 всадников под командованием самого Паоло Орсини.

V

Март 1307 года принёс неожиданную возможность расширить сферу влияния и овладеть первой в жизни Браччо синьорией. Жители Рокка Контрада, ныне известной как Арчевия, обратились к Браччо с предложением стать их господином в обмен на освобождение от осады, которую установил маркиз Фермо Людовико⁵⁵ Мильорати. Это был шанс, которого нельзя было упустить.

Браччо достиг Арчевии и предупредил защитников о своём прибытии. Город встретил его как освободителя, и он был немедленно провозглашён синьором этого стратегически важного центра. Теперь под его командованием находилась внушительная армия — 1000 всадников и 4000 пехотинцев, которая позволила ему провести стремительную военную кампанию. Кальдарола пала первой — 30 солдат гарнизона были захвачены и ограблены. На следующий день настала очередь Кастильоне, где гарнизоном командовал Раньери Виби дель Фрогия. Замок Монтальто делле Марке, защищаемый тридцатью солдатами Родольфо да Перуджа, также не устоял. Показательно, что Браччо запретил грабить этот город — знак того, что он стремился не только к военной победе, но и к политическому признанию.

По мере приближения грозной армии Лодовико Мильорати принял решение покинуть поле боя со своими 1500 всадников и таким же количеством пехотинцев. Однако Анджело делла Пергола остался под стенами Арчевии, готовый продолжить осаду. Именно здесь Браччо продемонстрировал те качества полководца, которые вскоре сделают его легендой. Пытаясь прорвать осаду, он отправился всего сотней всадников к месту, где противники разрушили несколько мельниц. Это было рискованное предприятие, и риск оправдался не в лучшую сторону — на него внезапно напали 700 всадников делла Перголы.

Ситуация казалась безнадёжной, но Браччо проявил тот холодный расчёт и военное мастерство, которые отличают великих полководцев от простых авантюристов. Он занял позицию на холме и превратил численное меньшинство в тактическое преимущество. Несколькими дерзкими вылазками он расстроил ряды противника, умело чередуя людей в атаках и не давая врагу использовать своё численное превосходство.

Через несколько часов боя делла Пергола предпринял отчаянную попытку переломить ход сражения. Он приказал двум ротам пехоты подняться на холм, чтобы атаковать эскадрон Монтоне с флангов и получить возможность нанести удар сверху. Но Браччо опередил противника — с 15 всадниками он помчался на вершину холма и отразил атаку пехоты, которая в панике обратилась в бегство, понеся потери.

К сумеркам битва завершилась. Потери были тяжёлыми с обеих сторон — 12 всадников делла Перголы и 15 воинов Монтоне погибли в этой ожесточённой схватке. Почти все люди Браччо несли на своих телах следы боя — некий Спинта насчитал на себе 105 ран, а Гульельмо Ланчилотти — 72. Эти цифры, возможно, преувеличенные хронистами, тем не менее свидетельствуют о невероятной ожесточённости сражения. Но главное было достигнуто — Браччо ди Монтоне сумел вырваться из опасной ситуации и перейти в наступление. Он атаковал делла Пергола и заставил его отступить. 300 солдат противника лишились оружия, а другие перешли на его жалованье — обычная практика того времени, когда воинская удача часто определяла лояльность наёмников.

Успех под Арчевией открыл дорогу для более глубокого проникновения в Марку. Браччо попытался заполучить Монтеджорджо с помощью местных гибеллинов, разграбил область Анконы и освободил многочисленных пленников за общую награду в 7000 дукатов — огромную сумму, свидетельствовавшую о размахе его успешной операций.

Захват Монте Конеро и опустошение территории Фано, где он овладел несколькими замками, показали, что Браччо больше не был просто изгнанником—авантюристом. Он превратился в серьёзную военно-политическую силу, с которой приходилось считаться. Характерно, что несколько жителей Монтеджорджо были казнены за попытку привести в свой город лидера перуджийской партии гибеллинов, остановившегося в Арчевии. Браччо не терпел предательства и двойной игры. Наконец он заключил мир с Людовико Мильорати — соглашение между равными противниками, которое признавало новый статус бывшего изгнанника.

Июнь и июль принесли новые успехи. Богатая добыча в районе Реканати и множество пленников свидетельствовали о том, что военная машина Браччо работала с безжалостной эффективностью. Переезд в Фермо ознаменовал новый поворот в его карьере — он перешёл на жалованье Владислава Анжуйского, короля Неаполя. На реке Тенне он соединился с Людовико Мильорати, который также сражался за жалованье неаполитанского короля. Два лидера, ещё недавно бывшие противниками, теперь объединили свои силы. Они прошли под стенами Фермо и направились в Асколи—Пичено, появляясь в Тузино, Коссиньяно и Рипатрансоне. В июле Браччо разграбил Асколи-Пичено — демонстрация силы, которая должна была показать всей округе, с кем теперь приходится иметь дело.

В август, прибыв в Фиастру, Браччо объединился с Берардо да Варано, располагавшим 1500 всадников и 1000 пехотинцев. Теперь они поддерживали вице—ректора Марки, епископа Сарцаны, против того самого Людовико Мильорати, который недавно был их союзником.

Лагерь около Сервильяно стал базой для новой кампании. За неделю пали Бельмонте-Пичено, Монте-Сан-Пьетранджели, Сант-Эльпидио-а-Маре, Монтелеоне-ди-Фермо, Монте-Джиберто и Монтоттоне. Через несколько дней к ним присоединились Гроттаццолина, Сан-Джованни-ин-Бустио и Монте-Урано, который сдался на определённых условиях.

С прибытием Пьеро да Пармы для защиты Фермо Браччо продемонстрировал стратегическую гибкость. Он переправился через реку Кьенти и овладел деревнями Монтекозаро, хотя замок устоял, а также захватил Монтегранаро.

Такие успехи не могли не встревожить маркиза Фермо. Людовико Мильорати собрал 3000 всадников и вышел навстречу Браччо ди Монтоне на равнине Кьенти у Монтекозаро. Это должно было стать решающим сражением, определившим судьбу всего региона. Но битва завершилась поражением Мильорати — свидетельство того, что военный талант Браччо достиг полной зрелости. Синьор Фермо, признав превосходство противника, встретился со своим соперником в Чинголи и через посредничество Берардо Варано поклялся в вечном мире. Так завершился один из самых драматичных этапов в карьере Браччо ди Монтоне. За два года он прошёл путь от нищего изгнанника, вынужденного продавать собственную одежду, до признанного военачальника, с которым заключают мирные договоры могущественные синьоры.

В январе—феврале 1408 года Браччо вынудил Малатесту отступить от Кастельраймондо и найти убежище в Фабриано. Враги не смирились с понесёнными потерями и постоянно донимали отряды Браччо, пока не попали в заранее подготовленную засаду. 200 всадников оказались в плену, а остальные войска поспешно укрылись в Фабриано.

Жители Фабриано попытались заблокировать горные проходы через Апеннины, но хитрый кондотьер раскусил их замысел и воспользовался старинным методом поиска неизвестных горных троп. Он отправил вперёд несколько кобыл, пустив их на поиски пастбищ в горах. За ними последовали жеребцы, которые, несмотря на усталость от тяжёлых переходов, инстинктивно бросились преследовать самок. За ними устремились эскадроны Браччо. Так кондотьер провёл свою армию через заблокированные перевалы.

Отправив своих людей на зимние квартиры, Браччо получил известие о том, что Мартино Бернабуччи, более широко известный как Мартино да Фаэнца или Фаэнтино, при поддержке Онофрио Смедуччи, вошёл с 300 всадниками в Апиро. Немедля, он напал на город и разграбил его, отвергнув все предложения о капитуляции. Синьорам Чинголи, стремившимся присоединить к своим владения Апиро, а также защитить свои земли, преподнесли Браччо 5000 дукатов.

Браччо также осадил Антонио да Сан-Северино, сына Онофрио Смедуччи, в замке Сан-Северино в Марке. Получив вновь изрядную сумму денег, он снял осаду и отступил. Легенда гласит, что именно видение святых воинов, вставших на стены для защиты крепости, побудило его заключить соглашение с противником, хотя, более вероятно, его просто устроила сумма откупа. Так или иначе, но теперь у него были средства для выплаты жалованья войскам, и он укрепился около Чинголи.

В марте Мартино да Фаэнца был вынужден покинуть Чинголи с практически всеми своими силами в 700 всадниками и 200 пехотинцами. Здесь его ждал Браччо, который нанёс да Фаэнца значительные потери. Не смотря на победу, силам да Монтоне пришлось отступить, попутно разорив графство Фабриано окончательно.

В апреле в Пичено к нему прибыли Оттино Караччоло и Маттиа Грациани, которые убедили его вернуться на службу к королю Неаполя для ведения войны против Тоди и Перуджи. Распределив первую выплату в 14000 флоринов среди солдат и оставив несколько гарнизонов в Марке, он с 1200 всадниками и 1000 пехотинцев стремительно достиг Умбрии. Несмотря на хорошие отношения с графами Тринчи, он опустошил их земли, поскольку жители Фолиньо отказались снабжать его войска продовольствием. Веркьяно был захвачен и разграблен.

В июне Перуджа сдалась Владиславу Анжуйскому в обмен на обещание, что все изгнанники будут объявлены анжуйским королём врагами. В середине лета — начале осени, остановившись в Тоди, Браччо ди Монтоне узнал о заговоре, который замышлял против него король Неаполя. Он отправил Гульельмо Ланчилотти к Пьеретто де Андреису, графу Трои и графу Асколи, а также, наряду с Альберико да Барбиано, одному из доверенных сторонников Владислава, с дарами и поручил ему тайно связаться со своим другом Оттино Караччоло, чтобы выяснить истинные намерения Владислава Анжуйского. Ланчилотти успешно выполнил свою миссию, и Браччо ди Монтоне получил подтверждение своих подозрений.

Оставив 300 всадников для охраны Тоди, он двинулся со всеми людьми в Анконскую марку. Когда суверен вызвал его в Рим, Браччо отказался и объявил себя его противником. В сентябре он разбил Джулио Чезаре да Капуа и Пьеретто де Андреиса, после чего направился в Марку и разбил лагерь между Сенигаллией и Монтальбоддо. Он овладел Джези, но вскоре оказался в осаде — де Андреис подошёл к городу во главе 6000 вооружённых людей. Однако противник вскоре был и сам вынужден отступить.

Весной 1409 года судьба свела Браччо с королём Неаполя в противостоянии у стен Читта-ди-Кастелло. Рядом с ним стояли Паоло Орсини, Малатеста Малатеста и Муцио Аттендоло Сфорца — союзники, чьи имена уже гремели по всей Италии. Это была встреча титанов, где каждый ход мог изменить расклад сил на полуострове. В марте театром военных действий стал Ареццо. Браччо и Малатеста держали оборону против яростных атак Гвидантонио да Монтефельтро. Полководец избрал тактику, которая станет его визитной карточкой — он укрепился в замках близ Кортоны и в Валь-ди-Кьяне, превратив эти твердыни в свои опорные пункты. Отсюда, избегая прямых столкновений, он терзал неаполитанские отряды внезапными ночными налётами на их лагеря. Его люди перехватывали обозы противника и уничтожали саккоманни⁵⁶, тех самых «мешконосов», без которых армия теряла свою жизненную силу.

Июнь принёс новое испытание — де Андреис повёл атаку на Кастильон—Фьорентино. Но Браччо снова проявил своё мастерство, отразив натиск врага и заставив его отступить с потерями.

Сентябрь открыл новую главу кампании. Браччо направился к Ареццо и Монтепульчано в сопровождении Людовико дельи Обицци, графа Франческо да Прато и Лоренцо Аттендоло. Противники, поняв бесперспективность открытого сражения, отступили, оставив лишь сильные гарнизоны в ключевых городах — Перудже, Орвието, городах Марка и герцогстве Сполето. Браччо да Монтоне же двинулся к Читта-ди-Кастелло, где жители встретили его с почестями, поднеся каплунов, воск, фураж и различные предметы, необходимые для комфортного прибывания войска. Продвигаясь по долине Тибра, он вновь столкнулся с Джулио Чезаре да Капуа, который охранял Умбертиде с 2000 всадников. Победа далась Браччо легко — он захватил 50 всадников, а добычу по справедливости разделил между своими солдатами и жителями Читта-ди-Кастелло. Вернувшись в свою базу, он направился к Орвието, где соединился с флорентийцами. Октябрь принёс неожиданный поворот — Паоло Орсини перешёл на сторону противника, покинув лагерь флорентийцев и антипапы. Это предательство, однако, развязало Браччо руки. Теперь он мог продолжить свой поход и войти в Рим.

Осада Кастель Сант-Анджело стала кульминацией этого этапа кампании. Но с приближением холодов мудрый полководец принял решение вернуться в Марке. По пути он отбил Апиро у Антонио да Сан-Северино, а затем направился в Тоди, откуда можно было более эффективно противостоять врагам. Ещё до начала зимы Браччо вынудил Гвидантонио да Монтефельтро покинуть Перуджу, создав угрозу захвата и разорения его родового феода Губбио. Захват замка Монте Герардо в районе Пезаро стал ещё одним ударом по позициям графа Урбино. Так завершился год, полный побед и стратегических успехов для непобедимого кондотьера.

В январе 1410 года Браччо расположился в Фраттиччола-Сельватика, превратив этот небольшой городок в свою временную штаб—квартиру. Отсюда он совершал дерзкие набеги на окрестности Кьюджи, демонстрируя то мастерство внезапных ударов, которое сделало его имя легендарным. Результаты этих рейдов впечатляли — 80 пленных, 5000 быков, 1000 лошадей и 10000 голов мелкого скота стали добычей его воинов. Цифры эти говорили не только о военном успехе, но и о том, что Браччо умел обеспечить своих людей всем необходимым.

Чекколино деи Микелотти, охранявший Перуджу вместе с Тартальей, решил преградить путь дерзкому кондотьеру у озера Тразимено — того самого места, где в 217 году до нашей эры Ганнибал разгромил римские легионы. История имела склонность повторяться в этих краях. Когда Браччо ди Монтоне приблизился к высокому холму, где засели силы Перуджи, он прибёг к военной хитрости — спешил своих всадников и смешал их с пехотой, тем самым скрыв истинные силы своей колонны. Враги первоначально бездействовали, полагая, что силы Браччо превосходят их. Поняв свою оплошность, они наконец предприняли попытку помешать переходу. Произошла серия стычек с перуджийцами, которая, впрочем, не помешала Браччо добраться до своих баз с богатой добычей. Каждому воину досталось по 10 голов скота — справедливое вознаграждение за смелость и верность.

Пока изгнанники оставались в Перудже с Джакомо дельи Арчипрети, сам Браччо поспешил в Болонью, где кардинал Косса только что взошёл на папский престол. Но уже в апреле он вернулся под стены Перуджи после того, как Тарталья взял в плен Джакомо дельи Арчипрети. В темноте ночи он взобрался на стены Торджано, ворвался в Кастеллеоне и захватил множество замков в графстве Тоди. Калоника, Ручеллеско, Квадрио и Титиньяно — все эти твердыни пали под натиском его воинов.

Июль привёл Браччо из Тосканы в Рим, где его ждало серьёзное испытание. Он атаковал оборонительный форт на мосту через Тибр в Прати ди Нероне. Защитники с упорством отражали атаки французов Людовика Анжуйского и отрядов Паоло Орсини, Лоренцо Аттендоло, Малатеста и Сфорца. Браччо проявил инженерный талант — он приказал построить две деревянные башни на колёсах и по очереди отдавал команды к штурму. Со стен летел град тяжёлых камней, но военные машины неуклонно продвигались вперёд. Защитники, вооружённые в основном камнями и несколькими пиками, оказались беззащитны перед стрелами, выпущенными с башен, лучники которых находились на той же высоте, что и стены крепости. Пехота засыпала ров фашинами и лозами, и в последующей генеральной атаке войска Владислава потерпели поражение и покинули Рим.

Браччо не удовольствовался этой победой — он бросился в погоню и перехватил противников в Соре, где они забаррикадировались на вершине горы. Атакуя их оборонительные линии, он затем приказал своим людям медленно отступать, заманивая врага на равнину. Манёвр удался блестяще — когда неаполитанцы спустились вниз, Браччо ди Монтоне заставил остальную часть армии ударить им в спину. Противники обратились в бегство, а Сора была разграблена.

В августе флорентийцы доставили Браччо в район Перуджи 14000 флоринов — внушительную сумму, которая позволяла содержать армию и планировать новые операции.

Сентябрь принёс неожиданное предложение. К Браччо с Джакомо дельи Арчипрети прибыли два посла из Сполето, которые предложили ему пройти через территорию Терни в обмен на то, что муниципалитет снабдит его провизией во время запланированной карательной акции. Дождавшись возвращения в лагерь Гульельмо Ланчилотти, он с 500 всадниками нанёс серьёзный ущерб Терни. Во время той же операции, воины Браччо украли даже два малых колокола из сельской церкви Сан Паоло дель Галлето. Однако, в эти дни Браччо да Монтоне был должен немалые суммы невыплаченного жалованья, поэтому он продолжал находиться на территории Перуджи, несмотря на просьбы короля Людовика.

В октябре Браччо обратился к жителям Сполето с просьбой прислать 150 пехотинцев на несколько дней для его операций. Герцог Сполето Марино Томачелли, не желая раздражать Владислава Анжуйского, предпочёл откупиться 300 флоринами. В середине месяца народное собрание Сполето приняло решение предоставить гражданство муниципалитета Браччо, Джакомо и Джентилуомо дельи Арчипрети, а также Гульельмо Ланчилотти — знак признания их влияния и важности для города.

VI

Несмотря на череду военных триумфов и неуклонно растущее влияние в итальянских делах, сердце Браччо да Монтоне неизменно обращалось к Перудже — городу, который изгнал его и лишил законного наследства. Эта старая рана никогда не заживала, превратившись в движущую силу всех его амбиций. Кондотьер предпринимал неоднократные попытки овладеть родными стенами, но наиболее решительная и драматичная из них развернулась в ночь на 13 ноября 1410 года.

Хронист Кампано, вероятно, наблюдавший события собственными глазами, сохранил для потомков живописное описание этого ночного штурма, ставшего одним из наиболее ярких эпизодов военной карьеры Браччо. Предприятие отличалось не только масштабом, но и необычным для того времени объединением сил бывших противников, которые отложили взаимные счёты ради общей цели.

В ту ноябрьскую ночь Браччо сумел объединить под своими знамёнами разнородные силы, включавшие отряды его старого друга и соперника Муцио Сфорца, а также войска кондотьера Паоло Орсини. Это временное военное партнёрство само по себе свидетельствовало о важности предстоящей операции — ведь подобные альянсы заключались лишь в исключительных обстоятельствах.

Объединённая армия насчитывала около 3000 пехотинцев и 2000 всадников. Численное превосходство осаждающих создавало реальную угрозу для защитников Перуджи, привыкших к менее масштабным набегам.

Операция началась под покровом ноябрьской тьмы. Соблюдая строжайшую тишину, солдаты Браччо приставили штурмовые лестницы к городской стене в районе монастыря Сан-Пьетро, расположенного на южной окраине города. Выбор этого участка для прорыва не был случайным — монастырские строения обеспечивали определённую маскировку действий нападающих, а относительная удалённость от главных оборонительных позиций повышала шансы на успех.

Первым этапом штурма стало проникновение небольшой группы во главе с самим Браччо за городские стены. Предводителю «бандитов» (capo de’ banditi) удалось с горсткой изгнанников-единомышленников спуститься в монастырские сады. Эта небольшая группа должна была обеспечить плацдарм для основных сил. Успех первого этапа означал, что путь для конницы и пехоты был открыт. Тяжёлые ворота города, казавшиеся неприступными, теперь могли быть атакованы изнутри, что кардинально меняло ситуацию в пользу осаждающих. Перуджа оказалась на волосок от падения, а Браччо — в шаге от осуществления своей заветной мечты о возвращении в родной город.

Сломив сопротивление защитников, штурмующие силы взломали городских ворот и хлынули в южное предместье Сан-Пьетро. Для Браччо этот момент стал кульминацией долгих лет изгнания и военных скитаний. Хронист Кампано отмечает, что кондотьер испытывал «жестокую радость» (con crudel piacere), узнавая в предрассветном полумраке знакомые с детства очертания родного города. Перед его взором вновь предстали церкви Сан-Доменико и Сан-Эрколано, чьи колокольни когда-то отмеряли ритм его юности. Дворцы знатных семейств, некогда блистательные резиденции перуджийской аристократии, всё ещё несли на себе почерневшие следы былых пожаров и кровавых междоусобиц, свидетельствовавших о непрекращающейся борьбе городских фракций. Скромные жилища пополанов—распанти — его вечных политических противников — напоминали о той социальной вражде, которая в конечном счёте привела к его изгнанию. Каждый камень этих улиц хранил память о прошлом, каждый поворот пробуждал воспоминания о временах, когда он был не предводителем наёмников, а законным наследником одного из самых влиятельных родов города. Теперь же он возвращался с мечом в руке, окружённый своими воинами, готовый силой отвоевать то, что считал своим по праву рождения.

Достигнув третьей городской стены — самого древнего оборонительного рубежа Перуджи, воздвигнутого ещё в эпоху этрусского периода, — Браччо понял, что находится в шаге от полной победы. Эти массивные каменные укрепления представляли собой последнее препятствие между ним и сердцем города, где располагались главная площадь, кафедральный собор и Дворец приоров — символы той власти, которой он был лишён.

Воодушевив своих спутников словами поддержки, кондотьер повёл их на яростный штурм последнего оборонительного рубежа. В эти мгновения казалось, что многолетняя мечта о триумфальном возвращении вот-вот станет реальностью. Перуджа, город его предков и его юности, была готова вновь склониться перед представителем рода да Монтоне.

Город, однако, не дремал. Предательство, которое должно было обеспечить внезапность нападения, было своевременно раскрыто. Некий Томмазо ди Джорджо донёс приорам о готовящемся заговоре. Он сообщил правителям города, что некий неаполитанец по имени Марио, состоявший на службе в городской охране, готов предать доверие и открыть ворота войскам Браччо. Получив это известие, городские власти действовали с поразительной решительностью. По всем кварталам прозвучал набат, призывающий граждан к оружию. Горожане стремительно собрались на главной площади — сердце перуджийской коммуны, — вооружённые всем, что попадалось под руку, и готовые защищать свои дома до последней капли крови. Это была не просто оборона города, но восстание всего населения против возвращения изгнанного аристократа.

В узких улочках предместья Сан-Пьетро завязалась отчаянная битва, равной которой редко видели стены древней Перуджи. Каждый переулок превратился в арену ожесточённых схваток, где преимущество тяжёлой кавалерии Браччо нивелировалось теснотой пространства и яростным сопротивлением горожан. Защитники города проявили исключительное мужество, сражаясь не за деньги или славу, но за право самим определять свою судьбу.

Особенно поразительным было участие в сражении женщин Перуджи. Они не уступали мужчинам в ярости и решимости, превратив каждый дом в крепость. С крыш и из окон на головы солдат Браччо летели камни, горячая зола и потоки кипятка, превращавшие штурм в настоящее испытание. Женщины выкрикивали имена своих мужей и сыновей из партии распанти, подзадоривая защитников и разжигая их боевой дух.

В этом хаосе уличных боёв Браччо показал себя не только искусным полководцем, но и бесстрашным воином. Первым ринувшись в самую гущу схватки, он личным примером воодушевлял своих людей, сражавшихся в крайне неблагоприятных условиях. Его отвага оказалась столь впечатляющей, что солдаты городского правителя Анджело Тартальи начали отступать под натиском кондотьера и его ближайших соратников. Однако каждый метр продвижения доставался ценой огромных усилий. Городская среда моментально превратила привычные тактические приёмы Браччо в анахронизм — здесь не было места для стремительных кавалерийских атак и манёвренных операций. Война принимала характер жестокого рукопашного боя, где решающее значение имели не военное искусство, а ярость и решимость противников.

Однако в этот решающий момент Браччо столкнулся с тем, чего он менее всего ожидал — своеволием собственных воинов. Вместо развития достигнутого успеха и продвижения к сердцу города, они поддались извечному проклятию наёмных армий — жажде немедленной наживы. Увидев богатые дома предместья, они бросили строй и разбрелись по улицам в поисках добычи, превратившись из дисциплинированной военной силы в разрозненную толпу мародёров. Это решение кардинально изменило ход сражения. Пока солдаты Браччо рылись в сундуках и кладовых, теряя драгоценное время, со стороны центра города подходили всё новые волны защитников — всех, кто мог держать в руках оружие. Численное преимущество, которое первоначально было на стороне захватчиков, стремительно таяло.

Браччо понял, что инициатива безвозвратно утеряна. Разрозненные группы его людей, обременённые награбленным имуществом, не могли противостоять организованному натиску горожан, сражавшихся за свои дома и семьи. Кондотьер вынужден был принять горькое решение об отступлении. Шаг за шагом, отбиваясь от наседавших горожан, он пробивался к тем же воротам, через которые несколько часов назад ворвался в город с надеждой на триумфальное возвращение.

Отступление превратилось в настоящий кошмар. Улицы, которые утром казались дорогой к победе, теперь стали ловушкой для отходящих войск. Разъярённые горожане преследовали захватчиков, забрасывая их камнями, дротиками, всем, что попадалось под руку. Воздух звенел от проклятий и угроз, перемешанных с криками раненых и стоном умирающих.

В этом хаосе отступления проявилась удивительная черта характера Браччо, зафиксированная его биографом Кампано. Хронист утверждает, что даже в пылу ожесточённого боя, когда толпа безоружных, но разъярённых горожан атаковала его солдат, кондотьер «ни разу не ранил никого, кто не имел в руке оружия, копья или меча».

Подобное утверждение может показаться преувеличением лояльного биографа, стремящегося представить своего покровителя в наиболее выгодном свете. В условиях ожесточённого уличного боя, когда грань между комбатантами и мирными жителями стиралась, подобная разборчивость в выборе целей кажется почти невероятной. Однако нельзя исключать, что это свидетельство действительно отражало особенности рыцарского кодекса, которого Браччо старался придерживаться даже в самых экстремальных обстоятельствах. Впрочем, как мы уже убедились и убедимся ещё ни раз, далеко не всегда. Тем не менее, в тот день перуджинец Браччо да Монтоне предпочёл пожалеть жителей своего города, благо что занят он был другим делом — бегством.

Перуджинцы в тот день продемонстрировали свою истинно воинственную натуру. И в этом не было ничего случайного. Хронисты оставили подробные описания их ежегодных «игр с камнями» («gioco di sassi») или, также «Битв камнями» («Battaglia dei Sassi»), которые примерно с 1297 года разворачивались на улице XIV Сентября. Эти жестокие «игры» начинались 1 марта и продолжались два месяца по праздничным дням, представляя собой настоящие сражения между жителями двух половин города.

Горожане выходили на бой, вооружившись камнями и палками, облачившись в лёгкие кожаные доспехи и шлемы. Схватки отличались особой яростью. Старики, охваченные азартом, спрыгивали с крыш и бросались на помощь своим, забывая о возрасте. Тот, кто взывал о пощаде (gridava misericordia), получал право на жизнь. Эти «игры» часто оборачивались десятками убитых и раненых, но перуджийцы воспринимали подобные исходы как несчастный случай, а не повод для кровной мести.

Штурм ноября 1410 года потерпел неудачу, возможно, из-за такой традиционной, впрочем, и необычной подготовки горожан. Так или иначе в этот раз Перуджа ускользнула из рук Браччо, а попытка стоила ему жизнью ста его воинов, оставшихся лежать на улицах и в переулках города.

VII

В январе 1411 года Браччо возобновляет свою запутанную кондотту, которая во многом отражала сложную политическую реальность раздробленной Италии. Людовику Анжуйскому предстоит выплачивать половину его содержания, антипапе Иоанну XXIII — 37 процентов, а флорентийцам — оставшиеся 17. Покинув Рим, он направляется в Сиену, где начинает новую главу своих военных предприятий.

В апрель Браччо сопровождает Людовика Анжуйского и антипапу в их величественном вступлении в собор Святого Петра в Риме — момент, который должен был символизировать торжество их дела. Однако вскоре реальность войны вновь заявляет о себе. Он осаждает в Чивитавеккье графа Сан-Северино Джованни Колонна⁵⁷, который при поддержке Тартальи защищается там с исключительным мужеством. Прибытие подкреплений, посланных неаполитанским королём, вынуждает Браччо снять осаду с Чивитавеккьи. В одном из столкновений он с лёгкостью разгромил авангард Тартальи, но затем, соединившись с союзным войском, участвует в разгроме анжуйцев при Роккасекке в Лаццо.

Во время его отсутствия в регионе перуджийцы предпринимают попытку овладеть Торджано. Получив разрешение вернуться в Умбрию, Браччо за два дня достигает этого места вместе со Сфорца и Орсини и освобождает центр от осады, которую учинили там Тарталья и Микелотти.

В мае Браччо утвердился в Торджано, но военная фортуна готовила ему серьёзное испытание. Во время обычной вылазки двадцать его всадников попали в засаду — ловушку, тщательно подготовленную противником. Увидев товарищей в опасности, другие воины поспешили им на помощь, но это лишь усугубило положение. Перуджинцы обрушились на людей Браччо с яростной решимостью, и в первые минуты боя казалось, что удача окончательно отвернулась от Монтоне. Его воины попадали в плен или обращались в паническое бегство, рассеиваясь по всем направлениям. Однако именно этот кажущийся успех обернулся роковой ошибкой для перуджийцев. Увлечённые преследованием отступающих, они растянули свои силы по местности, нарушив боевой порядок и потеряв концентрацию. Браччо, наблюдавший за развитием событий из укрепления, мгновенно оценил изменившуюся ситуацию. В этот критический момент он продемонстрировал то военное мастерство, которое сделало его одним из величайших кондотьеров своего времени.

Дождавшись, когда силы противника максимально рассредоточились, Браччо одновременно вывел из двух ворот свои отборные отряды. Внезапная атака с двух сторон застала врасплох увлёкшихся преследованием перуджийцев. Тарталья и Микелотти оказались в ловушке собственного успеха — их войска были наголову разбиты. 600 всадников и множество перуджийцев попали в плен, а значительный выкуп за них обеспечил Браччо средства для выплаты жалованья своим людям, превратив почти катастрофическое поражение в блестящую победу.

В июне, с подписанием мира Сан-Феличе, Браччо отправляется в Рим с двумястами лошадьми. Вместе с Тартальей, Муцио Аттендоло Сфорца и Джованни Колонна он посещает большое празднество, организованное Паоло Орсини у ворот Порта Сан-Паоло в Навичелле. Эти моменты передышки между сражениями позволяют военачальникам поддерживать сложную сеть союзов и соперничества. Затем, всё ещё со Сфорца, он следует за Иоанном XXIII в Болонью.

Вернувшись в Перуджу, Браччо собирает внушительную армию — 4000 всадников и немного пехоты. Не встречая никакого сопротивления, он грабит графства Перуджа и Тоди, овладевая замками Понте-Паттоли, Монте-Мелино, Санта-Джулиана, Сан-Джизмондо и Дерута. Поднимаясь по Тибру, он силой берёт Понте-Нуово после ожесточённого сражения, длившегося два часа. Несколько дней он грабит территорию, затем поворачивает к озеру Тразимено, где изгнанники замышляют заговор для того, чтобы взять под контроль Фонтиньяно. Когда заговор проваливается, Браччо захватывает Кастильоне-дель-Лаго и Монтичелли, оставляя там 200 пехотинцев в качестве охраны. С июля по сентябрь разворачивается затяжная кампания за контроль над коммуникациями вокруг Перуджи и Браччо становится хозяином основных путей сообщения к городу, который теперь защищают существенные силы в 3600 всадников, возглавляемых Манфредо да Барбиано, графом да Каррара и Микелотти. В августе Браччо пытается захватить Каннару и Казалину. Именно тогда он несёт одну из существенных потерь, теряя одного из своих самых преданных соратников — Гульельмо Ланчилотти, который погибает от ранения в ногу во время артиллерийского обстрела со стен одного из замков.

Осознавая стратегическую важность Фраттиччола Сельватика — логистического центра последних операций Браччо, — противники решили нанести по нему решающий удар. Они тщательно спланировали внезапную атаку, рассчитывая застать кондотьера врасплох в его собственной крепости и тем самым парализовать его военные силы. Однако Браччо, чьё тактическое чутьё было отточено годами войн, разгадал намерения врага задолго до их приближения. Вместо того чтобы укрепиться за стенами замка, он решил превратить их план в собственное оружие. С хладнокровием опытного полководца он отправил из замка небольшую группу солдат, которые должны были изобразить паническое бегство — зрелище, способное воспламенить жажду лёгкой победы в сердцах наступающих. Ловушка сработала безупречно. Увидев отступающих, враги, как и предвидел Браччо, не смогли устоять перед соблазном преследования. Когда они отошли далеко от своего лагеря, на него обрушились основные силы Монтоне. Внезапность атаки и мастерское использование местности принесли Браччо полную победу. Среди пленных оказались двое сыновей графа да Каррара — трофей, который мог принести значительный выкуп и серьёзно ослабить позиции противника. Однако Браччо совершил поступок, который ярко осветил не только его военный гений, но и рыцарское благородство. Великодушно отказавшись от выкупа, он отправил юношей обратно к отцу, превратив военную победу в жест, который должен был продемонстрировать как его силу, так и милосердие — качества, способные произвести на врагов не менее сильное впечатление, чем само поражение.

Уже глубокой осенью 1411 года Браччо выбирает штаб—квартирой место около Маршано, расположенное на холме справа от нижнего течения ручья Несторе, недалеко от его впадения в Тибр. Попытка заключить договор о владении этим местом терпит неудачу. В тот же день он прибывает в Черкето, где находится Конте да Каррара. Жестоко грабя жителей, которые покинули это место, чтобы отвести своих животных на пастбище и собрать дрова, он вызывает ответные действия. Конте да Каррара продвигается вперёд со своими людьми, чтобы помочь пострадавшим. Браччо ди Монтоне вновь демонстрирует тактическое мастерство, используя приём, проверенный в других случаях. Он медленно отступает со своими людьми к равнине, заманивая противника, а затем атакует врага всеми своими войсками. Многочисленные крестьяне и 80 копий оказываются в плену. Неутомимый в своей энергии, в тот же день он скачет к Перуджи, где разграбляет окрестности города и завладевает большой добычей, так необходимой для поддержания своих сил. В общей сложности он заставляет своих людей проскакать 40 миль.

Вернувшись в Фраттиччола—Сельватика, он организует заговор с целью завладеть Монтоне, который не приносит результата. В отместку он разбивает лагерь около Умбертиде и опустошает его окрестности. Затем движется к Понте Паттоли, чтобы прервать поток поставок к городу. Его деятельность не ограничивается Умбрией. Он направляется в Марке и оказывает помощь Берардо да Варано, находящемуся в затруднительном положении из-за восстания его подданных в Камерино. Уладив дела за три дня, он отходит от города только после получения 7000 дукатов в обмен на возвращённых пленных.

В начале 1412 года, когда зимние туманы ещё окутывали умбрийские холмы, Браччо ди Монтоне вновь продемонстрировал ту безжалостную эффективность, которая сделала его имя легендарным среди кондотьеров своего времени. Известие о восстании Гуальдо-Каттанео против Микелотти достигло его в тот момент, когда великий военачальник обдумывал свои следующие шаги. Для Браччо это восстание представляло нечто большее, чем просто локальный мятеж — это была возможность нанести удар по позициям врага и одновременно пополнить свою казну. Стремительность его реакции поразила даже тех, кто привык к его молниеносным решениям. Появившись у стен города, он обнаружил лишь пятьдесят стражников — до смешного малочисленный гарнизон для места такого стратегического значения. Разгром был быстрым и полным, а захваченная добыча тут же обратилась в звонкую монету — 4000 дукатов, полученных от продажи города Никколо Тринчи.

Однако март принёс напоминание о том, что в мире кондотьеров каждая победа порождает новых врагов. Антонио да Наполи, движимый жаждой мести за унижение союзников, обрушился на Гуальдо-Каттанео с яростью человека, чья честь была поставлена на карт. Весть о нападении достигла Браччо во Фраттиччола Сельватика, и его реакция стала образцом того тактического гения, который отличал его от обычных наёмников. Вместо предсказуемого фронтального контрнаступления, Монтоне избрал путь, достойный величайших полководцев древности. Покинув свою укреплённую базу, он совершил широкий обходной манёвр и вошёл в осаждённый город с той стороны, где его меньше всего ожидали. Психологический эффект этого появления оказался сокрушительным — те, кто ещё мгновение назад считали себя хозяевами положения, внезапно обнаружили, что сами оказались в ловушке.

Разгром Антонио да Наполи был не просто военной победой — это было художественное произведение в области тактики. Воодушевлённый успехом, Браччо развил наступление, и города один за другим склонялись перед его знамёнами. Понте Сан Джованни пал на следующий день, затем настала очередь двух небольших замков близ Торджано. Маршано, поражённый стремительностью его побед, предпочёл мудрость отваге и добровольно снова открыл свои ворота кондотьеру.

Но Конте да Каррара решил прибегнуть к тактике, которая должна была использовать против Браччо его собственное благородство. Захватив нескольких мирных жителей, он позаботился о том, чтобы их отчаянные мольбы о помощи достигли ушей Монтоне. Расчёт оказался точным — Браччо, чья репутация защитника невинных была неотъемлемой частью его политического образа, не мог оставить подобный вызов без ответа.

Два отряда, посланные им на выручку, не только освободили пленников, но и превратили хитрость да Каррары в его собственную погибель. Обиццо да Каррара со 150 всадниками оказался в плену — ирония, которая должна была особенно болезненно восприниматься гордым падуанским домом.

Преследование отступающего врага превратилось в эпическую погоню, достойную героических поэм. Браччо, демонстрируя ту неукротимую энергию, которая делала его легендой ещё при жизни, переправился вброд через Тибр и настиг противника в Колдипепо около Деруты. Внезапность атаки вновь решила исход сражения — сыновья падуанского лидера, включая Обиццо, уже однажды освобождённого в акте рыцарского великодушия, и Ардиццоне, снова оказались в плену у того самого человека, чьё милосердие они уже испытали.

Апрель ознаменовался самым дерзким предприятием в карьере Браччо — осадой самой Перуджи. Этот древний город, чьи стены помнили легионы Цезаря и видели бесчисленные осады, теперь должен был испытать натиск самого прославленного кондотьера своего времени. За стенами города находился Сфорца, теперь сражавшийся за Людовика — поединок двух титанов военного искусства казался неизбежным.

Однако именно здесь военная фортуна, столь долго сопутствовавшая Браччо, впервые показала ему своё изменчивое лицо. Попытка разграбить город обернулась катастрофой, когда на него обрушились Чекколино деи Микелотти и Нанни ди Спинелло. Поражение было не только болезненным, но и трагическим — среди павших оказалось множество жителей Тоди, которых Браччо использовал в качестве сапёров. Эта потеря стала горьким напоминанием о том, что даже величайшие полководцы платят за свои амбиции кровью тех, кто им доверился.

Сентябрь, однако, принёс неожиданно хорошие вести. Антипапа Иоанн XXIII, чьё правление было отмечено политическими интригами гораздо больше, чем духовными исканиями, даровал Браччо поместье Монтоне. Этот жест выходил далеко за рамки простого вознаграждения — он символизировал признание того особого места, которое занял умбрийский кондотьер в запутанной итальянской политике, где духовная власть и мирская сила переплетались в причудливых узорах власти и влияния. Впрочем, Иоанн XXIII ничего не терял, так как дарение было номинальным и город продолжал оставаться под контролем распанти.

Антипапа не медлил с требованием ответной услуги. Уже в феврале 1413 года Иоанн потребовал от кондотьера вернуться в Болонью для сражения с последователями папы Григория XII. Это требование заставило Монтоне разделить свои силы — он оставил надёжных командиров Джакомо дельи Арчипрети и Берардо да Варано с 800 всадниками охранять стратегически важные позиции в Умбрии у Понте Паттоли.

Путь в Романью через земли Римини и Фаэнцы оказался полон препятствий. У моста Сан-Проколо противник устроил серьёзное заграждение из балок и деревьев, превратив переправу в ловушку. Первая лобовая атака провалилась — ополчение Манфреди захватило в плен 25 пехотинцев и командира Андреа да Кампаньи. Неудача лишь подстегнула изобретательность Браччо: под покровом ночи его инженеры построили понтонный мост в двух милях от столицы, обойдя укреплённую позицию.

Переправа через реку открыла путь к решающему сражению на противоположном берегу. Кровопролитная битва завершилась триумфом войск Монтоне — 150 вражеских пехотинцев и несколько всадников пали, ещё 300 пеших воинов и 200 всадников попали в плен. Эта победа, однако, была лишь прелюдией к более серьёзному испытанию.

У Имолы Браччо ожидал опытный противник — Микелетто Аттендоло, выставивший равное число всадников, но значительно превосходящую пехоту. Битва между Имолой и Кастель-Болоньезе растянулась на многие часы, превратившись в изнурительную схватку на выносливость. Упорство людей Монтоне в конце концов было вознаграждено — они одержали полную победу, захватив в плен самого Аттендоло с 400 всадниками Сфорца. Нагруженный богатой добычей, Браччо торжественно вошёл в Болонью.

Март принёс тревожные известия, заставившие кондотьера прервать пребывание в Болонье. Стратегическая ситуация в Умбрии резко ухудшилась — противники осадили Арчевию, а распанти методично отвоёвывали все недавно завоёванные замки, оставив под контролем Браччо лишь Маршано и Понте Паттоли. Монтоне был вынужден оставить Романью и через долину Савио направиться в долину верхнего Тибра.

Проходя через Читта-ди-Кастелло, он спешил на помощь союзникам Орсини, запертым в Арчевии мощной коалицией врагов во главе с Малатестой Малатестой, Гвидантонио да Монтефельтро и Муцио Аттендоло Сфорца. Объединение с Паоло Орсини в Губбио создало боеспособную, но численно уступающую армию — 2000 закалённых всадников и небольшое число пеших ветеранов против 4000 вражеских всадников и 800 пехотинцев, среди которых преобладали неопытные новобранцы.

Лето 1413 года превратилось в череду непрерывных военных действий. Вместе с Паоло Орсини Браччо сорок дней вёл ожесточённые бои у Понте Паттоли против внушительной коалиции: Чекколино деи Микелотти, Муцио Аттендоло Сфорца, графа да Каррара, Малакарне и Фабрицио да Капуа. Успешное преследование отступающих противников в окрестностях Тоди позволило разграбить Кастеллеоне и Кастильоне, после чего войска направились в Маршано.

Систематические набеги на земли вокруг Перуджи принесли стратегические плоды. За короткое время воины Браччо не только вернули замки, которые Конте да Каррара отвоевал в предыдущие месяцы, но и захватили крепости Продо и Титиньяно. Эти укрепления господствовали над долиной Палья — районом, где до этого момента сосредоточивались основные усилия анжуйских войск.

Однако военное счастье оказалось переменчивым. Браччо ди Монтоне внезапно оказался в осаде в Тоди, окружённый превосходящими силами противника. Ситуация усугублялась вспышкой чумы среди его людей, что заставило кондотьера покинуть город и отступить в укреплённый лагерь Фраттиччола Сельватика.

В этот критический момент жители Тоди начали тайные переговоры с королём Неаполя о сдаче города. Король прислал 500 всадников, но их наглое и распущенное поведение возмутило горожан настолько, что те передумали и призвали Монтоне вернуться. Воспользовавшись этим неожиданным поворотом, Браччо организовал дерзкую ночную атаку на вражеский лагерь. При поддержке восставших жителей Тоди неаполитанские войска были обращены в бегство. После 24 дней безуспешной осады анжуйские войска отступили, оставив Браччо хозяином положения.

Март 1414 года ознаменовался новым поворотом в запутанной политической игре итальянских войн, когда союзы распались с характерной для того времени внезапностью. Муцио Аттендоло Сфорца и Паоло Орсини, последний из которых совершил болезненное для Браччо предательство, вернувшись на службу к королю Неаполя, поднялись из долины Тибра к Перудже и осадили Тоди.

Для Монтоне это предательство бывшего союзника стало личным ударом, о котором он не забыл, но, тем не менее, к опытный кондотьер ответил характерной для него решительностью. Он отбил атаку Паоло Орсини, превратив окрестности города в арену непрерывных стычек. В одном из таких столкновений произошёл эпизод, раскрывший неожиданную грань личности Браччо — его люди захватили четыре королевских знамени, символические трофеи огромной военной и политической важности. Однако вместо того, чтобы выставить их как доказательство своей победы, Монтоне совершил поступок, удививший современников: он отправил знамёна обратно Владиславу, не требуя никакой награды. Этот жест рыцарского великодушия стал прелюдией к дипломатической интриге, которая могла изменить ход всей кампании. Когда один из воинов Браччо попал в плен, король Неаполя лично освободил пленника, одарив его пурпурной мантией — знаком высочайшего расположения. Солдат вернулся не просто с подарком, но с посланием, в котором король выражал желание «поговорить с Браччо».

Встреча состоялась в самый разгар военных действий — обстоятельство, придававшее переговорам особую драматичность и риск. Владислав Анжуйский, мастер дипломатических игр, засыпал Браччо щедрыми обещаниями, пытаясь склонить его к смене лагеря. В эпоху, когда верность покупалась золотом и земельными пожалованиями, такие предложения редко отвергались. Однако Монтоне, продемонстрировав принципиальность, которая выделяла его среди современников, остался верен делу антипапы.

Летом 1414 года конфликт неожиданно завершился дипломатическим урегулированием. Браччо оказался в числе кондотьеров, рекомендованных влиятельной Флоренцией для участия в новом союзе, рассчитанном на десять лет. Проезжая через город банкиров и торговцев, он был встречен с почестями, подобающими признанному военному лидеру. Однако флорентийская дипломатия быстро показала свою прагматичную природу: республика потребовала от него в течение трёх дней прекратить враждебные действия против анжуйцев, покинуть графство Тоди и держаться подальше от земель короля Неаполя, особенно от Сполето.

6 августа 1414 года смерть Владислава внезапно перекроила политическую карту Италии. Это событие открыло новые возможности и создало новые угрозы для всех участников многолетней борьбы. Иоанн XXIII, почувствовав изменение баланса сил, немедленно призвал Браччо охранять стратегически важную Болонью. Принимая это поручение, Монтоне не забыл свести старые счёты. По пути в Болонью он опустошил территории Кокко Салимбени, который в предыдущем году дерзнул ограбить его всадников. Кондотьер не покинул этот район, пока не получил 30000 дукатов — сумму, которая не только покрывала ущерб, но и служила грозным предупреждением всем, кто осмеливался посягать на его собственность.

В Болонье развернулась драма, достойная самых мрачных страниц итальянской политики того времени. Браччо с предусмотрительностью опытного воина разбил лагерь со своими войсками за городскими стенами, а сам вошёл в город для церемониального воздания почестей Иоанну XXIII. Однако антипапа, движимый алчностью и страхом перед растущей независимостью кондотьера, вынашивал коварный план. Он намеревался заключить Браччо в тюрьму и убить, преследуя сразу несколько целей: избавиться от огромного долга в 80000 дукатов, завладеть богатыми землями, которые перуджийский лидер захватил в своих походах, и получить политический контроль над Перуджей, чьи граждане обещали подчиниться власти антипапы в случае смерти Монтоне.

Но даже самые тщательно спланированные заговоры имеют слабые места. Казначей Иоанна XXIII — возможно, из личной симпатии к кондотьеру или руководствуясь собственными политическими расчётами — предупредил Браччо о грозящей опасности. Получив это предупреждение, Монтоне действовал с характерной для него быстротой и военной хитростью. Он немедленно послал контингент своих войск к воротам Болоньи и беспрепятственно соединился с ними. Затем, демонстрируя тактическое мастерство, он занял несколько ключевых замков в окрестностях города, превратив их в свои козыри в переговорах. Антипапа оказался в ловушке собственного коварства — попытка обмануть кондотьера обернулась против него самого.

Браччо согласился вернуть замки только после получения всех 80000 дукатов долга — урок того, что даже церковные иерархи должны выполнять свои финансовые обязательства. Этот эпизод стал поворотным моментом в отношениях между двумя фигурами: Иоанн понял, что недооценил своего военного союзника. Примирение последовало быстро, но на условиях, выгодных Монтоне. Антипапа не только выплатил долг, но и назначил кондотьера губернатором Болоньи с обширными полномочиями по сбору налогов и различных податей — позиция, которая делала Браччо одним из самых влиятельных людей в городе.

В октябре 1414 года Иоанн XXIII отправился на Констанцский собор — грандиозное церковное собрание, призванное положить конец великому расколу католической церкви. Его отъезд стал триумфальным моментом для Браччо ди Монтоне, который превратился из военного губернатора в фактического синьора одного из важнейших городов северной Италии.

Путь от мятежного кондотьера до правителя крупного торгового и политического центра был завершён, но судьба приготовила ему ещё множество испытаний в бурной истории раздробленной Италии.

Зима 1415 года растворилась в череде военных походов, которые превратили Браччо да Монтоне в грозу северной Италии. В феврале, продолжая действовать как союзник антипапы, он обрушился на жителей Равенны, превратив процветающие земли Эмилий—Романьи в арену безжалостного грабежа. Эти набеги знаменовали не просто грабительские походы, но новую эру в искусстве войны, где экономическое истощение противника становилось оружием не менее смертоносным, чем меч или копьё.

Когда апрельское солнце осветило дороги Романьи, Браччо предпринял операцию, которая потрясла современников своей дерзостью и размахом. Во главе грозной армии в 1500 воинов — смеси закалённых в боях всадников, испытанной пехоты и верных болонцев — он ворвался в богатейший район Форли, словно древний завоеватель, пришедший собирать дань с покорённых земель. Результат этого вторжения превзошёл самые смелые ожидания: 166 крестьян оказались в плену, 130 повозок, гружённых драгоценной шерстью и разнообразными товарами, были захвачены для продажи на столичных рынках, а 50 пар волов вместе с бесчисленным поголовьем скота стали трофеями, свидетельствующими о процветании этих земель.

Браччо продемонстрировал не только военную хитрость, но и коммерческую проницательность истинного сына своего времени, когда продал захваченное в районе Фаэнцы, где торговцы жадно скупали награбленное, не задавая лишних вопросов о его происхождении. Возвращение в Кастель-Болоньезе ознаменовалось новым триумфом — искусно устроенная засада против защитников Садурано принесла впечатляющую добычу в виде 600 повозок пшеницы, запасов, способных прокормить целую армию в течение месяцев.

Затем последовал дипломатический ход, обнаживший истинную природу эпохи, где политика и личная выгода переплетались в неразрывном узле. Браччо отправил своих эмиссаров в Форли с требованием к правящему роду Орделаффи заплатить налог, причитающийся Папскому государству — требование, которое прикрывало личные амбиции высокими церковными принципами. Когда получил категорический отказ, он возобновил разграбление их территории с удвоенной яростью, превратив дипломатическое фиаско в предлог для новых завоеваний.

Попытка остановить эту неумолимую военную машину была предпринята загадочной фигурой по имени Крассо да Веноза⁵⁸. Этот защитник жителей Форли поначалу сумел добиться некоторого успеха, преследуя лёгкую конницу Браччо и вселяя надежду в сердца отчаявшихся. Однако военная удача отвернулась от него в самый критический момент. Зайдя слишком далеко вперёд и потеряв тактическое равновесие, Крассо потерпел сокрушительное поражение, которое стало катастрофой для всего сопротивления — 200 всадников и 400 крестьян попали в плен, а последние надежды жителей Форли рассыпались в прах.

Теперь имя Браччо да Монтоне стало синонимом ужаса для жителей Равенны, которые содрогались при одном упоминании о приближении его отрядов. Июнь принёс новое направление, когда кондотьер обратил свой взор на процветающие земли Чезены, принадлежащие Андреа Малатеста. Поджог порта Чезенатико стал актом психологической войны, рассчитанным не только на экономический ущерб, но и на подрыв морального духа защитников, которые увидели, как пламя пожирает символ их торгового процветания.

Разбив свой военный лагерь в Сан-Мартино, Браччо продемонстрировал стратегическое мышление, достигнув исторически значимого Савиньяно-суль-Рубиконе — того самого места, где некогда Юлий Цезарь произнёс свои бессмертные слова перед переходом реки, изменившим судьбу Римской республики. Возвращение в Ронко с множеством волов, принадлежавших могущественному роду Малатеста, стало не просто военным трофеем, но символическим унижением одной из самых влиятельных династий региона.

Июль ознаменовался дипломатической победой, когда Браччо согласился вернуть Садурано роду Орделаффи, но эта видимая щедрость была лишь маской для выгодной сделки. В дополнение к признанию дани, причитающейся Папскому государству, побеждённые должны были доставить ему 5000 дукатов, которые превращали возвращение города в исключительно прибыльную операцию, демонстрируя, как военная мощь трансформировалась в экономическое преимущество.

Август высветил финансовые реалии эпохи кондотьеров с безжалостной ясностью. Флорентийцы, верные своим непоколебимым коммерческим принципам, аккуратно выплатили Браччо все причитающиеся суммы, подтвердив репутацию самых надёжных деловых партнёров Италии. Иоанн XXIII, напротив, столкнулся с хронической нехваткой средств и был вынужден прибегнуть к унизительному закладу нескольких замков — Медичина, Кастель Сан-Пьетро—Терме, Кастель Болоньезе и Пьеве-ди-Ченто стали материальным выражением папского долга, превратив антипапу в заложника собственной неразумной финансовой политики.

Сентябрь принёс особенно амбициозную операцию, которая продемонстрировала всю дерзость и стратегическое мышление Браччо. Он бросил вызов сразу трём представителям могущественного рода Малатеста — Карло, Пандольфо и Малатеста Малатеста, вторгшись в сельскую местность Чезены, Пезаро и Фано. Эта операция стала демонстрацией того, как один решительный военачальник с железной волей и блестящим тактическим умом мог противостоять целой династии, чьё влияние простиралось на обширные территории. Собрав всю добычу в районе Пезаро, Браччо продемонстрировал и тактическое мастерство опытного полководца, разделив свои войска на три группы для безопасного возвращения — стратегический ход, который оказался крайне предусмотрительным. В районе Римини Пандольфо Малатеста с 800 всадников начал преследование, наблюдая за передвижениями противника с вершин холмов, подобно хищнику, терпеливо выжидающему момент для решающего броска. Напряжение достигло предела, когда он наконец решился атаковать арьергард, но даже в этом опасном столкновении люди Браччо — браччески — сумели не только отбиться, но и нанести ответный удар, вновь поджигая злополучный порт Чезенатико.

Вся эта грандиозная экспедиция заняла всего пять дней, но за один месяц кавалерия Браччо да Монтоне покрыла 120 миль в своих разрушительных рейдах — подвиг, свидетельствующий о невероятной мобильности, выносливости и дисциплине его войск. Возвращение в Болонью стало триумфальным шествием победителя, нагруженного богатой добычей и славой новых побед. Остановка в замке Галлиера, где его радушно принял Бисетто Косса, внезапно превратилась в очередную интригу, когда Браччо с характерной для него стремительностью освободился от доверчивого кастеляна, заключив его в замке Сан-Пьетро—Терме — жест, который ясно показал всем наблюдателям, что даже союзники не могли чувствовать себя в полной безопасности рядом с этим непредсказуемым и безжалостным кондотьером.

Завершением этого триумфального года стал захват стратегически важных Джези и Арчевии в Марке у Микелетто Аттендоло, который охранял эти крепости для могущественного Муцио с 400 всадников и 200 пехотинцев. Эта финальная операция продемонстрировала, что влияние и амбиции Браччо теперь распространялись далеко за пределы традиционных границ его власти, превращая его в игрока общеитальянского масштаба. Отправив свои утомлённые, но победоносные войска в зимние лагеря, Монтоне завершил год, который навсегда изменил его статус в сложной политической игре раздробленной Италии, превратив регионального авантюриста в силу, способную бросать вызов древнейшим династиям и могущественным государствам.

VIII

В январе 1416 года, пока Браччо находился вне Болоньи, в городе вспыхнуло восстание. Антонгалеаццо Бентивольо, Баттиста Мальвецци и Маттео Канедоли подняли мятеж и с двумястами всадниками штурмовали дворец губернатора, епископа Антонио ди Сиена. Получив известие о событиях, Монтоне немедленно покинул Кастель-Сан-Пьетро—Терме с намерением разграбить Болонью. Он приказал кастеляну крепости Галлиера под покровом ночи пробить брешь в стене и сбросить в ров часть камней, обеспечив проход для десяти лошадей в ряд. После бомбардировки города Браччо проник в него через Порта-дель—Меркато. С повстанцами было немедленно достигнуто соглашение: в обмен на 82000 дукатов, выплачиваемых в течение трёх месяцев, он обязался передать коммуне крепости в своём владении — Кастель-Сан-Пьетро—Терме, Кастель-Болоньезе, Медичина и Пьеве-ди-Ченто, а также замок Галлиера. 10 горожан, данных ему в заложники, стали гарантией соглашения. К февралю Браччо выполнял свои обязательства, одновременно набирая в Кастель-Сан-Пьетро—Терме новые войска — 4000 всадников и множество пехотинцев. Он начал ложные переговоры с Висконти, но его истинное внимание был обращено к Перудже.

Уже в апреле Браччо развернул активные военные действия. Сначала он вторгся на территорию Имолы, требуя от синьоров Имолы из старинного гвельфского рода Алидози 1500 дукатов, а затем подверг опустошению и разрушению Чезену. Важным успехом стало то, что ему удалось убедить Тарталью, остановившегося во Фраскати с 600 всадниками, покинуть Сфорцу и помочь ему против перуджийцев, пообещав поддержку в отвоевании некоторых владений у самого Сфорцы. Браччо методично продвигался к своей главной цели: прибыл в Сансеполькро, переправился через Тибр на трёх плотах и начал движение к Перудже. В середине месяца он достиг Резины, прошёл Понте Паттоли, Понте Фельчино, Валь-ди-Чеппи, рассредоточил своих людей по всей округе и разбил лагерь в Букарелли.

Майское наступление началось с соединения Браччо с Тартальей у Понте-Сан-Джованни. Их первой серьёзной целью стал замок Сан-Фортунато, который защищал Франческо делла Мирандола со 100 всадниками. Встретив упорное сопротивление, Браччо применил решительную тактику: приказал засыпать ров хворостом и сухим деревом у ворот, где расположились многочисленные арбалетчики, затем всё поджёг. Защитники отчаянно пытались потушить пожар землёй, камнями. Также они попытались возвести более высокую конструкцию за воротами, которая позволила бы арбалетчикам чуть возвыситься над пожаром, но к тому моменту Браччо уже начал штурм. Он распорядился подносить лестницы со всех сторон крепостной стены, а арбалетчикам и лучниками приказал убивать любого, кто появится на стенах. Сан-Фортунато был взят и разграблен, Франческо делла Мирандола захвачен вместе со 100 всадниками.

После этого успеха Браччо развернул планомерную осаду Перуджи. Он направил войска к городу, остановился в Сан-Костанцо и захватил множество замков в долине Тибра, полностью перекрыв поступление провианта в столицу. Распанти отчаянно искали помощь: вызвали из Неаполя Чекколино де Микелотти, наняли Паоло Орсини с 1000 всадников и 200 пехотинцами, послали к Карло Малатесте просьбу о подмоге. Тем временем Браччо да Монтоне и Тарталья методично захватывали окрестности: взяли Черкето, Папьяно, Морчелла, Маршано, а их войска вошли в монастыри Монтелуче, Сан-Бевиньяте и Сан-Джорджо возле Перуджи.

Первые два штурма города были отбиты, что заставило Браччо перейти к длительной осаде. Другие замки — Бруфа и Колле — сдались без сопротивления. Монтоне предпринял хитрую попытку: воспользовался туманом и дождём для атаки ворот Фонтенуово, но его отряды снова были отбиты. Тогда он применил тактику отвлечения, разделив войска на две части: одна атаковала монастырь Санта-Джулиана и ворота Боргна, другая пыталась взять ворота Фонтенуово. Когда защитники направились к первому пункту, Монтоне с изгнанниками атаковал с большей силой со второй стороны, но и эта попытка стала ещё одной неудачей.

Потерпев неудачу в прямом штурме, Браччо вернулся к политике выжженной земли. Он оставил значительный гарнизон в лагере и продолжил систематически грабить соседние населённые пункты — Мартиньяна и Миджанелла деи Маркези. Успехи чередовались с неудачами: Тарталья был отбит от Корчано, такой же результат получился при первой атаке на Спину, но на следующий день Браччо захватил этот город ценой значительных потерь. Постепенно в его владение перешли Сант-Аполлинаре, Сан-Бьяджо-делла-Валле, Пьеве-Кайна, Кастильоне-делла-Валле и все мосты через Тибр, кроме Понте-Паттоли.

К июню ситуация усложнилась прибытием вражеских подкреплений. Паоло Орсини приблизился к Перудже, но Браччо, оперативно выдвинувшись против него, чтобы помешать соединению с войсками Карло Малатеста, заставил его остановиться в окрестностях Нарни. Флорентийцы пытались отговорить Браччо от продолжения войны в Перудже, но в ответ он только усилил давление, заняв Пило, Деруту после трёхдневной осады, Кастель-дель-Пьяно и Баньяю. Столкновение с противниками на равнине Веджо принесло ему новые трофеи: Монте-Мелино и Кастельвьето.

В середине месяца Браччо предпринял ещё одну попытку штурма Перуджи у ворот Санта-Джулиана. Он даже проник внутрь на некоторое время, но его люди были отбиты. Вернувшись к испытанной тактике захвата окрестностей, он взял Аджелло, Пачано, Паникале, Чиботтола, Пьегаро, Понте Паттоли, Монтеколоньола. Одновременно его лейтенанты — Черубино да Перуджа, Берардо да Варано и Микелетто Аттендоло — успешно действовали на озере Тразимено, захватив Пассиньяно, Изола Маджоре, Изола Польвезе, Монте Гуаландро и Вернаццано. Сам Браччо осаждал Антию.

В это время к нему прибыло посольство распанти, среди которых был его престарелый дядя Чинелло Асканьяно. Под предлогом мирных переговоров жители Пируджи пытались выиграть время в ожидании подкрепления от Орсини, Микелотти и Карло Малатеста. Браччо быстро раскусил их замысел. Он отправился в Торджано и возобновил разрушения с ещё большей жестокостью. Он захватил Бастию Умбру и Беттону с помощью Криспольти, вернулся к Букарелли, напал на Сан-Костанцо и Корчано, атаковал пехоту Микелотти, расположился между Бруфой и Мирандуоло. Успех превзошёл все ожидания: за несколько дней в его власть попали 120 замков и 80 деревень.

Находясь всё ещё под Перуджей, Браччо предпринял новый штурм города в направлении Сан-Лоренцо, который снова был отбит. Не обращая внимания на усиливающееся давление флорентийцев, с послами которых он встретился в Деруте, Браччо быстро двинулся в сторону Спелло, пытаясь опередить соединение Микелотти с Малатеста. Пехота Перуджи отбила его атаку, заставив вернуться в лагерь на Тибре. Тем временем враги успели соединиться в Ассизи, готовясь к решающему сражению.

Понимая неизбежность генерального сражения, Браччо с особой тщательностью подготовился к нему. Он выбрал выгодную позицию, используя особенности рельефа местности у моста через Тибр. Предвидя проблемы с жаждой, которые могли оказаться роковыми в знойный июльский день, Браччо обеспечил войско водой. Позади боевых порядков он расставил бочки и кадки, что стало нововведением в военном деле того времени. Там же находился то, что мы сейчас назвали бы лазарет, готовый принять раненных. Конечно, говорить о полноценной медицинской помощи на поле боя, сортировке (триаже) и переправке раненных в тыл ещё не приходилось — для Апеннин это нововведение было связано с периодом Наполеоновских войн. Тем не менее, говорить о том, что она полностью отсутствовала тоже нельзя. В армии Неаполитанского королевства были военные врачи, которым присваивался тот же статус, что и феодальной знати, и от которых ожидалось, что они будут служить в армии, оказывая медицинскую помощь не только старшим офицерам. Большинство известных кондотьеров нанимали в свою роту как минимум одного цирюльника-хирурга. Это подтверждает и одно из свидетельств и жизни Джона Хоквуды, который обращался к маркизу Мантуи с просьбой предоставить ему «опытного врача Бернардо де Анджело», поскольку он не мог найти подходящего врача в Парме для своего тяжело раненого товарища. В другом свидетельстве, связанном с последним из великих итальянских кондотьеров Джованни де Медичи, известным также как Джованни делле Банде Нере, упоминается «известный еврейский врач, присланный маркизом Мантуи» для лечения раненого, что свидетельствует о важности и востребованности специальных медицинских знаний. Пехотинцы получили распоряжение выносить раненых с поля боя и подавать копья кавалеристам, если те теряли их в ходе боя.

Далее Браччо расположил отряды пехоты среди конницы, чтобы пешие воины могли поражать всадников противника. Также Браччо отправил отряд в Понте-Сан-Джованни для того, чтоб полностью блокировать любую возможность выхода противника из Перуджи. Подсобных рабочих разместили на холме над Тибром, одев их как воинов и демонстрируя, что его лагерь надёжно защищён. Завершив приготовления, Браччо спровоцировал врагов на сражение, демонстративно проехав на лошади перед их авангардом.

Решающая битва произошла между Колле-делла-Страда и Сант-Эджидио (Умбертиде), на равнине между Тибром и Кьяско. Сражение длилось семь часов под палящим солнцем на пыльной местности. Браччо применил революционную тактику: разделил армию на множество небольших отрядов — эскадронов — по 150 человек, которые понемногу вводил в бой, осуществляя постоянную ротацию сил и давать отошедшим эскадронам отдохнуть, что максимально усиливало их скорость и боевые качество при очередной вводе в бой. Кроме того, уже в самом начале столкновения фортуна улыбнулась Браччо — 70 вражеских всадников попали в плен. Браччо немедленно воспользовался этой удачей, продемонстрировав свою тактическую находчивость. Он посадил на захваченных коней 70 своих пехотинцев, мгновенно создав новый кавалерийский эскадрон.

Силы противника обладали численным превосходством: под знамёнами Карло Малатеста и его союзников сражались 3500 всадников и 2400 пехотинцев. Войска Малатеста действовали по традиционной схеме: продвигались плотной формацией, выстроившись большим полукругом, намереваясь завлечь войска Браччо в центр и окружить их. Однако Браччо сумел уклониться от этого манёвра, держа всю вражескую формацию в постоянном напряжении. Когда он приказал атаковать, Карло Малатеста послал против него Анджело делла Пергола, который поначалу добился некоторого преимущества. Браччо терпеливо ждал подходящего момента: только когда увидел, что солдаты противника устали и, более того, стали отходить к берегу Тибра в поисках воды, и не могли сохранить сплочённость отрядов, он бросил в бой свежие резервы под командованием изгнанника, зятя Браччо Керубино да Перуджа⁵⁹. По другой версии резервом командовал Малатеста I Бальони, также перуджийский изгнанник и муж Джакомы Фортебраччо, сестры Браччо. Удар оказался настолько стремительным и сокрушительным, что армия неприятеля была полностью разгромлена.

Победа стала триумфом невиданных масштабов. В плен попало 3000 всадников, среди которых оказались Чекколино деи Микелотти и два племянника Карло Малатеста. Да и сам Карло Малатеста, один из самых влиятельных синьоров Италии, также склонил голову перед победителем. Потери противника составили 300 убитых, в войске Браччо погибло 180 воинов. Пленников отправили в Торджано и Фраттиччола—Сельватика. Из всего вражеского войска лишь Анджело делла Пергола сумел избежать пленения, уведя с поля боя жалкие остатки — отряд в 400 всадников.

Браччо встретил пленённого Малатеста с достоинством, подобающим его положению и репутации. Когда тот спешился и сложил оружие у ног победителя, Браччо обнажил голову в знак уважения и приблизился к поверженному противнику. Он утешал его учтивыми словами, призывая мужественно переносить превратности фортуны. Этот жест красноречиво свидетельствовал о благородстве характера Браччо и его понимании рыцарского кодекса. В эпоху, когда военачальники нередко унижали пленённых врагов, подобное поведение выделяло перуджийского кондотьера среди современников. Победа при Сант-Эджидио не только укрепила его военную репутацию, но и продемонстрировала те качества, которые делали его фигурой, достойной уважения даже противников.

Известие о сокрушительном поражении окутало Перуджу зловещей тишиной — молчанием, которое, по словам Кампано, было «более страшным, чем плач»⁶⁰. Горожане, осознав масштаб катастрофы, погрузились в мрачные размышления о грядущей расплате. Они вспоминали «множество совершённых ими злодейских убийств» и ожидали жестокой мести от изгнанника, который теперь стоял победителем у их ворот. Городские власти не решились медлить и немедленно отправили посланца к Браччо с деликатной миссией — выяснить его намерения и умолить о милости. Браччо ответил благосклонно: послы могут безопасно прибыть в его лагерь для переговоров. Однако в этот напряжённый момент вмешался случай, внёсший комическую ноту в трагическую для Перуджи ситуацию. Посланец, возвращавшись с ответом, остановился в придорожной таверне и основательно выпил. Сон сморил его прямо под забором, где он и провёл ночь, позабыв о важности своей миссии.

Перуджинцы, не дождавшись возвращения посланца и не зная ответа Браччо, впали в отчаяние. В их воображении рисовались картины грядущих бедствий, и они решили действовать иначе. Городские власти обратились к последней надежде — послали к Браччо его двоюродного брата Чинелло, рассчитывая на родственные чувства и готовые предложить ему синьорию над городом. Не надо говорить, что Браччо встретил это внезапное посольство с изумлением. Резкий переход от многолетнего упорного сопротивления к предложению полной власти над городом казался ему подозрительным. Появление второго посла, когда первый ещё не вернулся, только усилило его недоумение и насторожённость. Разгадка, однако, не заставила себя долго ждать. Вскоре в лагерь прибыл пропавший посланец, который успел окончательно протрезветь и осознать масштаб своего промаха. Красный от стыда и винных паров предыдущего дня, он выложил всю правду о своих злоключениях в таверне.

Ситуация прояснилась мгновенно. Браччо понял, что перуджийцы действовали в неведении относительно его мирных намерений, и их отчаянное решение послать его родственника объяснялось страхом перед неизвестностью. Недоразумение, вызванное пьянством незадачливого герольда, едва не привело к дипломатическим осложнениям, которые могли изменить весь ход переговоров между победителем и побеждённым городом.

Вскоре к лагерю Браччо приблизилась официальная делегация из восьми послов от Перуджи, среди которых был Людовико деи Микелотти. Они прибыли со всё тем же предложением — передать ему полную власть над городом. Однако их просьба сопровождалась единственным условием: не допустить жестокости со стороны возвращающихся изгнанников—нобилей против побеждённых распанти. Этот момент произвёл на Браччо глубокое впечатление. «Слеза скатилась из глаз доблестного мужа», — с характерным пафосом описывает эту сцену Кампано. Полководец, привыкший к суровым реалиям военного дела, был тронут доверием бывших врагов.

Браччо ответил речью, которая раскрыла его политическую философию и личные принципы. Он заявил, что не может принять предложение магистратов, поскольку это запятнало бы его имя и славу. Подчинить граждан родного города означало бы предательство, тогда как освободить его было бы поистине благородным делом. Его цель заключалась не в установлении личной власти, а в восстановлении законов и достоинства республики. Браччо объяснил мотивы своей долгой борьбы против распанти. Он воевал с ними не потому, что те были друзьями свободы⁶¹, а потому, что они проявляли враждебность к знати⁶². Эти слова обнажили классовый характер конфликта, который долгие годы раздирал Перуджу.

Однако затем, вернувшись к реалиям политики и вспомнив об интересах своих соратников, Браччо, по выражению Кампано, «будто раскаявшись в столь горячих словах», обратился за советом к своим капитанам. Военачальники не замедлили с ответом — их восторженные крики огласили лагерь: «Да здравствует Браччо! Да здравствует синьор Перуджи!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Именно синьорий, а не сеньорий. От итал. signoria, т.е. господство власти.

Вернуться

2

Также Эджидио, Хиль и Жиль

Вернуться

3

Итал. propri procuratori

Вернуться

4

Итал. Guerra degli Otto Santi

Вернуться

5

Служба у Барнабо Висконти была не кондоттой, а службой на жаловании (stipendi)

Вернуться

6

Итал. Compagnia dei Bretoni

Вернуться

7

Буквально, те, кто пришёл «из-за гор». Общее название иностранных войной, прибывших на Апеннины из-за Альп.

Вернуться

8

Итал. Compagnia dei Bretoni

Вернуться

9

По другим источникам битва состоялась в местечке Чампино.

Вернуться

10

Несмотря на то, что Луи был практически всю свою военную карьеру связан с бретонской компанией, он происходил из древнего эльзасского рода Фроберг, а фамилия Монжуа (Montjoie), являлось французский перевод немецких слов «berg» и «fro».

Вернуться

11

Также Гульельмо Ферребах, Гуглиельмо Салимбах, Гуглиельмо Вилленбах

Вернуться

12

Итал. Il Conte Verde. Он получил это прозвище, когда в 1353 году, в честь своего 19-летия, появился на турнире с зелёными перьями на шлеме, зелёном шёлковом плаще поверх доспехов и на коне, облачённом в зелёную попону. Он прибыл в сопровождении эскорта из одиннадцати рыцарей, одетых в зелёное, каждого из которых сопровождала дама, также одетая в зелёное и ведшая рыцарского коня на зелёной узде шнуром. С тех пор зелёный стал любимым цветом одежды Амадео и его двора.

Вернуться

13

Итал. Ordine della Nave. Также известен как Орден Аргонавтов (L’Ordine degli Argonauti). Орден был учреждён Карлом в 1381 году, сразу после восшествия на престол. Униформа ордена включало в себя изображение корабля в бурном море, вышитое серебром на белых плащах и отчеканенное на оружии. На вершине мачты корабля находилась надпись: «Eques Navis in Regno Neapolitano» («Рыцарь корабля в Неаполитанском королевстве»), воротник был сделан из ракушек и серебряных полумесяцев. Девиз ордена — «Non credo tempori» («Имена награждённых не будут забыты временем»)

Вернуться

14

Неаполитанская миля составляла 1845,7 метров. Для примера венецианская миля — 1738 метров, флорентийская — 1653,6, миланская — 1784,8, палермская — 1486,6, генуэзская (сухопутная) — 1488,5.

Вернуться

15

Итал. Boccanera. Это прозвище, которое буквально означает «чёрный рот» Бартоломео, получил ещё в юности. В последующем оно стало фамилией для его потомков.

Вернуться

16

Вероятно, это ошибка, так как у Бартоломео было два сына — старший Карло и Бартоломео, который родился незадолго до казни отца в 1397 году и взявший его прозвище в качестве фамилии.

Вернуться

17

Бернардон де Серр (в итальянских летописях Бернардо делла Серра) родился в 1359 году и был незаконнорождённым сыном Бернардона де ла Саля, с которым Альберико встречался в битве при Марино. Как и его отца, его называли Бернардон Гасконец (Bernardone il Guascone).

Вернуться

18

По другой версии, Джованни должны были предоставить пароли и отзывы патрулей охраны этих замков.

Вернуться

19

Нем. Condottiere von Florenz

Вернуться

20

Нем. «Goggelmann mit der leeren Tasche»

Вернуться

21

Итал. la pace di Caledio

Вернуться

22

Итал. ventaglia

Вернуться

23

Итал. camaglio

Вернуться

24

Итал. gorzerino или goletta

Вернуться

25

Кортезиа (Cortesia) является анаграммой Seratico, латинского имени семьи Серего.

Вернуться

26

Итал. «non perdonarono né a chiese né a monisteri»

Вернуться

27

От итал. tutti uno или tuic’un (на тосканском наречии) — «все, как один»

Вернуться

28

Итал. Tuchinaggio (от лат. Tuchinus — «мятежник»)

Вернуться

29

Итал. consortili

Вернуться

30

Необычное имя Конте, которое переводится буквально как «граф», было, тем не менее, именем собственным. Конте был одним из многочисленных внебрачных детей синьора Падуи Франческо I да Каррара, рождённого около 1350 года от внебрачной связи с Джустиной Макония.

Вернуться

31

Итал. lettera di sfida

Вернуться

32

Т.е. «капитан герцога Миланского и графа Павийского»

Вернуться

33

Беатриче Кане, известная как Беатриче ди Тенда, третья герцогиня Миланская, ошибочно считавшаяся дочерью графа Тенда Пьетро Ласкариса и донны Полигены, на самом деле была дочерью кондотьера Руджеро Кане, дальнего родственника Фачино Кане.

Вернуться

34

В переводе с итальянского «со всякой/полной безбожностью/жестокостью».

Вернуться

35

Итал. massacrati

Вернуться

36

Итал. la Torre Bianca

Вернуться

37

После смерти отца в 1402 году, когда ему было всего шестнадцать лет, он унаследовал синьорию Пизы, Крема и Сарцана, назначенные ему в качестве апанажа как вассалу его законного единокровного брата и нового герцога Милана, Джованни Марии Висконти, которому в то время было четырнадцать лет.

Вернуться

38

Также Эсторре и Этторе.

Вернуться

39

Буквально «наиболее любимый (дорогой) советник и главный капитан».

Вернуться

40

Итал. pittura infamante

Вернуться

41

Историческая единице объёма — staio (мн. ч. staia) — использовалась в основном в средневековой и ранней современной Италии. Точный объем стайо варьировался в зависимости от региона и периода времени, но обычно он использовался для измерения сухих продуктов, таких как зерно, мука или бобовые. В Милане стайо мог составлять около 25—30 литров, во Флоренции — ближе к 43 литрам. В Венеции он иногда достигал 67 литров. Таким образом, 25000 стай могло означать от 625000 до более 1600000 литров, в зависимости от местных стандартов.

Вернуться

42

Также Анджело даль Фоко

Вернуться

43

Лат. «quem valde Lombardi timebant».

Вернуться

44

Лат. «spurchus homo et nequam, de stercore ad tyrannidem evectus».

Вернуться

45

Лат. «nec meo recordatu quemquam alium melius nec pulchrius equitantem vidi».

Вернуться

46

Итал. fratello giurato

Вернуться

47

Итал. consigliere e maresciallo

Вернуться

48

Итал. procura

Вернуться

49

Апостол Марк считался небесным покровителем города. Согласно легенде, ангел явился Марку и сказал: «Мир тебе, Марк, мой евангелист, здесь будет отдыхать твоё тело». Венецианцы восприняли это как знак, и в 827 году они тайно перевезли мощи святого Марка из Александрии в Венецию. С тех пор его символ — крылатый лев с раскрытой книгой — стал эмблемой города, а сама республика, кроме основного названия Светлейшая Республика Венеция получила название и в честь святого. Венецианцы верили, что покровительство Марка обеспечит им процветание и защиту, что сыграло важную роль в формировании их независимой идентичности. Интересно, что девиз «Pax tibi Marce, evangelista meus» («Мир тебе, Марк, мой евангелист») был даже написан на гербе города.

Вернуться

50

В Венецианской республике многочисленные провведиторы (итал. provveditore) занимались различными конкретными вопросами жизнедеятельности республики от контроля флота и арсенала, чеканки монет до цен и поставок масел или мяса, охраны леса в конкретных провинциях. На конкретное направление назначалось от одного до пяти провведиторов. Провведиторы также участвовали в управлении провинций, называемых реджименти (reggimenti), или целых областей, например, Фриули, Мореи, Далмации, в статусе генеральных провведиторов (provveditori generali). За контроль наёмных войск также отвечал отдельный провведитор.

Вернуться

51

Итал. tormento del fuoco

Вернуться

52

Итал. berretta di velluto alla Carmagnola

Вернуться

53

Итал. veste

Вернуться

54

Итал. Ciucio и Cencio, т. е. Осел и Тряпка

Вернуться

55

Также Лодовико.

Вернуться

56

Итал. saccomanni

Вернуться

57

Он был потомком известного Джакомо Шарра Колонны и отцом Людовико Колонны, который в 1416 году примет участие в убийстве Паоло Орсини, и, согласно «Cronaca Senese» присвоит себе его оружие и доспехи.

Вернуться

58

Настоящее имя — Грассо деи Галуччи.

Вернуться

59

Также Керубино дельи Эрманни или делла Стаффа

Вернуться

60

Итал. «più funesto del pianto».

Вернуться

61

Итал. amici della libertà

Вернуться

62

Итал. nemici alla nobiltà

Вернуться