Ода русской деревне
Книга вторая
Владимир Владимирович Караковский

© Владимир Владимирович Караковский, 2026

ISBN 978-5-0069-9759-2 (т. 2)

ISBN 978-5-0069-8569-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть III. Судьба русской деревни (продолжение)

Колхозники убирают сено. Курская область, июль 1943 год. Автор: Халип Я. Н.

Глава 3.4. Индустриализация и коллективизация 1930-х гг.

Критерии оценки эпохи

Эпоха 1930-х годов, как известно, в нашем современном обществе вызывает живейший интерес и непрекращающиеся споры о том, хорошее ли то было время или плохое. Как я уже говорил, в любом сложном процессе есть свои положительные и отрицательные явления, а данная эпоха несомненно была очень напряженным временем, наполненным самыми различными событиями. Возможно более противоречивого периода отечественной истории и не встретишь. Но все-таки необходимо представить какие-то более-менее четкие критерии оценки исторических циклов. Как же можно оценить такое время? С одной стороны — широкомасштабное распространение ГУЛАГов, коллективизация и раскулачивание, массовые насильственные переселения целых народов, аресты и расстрелы, с другой — невиданный рост промышленности и экономики, создание целой системы обороны и безопасности страны, включающей в себя как энергетическую безопасность, так и развитие военно-промышленного-комплекса и много еще чего, благодаря чему страна была спасена во время Великой отечественной войны и стала могучей мировой державой.

Лично для меня лучшим критерием является то, сколько и ради чего впустую угроблено народа, моего, русского народа в первую очередь. И в этом отношении эпоху 1930-х годов можно оценить негативно, особенно в сфере аграрной политики. Убежден, что у страны была возможность сберечь население, провести коллективизацию без таких огромных и бессмысленных жертв, что даже сам Сталин испугался результата (о чем речь позже).

В сложившихся условиях действительно нужно было обеспечить продовольственную безопасность, времени на раскачку не оставалось. Основанные после революции малочисленные совхозы не давали нужного эффекта. Базы для создания новой системы хозяйствования взять было не откуда, кроме как у крестьян. Русская деревня в очередной раз стала донором государства, которому требовались свежие силы и ресурсы на проведение глобальных реформ и рискованных экспериментов. С хозяйственной точки зрения вопросов не возникает. Но зачем нужна была эта агрессивная человеконенавистническая и антинародная пропаганда? Зачем стране постоянно требовались все возрастающие массы новых «врагов»? Отняли имущество, землю, скот, ну хоть оставьте в покое людей. Так нет — аресты, ссылки и тьма новых жертв. Как гибель тысяч русских семей помогла промышленному росту или продовольственной безопасности? В чем выгода? Неужели нельзя было избежать коллективизации без раскулачивания? Методы и последствия проводимой политики, на мой взгляд, со всей очевидностью доказывали слабость, неопытность и антигуманность власти в этой сфере в те годы. Иррациональность проводимых репрессий может быть объяснима только невиданным нравственным падением общества. До какой степени оскотинился человек, до какого предела подешевела человеческая жизнь?

Обидней всего то, что этому трагическому отрезку истории в нашей современной жизни уделено очень мало места. Много поставлено памятников, посвященных Великой отечественной войне, но почти ничего раскулачиванию, даже могил не сохранилось, а плоды коллективизации — колхозы — в основной массе разорены и разрушены. Нету в России достойного памятника раскулаченному крестьянину, не нашлось места в памяти народной русскому мужику, разоренному и обманутому.

Вот как об этом писал Солженицын: «До него был поток 29-30-го годов, с добрую Обь. протолкнувший в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе). Но мужики — народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров. С ними и следователи по ночам не корпели, на них и протоколов не тратили — довольно и сельсоветского постановления. Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелей» [цитата по 278].

Сразу оговорюсь, что Александр Исаевич был склонен преувеличивать, но его можно простить за это: у него, бывшего лагерника, была причина крепко обидеться на Советскую власть. К тому же он не имел доступа к правдивой информации, т.к. не являлся ученым-историком. Большая ошибка считать его произведения ценными в научном плане. Более точное число жертв раскулачивания приведем позже. Сам Сталин в разговоре с Черчиллем (согласно его мемуарам) упомянул о 10 миллионах (см. Уинстон Спенсер Черчилль: Вторая мировая война Том 4, Часть вторая, Глава пятая. «Москва. Отношения установлены». ), но тут надо понимать в каком контексте фигурируют эти цифры. У Солженицына цифра звучит так, будто все эти 15 миллионов погибли, Сталин же имел ввиду число переселенцев и раскулаченных, а не погибших от репрессий. Между прочим, Солженицын ошибся и в другом — мемуары сохранились, да еще какие (правда опубликованы они были в основном уже после выхода «Архипелага ГУЛАГа»). Тема коллективизации отразилась в творчестве многих советских писателей-деревенщиков, которые были непосредственными свидетелями тех событий. К тому же многие участники и жертвы пережили СССР и их воспоминания успели зафиксировать в научных работах. Ко всем этим материалам непременно еще обратимся.

Террор, акт насилия со стороны государства или отдельных представителей власти — это вовсе не показатель силы. Нет, на самом деле СССР не был сильным государством, если последовательно уничтожал целые слои собственного населения. Если кроме террора, власть ничего не может предложить обществу, то значит она безграмотна и безумна. Сталин конечно внес некую экономию в развитие ГУЛАГов, направляя этот деградационный процесс в созидательное русло. Но именно раскулаченных это касалось меньше всего. Видимо, в первые годы система лагерей не справлялась с таким мощным потоком «врагов», растерялась и не знала, что делать. Никакая другая общественная прослойка тех лет не перенесла такого насилия, как русское крестьянство. Возвращусь к Солженицыну:

«Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России. Это было народное переселение, этническая катастрофа. (…) Поток этот отличался от всех предыдущих еще и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с остальной семьей. Напротив, здесь сразу выжигали только гнёздами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей четырнадцати, десяти или шести лет не отбился бы в сторону: все наподскрёб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение» [цитата по 278].

Процесс уничтожения русского народа не прекращался множество лет, фактически до середины 1950-х. Когда в 1922 году с «буржуями и контрой» было покончено, у большевиков остался один наиболее серьезный, страшный, а потому и самый ненавистный враг — русское крестьянство, со своей неизменной патриархальностью, упрямой религиозностью, национальной гордостью, который упорно не хотел превращаться в пролетариат. После свертывания НЭПа, с победой над отечественным капитализмом, на сцену вышла традиция, которую Советская власть обозвала отсталостью и русским шовинизмом. Борьба с традицией, с «рабским темным прошлым» развернулась в нескольких направлениях: национальном, хозяйственном, культурном и религиозном. И коллективизация в рамках этой борьбы была лишь одним звеном в общей цепи событий. Какие же идеологические предпосылки привели к геноциду русских крестьян? Остановимся на этом вопросе подробнее.

Национальная политика в СССР 1920-30-х гг.

Борьба с традицией началась с азов — с марксистской теории и её ленинской трактовки, которая вступала в резкое противоречие со всем, что было до революции, в том числе и с русским патриотизмом, вообще со всей русской историей и государственностью. Национальный и патриотический вопрос был окончательно разработан Лениным и Сталиным, который долгое время был наркомом по делам национальностей (между прочим Наркомнац полностью состоял из представителей нерусских этносов), в начале Первой мировой войны. Вождь русской революции признавал патриотизм, но особый «пролетарский», где в первую очередь ставились классовые, а не национальные интересы.

Он подчеркивал, что национализм полезен только, до тех пор, пока он пробуждает угнетаемые народы от спячки и поднимает их на борьбу и революцию. Сам же национализм как таковой, лидер большевиков отвергал и считал буржуазным пережитком противоречащим интересам классовой борьбы. Он писал: «Пролетариат же не только не берется отстаивать национальное развитие каждой нации, а, напротив, предостерегает массы от таких иллюзий, отстаивает самую полную свободу капиталистического оборота, приветствует всякую ассимиляцию наций за исключением насильственной или опирающейся на привилегии» [цитата по 573]. Поэтому Ленин проводил различие между пролетарским социалистическим патриотизмом и буржуазным национализмом. Марксистско-ленинская идеология пропагандировала победу «мировой революции» и объединение всего пролетариата под знаменами интернационала. Патриотизм в таком случае воспринимался как шовинизм доминирующей нации.

Вообще в начале 20 века были окончательно сформированы две основные глобальные идеологии национальной политики государств. Государственная суверенизация с преобладанием одной превалирующей нации и мировая интернациональная интеграция с последующим смешением народов. Первая основывалась на традиционных империалистических взглядах европейских держав, вторая на либеральных и социалистических учениях, носящих антигосударственный характер. В дальнейшем, абсолютизация этих идей породила свои уродливые формы насилия над обществом. В рамках первой теории возник итальянский фашизм и немецкий нацизм, а в рамках второй — глобализм, толерантность, угнетение титульных наций, стирание и унификация национальных культур. И, кстати, обе эти формы не всегда враждовали между собой, но и порой удачно сотрудничали.

В рамках интернациональной концепции Ленин, как политический игрок старавшийся максимально опорочить царскую власть, разработал теорию, что Россия была тюрьмой народов, а главным угнетателем — русские. Придя к власти национальный вопрос стремительно радикализировался. Начались открытые атаки уже не на царизм, а на весь русский народ. Именно лидеры большевиков раздули миф о русском шовинизме, настаивали на коллективной вине русской нации перед всеми малыми угнетаемыми народами. Уже в 1919 году на 8 съезде партии Ленин говорил: «Трудящиеся массы других наций были полны недоверия к великороссам как нации кулацкой и давящей» [цитата по 574]. Об этом открыто говорили, не стесняясь собственного происхождения. Показательным в этом отношении оказался XII съезд партии 1923 года. При обсуждении национального вопроса Н Бухарин заявил: «Мы в качестве бывшей великодержавной нации должны идти наперерез националистическим стремлениям [нерусских народов] и поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям. Только при такой политике, когда мы себя искусственно поставим в положение, более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций» [цитата по 573].

Сталин высказался еще жестче: «В связи с НЭПом у нас растет не по дням, а по часам великодержавный шовинизм, самый заскорузлый национализм, старающийся стереть всё нерусское, собрать все нити управления вокруг русского начала и придавить нерусское. (…) Доверие, которое мы тогда приобрели, мы можем растерять до последних остатков, если мы все не вооружимся против этого нового, повторяю, великорусского шовинизма, который бесформенно, без физиономии ползет, капля за каплей впитываясь в уши и в глаза, капля за каплей изменяя дух, всю душу наших работников так, что этих работников рискуешь не узнать совершенно. Вот эту опасность, товарищи, мы должны во что бы то ни стало свалить на обе лопатки. Таков первый и самый опасный фактор, тормозящий дело объединения народов и республик в единый союз. (…) Это — наш опаснейший враг, которого мы должны свалить» [цитата по 575].

Между прочим, провозглашаемый Лениным русский шовинизм удивительным образом согласовывался с личными взглядами основоположников коммунистической идеологии — К. Маркса и Ф. Энгельса, которые ненавидели Российскую империю и русскую нацию, о чем неоднократно упоминали в своих статьях, разговорах и на митингах. Русофобия, конечно, не была изобретена Лениным, он лишь использовал давно известные западные наработки. Обвинения России в варварстве, жестокости, угнетении других народов и в других смертных грехах начались очень давно. Можно сказать, началось это еще с Византии в начале средних веков, когда разрозненные западные государства стали обвинять Константинополь, сохранивший высокую культуру Римской империи, в варварстве и агрессии. Это было нужно для укрепления собственного статуса и для идеологической и психологической подготовки населения к войне. Образ предполагаемого врага должен быть негативным, его необходимо заранее обесчеловечить, придать ему ненавистные черты, чтобы появилось моральное право считать себя выше, право уничтожать и порабощать самому. В этом отношении пропаганда враждебных России западных государств не менялась столетиями, заученные мифы повторялись при каждом новом походе на восток. Ленин же в этом плане стал первым русским государственным деятелем-русофобом. Можно, конечно, покопаться и найти аналогичные исторические личности прошлого (Лжедмитрий, Петр III и другие, однако их правление было кратковременным), но для современной истории нашей страны, для русской деревни действия вождя революции и его последователей стали наиболее судьбоносными. Масштаб дискриминации русских не только внутри национальных республик, но и внутри РСФСР был беспрецедентным, не имеющим аналогов в истории, а последствия катастрофическими.

Большевики и в национальном вопросе, как и в классовом, вновь оказались заложниками собственной идеологии. Интернациональная идеология, основанная на критике любой традиции — государственной, религиозной, национальной, культурной — не могла быть проигнорирована властью, обещавшей светлое будущее путем сноса всего старого. Ругая Российскую империю, нужно было идти до конца, не отступать от принятого курса. Критика империализма в таком случае всегда шла вместе с критикой русской нации в целом. На том же XII съезде об этом упомянул Зиновьев: «У нас есть шовинизм великорусский, который имеет самое опасное значение, который имеет за собой 300 лет монархии и империалистическую политику, царскую политику, всю ту иностранную политику царизма, о которой еще Энгельс в 1890 г. писал, что всякий, кто в этом отношении сделает хоть малейшую уступку шовинизму, неизбежно подаст руку и царизму. (…) Вопрос о русском шовинизме есть альфа и омега всей нашей национальной политики. (…) Мы должны, несмотря на то, что мы бедны, несмотря на то, что наши ресурсы скудны, мы должны сейчас уже, при скудном бюджете, при плохих ресурсах, оказать посильную материальную помощь крестьянам и прежде всего крестьянам окраин, говорящим на других языках, всем народам, которые были раньше угнетены» [цитата по 575].

Несомненно, такая политика партии ВКП (б) должна была привести к дискриминации и прямому нарушению прав русского населения в национальных республиках: «нерусским республикам передавались территории, заселенные русским этническим большинством, их заставляли изучать языки национальных меньшинств, они изгонялись с должностей, предназначенных отныне лишь для представителей «коренных народов», и т. д. В некоторых республиках власти с одобрения центра изгоняли крестьян-поселенцев славянского происхождения в качестве меры деколонизационной политики (Казахстан, Киргизия)» [цитата по 573]. При этом развитие отсталых искусственно созданных национальных советских республик пришлось обеспечивать за счет промышленно развитого русского центра. Началась политика коренизации — государственная поддержка и укрепление нерусских наций, в том числе путем утверждения представителей национальных меньшинств на руководящие и ответственные должности.

Такое насильственное «выравнивание» прав наций говорило, о том, что русские, как доминирующий этнос, как в качественном, так и в количественном отношении не вписывался в созданную властью теоретическую конструкцию, оказавшись неудобным народом, пугающе большим, который надо было срочно уменьшить. Создание национальных республик делалось для вовлечения нерусских народов в социалистический проект. «Именно поэтому русские как крупнейший этнос, так и не получили в нем национального представительства на государственном уровне (Русской республики)» [цитата по 573]. Как говорил крупный исследователь советской политики Терри Мартин: «Русские в Советском Союзе всегда были «неудобной» нацией — слишком большой, чтобы ее проигнорировать, но в то же время и слишком опасной, чтобы предоставить ей такой же институциональный статус, какой был у других крупных национальностей страны» [цитата по 576].

Собственно говоря, само название Советского государства красноречиво доказывало, что оно не является национальным государством русских. Глядя на карту СССР меня всегда смущало это странное деление страны на республики. РСФСР явно выделялась на фоне остальных пятен, думаю, что и советские идеологи эпохи НЭПа и индустриализации видели эту диспропорцию и, чтобы преодолеть эту явную «несправедливость» раздавали огромные пространства РСФСР другим советским республикам.

Драматично сложилась судьба русского казачества, которое в своем большинстве не поддержало Советскую власть в годы Гражданской войны. Как и другие сословия, имевшие свои привилегии в Российской империи, казаки оказались не нужны и даже опасны. В резолюции Донбюро РКП (б) от 8 апреля 1919 года казачество рассматривалось как база контрреволюции: «Всё это ставит насущной задачей вопрос о полном, быстром, решительном уничтожении казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, активно контрреволюционных, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной ликвидации казачества» [цитата по 577]. Репрессии против казаков начались уже в 1918 г. Например, только в мае 1918 г. были сожжены в Оренбуржье станицы Донецкая, Татищевская, Донгузская, Угольная, Григорьевская, Пречистенская, Благословенская, Владимирская, Ильинская [578]. Отметим, что расказачиванием занимались и белые, особенно при режиме атамана Краснова, когда, по сведениям профессора П. Голуба, было уничтожено до 45 тысяч человек. [579]

Долгие годы по всей России большевиками проводилось расказачивание местного населения. На самом деле, тема эта очень сложная и до конца не изученная. Историки до сих пор спорят, кем, в какой степени и когда начался этот процесс. Многие приходят к мнению, что большевики видели в казаках не отдельный этнос, а класс, соответственно борьба была классовой, а не этнической. Но дальнейшая политика коренизации опровергает это утверждение. Очевидно, с укреплением власти большевиков, взгляды руководства становились все жестче.

Так, А. С. Болотов вспоминал: «В августе 1918 г. в станице Тарской красноармейцы силой выгоняли казаков из своих домов. Тех, кто сопротивлялся, рубили шашками или расстреливали во дворах своих домов. В освободившиеся дома казаков сразу заселялись ингуши, которые участвовали в выселении. Имевшийся у казаков хлеб был конфискован. Выселенных казаков, женщин, детей и стариков согнали в толпу и погнали пешком в г. Владикавказ. Там их погрузили в вагоны и оправили в г. Минеральные Воды. (…) А в станице Тарской все дома, постройки, инвентарь, личное имущество, скот, засеянные поля, сады и огороды, принадлежавшие ранее выселенным казакам, достались ингушам» [цитата по 580].

Во время коллективизации поднялась новая волна репрессий против казаков, которые к тому времени уже не являлись отдельным классом и не представляли никакой угрозы. На Кубани 25 января 1931 года была осуществлена депортация казачества в числе 9000 семей, около 45 000 человек из районов Черноморья были выселены на освоение засушливых районов Ставрополья и Сальских степей. В течение 1930—1931 годов было арестовано и депортировано не менее 300 000 казаков из различных регионов, в большей степени из Уральской области и бывших территорий казачества на Северном Кавказе. [581]

«Властями осознанно поощрялось вселение кавказских горцев на равнинные территории, ранее заселенные преимущественно русскими. Горцы напрямую объявлялись главной опорой Советской власти в регионе в противовес „контрреволюционному казачеству Кубани и Терека“. Поэтому считалось необходимым удовлетворение земельных нужд горцев за счет славян. Например, значительную часть земель вынуждена была уступить адыгским аулам станица Васюринская. А в состав адыгейской автономии насильственно, вопреки желанию местных жителей, включили ряд населенных пунктов, таких, например, как хутор Султановский. С ведома властей славянское население постоянно притеснялось. Русских и украинцев не допускали к выборам в советы, принуждали уезжать. Уголовному преследованию могли быть подвергнуты все, кого заподозрили в нелояльном отношении к нацменам» [цитата по 582, 583].

Благодаря такой политики несколько лет происходила массовая эмиграция казаков из России. По данным Пеньковского Д. Д. одних только донских казаков эмигрировало за границу до 100 тыс. человек, столько же было казаков с Кубани, Терека и Волги. Сколько человек при этом гибло можно себе представить по приведенным цифрам оренбургских казаков-беженцев, численность которых сократилась со 150 тыс. до 30 тыс. человек. (Пеньковский Д. Д.)

В рамках коренизации неугодна стала вся русская культура. Именно в рамках борьбы с нею происходил активный процесс латинизации алфавитов нерусских народов. Нарком просвещения А. В. Луначарский открыто высказывался за латинизацию и русского языка. Глава подкомиссии по латинизации при Главнауке Н. Ф. Яковлев писал: «Русский гражданский алфавит в его истории является алфавитом самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, великорусского шовинизма, что особенно проявляется в русификаторской роли этого алфавита по отношению к национальным меньшинствам бывшей российской империи» [цитата по 573].

Политика коренизации начала сворачиваться с 1933 года, когда Сталин стал приобретать единоличную власть в стране. 2 мая того же года он впервые произнес тост-здравицу «за великий русский народ». Вопреки принятой линии партии он считал, что русская нация является «основной национальностью мира» и что именно она внесла наиболее весомый вклад в дело создания большевистского государства [584, 585]. Уже в 1938 году коренизацию открыто осуждали с самых высоких трибун. Так, Н. С. Хрущев на XIV съезде КП (б) У, говорил: «…враги делали все для того, чтобы вытравлять русскую школу из Украины, чтобы вытравлять русский язык из украинских школ… Во многих украинских школах изучали немецкий, французский, польский и другие языки, но только не русский. Враги всячески отрывали культуру украинского народа от русской культуры» [цитата по 573].

В официальную политику стала возвращаться историческая память, а с ним и традиционное понимание патриотизма. Начиная с 1934 года, происходит постепенное возвращение дисциплины «История» в школьную программу, в столичных университетах восстанавливаются исторические факультеты, которых к 1938 году было уже тринадцать, они охватывали все крупные университеты страны. Был создан единый учебник по истории, который позитивно представлял прошлое, связывая историю СССР с историей России с древнейших времен. Стали сниматься фильмы патриотической направленности: «Щорс» 1939 год (режиссер А. Довженко); «Эскадрилья №5» 1939 год (режиссер А. Роом); «На границе» 1938 год (режиссер А. Иванов); «Александр Невский» 1938 год (режиссер С. Эйзенштейн); «Минин и Пожарский» 1939 год. Несомненно, что во многом Советское руководство делало такие шаги из-за ожидаемого военного столкновения с Западом. Однако, заметим, что переход этот был постепенным и начался уже после проведения коллективизации, поэтому раскулачивание происходило еще на фоне ленинских антирусских лозунгов. Очевидно, что национальная политика способствовала перерастанию коллективизации в национальную катастрофу. Естественным образом «борьба с темным прошлым» должна была перекинуться и на русских крестьян, являющихся еще и «основными угнетателями малых народов». Как раз в 1929 году вышел грандиозный двухчасовой фильм Сергея Эйзенштейна «Генеральная линия» (позже переименованный в «Старое и новое»), где русские крестьяне изображались, как на британских карикатурах 19 века — грязными безграмотными варварами, живущими в грязи и пороках. Фильм много ругали, в том числе и наверху, но талантливому Эйзенштейну все же удалось показать, как видела крестьян Советская власть конца 20-х годов.

Недолгий срок политики коренизации был обусловлен тем, что она была антигосударственной, глобалистской, направленной на общее слияние с мировым пролетариатом, что в конечном итоге противоречило интересам Советского руководства, настроенного к 30-м годам на строительство социализма в отдельно взятом государстве. За 10 лет большевики надежно укрепились во власти и им больше не требовалась столь острая поддержка национальных меньшинств на местах. К тому же складывающаяся в 30-е годы международная обстановка вынуждала правительство думать об укреплении государства, что можно было осуществить только за счет русского населения страны. Искусственно пробужденные народы при этом могли вести борьбу не только против русских, но и против местных органов власти, что подрывало безопасность СССР.

Национальная политика стала одной из самых противоречивых аспектов существования СССР. С одной стороны, сама идеология призывала к войне мирового пролетариата против государств, с другой — строительство социализма допускалось вести только с помощью сильной государственной власти. Таких противоречий в СССР было много и некоторых мы еще коснемся. Несмотря на сворачивание коренизации, именно на ее основе были заложены главные тенденции последующей советской национальной политики. До самого 1991 года продолжалось поддержание национальных республик, вливание в них огромных средств. Развивались и укреплялись национальные культуры нерусских этносов. Рождаемость в них заметно росла. В 1970-е гг. местные элиты полностью заняли лидирующие позиции в регионах. В 1980-е это привело к экстремистским настроениям и нежеланию подчиняться «русскому» центру, начал разгораться пожар межэтнических конфликтов, переросших в 1990-е уже в настоящие затяжные войны, которые сопровождались очередной волной геноцида русского населения. В итоге ошибочная государственная национальная политика стала одной из причин краха СССР.

Русским же, как нации, так и не дали представительства в СССР. Русские не упоминались не только в союзных конституциях 1924, 1936 и 1977 годов, но и в конституциях РСФСР 1918, 1925, 1937 и 1978 годов. РСФСР была самой раздробленной республикой СССР, имеющий федеративное устройство с множеством внутренних национальных образований, гораздо большим, чем в других национальных республиках. Именно это породило все последующие национальные проблемы Российской федерации. Вместо этого русским присваивалась роль «старшего брата», поддерживающего остальных в братской семье советских народов. В итоге «статус донора и спонсора приобрел метафизически-риторическое обоснование» для русского населения [цитата по 573]. Как говорил историк В. Д. Соловей «На протяжении длительного времени (по меньшей мере до конца 1960-х гг.) русские воспринимали свою решающую роль в социалистической модернизации и даже собственную дискриминацию в пользу других этнических групп как естественное положение вещей. Для них это было проекцией их собственной силы, исторической миссии и чувства ответственности. … Проще говоря, у русских брали потому, что они внутренне готовы были отдавать. Это характерный парадокс истории, когда сила оборачивается против ее носителя» [цитата по 274]. Так что нет ничего удивительного, что с крушением СССР в стране широкую популярность обрели самые радикальные националистические взгляды.

Таким образом, советскому руководству так и не удалось построить сверхнациональную идентичность «советского человека», зато удалось разбудить национализм окраин, разжигая в них русофобские настроения. Как говорил Терри Мартин «…Советский Союз был первой в мире империей положительной деятельности», которая в отличие от классических империй, поддерживала существование и развитие национальных меньшинств на территории бывшей царской России «в гораздо большей степени, чем национального большинства — русских» [цитата по 576]. В этом отношении Советская власть имела сначала ярко выраженный, а потом скрытый антирусский характер, несмотря на то, что большинство руководителей страны были русскими по национальности. [585]

Религиозная политика в СССР 1920-30-х гг.

Советская власть не могла оставить без внимания и религиозный вопрос. Т.к. социализм основывался на технократических и атеистических учениях, то любая религия, вообще любая метафизика, считалась неприемлемой. Приведу известное высказывание К. Маркса на этот счет: «Религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества. Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа» [цитата по 586].

С другой стороны, советская идеология начала активно использовать религиозные аспекты человеческой жизни в своих целях. Была создана своя коммунистическая контртрадиция, то есть «создание организованной совокупности имитаций духовной традиции» (по Бусалаеву), новая псевдорелигия (по Й. Ваху и П. Типпиху — секулярная религия), использующая методы и символы традиционных религий. Царствие Божие было заменено коммунизмом, а Бог — большевистскими вождями. В практическом плане этому было множество проявлений: парады вместо крестных ходов, особенно около храмов в престольные праздники, замена икон в красном углу на портреты вождей, замена религиозных праздников светскими и т. д. [1368, 1369]

Таким образом, Православная церковь представляла для большевиков серьезного идеологического врага. Священство, на ряду с буржуазией, казачеством и дворянством считалось классовым врагом Советов. Если в национальном вопросе Ленин еще допускал какой-то легальный национализм и патриотизм, то в вопросах религии компромиссов не оставлял вовсе. Он часто повторял запомнившееся высказывание Маркса еще задолго до революции, в 1905 году: «Религия есть один из видов духовного гнёта, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Религия есть опиум народа. Религия — род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь» [цитата по 587]. В 1909 году: «Религия есть опиум народа, — это изречение Маркса есть краеугольный камень всего миросозерцания марксизма в вопросе о религии. Все современные религии и церкви, все и всяческие религиозные организации марксизм рассматривает всегда, как органы буржуазной реакции, служащие защите эксплуатации и одурманению рабочего класса» [цитата по 588].

Не буду комментировать эти высказывания и вступать в полемику с давно умершими вождями, скажу только, что на закате империи русское духовенство давало повод социалистам приходить к таким идеям. Не один Ленин, воспитанный в обычном дворянском гнезде, прошедший классическую гимназию и духовно-нравственное «влияние» дореволюционного общества, пришел к таким выводам. Впрочем, об этом уже говорилось. Столь радикальная позиция не сулила ничего хорошего ни церковнослужителям, ни вообще всем верующим людям. Расплата за нерадивость и беспечность наступала постепенно, но имела, как и все в молодом Советском государстве, большой размах и бескомпромиссность.

Между прочим, отношение самих священников и иерархов к событиям 1917 года было неоднозначным, многие революцию восприняли положительно, даже с восторгом. Сразу после отречения царя, уже 7 марта Синод издал определение, предписывающее вместо поминовения царствовавшего дома возносить моление «о Богохранимой Державе Российской и Благоверном Временном правительстве». Это при том, что дискуссия о власти только началась, а окончательное решение о способе правления страной должно было принять Учредительное собрание. Часть епископов призывали принять новое правительство и стали активно участвовать в общественной жизни после смены власти, другая, настроенная консервативно, ничего не предпринимала. Интересным явлением стала организация благодарственных молебнов по случаю переворота, их инициаторами часто были рабочие и солдаты. Во время торжественных процессий и крестных ходов перед иконами несли красные знамена с политическими лозунгами: «Да здравствует демократическая республика» и т. д. Некоторые священники украшали себя красными бантами. Революционная символика проникла даже во внутренне убранство храмов. Так, Т. Н. Гиппиус вспоминала: «Теперь в Казанском соборе у подножия Распятия, где столик панихидный, заупокойный, у ног Христа кто-то приколол красный шелковый платок и цветы. (…) Это то же красное знамя. И это очень мудро. Я только что писала о кресте, и этот платок меня потряс, в редкие минуты такое волнение внутреннее испытываешь, и особенно я ноги Христа поцеловала, не так как всегда» [цитата по 589]. Так церковный кризис тесно переплетался с политическим. Революционная эйфория полностью рассеялась уже к концу года, когда власть перешла к большевикам. [355]

Революционные настроения охватывали и монахов. Во многих монастырях стали говорить об обновлении Церкви. На окраинах империи — об автокефалии. Например, в январе 1918 года в Киево-Печерской лавре постоянно проходили митинги с требованиями демократизации церковного управления и протестами против митрополита Владимира Киевского, чьи методы управления многим казались деспотичными. Насельниками был самостоятельно избран новый наместник лавры. В монастыре красногвардейцы стали производить обыски. При этом монахи жаловались на митрополита Владимира, желая устроить в монастыре такие же порядки, как у красных — с комитетами и советами. Затем последовало убийство митрополита. Правда осталось невыясненным: несло ли убийство идеологическую подоплеку или было банальным разбоем, осуществленным не то милицией, не то бандитами. [590]

Революция оказалась весьма противоречивым временем для Церкви. С одной стороны, революция дала Православной церкви самостоятельность, освободила ее от обязанности быть коллегией (министерством) государства из-за чего многие слои населения относились к священству не лучше, чем к полицейским. Отныне Церковь была отделена от государства и больше не несла моральной ответственности за действия власти. Основанный еще Петром Первым Святейший правительствующий синод перестал существовать, вместо него было возрождено Патриаршество. С другой стороны, хаос революции требовал новых жертв. В первую очередь, страдали наиболее зажиточные и привилегированные классы бывшей империи, а к ним можно было отнести и священство. Как уже упоминалось, священников убивали еще и в 1905 году и даже раньше.

Последующее взятие власти большевиками заметно ухудшило положение Православной церкви: в декабре 1917 года были приняты декреты, лишающие Церковь вести гражданское делопроизводство (регистрация браков, рождений и смертей), в феврале 1918 года вышел «декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви», согласно которому все религиозные организации в РСФСР лишались каких-либо прав на собственность, у приходов отнимались школы, библиотеки и иное имущество в пользу государства.

В РПЦ и патриаршестве Ленин видел угрозу, идеологического конкурента. Петр для устранения «двоевластия», включил РПЦ в рамки министерства, большевики же решили Церковь ликвидировать вовсе (Патриаршество, как орган церковного управления был легализован властью только в 1943 году). Партийные руководители поначалу надеялись, что Церковь не окажет существенного сопротивления и, главное, что массы ее не поддержат, т.к. религия, по их мнению, «существует лишь в головах и не имеет корней в сердцах, чувствах и образе жизни людей» [цитата по 591]. Уже в принятой в 1918 году первой конституции РСФСР в 65 статье говорилось что «монахи и духовные служители церквей и культов» лишались избирательных прав. Также в «декрете о земле» у монастырей и церквей отнималась земля.

После локальных нападок во время революционной сумятицы, в конце 1918, начале 1919 годов началось планомерное наступление на Православную церковь. В марте 1918 года на 8 съезде РКП (б), П. А. Красиковым, отвечавшем за религиозную политику, была поставлена задача по проведению на общегосударственном уровне мер, ведущих к «полному отмиранию религиозных предрассудков и церкви» [цитата по 592]. Партия пришла к выводу, что необходимо не только «разоблачить контрреволюционную сущность православной церкви», но и вызвать в народе недоверие к ее сакральной жизни: показать верующим лживость и обман церковного учения, канонов и богослужебной практики, а самих священнослужителей представить, как лжецов, ловкачей и шарлатанов [цитата по 592]. С этой целью в стране развернулась «мощейная эпопея». Центральное место среди разоблачительных мероприятий заняли вскрытия мощей в православных церквах и монастырях. [593]

16 февраля 1919 г. коллегия Народного комиссариата юстиции приняла первое постановление об организованном вскрытии мощей, которое предусматривало «порядок их инспекции и конфискации государственными органами». Согласно ему, на вскрытии должны были присутствовать не только духовные лица, органы власти, медики, но и «широкие массы». Всего за весь период компании с октября 1918 по декабрь 1920 года по подсчётам Кашеварова было вскрыто 66 мощей [593]. По мнению комиссий, результаты вскрытия убедительно «доказывали» обман верующих, часто вместо мощей в раках находили посторонние предметы и останки нескольких человек.

Факты подлогов будоражат умы и современных атеистов. Результаты вскрытий мощей являются одним из самых серьезных доводов против РПЦ. Однако, верующего эти «факты» по-настоящему смутить не могли ни тогда, ни сейчас. Поясню. Во-первых, надеяться на добросовестность созданных комиссий довольно странно, зная, что вся эта кампания затевалась для разоблачения РПЦ. Задача была поставлена и в условиях «военного коммунизма» и набирающего обороты террора, ее нельзя было провалить. Часто вскрытие происходило с нарушениями указанного постановления от 1919 года, с насилием, угрозами и расправами. Так, по исследованиям Степанова, из 54 вскрытий, только 8 имели публичные формы, на которых присутствовало множество свидетелей [593, 594]. А мощи святого Тихона Задонского вскрывали без медицинского освидетельствования, наскоком, с нажимом на местное духовенство, которое сразу после вскрытия было репрессировано [595, 596]. Таким образом, достоверность результатов осмотра рак в 1918—1920 гг., о которых в то время писала советская пресса, требует специального исследования.

Во-вторых, РПЦ неоднократно разъясняло, что тление мощей не является фактом обмана. В марте 1919 года Патриарх направил в СНК ходатайство «о прекращении освидетельствования мощей». В нем говорилось следующее: «Православная Церковь одинаково чтит в качестве святых мощей как нетленные тела угодников Божиих, так и останки их в виде костей, не облеченных плотью… и не имеет никакого повода утверждать о нетлении тел угодников, от коих святые мощи сохранились лишь в виде не облеченных плотью костей. Об этом были сделаны неоднократные разъяснения православной церковной властью, в чем можно убедиться, например, из напечатанных в „Церковных Ведомостях“ за 1909 г. (№25) акта освидетельствования костных останков преподобного Серафима Саровского при его прославлении и из других разъяснительных по сему предмету сообщений. Производимое ныне органами советской власти освидетельствование, будучи поэтому бесцельным по существу, вносит лишь в сердца верующих глубокое огорчение без всякого к тому повода и является актом противоречащим объявленной декретом советской власти свободе религиозной совести» [цитата по 597].

В-третьих, узнав о грядущем вскрытии, монахи, священники и просто верующие люди настоящие мощи иногда прятали, чтобы избежать их уничтожения и осквернения. Наиболее известным примером здесь является, утаивание главы преподобного Сергия Радонежского. Этот святой имел огромное значение для всей русской церкви, ежегодно в Троице-Сергиеву лавру стекались тысячи верующих со всей России. Лавра была сердцем России, духовным и религиозным центром страны. Большевики об этом знали и поэтому тщательно подготовились к разорению и осквернению лавры. Согласно докладу П. А. Красикова, о вскрытие мощей 12 апреля 1919 года была снята кинолента, по которой Ленин дал следующее поручение своему секретарю: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино по всей России» [цитата по 598]. Была издана широко распространяемая книга М. В. Галкина (М. Горева) «Троицкая лавра и Сергий Радонежский», где очернялись прошлое Троице-Сергиева монастыря и его основатель [599, 600]. Накануне вскрытия состоялось тайное совещание, в котором приняли участие отец Павел Флоренский, наместник лавры отец Кронид Любимов, член Комиссии по охране памятников истории и старины Троице-Сергиевой лавры Ю. С. Олсуфьев и другие лица. Ими было принято решение проникнуть в Троицкий собор и заменить главу преподобного на голову князя Трубецкого, похороненного в лавре. Хранителем ковчега с главой преподобного стал граф Олсуфьев. Об этом знал и патриарх, который в 1924 году в селе Алешино тайно провел молебен. После ареста отца Павла Флоренского в 1933 году, Олсуфьев передал главу в Нижний Новгород реставратору Павлу Голубцову, будущему епископу Новгородскому. После возвращения лавры церкви в 1946 году, глава была тайно возвращена на место в раку святого в Троицкий собор. [601]

В-четвертых, можно допустить, что факты обмана, действительно, были, учитывая, в каком моральном разложении находилось общество, в том числе и священство накануне революции. Однако, таких фактов навряд ли было много, на протяжении столетий раки святых сохранялись и береглись, кости же за такой короткий срок истлеть не могли, смысла их подменять просто не было. Но опять же, если бы и все мощи были бы ненастоящими, это не доказывало бы что Бога нет или, что РПЦ не является истинной Церковью. Большевистская тактика разоблачения показывала лишь религиозное невежество ее руководителей, происходящее от неправильного понимания Церкви, отсутствия духовного опыта и образования. «Мощейная эпопея» дала свой эффект, повлияв на наиболее неустойчивых членов Церкви, которые и до этого относились к религии враждебно или индифферентно, но итоговые результаты оказались не столь победными, как рассчитывали власти. Крупные просчеты кампании признавались в секретных циркулярах восьмого отдела НКЮ от 1 апреля 1921 [593]. Перенесённые в музеи мощи на всеобщее обозрение, как доказательство обмана, все равно почитались народом [602]. Так, после вскрытия доступ к мощам преподобного Сергия был открыт, и к раке снова потянулась бесконечная вереница людей. Многие из верующих, прикладываясь, закрывали глаза, чтобы, «не оскорблять своими грешными взглядами наготу преподобного» [цитата по 603].

По мере развертывания кампании нарастал поток многочисленных жалоб верующих на оскорбление их религиозных чувств в центральные органы власти — СНК и ВЦИК. На местах, в тех случаях, когда вскрытые раки оставляли в храмах и монастырях и доступ населения к ним был открыт, продолжалось почитание святых мощей: при большом стечении народа служились акафисты, молебны и т. п. [593, 595]. Отметим, что как церковные власти, так и рядовые члены Церкви пытались бороться с антирелигиозной компанией мирными законными методами, ссылаясь на действующие советские законы (например, на циркуляр НКЮ №26 (577) от 05.02.1919, где в частности указывалось не оскорблять религиозного чувства верующих всех без различия вероисповеданий).

За «мощейной эпопеей» последовала еще более жесткая компания по изъятию церковных ценностей (декрет ВЦИК от 16 февраля 1922 года), который прикрывался борьбой с разразившимся голодом 1921—22 годов. Эта акция власти оказалась более удачной. Церковники здесь выставлялись как кулаки, сопротивляющиеся передаче излишек для борьбы с голодом. Это при том, что сам Патриарх проявлял собственную инициативу. Еще осенью 1921 года он предложил правительству собственную программу помощи голодающим за счет церкви. ВЦИК четыре месяца игнорировал это обращение. Помощь РПЦ была отвергнута, а учрежденные церковные комитеты Помгол запрещены. «Разрешение на сборы власть дала лишь в декабре 1921 г. под впечатлением резко возросшей смертности от голода и по причине обращения к ней на ту же тему уже мусульманского духовенства» [цитата по 604]. Даже на фоне государственного изъятия, которое фактически сорвало организованную патриархом помощь, пожертвования не прекращались. [605]

На декрет была немедленная реакция святителя Тихона, спустя 12 дней (а с учетом того, что декрет был опубликован только 23 февраля, то спустя 5 дней) он написал воззвание к верующим, где призвал отдавать правительству «драгоценные вещи, не имеющие богослужебного употребления (подвески в виде колец, цепей, браслеты, ожерелья и другие предметы, жертвуемые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом), на помощь голодающим» [цитата по 606].

Такая позиция, понятно, не устраивала власть, которая одна должна была проявлять милосердие и помощь. Церковь же надо было максимально очернить. В прессе начались нападки на Патриарха и священнослужителей, которые якобы сильно сопротивлялись изъятию, слова намеренно искажались, действия интерпретировались враждебно. За последующие 2 года было отмечено 1414 столкновений верующих с властями. Расстреляны 1962 монаха и 3447 монахинь [607]. Показательными для власти оказались волнения в Шуе, где на защиту церкви встали несколько тысяч жителей города в связи с чем, было введено военное положение, арестовано 24 человека, из которых впоследствии трое расстреляны. По стране прокатилась волна арестов и показных судов над духовенством. 5 мая 1922 года был арестован и Патриарх Тихон. По различным оценкам, общее число жертв среди духовенства, монашествующих и мирян, стоявших вне Гражданской войны, с октября 1917 по конец 1921 г. превысило 10 тыс. человек. К 1921 г. общее число закрытых монастырей составило 700. Каждое закрытие, как правило, сопровождалось поруганием и ликвидацией священных останков православных подвижников. [608]

В связи с этим совсем не удивляет, что раскулачивание крестьян происходило с подобной жестокостью. Расправа с монастырями и церквями 1922—23 гг. была репетицией, прологом к 1930-м годам. Методы остались те же, изменились только масштабы бедствия, а к «традиционным классовым врагам» прибавились еще и крестьяне.

При этом у государства в целом имелись средства для преодоления голода. В начале февраля 1922 г. правительством были зарезервированы драгметаллы в размере 150 млн золотых руб. под обеспечение стабильности рубля в запланированной денежной реформе, в том числе последовавшего в ноябре 1922 г. выпуска червонцев [609]. А полученные ценности от разграбления храмов и монастырей оказались недостаточными, что признавали и власти [610]. Более того, значительная часть награбленного пошла на оплату антицерковной пропаганды (к тому времени по стране развернулась широкомасштабная антирелигиозная пропаганда, требующая множество денег, в 1924 г. организовано Общество друзей газеты «Безбожник», переименованное в 1925 г. в «Союз безбожников СССР», в 1929 г. в «Союз воинствующих безбожников»), а другая часть была попросту разворована, о чём свидетельствуют суды, прошедшие над сотрудниками Гохрана после 1922 года [611, 612]. «Вместе с тем именно заоблачные цифры в пропагандистских оценках предназначенного к изъятию церковного имущества привели к всеобщим представлениям о ненужности дальнейшей помощи голодным со стороны населения и ее реальном ослаблении по всей стране» [цитата по 604].

Отметим, что антирелигиозная борьба была направлена прежде всего на РПЦ, что укладывалось в общую концепцию национальной политики, направленной на уничтожение «русского шовинизма». Русских необходимо было сломить не только физически, но и духовно. То, что эта борьба носила явный антирусский характер доказывалось тем, что другие конфессии Советской властью не были настолько ущемлены, а некоторые были даже поддержаны. Например, обновленцы, сектанты и иные «религиозные меньшинства». В 1921 году Наркомзем даже выдал землю старообрядческим и сектантским общинам. Им было предложено приступить к созданию коллективных хозяйств на свободных землях Республики. В связи с этим было основано 150 колхозов, которые, правда, просуществовали недолго (например, в Приморье при коллективизации в 1930 году произошло староверческое восстание, которое жестоко подавили [1352]).

Власть рассчитывала, что сектанты поддержат большевиков в борьбе с РПЦ. Протестанты, в частности баптисты, использовали изменение политики властей для активизации проповеди. После революции их число заметно возросло. [613]. Особую поддержку большевики оказывали обновленческому движению внутри самой РПЦ. Как говорится разделяй и властвуй. Правда ввиде трудовых артелей и коммун власти разрешили существовать и бывшим православным монастырям, официально закрытым еще в начале 1920-х гг. Но не всем, что во многом зависело от взаимоотношений местной власти с монашествующими. В июльском пленуме ЦК партии 1928 года отмечалось, что в стране имеется около 500 подобных коммун, тогда же было принято решение об их закрытии. Нет надобности говорить, что это приводило к массовым арестам и лишению монахов средств к существованию. Те, кто не был арестован и сослан, селились на частных квартирах и доживали свой век в нищете и безвестности. А спустя 10 лет, когда началась новая волна репрессий, многих из них расстреляли. По подсчетам Н. Е. Емельянова только бывших насельниц женских монастырей: 83 игуменьи, 3200 монахинь, 500 послушниц. Однако тайные монашеские общины существовали во многих городах и весях Союза еще долгие годы, даже после открытия Троице-Сергиевой лавры в 1944 году и регистрации нелегальных ранее общин. [1352]

Следующая атака на Православие началась в 1929 году с наступлением коллективизации. Если в 1920-х были закрыты практически все монастыри, то в 30-х принялись за обычные сельские и городские храмы. Один из руководителей антирелигиозной пропаганды Е. М. Ярославский (Губельман), прославившийся своей агитацией против рождественских и новогодних ёлок, писал: «…одним из убежищ, одним из прикрытий для крестьянина, который не хочет в колхоз… остается религиозная организация с гигантским аппаратом, полторамиллионным активом попов, раввинов, мулл, благовестников, проповедников всякого рода, монахов и монашек, шаманов и колдунов и т. п. В активе этом состоит вся махровая контрреволюция, ещё не попавшая в Соловки, ещё притаившаяся в складках огромного тела СССР, паразитирующая на этом теле» [цитата по 614].

Цветочки закончились, начались ягодки. Принятое 8 апреля 1929 г. Постановление ВЦИК «О религиозных объединениях» продолжило ущемлять права духовенства и верующих. Все, что не было запрещено ранее, теперь запрещалось. Фактически верующим оставили только возможность проводить «отправление религиозного культа» в стенах храма. Никакого имущества, никакой социальной деятельности. Приходы облагались непомерным налогом. Примечательно, что в состав центральной комиссии по религиозным вопросам в основном входили ярые антиклерикалы русской национальности: Красиков, Тучков, Смидович, Пронин, Вишняков… Как видим — никакого еврейского заговора. [615]

Комиссией принимались решения по налогообложению церквей, снятию колоколов, закрытию приходов, уничтожению культовых сооружений. Сначала страну захлестнула «антиколокольная кампания». Стала продвигаться идея переплавки колоколов на нужды индустриализации, в частности для развития электротехнической промышленности на базе колокольной бронзы. Вспомнили к месту и Петра Великого, переплавившего колокола в пушки. Колокола сбрасывали под предлогом, что они мешают слушать радио и оскорбляют религиозные чувства нехристиан. Самые большие потери при исполнении этой акции понесла Москва, где за 1928—1930 гг. было ликвидировано 80 храмов, и с каждого вывозилось по несколько тонн цветного металла. По областям были командированы особые бригады по съемке колоколов под управлением Государственного треста. Ликвидации подлежали не только колокола, но и паникадила, подсвечники, хоругви, купели, бронзовые решетки. [616]. По данным Рудметаллторга за 1929/30 г. вес изъятого металла составил 11 тыс. тонн, однако для его обработки в стране еще не было достаточных производственных мощностей. Чаще колокола просто разбивали, топили, бросали на месте поругания. [608]

После этого стали закрывать и сами приходы, параллельно лишая земли священников на селе, облагая их огромными налогами, как и «кулаков». Пошли уже по проторенной дороге 1922 года. Снова попы приравнивались к кулакам — контрреволюционным силам, представляющим угрозу для Советской власти. В 1929 году в своём секретном послании «О мерах по усилению антирелигиозной работы» Каганович писал: «Деятели религиозных организаций принимают активное участие в антисоветской работе кулачества, используя церковные советы, как аппараты своего влияния в перевыборах в советы, агитируя против сдачи хлеба заготовительным органам.» [цитата по 617]. На заседании комиссии от 6 января 1930 г. было постановлено, что «служители культа лишаются права пользования землею наравне с другими лицами, лишенными избирательных прав, имеющих источники существования от торговли, эксплуатации труда в промышленных предприятиях» [цитата по 618]. О размерах налогов для клириков-лишенцев можно судить из постановлений суда, жалоб и других архивных документов того времени. Например, священнику Сатрапинскому села Игумного Слободского района Горьковского края, 63-х лет, необходимо было сдать 94 кг мяса, из которых 45 кг в течение 24 часов. [619]. По постановлению от 16.11.1932 г. СНК и ЦК ВКП (б) о мясозаготовках среди священнослужителей, они, как имеющие сельское хозяйство, должны были участвовать в продовольственных заготовках наравне с индивидуальными хозяйствами, на которое накладывались налоги в полтора два раза выше чем в коллективных хозяйствах. Для Московской области обычная норма составляла 45 кг, двойная — 90 кг. На самом деле на местах этот норматив часто не соблюдали, сборы доходили и до 112 кг и более. При чем таким налогом облагались не только священники, но и все работающие в приходе: псаломщики, сторожа, старосты и т. д. [620]. Понятно, что заведомо невыполнимые требования вели к штрафам, арестам, суду и последующему выселению. Политика государственного налогообложения была построена и проводилась таким образом, что сознательно и целенаправленно вела РПЦ к разорению и уничтожению.

Характерной чертой того времени стало частое нарушение местных органов власти Советского законодательства, несоблюдение циркуляров, нормативов и прямых указов, исходящих из столицы. Местная администрация, зная и угадывая «основное направление мысли» Советского руководства пыталась выслужиться, и часто перегибала палку. Раскулачивание в этом отношении стало наиболее плачевным итогом подобного незаконного рвения. Центральная власть часто потакала таким нарушениям, разогревая аппетиты местных управленцев. Такая ситуация, например, возникла с налогооблажением приходов, которые по протоколу от 4 мая 1935 г не должны были превышать 8000 рублей. На местах эта цифра часто не соблюдалась. В ответ на местный произвол комиссию стали засыпать жалобами. Однако, жалобы не были удовлетворены, комиссия не возвращала неправильно взысканные налоги и сборы, так как считали их «фактически собранными с населения». [621]

Особенно много фактов незаконного изъятия церквей было по Западной, Курской, Воронежской областям, Горьковскому и Куйбышевскому краям, Башкирской и Мордовской АССР. Это вызвало недоумение даже у Калинина. Он писал по этому поводу: «Ликвидация церквей и расторжение договоров производится до решения областных, краевых исполкомов, а в случае подачи жалобы во ВЦИК, до решения Президиума ВЦИК. (…) Необходимо положить конец этим нарушениям советского законодательства и советской политики в области планомерной, опирающейся на рост активности самих трудящихся в деле борьбы с религиозными пережитками. Президиум ВЦИК предупреждает, что впредь за нарушения законов, регулирующих отношения государства к религиозным организациям, виновники будут привлекаться к ответственности» [цитата по 622]. В действительности никаких наказаний не последовало.

Во многом именно эта игра в кошки-мышки, в негласное одобрение произвола и нарушение собственных законов привела к таким страшным жертвам. Однако, здесь открывалась некоторая возможность и отпора местного населения. Как показала практика, сплоченное и упорное сопротивление произволу хоть и было весьма рискованно, часто давало свои результаты. Приведу несколько интересных примеров:

— село Вятское, храм Воскресения Христова в 1929 году было решено закрыть. Однако, местные жители пудовыми замками храм закрыли и отправились с ходатайствами в далёкую Москву. Вместе со взрослыми решили идти даже дети и подростки. Известно, что делегация добралась до самого «всесоюзного старосты» — Михаила Ивановича Калинина, который пообещал храм не трогать, что и было сделано. [623]

— в селе Кривцы страсти вокруг церкви в честь иконы Божией Матери Смоленской кипели еще в конце 19 века. В 1865г. местный помещик Талызин продал свою землю разбогатевшим крестьянам Владимировым соседнего села Тимонино, в том числе и часть церковной усадьбы, объявив её своей собственностью. Владимировы, которые были скотопрогонщиками, начали гонять быков на водопой через церковную усадьбу. Поскольку скот гадил вокруг церкви и даже на паперти, причт в ответ начал строить вокруг усадьбы изгородь. Владимировы подали в суд и выиграли его, ограду пришлось снести. Но суд продолжился, дело переходило в различные инстанции, годы шли. За это время церковь обветшала и встал вопрос о ее сносе. Все местное крестьянство встало на защиту своей церкви. По сельскому приговору 1914 года крестьяне решили всячески способствовать ремонту храма. Церковный староста крестьянин Иван Федотович Кулешов пожертвовал на ремонт 200 рублей. Началась война и крестьяне стали фактически в одиночку ремонтировать храм. Перед самой войной, в «пятилетку безбожия», по преданию, храм спас от закрытия председатель колхоза Иван Быстров, разместив в подклете пчёл на зиму, и устроив овощехранилище. [624]

— Еще расскажу о храме Рождества Богородицы села Рудне-Никитское. Это предание я слышал лично от прихожан. В 30-е годы храм закрывался, 3 служителя были осуждены тройкой и расстреляны в 1937 году: Пылинский Виктор Филимонович (белорус, образование низшее, священник в с. Рудне-Никитское); Баулин Тимофей Никифорович (русский, из крестьян, уставщик храма); Рогов Дмитрий Павлович (русский, из крестьян, староста храма) [625]. Но несмотря на это храм не был разграблен, староста успел передать ключи от всех помещений свое дочери. Когда в село приходили чекисты, заведомо предупрежденная женщина убегала в лес. Вскоре началась война и стало уже не до того. Через несколько лет богослужения возобновились.

— А в селе Саметь Костромской области Никольский храм 18 века не был закрыт только благодаря одному человеку. В этом селе находился известный на всю страну колхоз «12 Октябрь», возглавляемый легендарной Прасковьей Андреевной Малининой — дважды Героем Социалистического труда, кавалером шести орденов Ленина. Богослужения в церкви из-за отсутствия священника прекратились в 1942 г., храм не действовал 4 года. 1 апреля 1946 г. Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР отказал религиозной общине Самети в разрешении на открытие храма. Однако, благодаря знаменитой П. А. Малининой, пустившей в ход все свои высокие связи, 8 июля 1946 г. Совет отменил своё предыдущее решение и разрешил открыть церковь. [626]

Так, местное население, благодаря своей решительности, религиозности и моральным качествам вполне могло противостоять атеистической агрессии. Но, чаще все-таки люди не сопротивлялись не только разорению храмов, но и собственному уничтожению. По статистике закрытых в стране храмов можно судить, сколько оставалось смелых и упорных людей.

По данным председателя комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК Красикова на территории РСФСР до революции было 39 530 молитвенных зданий, с 1917 по 1936 гг. было закрыто 20 318, из незакрытых — 5 122 не функционировали [627]. К 1939 году число действующих приходов снизилось до нескольких сотен [1366].

Сколько при этом было уничтожено храмов, архитектурных памятников, особенно в крупных городах даже не хочется говорить. В Кремле в 1929 г. взорвали Чудов и Вознесенский монастыри. Уничтожен Успенский собор и крепостные стены Симонова монастыря. В первой половине 1930-х годов были разобраны Никитский, Зачатьевский, Златоустовский, Страстной монастыри. Тысячи бесценных памятников русской культуры были уничтожены. Как оценить эти невосполнимые культурные и цивилизационные потери? Многовековая русская культура активно уничтожалась, облик целых городов безвозвратно менялся на привычный уже промышленно-спальный пейзаж. Древние города, сильно «выравненные» планировкой Екатерины Великой, окончательно потеряли свой индивидуальный ландшафт, свою особую провинциальную атмосферу. До сих пор эти раны не зажили, наша гордость, наши древние русские города безвозвратно изнасилованы советской типовой застройкой: Тверь, Муром, Кострома, Москва, список можно продолжать бесконечно.

Я не против промышленности, и уважаю подвиг советских строителей, которые действительно героически делали свое дело все 30 и 40-е годы, но почему нужно было растаптывать архитектурные памятники собственной родины, собственной культуры? Как говорил писатель Владимир Солоухин: почему вместо, а не вместе? Разве это не антинародная и антирусская политика? Намеренно втиснутые в исторический центр промышленные районы в наше время стали настоящими депрессивными дырами, городскими чудищами, с которыми не знают, что делать. В современных условиях их локализация оказалась невыгодной ни с экономической ни с культурной точки зрения.

Количество репрессированных и расстрелянных священнослужителей, старост и иных лиц, пострадавших за веру также многократно возросло. Здесь я намеренно обращусь к статье историка Георгия Хмуркина, который придерживается социалистических взглядов (на его труды ссылается и Евгений Спицын). Хмуркин утверждает, что общее число погибших насильственной смертью священнослужителей в период с 1917 по 1926 год было 1600 человек, что составляло незначительное число от общего числа священников (около 2%), при этом наибольшее число жертв приходилось на период Гражданской войны и казни совершали не только красные, но и белые, зеленые и другие группы населения. По сводным данным архивов ВЧК большевиками был казнен 951 человек. [1366] Эти данные явно противоречат ранее приведенным исследованиям О.Ю Васильева, который писал, что в середине 1920-х только монашествующих было казнено более 5000 человек [607]. Тем не менее даже Хмуркин признает, что после 1926 года количество казней многократно возросло.

Далее цитирую Хмуркина: «С начала 1990-х гг. Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет (ПСТГУ), г. Москва занимается систематическим сбором сведений о притеснявшихся в первые десятилетия советской власти людях, так или иначе связанных с РПЦ. В результате почти 30 лет интенсивных поисков по самым разным источникам, в том числе, по огромному количеству (более 70) государственных архивов практически во всех регионах России и даже некоторых стран СНГ, при участии более 1000 чел. был собран богатейший материал. Все добытые сведения вносились и продолжают вноситься в специально разработанную электронную Базу данных „За Христа пострадавшие“, которую до своего ухода из жизни в 2010 г. курировал профессор Н. Е. Емельянов, а ныне — сотрудники Кафедры информатики ПСТГУ. На сегодняшний день этот уникальный ресурс представляет собой самую полную базу подобного рода. В настоящий момент в Базе насчитывается 35 780 чел. (данные на 28.03.2018)». [цитата по 1366]

Эта цифра не полная, т.к. часто арестованные проходили по другим статьям, что особенно было характерно для обычного причта (старост, алтарников, псаломщиков, просто верующих прихожан, сопротивляющихся закрытию своих приходов). Упомянутый выше профессор Н. Е. Емельянов писал о 0,5 млн. пострадавших за веру. Более точная оценка была проведена профессором Н. В. Соминым — около 115 тыс. человек. При этом наибольшее число пострадавших приходилось на 1937—38 гг., из которых каждый второй расстреливался. [1366, 1367]

Власть боролась даже с мертвыми! В рамках антирелигиозной кампании в 30-е годы стала проходить борьба со старыми кладбищами. Еще 7 декабря 1918 года Декретом СНК «О кладбищах и похоронах» Православная Церковь и иные конфессии были отстранены от похоронного дела. Погосты ликвидировались заодно с храмами. В быстрорастущих городах на месте кладбищ часто устраивались парки. Люди буквально прогуливались по костям. Могильные плиты часто использовали в качестве строительного материала. Старинные надгробные памятники отправляли на продажу как строительный материал (по 20—30 руб. за штуку). Из них «делали поребрики для тротуаров, но чаще использовали повторно на действующих кладбищах для памятников „среднего класса“ советского общества» [цитата по 628]. При сносе кладбищ, особенно в крупных городах были утрачены могилы многих выдающихся русских деятелей дореволюционного времени: Д. И. Иловайского, Н. Ф. Федорова, С. Н. Глинки, Д. И. Языкова и других.

Отметим при этом, что сельские храмы редко специально уничтожались, иногда они разбирались для использования строительного материала, но чаще оставались в неизменном виде (кроме внутреннего устройства и внешних религиозных атрибутов). В рамках коллективизации имущество РПЦ, в том числе «молитвенные здания», стали важным хозяйственным элементом, первичной материальной базой. Здания церквей и дома причта приспосабливали под различные хозяйственные цели: зернохранилища, машинно-тракторные станции, хлебопекарни и т. д. В крупных селах и городах храмы использовались под школы, училища, ремонтные мастерские, общежития. Плачевное состояние переделанных храмов в конце 80-х, когда здания из-за высокой аварийности забрасывались — результат многолетней эксплуатации и отсутствие должного ремонта.

Значительное число храмов предполагалось использовать под культурно-просветительские нужды: школы, библиотеки, театры, клубы и т. д. Власть пыталась посещение богослужений и религиозное воспитание заменить развлечениями, танцами, кино, безбожным образованием и воспитанием. Однако и здесь, решение центральной комиссии часто игнорировали, сообразуясь с местными реалиями. В связи с этим много храмов оставались заброшенными. Так, по данным комиссии по вопросам культов: в Куйбышевском крае — 800 храмов, в Карельской АССР — 384, в Саратовском крае — 267, в Крымской АССР — 310, в Удмуртской — 183, в Воронежской области — 700 и т. д. [629]. Это вызывало недовольство многих руководителей, в том числе Молотова.

Между тем сложно переоценить, что значил для русского крестьянина храм. Вся размеренная сельская жизнь ориентировалась на религию, православные праздники и таинства. Без Церкви жизнь представлялась невозможной. Не только монастыри, но и каждый деревенский храм был духовным центром, душой народа, определяющим моральный облик общины. Помимо всего прочего местное священство несло и просветительское значение, обучая детей в приходской школе, оказывало огромное консолидирующее воздействие на все сельское общество, побуждая его к положительной социальной деятельности. Тушение этих духовных огней в корне меняло нравственную атмосферу на селе. Безбожие вело к разнузданности, вседозволенности, к торжеству самых низменных звериных страстей. В конечном итоге это отрицательно повлияло и на организацию колхозов, которые по безалаберности местного начальства, набранного из самых бесхозяйственных и падших людей, имели крайне низкую эффективность.

Фактически вся немногочисленная сельская интеллигенция, определяющая нравственность русской деревни, в лице клириков местных храмов в 30-е годы была разгромлена. В городе в это время проходили схожие процессы, но там интеллигенция была многочисленней, имела тесные связи с местным руководством и поэтому частично сохранилась. Не буду вдаваться в подробности, т.к. много об этом в последние годы говорится, много слез и молитв проливается, ставится храмов и памятных крестов во славу новомучеников. Говорю это без раздражения, а с радостью, как положительный пример исторической памяти. Вот так надо поминать все жертвы страшного 20-го века. Хоть у кого-то это получилось. Поэтому меня удивляет наметившиеся в последнее время антиклерикальные настроения в обществе. Если РПЦ стала крупнейшей организацией, консолидирующей русское население нашей страны, призывающее к духовному и физическому возрождению и созиданию, то ей не сопротивляться надо, а помогать или хотя бы брать за образец.

Конечно, сложно современному неверующему обывателю смириться с этими бессмысленными на его взгляд тратами на молитвословы, подсвечники и прочие «церковные ценности». Для него переплавка колоколов на пушки остается образцом рациональной политики, не влияющей на культурные процессы в стране. Как говорится, экономика и безопасность прежде всего. Однако, материя вторична: прежде чем что-то защищать, надо сначала осознать ценность того, что защищаешь и воспитать в себе соответствующие моральные качества, чтобы суметь защитить свои ценности. Все начинается с желания, духовных сил и вдохновения. Откуда же может взяться желание жить и творить (в том числе и пресловутую промышленность), если культура разбита, а в головах полный хаос? Но не буду развивать эту тему, вопросы веры и религии требуют отдельного разговора.

В это страшное время, не только церковные иерархи, но и рядовое священство было лишено общения с паствой. Когда храмы закрывались и разграблялись, важное значение стали приобретать блаженные, которые в основной своей массе были обычными крестьянами. На Руси юродство Христа ради традиционно было одним из самых распространённых видов христианского подвига, особенно среди простого народа. В годы гонений этот подвиг приобрел особое значение. Как известно юродивые шли на крайнее средство для приобретения совершенного смирения — непрекращающееся поношение от мира. Поэтому их не могло смутить изменение внешней обстановки, которая стала резко антирелигиозной. Возможность для подвига только расширилась. В условиях, когда храмы были закрыты, духовенство арестовано, сослано или расстреляно, именно к юродивым обращались люди за христианским советом, помощью и утешением. В эти годы юродивые стали духовными просветителями, живыми носителями религиозного опыта, проповедниками Священного Писания, наставниками в духовной жизни. [630]

В этом отношении, как ни парадоксально это звучит, эпоха 20-30-х годов стала настоящим духовным расцветом. Церковь к тому времени покинули всевозможные приживальщики и карьеристы, оставаться в ней стало просто опасно. Количественно она уменьшилась, но качественно стала чище. Оставшиеся были готовы к духовным подвигам и даже к мученичеству. Сложно сказать, что лучше для Церкви — время стабильности и благоденствия, когда ее начинают заполнять неблагонадежные и маловерные люди, или время гонений, когда наступает время подвижничества и исповедования, когда Церковь наполняют новые мученики, молящиеся за наш грешный мир. Не будем конечно забывать, что по Православному учению и в эпоху благоденствия присутствующее в религиозной жизни лукавство и грех не имеют отношение к Церкви Христовой. Такие люди автоматически отторгаются от нее, даже если и выполняют все внешние религиозные атрибуты, даже если это священник или сам патриарх (ведь глава Церкви Христос). Сама Церковь в своем метафизическом понимании не может иметь в себе греха. И чтобы быть действительным членом Церкви нужно постоянно блюсти себя, очищать душу покаянием и причастием.

Не просто было уничтожить Православие в русских селах. По переписи 1937 года из 98,4 млн. жителей Советского Союза в возрасте от 16 лет и старше 55,3 млн. человек назвали себя верующими (из них 41,6 млн. причислили себя к православным) [631]. Блаженные стали теми праведниками, без которых не стоят в России веси и города. Русское крестьянство, в лице юродивых и блаженных, вопреки всему, на ряду с оставшимся священством, смогли сберечь Православие в нашей многострадальной стране, смогли сохранить этот маленький лампадный огонек. Никогда он не гас на Руси, в том числе и в 20-м веке.

Мы знаем лишь немногих святых, которые по тем или иным причинам стали известными, на самом деле их было гораздо больше. Все эти скитальцы, слепцы и хромцы, изгнанные монахи и монахини, да просто русские женщины, которые добровольно взваливали на себя всю тяжесть непростого деревенского быта, «Русь уходящая», как говорится, не могли мгновенно исчезнуть. И особое место здесь стали занимать именно блаженные женщины, простые крестьянки («старушки-чернички» и «белые платочки», как их иногда называли). Пока мужчины воевали, строили города и заводы, женщины тянули лямку жизни, молились, растили и воспитывали детей, хранили семью, а значит и Россию. В житиях известных нам святых отразился весь контраст рубежа эпох, где падение соседствовало со святостью.

Вот, например, отрывок из жизнеописания святой блаженной Матроны Анемнясевской: родилась в бедной крестьянской семье в 1864 году. Отец ее был горьким пьяницей. В семь лет она заболела оспой. Родители не лечили девочку, и после болезни она ослепла. Ее оставляли дома нянчить младших сестер и братьев. Однажды она уронила свою младшую сестру. За это мать стала бить Матрону так сильно и долго, что она потеряла сознание и после этого перестала ходить и расти. Росту она была, как десятилетняя девочка. Матрона стала совершенно беспомощной, могла только лежать и до самой смерти так и не вставала с кровати. Летом 1935 года Бельковским районным отделением НКВД было заведено уголовное дело «попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой» об антисоветской и антиколхозной агитации. Было решено отправить ее на принудительное лечение в Москву, где она умерла через год. [632]

Семья знаменитой святой Матронушки Московской тоже была не идеальна. Ее брат Михаил с 1919 года стал членом ВКП (б), был избран председателем сельского совета, а затем — заместителем председателя исполнительного комитета Хованской волости. Самой же Матронушке пришлось скитаться в Москве по чужим людям, избегая готовящихся на нее арестов. [632]

Схимонахиню Атонию (Кавешникову) 1904 года рождения жестоко избивал муж и бросил с тремя детьми, с 1942 по 1946 года она сидела в Тагиллаге НКВД, затем до 1950 года была на принудительном лечении в психиатрических больницах. В 1952 году получила третью группу инвалидности. [632]

Поражает жизнь блаженной старицы Макарии (Феодосии Артемьевой) родившейся в 1926 году в бедной крестьянской семье на Смоленщине. С детства она не могла ходить и передвигалась только ползком из-за чего стала обузой для всей многочисленной семьи. Феодосию часто забывали кормить, голодная девочка ползала под столом и рада была найденной там корочке хлеба, кем-то оброненной. Спала девочка прямо на полу под кроватью. Когда началась война ее бросили умирать в пустой избе. Старица вспоминала: «Я была тогда маленькая, под сарай залезу или в сено закопаюсь. Мучилась, ползала на морозе одинокая, никого рядом не было. Сидела и в воде, и в холоде. В снегу выкопаю ямку, комочком лягу, под лицо руку положу, так и спала. На мне все сотлело, тело было заскорузлое. Грязную воду пила, снежок кушала: чистенького снежка цапну в ручку и в рот. А кто хлеба даст, то он замерзнет, не укусишь. А летом траву, цветочки ела»… [цитата по 632]. После войны слава о блаженной, которую приютила у себя благочестивая женщина в селе Тёмкино, стала распространяться по всей России. В 1968 году ее посетил советский космонавт Юрий Гагарин с матерью, которая очень почитала старицу. Блаженная предупреждала Гагарина, что он погибнет, если не перестанет летать. [632]

Репрессии против этих убогих людей, выходцев из бедных крестьянских семей, нельзя было квалифицировать как классовую борьбу, т.к. к священству они отношения не имели. По ленинской классификации они относились к бедноте, сельскому пролетариату… смешно и грустно. Человек оказался сложнее, чем это позиционировалось, и не всегда умещался в определенные классовые рамки. Это уже была ничем не прикрытая агрессия против всей традиционной русской культуры, против крестьянства. Хотя, что удивляться, если при раскулачивании не жалели и детей. Лес рубят щепки летят… Как писал Виктор Астафьев в своем автобиографическом произведении Последний поклон: «Когда же самая гуманная в мире власть, когда борцы за правое дело вспомнят о замученных русских младенцах? Хотя бы о младенцах! На всех загубленных русских людей не хватит никаких сил, никаких средств, уворованных у народа же, „обслужить“ и обиходить убиенных! За младенцев Бог первый заступник, не гневите Его!» [цитата по 633].

Религиозная политика СССР стала еще одним противоречивым фактором, ведущим к подрыву государственности. Основная масса населения была лишена здоровой духовной атмосферы и религиозного образования, что привело к непредсказуемым уродливым формам духовной и нравственной деградации населения. Это привело к тотальному цинизму, к неверию не только в Бога, но и в коммунизм, что стало одной из причин развала страны, идеологического самоуничтожения. Приведу несколько мыслей на этот счет:

— Если Бога нет, то всё можно (по формуле Ф. М. Достоевского). РПЦ было традиционным нравственным регулятором всех слоев населения. Лишившись его моральное разложение, начатое до революции, только усилилось. Падшее состояние общества привело к невиданной жестокости по отношению ко всему окружающему: национальной культуре, человеку (часто даже к родственнику), природе. «Станем есть и пить, ибо завтра умрем»! (1 Кор. 15:32)

— Материя первична. Догма о том, что материя первична в итоге сыграла с СССР злую шутку. Строительство коммунизма было основано на материалистической теории, но сам по себе факт земного рая не решал главной задачи человечества — смерти. Несмотря на красивые лозунги человек оставался смертен. Позже, когда дата построения коммунизма стала постоянно отодвигаться, люди все чаще стали вспоминать о смерти. Коммунизм явно не успевал наступить при жизни самых горячих идеологов. Следующее поколение уже сильно сомневалось в реальности наступления коммунизма. Концепция поменялась и на уровне руководства, на сцену вышел развитой социализм, приучающий население к маленьким земным радостям. Но людям стало безразлично откуда получать эти радости. Вся ленинская идеология растворилась в абсолютно безыдейном мертвом материализме. Качество производимой продукции оказалось неудовлетворительным, дефицит многих товаров широкого потребления никогда не прекращался. Отсюда пошло гипертрофированное почитание Запада с его модными джинсами, вкусной газировкой и другими привлекательными, но недоступными товарами. В итоге народ выбрал то, что предоставляло, как казалось, более качественные товары для потребления. Партия долго и настойчиво приучала народ верить и любить стеклянные бусы, но бусы проклятых капиталистов понравились больше. Поэтому материализм не спас СССР, а скорее помог его добить.

— Традиция уничтожена, а вера осталась. В тоже время сама вера в переломанном советском человеке никогда не исчезала. Какое-то время он действительно верил в марксистско-ленинскую философию. Но спустя годы его перестала удовлетворять скучная, непонятная и агрессивно навязываемая идеология. Религиозное невежество и безграмотность сделало его абсолютно беззащитным перед любыми самыми пустыми религиозными учениями и суевериями. Это Ленин, Сталин, Молотов и другие, получившие дореволюционное религиозное образование, на инстинктивном уровне имели неприязнь к сектантским учениям. Советский же обыватель второй половины 20 века верил уже почти во все: НЛО, полтергейста, черную кошку. В 80-90-е годы всеверие приняло опасные формы. Толпы людей были увлечены различными шарлатанами и целителями, вроде Чумака и Кашпировского. Многие вступали в самые радикальные религиозные секты неоязыческого и сатанинского толка. Естественно, что такие духовно больные люди не могли быть надежными членами общества. Все это расшатывало и без того хрупкую советскую систему.

И все же можно смело констатировать, что карательные и антирелигиозные органы Советского союза при всех своих возможностях не смогли справиться с Православием. Блаженные незаметно для мира продолжали окормлять страждущий русский народ. Получив некоторое послабление в 1943 году, не была уничтожена и церковная иерархия. Многие блаженные старицы пережили и сам СССР. Даже и в наше время этот духовный источник не иссяк. Так, богатая на праведников Рязанская земля уже во второй половине 20 века прославилась жизнью блаженной схимонахини Феодосии Скопинской (Косоротихиной), которая преставилась в 2014 году.

Коллективизация и раскулачивания русских крестьян

Кулачество в советском понимании

Итак, зная вышеописанные предпосылки для раскулачивания русских крестьян, уже не так поражает та жестокость и безалаберность, с которой была проведена эта «реформа». Часто, когда внуки спрашивают у своих бабушек и дедушек почему в те годы плохо жилось, старики отвечают: «время такое было». Но это утверждение мне кажется неверным. Не время было виновато. Все решали люди, конкретный человек, в зависимости от своих моральных качеств. Не следует делить людей по «времени», по эпохам. Человек всегда один и тот же, со своими страстями, эмоциями, желаниями. На нем, а не на времени лежит ответственность за деяния на земле. Да, многие тогда озверели, довели себя до скотского состояния, опьянев от пролитой крови, но многие, оказавшись перед не простым выбором, смогли сохранить в себе человеческий образ, совершить хотя бы один достойный христианина поступок.

Прежде всего разберемся с терминологией. Есть несколько общепринятых терминов, которые использовались как в те годы, так и сейчас: раскрестьянивание, раскулачивание, коллективизация. Путаница в этих терминах создавала дополнительную неразбериху в самом понимании происходящих процессов при принятии различных решений. Первые два термина в советское время часто отождествлялись. В наше время большинство исследователей разделяют эти понятия. По Т. Шанину раскрестьянивание есть процесс лишения крестьян его четырех основных черт: 1) семейного хозяйства (двора); 2) хозяйствования на земле, как основного источника существования; 3) сельской общности, основанной на традиционной культуре; 4) Навязывание подчиненного положения, господства некрестьян над крестьянами. [634]. Раскулачивание — есть «политика ликвидации кулачества как класса», один из основных методов коллективизации [635]. Коллективизация — политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные, с целью преобразования мелких и «неэффективных» индивидуальных хозяйств в крупные общественные для роста продуктивности сельскохозяйственного производства и обеспечения роста промышленности и индустриализации страны [636].

Таким образом, можно констатировать, что раскрестьянивание более масштабное явление, начавшееся еще задолго до революции. При этом часть сельского населения шла на этот шаг вполне добровольно. Процесс этот имел прямую зависимость от урбанизации — роста городов. Городское население росло в основном за счет миграции крестьян, в том числе временной, связанной с отходничеством в Нечерноземье. После революции раскрестьяниванием напрямую занялось государство, сначала в мягкой и постепенной форме во время НЭПа, а после 1929 года с помощью раскулачивания и принудительного переселения. Так что, коллективизация стала лишь переломным моментом в длительном процессе раскрестьянивания.

Термин «кулак», как говорилось ранее, появился еще до революции, однако смысл этого негативного образа был кардинально изменен в советское время. Если раньше кулаками называли зажиточных крестьян, которые добывали капитал нетрудовыми способами, промышляя в том числе ростовщичеством, наживаясь на беде земляков, то в 20-е годы кулаками стали считаться все зажиточные крестьяне, в том числе занимающиеся сельским хозяйством, но использующие наемный труд, то есть равноценными понятиями стали «кулак» и «зажиточный». Характерными были лозунги: «Кулак, то же, что и зажиточный. Зажиточный [крестьянин] так же, как и кулак, наживается [за счет] бедняков», «если зажиточный идет вместе с кулаком, то к нему придется применить те же меры» [цитата по 637]. Отсутствие четкого определения давало широкие возможности осудить кого угодно, а у самих крестьян вызывала растерянность. Война кулачеству уже объявлялась в эпоху военного коммунизма, но с 1921 года, с введением продналога и объявления НЭПа прекратилась. Более того, с помощью кулачества и торговцев надеялись восстановить разрушенное войной хозяйство. Однако в кулуарах власти вопрос о ликвидации этого класса никогда не сходил с повестки дня.

При этом сами кулаки сильно изменились за прошедшие лихие годы. Странно предполагать, что классических дореволюционных кулаков, занимающихся ростовщичеством и всевозможным обманом, было много. Согласно, приведенной в предыдущей главе статистике, кулацкие (зажиточные) хозяйства значительно сократились. По мнению многих современных ученых кулачества как класса после революции вообще не существовало [638, 639]. Но несмотря на это, все 20-е годы настойчиво и активно работала антикрестьянская пропаганда, которая отличалась удивительной гибкостью и практичностью, в зависимости от принятого курса. Частыми и обычными становятся заголовки: «Усилим наступление на кулака», «С кулаками мы не церемонимся», «Кулаков вон из коммуны», «Уничтожим кулачество как класс», «Ликвидированный кулак», «Колхозные вредители расстреляны» и т. д. и т. п. [640]. Даже в 1924 году, в разгар НЭПа, вышел агитационный фильм «Бедняку впрок — кулаку в бок». Выбранный стиль общения для идеологической обработки сельского населения, заключался в преобладании лозунгов, обращенных к чувствам, без какого-либо серьезного анализа. Также и при обсуждении хозяйственных и иных вопросов преобладала военная лексика, которая делила все информационные сообщения на осудительные, призывные и восхвалительные. Какие-либо продуманные практические инструкции отсутствовали.

Напомню, что решение о проведение коллективизации было принято на XV съезде партии в декабре 1927 года. Основной причиной стал срыв хлебозаготовок, который негативно сказался на всей экономике и продовольственной безопасности страны. При этом запланированные мероприятия тогда еще выглядели не столь агрессивными. Была выбрана весьма мягкая «бухаринская альтернатива», как ее называл историк В. П. Данилов. «Вытеснение капиталистических элементов деревни» предполагалось провести с помощью налогового ужесточения, ограничения аренды земли и иными административными мерами. Полная ликвидации кулачества не предполагалась. Не идеализируя руководителей партии, все же отметим, что во власти были разные люди и некоторые из них искренне пытались выйти из сложной ситуации, улучшив при этом положение крестьян. В частности, Н. И. Бухарин с единомышленниками ориентировались на более гуманные методы проведения реформы, ставя во главу угла «постоянное повышение материального и культурного уровня жизни» крестьян. Его вполне здоровые инициативы (сохранение и дальнейшее развитие кооперативного движения, привлечение в колхозы ненасильственным путем, адекватное повышение закупочных цен на крестьянскую продукцию и т.д.) натолкнулись на Сталинскую линию уже в 1928 году, когда план снова не был выполнен и пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам — насильственному изъятию «излишек» хлеба. [645]

Итог этого противостояния известен: после открытого выступления против коллективизации в интерпретации Сталина, в партии на Бухарина, Рыкова и Томского началась опала, как правых уклонистов. Разгром бухаринцев произошел на апрельском пленуме партии в 1929 году, когда лидеры этой группы были сняты с высоких постов. Часть из них, в т. ч. Рыкова и Бухарина расстреляли в 1938 году.

Для ясности обстановки приведу некоторые высказывания Бухарина по коллективизации: «Мы и вся партия не имеем никакого целостного плана. (…) Хлеба у нас вообще мало (…) Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами, которые теперь признаются мифическими? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? (…) У самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми». Занятно, что первоначально Сталин как бы согласился с критикой, и на июльском пленуме была принята бухаринская резолюция с его предложениями. Однако, на самом деле политика чрезвычайных мер не была свернута, а лишь нарастала. Насильственные методы оказались более простыми и привычными, чем продуманное и гуманное реформирование. Это вообще стало своего рода характерной чертой сталинской политики: расхождение принятых установок с реальным их осуществлением на практике. «Фактически линия проводится вопреки этим резолюциям, по инструкциям и речам товарищей, по-своему понимающих обстановку» — констатировал Бухарин. А ошибки всегда можно было списать на врагов в виде кулаков. [645]

За время проведения коллективизации всё больше крестьян включалось в категорию кулаков, ресурсы которых на деле оказались недостаточными для проведения коллективизации. Если до 1928 года советская пресса кулачество относило к классу буржуазии, противопоставленному остальному крестьянству, то после 1928 года понятие врага народа в деревне значительно расширилось. Ими могли стать «разложенные кулаком» середняки, бедняки и даже колхозники, имеющие «мелкособственническую психологию». Так, в разряд подкулачников (термин, введенный в начале 30-х, означающий всех сочувствующих кулакам) могли входить уже кто угодно, любой крестьянин. Никаких критериев здесь не было. Поэтому Сталин мог вполне свободно объявить врагом кого угодно и где угодно: «Ищут кулака, каким мы его знаем из плакатов. Но таких кулаков давно уже нет на поверхности. Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне — это большей частью люди „тихие“, „сладенькие“, почти „святые“. Их не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе и занимают там должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей и т. д. Они никогда не скажут — „долой колхозы“. Они „за“ колхозы. Но они ведут в колхозах такую саботажническую и вредительскую работу, что колхозам от них не поздоровится» [цитата по 641].

Такое положение сильно беспокоило крестьян. Известно, что после объявленного курса в редакцию многих газет стали приходить возмущенные письма. «Крестьянская газета» даже вынуждена была написать статью под названием: «Кто мы? Кулаки или середняки? И что нам дальше делать?» В частности, в ней говорилось: «необходимо ясно сказать, кого считать кулаком. (…) Подчас кулаками называют середняков, трудолюбивых хозяев. Они с любовью относятся к обработке земли, а за то, что у них урожай лучше, а потому и живется исправно, то из зависти приравнивают таких крестьян к кулаку» [цитата по 642]. Автор одного письма из деревни делит бедняков на «три сорта мусорной травы: первый сорт — это горькие пьяницы, а второй сорт настоящий лентяй, да хулиган». Бедняк «спит сутками, (…) живет как у бога за пазухой, его и в газетах не забывают, да и все продналоги прощают». А «труженик мужик, (…) который встает с раннего утра и до поздней ночи не пивши, не евши работает без отдыха (…), называется по-советски настоящий кулак» [цитата по 643].

В 1929 году СНК так очертил рамки кулацкого хозяйства (см. постановлении СНК СССР от 21 мая 1929 «О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться кодекс законов о труде»): доход на едока выше 300 рублей, на семью в целом — выше 1500 рублей, инвентарь, машины, помещения сдаются в наем, имеется мельница или маслобойня [644]. Отсюда видно, что законодатели руководствовались не социальным, а имущественным критерием. Таким образом, «создавалась широкая возможность подвести под раскулачивание самые различные социальные элементы» [цитата по 616].

Но даже эта хоть какая-то экономическая составляющая вскоре была забыта. В постановлении «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», принятом Политбюро ЦК ВКП (б) 30 января 1930 г., уже с опорой на политическую составляющую, акцентируется внимание не на социально-экономическом признаке, а на чисто идеологическом, ориентированном только на то, какую угрозу кулаки могут представлять для власти [645]:

а) первая категория — контрреволюционный кулацкий актив. Более подробно элементы этой группы расписаны в Приказе ОГПУ №44/21 от 2 февраля 1930 г.: «наиболее махровые и активные, противодействующие и срывающие мероприятия партии и власти (…); активные белогвардейцы, повстанцы, бывшие бандиты (…) проявляющие сейчас контрреволюционную активность; активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп (…); наиболее богатые, ростовщики, спекулянты, бывшие помещики и крупные земельные собственники», т.е. все без исключения антисоветские капиталистические элементы деревни, активно проявляющие свои позиции [цитата по 645].

б) вторую категорию должны составить остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков (еще один непонятный термин!), которые подлежат высылке на наиболее удаленные территории.

в) третью категорию составляют «кулаки», которые остаются в пределах района, но расселяются за пределы колхозных хозяйств.

В сущности данный документ стал более развернутым предложением разработать репрессивно-административные меры в отношении кулачества Г. Г. Ягоды, данным им 11 января 1930 года в записке руководящим работникам ОГПУ: «Меры помимо экономических, которые мы также должны наметить (какие), в первую очередь необходимо разработать меры репрессивно-административного характера, как то: СОУ (секретно-оперативное управление — авт.) должно разработать области, откуда немедленно надо выселить, арестовать, заключить в лагерь кулачье. Подход такой: 1) особо злостных — в лагерь, семья выселяется, 2) кулак, ведущий антисоветскую агитацию — на поселение и т. д. Это примерно. Важно учесть количество с семьями и места ссылки, районы Крайнего Севера и пустынные места Казахстана и других районов. Необходимо наметить их. (…) Надо подойти к вопросу использования со всех сторон, подсчитав примерно сумму денег как на переселение, так и на организацию лагерей. В первую очередь надо расширить уже имеющиеся до предела, потом открытие новых, и организация и использование труда ссыльных с семьями. Как правило, все кулаки выселяются с семьями». [цитата по 645]

Наряду с этим в марте того же года выходит «Примерный устав сельскохозяйственной артели» провозгласивший принцип добровольности вхождения крестьян в колхоз. Сроки осуществления определялись постановлением ЦК ВКП (б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» (5 января 1930).

В этой законодательной неразберихи угадывается вся неопытность и слабость власти, которая плохо понимала, что делала. Как в таких условиях могли соблюсти закон политически безграмотные новоиспеченные коммунисты, набранные сотнями тысяч в начале 30-х годов для проведения коллективизации на местах? Им нужно было угадать подтекст так, чтобы самим не стать жертвой. Были нарушены и принцип добровольности, и намеченные сроки, что вызвало до 2 тысяч антиколхозных крестьянских восстаний [636].

В итоге клеймо врага народа мог получить фактически любой крестьянин, т.к. руководством страны не были законодательно определены границы и социально-правовая модель кулачества [646]. Сформировав теоретическую модель враждебного «класса», основанного на красивых лозунгах и агрессивной пропаганде, большевики сразу перешли к репрессиям. В теории власть боролась с классом, т.е. с основами, порождающими его существование, но на деле стала уничтожать людей. В этом состояла основная особенность формирования новой социальной группы. В отличие от традиционных контрреволюционных классов, которые имели свои четкие границы (по происхождению, например), кулаки оказались наиболее размытым классом с плавающими границами. Кроме того, властью не признавалось единство крестьян, их искусственно разделяли на три весьма условных категории: бедняков, середняков и кулаков. Так, власть, провозгласившая борьбу с классами, на деле продолжала формировать новые несуществующие классы, чтобы было с кем бороться, кого ограбить и на кого свалить собственные ошибки.

Особенности проведения раскулачивания

Основную цель, которую преследовала власть — полное подчинение общества. К началу коллективизации СССР был еще агарной страной, где большинство составляли крестьяне с личными независимыми хозяйствами, часто объединенные в кооперативы. Их самостоятельность казалась главной угрозой для власти, потенциальной силой, способной совершить переворот (с 1928 года в официальном делопроизводстве стало широко применяться выражение: «хлебозаготовительный фронт» — очевидно, что фронт этот был направлен против крестьян). Помимо политических задач, ставились и экономические — обеспечение надежного и постоянного снабжения для нужд индустриализации. Крестьянин должен был превратиться в сельскохозяйственного рабочего, занятого в колхозе, как на предприятии. Ресурсов для масштабной и ускоренной коллективизации неоткуда было взять, кроме как из имеющихся крестьянских хозяйств.

Обелять верховную власть в данном случае бессмысленно, т.к. лозунги военно-пропагандистского характера иначе и понять было нельзя. О прямом терроре в открытую заявляли не только местные власти, но и довольно крупные партийные деятели. Так, выступая на объединенном пленуме МК и МКК ВКП (б), первый секретарь Московского областного комитета партии К. Я. Бауман давал следующие указания при проведении раскулачивания: «На основе постановления большинства деревни в районах сплошной коллективизации возможна полная или частичная экспроприация средств производства у кулака и передача их в неделимый фонд колхозов с последующим отведением раскулаченному кулаку худших земель на окраине или его выселением на другие, незанятые земли, или его использованием в качестве рабочей силы. Придется также в борьбе с злостно сопротивляющимся кулаком применять и прямые меры государственных репрессий, арестов, высылок, расстрелов и т.д.» [цитата по 647]. Таких тайных и открытых указаний было очень много.

А сверху сыпались директивы следующего содержания: «ЦК обязывает использовать все возможности для усиления темпа хлебозаготовок, мобилизовать все силы, не проявлять слабохарактерности и мягкотелости в проведении решительных мер репрессий в отношении городских и связанных с городом спекулянтов хлебными продуктами и в других мероприятиях по хлебозаготовкам (секретарь ЦК Молотов)» (из директивы ЦК ВКП (б) «Всем парторганизациям хлебозаготовляющих районов» от 5 сентября 1929 года). [645]

Поэтому установку вождя о «ликвидации кулачества как класса» на местах обычно интерпретировалась так: «Нам сейчас нужно отнять у кулака все средства производства и оставить его без всего. Послать работать на рудники. Пусть кулаки поработают и докажут, что они действительно верны нашей власти» (Липецкая область) [цитата по 648]. «Я считаю, что надо кулаков выселять из их домов, а все имущество оставлять в доме»; «Мы кулакам не даем никакой земли — ни хорошей, ни плохой — и применяем больше всего метод выселения их из района» (выписки из совещания райкомов в Рязанском районе) [цитаты по 649].

В архивах сохранилось много документов с жалобами населения на раскулачивание, официальными документами на необоснованные аресты, всевозможные «перегибы и загибы», «засоренность» руководства и т. п. Примечательна эмоциональная оценка арестов середняков и священства пом. нач. ОЦР ОГПУ Павлова в спецсводке ОГПУ №16 «об операциях по кулачеству» от 15 февраля 1930 года: «СВК, ЛВО не поняли наших указаний или не хотят понять — надо заставить понять. Мы не очищаем сейчас край от попов, торговцев и „прочих“, прочих — значит не знают, кого берут. С торговцами и попами мы успеем справиться, надо бить верно, по цели — кулаку и кулаку-контрреволюционеру. Взяты середняки. Если по к [онтр] р [еволюции] — это одно, а если нет — это нарушение нашего приказа. Я все время подчеркивал — не брать по социальному признаку, а брать по делам, не обязательно взять „норму“, можно и меньше. Составьте всем ПП директиву и предложите профильтровать». [1378] Кстати, из этого документа явствует, что существовала определенная норма по взятию кулаков.

О плохом взаимодействии различных уровней власти и степени ошибочных решений по кулачеству (что происходило, как говорилось ранее в т.ч. из-за размытого определения самого термина «кулак») можно судить по письму наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачева заместителю председателя СНК РСФСР Д. З. Лебедю о положении высланных крестьян в Северном крае от 16 апреля 1930 г.: «По сведениям [,] полученным из разных местных источников [,] среди высланных насчитывается от 25-ти до 35% неправильно высланных (середняки, бедняки и т. п.)» [682]. Отметим, что жалобы Толмачева не были удовлетворены, Ягода не стал никого возвращать: «Отправка сейчас обратно всех подлежащих возвращению осложнит работу по расселению кулаков по поселкам в места постоянного поселения» (цитата из письма Г. Г. Ягоды ПП по Северному краю о работе комиссии под руководством В. Н. Толмачева по проверке неправильно высланных в Северный край середняков и бедняков. 25 апреля 1930 г.). В том же документе Ягода жалуется на Толмачева, дескать его комиссии мешают работать, намекая, чтобы он не совал нос не в свое дело. ОГПУ провела собственную проверку и снизила цифру неправильных до 6%, а возвратила из них только участников Гражданской войны, имеющих революционные заслуги, красных партизан и семьи, члены которых на тот момент служили в Красной армии. Остальных неправильно высланных расселили в Северном крае на заводах, промыслах и поселениях, как вольных граждан (см. Меморандум ОГПУ полпреду ОГПУ Севкрая Р. И. Аустрину об участии в работе краевой комиссии по рассмотрению жалоб «неправильно высланных». 12 мая 1930 г.) [669].

Несмотря на общую тенденцию к ужесточению репрессий на местах, проводимые меры создавали атмосферу ужаса и подрывали авторитет партии. Были немногочисленные случаи отказа местных органов власти для проведения раскулачивания. Так, отмечены факты несогласия местных партийных работников с линией партии при проведении раскулачивания: секретарь партийной ячейки Каменный Карьер Липецкого района ЦЧО Мещеряков заявил, что он не может согласиться с установкой на раскулачивание, т.к. на этот счет нет специального решения ЦК или ЦИКа [650].

В рассекреченной сводке читаем: «Отдельные коммунисты выступали против выполнимости планов. Имели место факты отказа коммунистов от работы. По отдельным районам план хлебозаготовок не был принят (8 случаев). OK сообщает характерный факт: «В Чаадаевском р. от принятия плана отказалось с. Трескино, расположенное в трех верстах от фабрики «Красный Октябрь», в котором (селе) проживает около 30% состава рабочих. Это село является также подшефным этой фабрики» (из сводки №11 записок, телеграмм парткомов, поступивших 3 октября 1929 г.). [1376]

Меры воздействия на кулаков

Разберёмся теперь какие же меры воздействия применялись к новоиспеченным врагам народа. А видов политических репрессий было придумано много. Их можно условно разделить на следующие категории: экономические, политические, социокультурные. Применялись они либо все разом, либо по отдельности и в различной степени, в зависимости от времени, места и обстоятельств.

Экономические меры заключались в завышенных налоговых сборах по плану хлебозаготовок и самообложению кулацких хозяйств. Метод давний, начавший применяться властью еще задолго до «года великого перелома», то есть 1929 года. Чрезмерная величина налогообложения индивидуальных хозяйств видна при сравнении с налогообложением колхозных дворов. В 1931 году на один колхозный двор приходилось 3 рубля сельхозналога, на одно индивидуальное крестьянское хозяйство, малоимущее или среднее, — более 30 рублей, а на одно зажиточное или богатое крестьянское хозяйство — почти 314 рублей [651]. Однако часто налоговый сбор с множества индивидуальных хозяйств был затруднен. Проще было собирать с колхозов, так как платил не отдельный хозяин, а сельхозпредприятие в целом. Поэтому задачу за сбор продовольствия возложили на колхозы, курируемые сельскими советами. Из этого проистекла еще одна экономическая мера, выдуманная уже в начале 30-х гг., — значительная часть индивидуальных крестьянских хозяйств (не только кулацких) облагалась «твердыми заданиями» по основным видам заготовок сельскохозяйственных продуктов (по низким закупочным государственным ценам). Крестьянские хозяйства, не выполнившие эти твердые задания, подвергались репрессиям. Имущество подлежало продаже, а сами крестьяне выселялись в отдаленные районы (61 и 107 статьи УК РСФСР). [635]. О такой мере сейчас мало кто помнит, данные о них отрывочно присутствуют только в специальной литературе, различных статьях и мемуарах, а между тем такой экономический подход разорил тысячи крестьянских хозяйств.

В своих мемуарах об этом упоминал Голицын, путешествующий в 1930 году по центральной России: «Хозяин и хозяйка встретили нас недоверчиво и напуганно, однако поставили самовар, принесли испеченные по случаю праздника пироги. Разговорились. Мы узнали, что они „твердозаданцы“. Вот еще одно словцо из тех страшных лет, неизвестное нынешнему читателю. Это лучше кулака, но хуже середняка, на них накладывали „твердые задания“, то есть обязывали в кратчайшие сроки сдать государству хлеб, внести столько-то денег, отработать столько-то дней. Выполнишь — могут дать второе твердое задание, не выполнишь — могут раскулачить, посадить. Такой крестьянин перед властью был беззащитен, его судьба целиком зависела от воли, вернее, от произвола активистов» [цитата по 495].

В сводках ОГПУ этот термин отождествлялся с кулаками: «Кулаки. В связи с истечением 1 сентября с.г. срока сдачи хлеба кулацкими хозяйствами обязать PK партии провести поголовную проверку выполнения кулацкими хозяйствами твердых заданий сельсоветов и обеспечить не позднее 5 сентября 1930 г. безусловное изъятие у кулаков хлеба в соответствии с заданием, немедленно привлекая к судебной ответственности тех из них, которые не выполнили задания, растратили хлеб и т.п.» (из сводки ОГПУ №5 постановлений и сообщений, полученных на 11 сентября 1929 г. [1376]

Крестьяне по-своему отреагировали на экономический гнет: кто-то пытался откупиться для чего трудился еще усерднее, а кто-то специально уменьшал хозяйство, надеясь перейти в категорию бедняков. «Зажиточный с. Перуново Тальменского района Панов оценивает пропорциональность налогообложения следующим образом: «Нонче на нас зажиточных хотят весь налог наложить, а бедняков совсем освободить, я вот оставлю себе по лошаденке и коровенке да и машину разберу, чтоб ее не обложили и посею так, чтобы приходилось не больше десятины на едока, тогда и буду поживать да в потолок поплевывать» [цитата по 635, 652].

Сельские активы вновь образованных колхозов начинали проводить обобществление семенных фондов (ссыпку семенного зерна в обобществленные амбары), а также обобществление рабочего скота (лошадей) и продуктивного скота (овец, свиней и коров). Все это приводило к тому, что крестьяне стали массово резать свой скот или продавать его. [653]

Из упомянутого выше устава сельскохозяйственной артели от 1930 года читаем:

«Пункт 3. О средствах производства. Обобществляются: весь рабочий скот, сельскохозяйственный инвентарь весь товарно-продуктивный скот, все семенные запасы, кормовые средства в размерах, необходимых для содержания обобществленного скота, хозяйственные постройки, необходимые для ведения артельного хозяйства и все предприятия по переработке. Жилые постройки членов артели не обобществляются.

При обобществлении сельскохозяйственного инвентаря оставляется в личном пользовании членов артели мелкий сел.-хоз. инвентарь, потребный для работ на приусадебных землях.

Из обобществленного рабочего скота правление артели в случае необходимости выделяет минимально необходимое количество лошадей для обслуживания личных нужд членов артели.

В однокоровных хозяйствах молочный скот не обобществляется. В многокоровных хозяйствах оставляется в личном пользовании одна корова, остальные обобществляются. Производители безусловно обобществляются. Из обобществленного молочного окота создается товарное артельное хозяйство.

Обобществление мелкого скота, т. е. свиней и овец, производится в районах развитого промышленного животноводства по мелкому скоту с оставлением у членов артели некоторого количества мелкого скота в размерах, устанавливаемых артелью. В районах непромышленного мелкого скотоводства свиньи и овцы не обобществляются. Домашняя птица не обобществляется.

Наряду с оставлением в индивидуальном владении мелкого окота и птицы колхозы организуют промышленное обобществленное мелкое животноводство и птицеводство». [цитата по 1373].

Из этого важного пункта следует — сколько оставалось крестьянину личного имущества. В сущности, минимум — чтобы не умереть. И опять же — размытые формулировки и перекладывание решения на артели. Уравнивание проходило по нижней черте, то есть чтобы разные по доходности хозяйства стали одинаково бедными и зависимыми от власти. Важным моментом оказалось лишение крестьянина лошади. Трактора и автомобили тогда были еще редкостью, и лошадь оставалась главным помощником в хозяйстве до середины 20 века. А по новым правилам лошадь считалась средством производства, которое можно было использовать в спекулятивных целях. Отметим, что отнятые лошади власть любезно предоставляла крестьянам для использования в личных целях за отдельную плату (смотреть Разъяснение НКЗ СССР от 8 мая 1935 г. по п. 4 раздела III Примерного устава с.-х. артели (Сокр. С. 3., вып. 10, стр. 193 или «Известия» №108 от 9 мая 1935 г.). Интересно, что при этом в других республиках СССР существовали более мягкие ограничения по ЛПХ в рамках коллективизации, что полностью соответствовало принятой властью национальной политике.

Читаем далее:

«Пункт 5. О членстве. В артель не принимаются кулаки и все лица, лишенные избирательных прав. Изъятия из этого правила допускаются для членов тех семейств, в составе которых имеются преданные делу советской власти красные партизаны, красноармейцы и краснофлотцы (рядовые и командный состав), сельские учителя и учительницы при условии их поручительства за членов своей семьи. Хозяйства, которые перед вступлением в колхоз убивают или продают свой скот, ликвидируют инвентарь или злонамеренно разбазаривают семена, в артель не принимаются». Проблема ликвидации скота была на столько острой, что даже попала в устав.

«Пункт 6. Средства артели. Каждый вступающий в артель должен внести денежный вступительный взнос в размере от 2 до 10 проц. стоимости всего имущества как обобществленного, так и необобществленного, приходящегося на его долю во дворе, за исключением предметов домашнего обихода и личного пользования. Из получающихся по окончании хозяйственного года доходов артели покрываются хозяйственные и связанные о хозяйством расходы, а также и расходы на содержание нетрудоспособных, производятся отчисления в неделимый и общественный фонды (от 10 до 30 проц. — в неделимый фонд, от 5 до 15 проц. — в другие общественные фонды) и расчеты по оплате труда.

Пункт 7. Организация и оплата труда. Все работы в хозяйстве артели производятся личным трудом ее членов, согласно правилам внутреннего распорядка, принятым общим собранием. Распределение работ в артели производится правлением согласно правилам внутреннего распорядка. Никто из членов артели не может отказаться от поручаемой ему работы. Для правильной организации труда членов артели устанавливаются нормы выработки и расценки но отдельным видам работ, производится учет количества и качества работы, применяются сдельная оплата труда и урочная система. Оплата труда членов артели производится в следующем порядке: в течение хозяйственного года на продовольственные и другие потребности членов артели выдается авансом (натурой, или деньгами) не более 50 проц. суммы, причитающейся за работу. В конце хозяйственного года производится окончательный расчет по оплате труда». [цитата по 1373]

И, наконец:

«Пункт 8. Меры воздействия. Бесхозяйственное и нерадивое отношение к обобществленному инвентарю и скоту рассматривается артелью, как измена делу коллективизации, как практическая помощь врагу — кулаку. За такое бесхозяйственное и нерадивое отношение к обобществленному имуществу, за невыход без уважительных причин на работу и за другие нарушения дисциплины на виновных правление налагает взыскания согласно правилам внутреннего распорядка (например, выговор, предупреждение, временное отстранение от работы, штраф и т. д.). В отношении неисправимых правление артели ставит перед общим собранием вопрос об их исключении из состава артели». [цитата по 1373]

Отметим при этом, что данный устав вышел уже после знаменитой речи Сталина «Головокружение от успехов», смягчивший и конкретизировавший некоторые позиции по раскулачиванию.

Многие новообразованные колхозы, во главе которых часто стояли лентяи и пьяницы, оказались малоэффективными. Управлять ими никто не умел, а награбленное имущество не ценилось — не свое же, а государственное, а значит ничье. Стимула для бережного отношения не было. В дальнейшем именно эта концептуальная проблема «ничейности», приводившая к безответственности и транжирству, стала причиной развала не только колхозов, но и в целом страны. Многие колхозы разорились не в Перестройку, а еще в 1930-х годах, когда награбленное было разбазарено, а новое не выращено. Так, например, произошло с колхозом в с. Овсянка, на родине известного писателя Виктора Астафьева, развалившемся в 1939 году: «Земли колхозу не хватало. Какая в наших камнях земля? Там клочок, тут вершок, и при всем этом самые лучшие пашни пустили на распыл — на левой стороне Енисея, что по-за островом, оттяпало овсянскую землю подсобное хозяйство института, на фокинском улусе (…) расположилось подсобное хозяйство другого института — разохотились городские на дармовую землю, тем временем колхоз имени товарища Щетинкина, и без того едва теплящийся, чадил как восковая свечка, пока совсем не угас. И когда я ныне слушаю удивленные речи: откуда, мол, и как появилось варварское отношение к земле, равнодушие к ней? — могу точно указать дату: в родном моем селе Овсянке это началось в тридцатых годах, в те бурные, много нам бед причинившие дни» (В. Астафьев. Последний поклон). О том же говорил С. Голицын: «Так, в селе Любец, где я сейчас живу, колхоз уцелел благодаря четырем семьям переселенцев, бежавших от раскулачивания со своих родимых мест. А в селе Котове, где я жил тогда, колхоз сразу развалился» [цитата по 495].

Данные опасения прослеживаются и в официальных документах. Из выступления С. И. Сырцова на ноябрьском пленуме ЦК ВКП (б) от 12 ноября 1929 года: «получается сильнейший разрыв между количественным ростом и качественной организацией крупных производств. Если сейчас же не принять мер к укреплению этих колхозов, дело может себя скомпрометировать. Колхозы начнут разваливаться». [645]

Опасения оказались ненапрасными. Так, в справке инфотдела ОГПУ об административном произволе в связи со сплошной коллективизацией в ЦЧО от 5 января 1930 года читаем: «Благодаря грубым искривлениям, отсутствию организационной и массовой работы и усиленной агитации кулачества к концу 1929 г. в некоторых округах ЦЧО отмечен развал отдельных крупных колхозов (далее их перечисление — авт.)» [645].

Разумеется, причины стали искать не в экономической сфере, а в политической. Тогда же в политический обиход вошла новая терминология «лжеколхозов» и «кулацких колхозов», призванная объяснить их недолговечность.

Местные власти спешили выполнить план и отчитаться наверх о выполненной работе. Активная фаза коллективизации пришлась на осень, следовательно, к наступлению холодов подготовить помещения для проживания скота, птицы и хранения продовольствия не успели, не было заготовлено достаточного количества сена и кормов, работники колхозов не имели должного образования и умения в сельском хозяйстве. Все это привело к массовому падежу и порче отнятого имущества, что серьезно повлияло на продовольственную безопасность страны.

Широко применялись и политические репрессии. Все чаще «кулаков» стали лишать избирательных прав, конфисковывать имущество, высылать всю семью из деревни без формального привлечения к уголовной ответственности в административном порядке, либо с привлечением к уголовной ответственности согласно постановлению ВЦИК и СНК СССР «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством» от 1 февраля 1930 г. Судили чаще всего по статье 61 (несдача хлеба во время хлебозаготовок), 117 (спекуляция) и 58 (контрреволюционные преступления) УК РСФСР. Применение последней статьи предполагало не только осуждение крестьянина, но и высылку его семьи, формально к уголовной ответственности не привлекавшуюся. Именно по 58 статье стали проводиться массовые высылки кулаков с семьями в малообжитые районы страны.

Если экономические репрессии носили хоть и несправедливый, но все же законный (по принятым тогда законам) характер, то политические репрессии проводились с невиданными нарушениями советских законов. Это происходило не только из-за законодательной неразберихи и отсутствия четких инструкций и определений, но и из-за того, что судебные органы не справлялись с потоком хлынувших дел. «Кулацкие» дела стали изыматься из суда и передаваться под юрисдикцию ОГПУ, советских и партийных органов. «В то же время на смену уголовному праву приходят подзаконные акты: постановления, инструкции, секретные циркуляры, чаще всего не согласующиеся с юридическими нормами. Методы, применяемые в соответствии с ними, окончательно становятся незаконными» [цитата по 654].

Как правило, под раскулачивание попадали наиболее трудолюбивые крестьяне, составляющие основной костяк сельской общины. Активистами-колхозниками же были те самые бедняки, давно прикормленные властью, которые привыкли ничего не делать и пропивать свое имущество, собственно поэтому и остававшиеся бедными, несмотря на все предоставленные им льготы. Такие люди в деревне презирались. Их озлобленность, зависть и мстительность способствовали усилению репрессий на местах. Им в помощь из города также выделялось 25 тысяч рабочих-активистов (так называемые «двадцатипятитысячники»), которых отправляли на село часто принудительно.

При составлении характеристик на «кулацкие» хозяйства учитывалось не только их состояние на момент раскулачивания, но и положение, в котором хозяйства находились до 1917 г. Важное значение имело происхождение. В первую очередь были раскулачены священники и бывшие помещики, даже те, которые не попадали под экономические параметры кулака. Например, Курьянов Иван Степанович, житель Ломовского сельсовета Раненбургского района ЦЧО до 1917 г. был помещиком, но к началу коллективизации состояние его хозяйства определялось как середняцкое. Его исключили из колхоза за «кулацкое» прошлое, несмотря на существенный вклад в коллективное хозяйство. [655, 656]

Для увеличения общих показателей по району или для сведения личных счетов со стороны активистов и членов сельских советов нередко раскулачиванию подвергались нетрудоспособные граждане. Жертвами насилия становились не только престарелые домохозяева, но и больные. Так, лишили избирательных прав и имущества жителя Березнеговского сельсовета Добринского района ЦЧО инвалида Захарова Василия Федоровича [657]. Был исключен из колхоза и намечен к раскулачиванию житель села Пиково Раненбургского района ЦЧО Скуратов Иван Григорьевич, 40-летний инвалид 3-й группы, хотя он добросовестно выполнял все заготовительные задания и вносил платежи [658]. [656]

Репрессиям подвергались и граждане чья жизнь и состояние хозяйства улучшались после 1917 г. Изображалось это как стремление к наживе и личному обогащению: в характеристике жителя села П. Студенки Лебедянского сельсовета Добринского района ЦЧО Ковыльникова Аверьяна Никитича говорится: «Ведет тайную агитацию против советских мероприятий и коллективизации. Образ жизни ведет по [-] роскошному», но «отношение к Советской власти удовлетворительное» [цитата по 659]. Несмотря на лояльность, домохозяину пришлось пережить раскулачивание и выселение из ЦЧО [660]. [656]

Опасно было быть просто родственником раскулаченных крестьян. Так, широко применялась формулировка «сын кулака». В Демшинском сельсовете Добринского района ЦЧО был выслан Зайцев Семен Ильич, 1903 г. рождения, «сын высланного кулака», отец троих детей [661].

Активисты не стеснялись раскулачивать и одиноких женщин, вообще к термину «кулак» могли относить как мужчин, так и женщин. Например, в Синдякинском сельсовете Хлевенского района ЦЧО в 1931 г. было раскулачено хозяйство 38-летней жительницы села В. Маланьино Слепокуровой Ксении Харитоновны, сын которой был осужден за хулиганство, а дядя, Слепокуров Григорий Петрович, выслан из ЦЧО [662].

Наконец, с помощью советской пропаганды на крестьянство оказывалось беспрецедентное социокультурное влияние. Замкнутый мир, в котором самодостаточно и полноценно жил русский крестьянин был разрушен. Крестьянство перестало существовать как самостоятельная социальная группа, что было достигнуто путем уничтожения традиционной крестьянской культуры различными методами. Как писал историк Шанин: «Среди них можно выделить: тотальную идеологическую обработку широких масс населения, уничтожение традиционной для крестьянства православной культуры, коммунистическое воспитание молодежи, создание урбанистической культуры на селе и т. д. С началом коллективизации в советской печати, литературе, кинематографе создается положительный образ колхозника-активиста, беспощадно борющегося с „озверевшим кулачеством“. Все это создает в сознании людей, с одной стороны, понимание необходимости „индустриализации сельского хозяйства“, с другой, формирует образ „кулака“ — врага народа» [цитата по 634, 635]. Но главное, что разделено было само крестьянство. Террор государства был активно поддержан частью сельского населения. Накапливающиеся долгие годы внутренние противоречия, общинный кризис и малоземелье вылились в трагедию всероссийского масштаба — в самоуничтожение русской деревни.

Реакция крестьян

Естественно, что в такой резкой форме коллективизация не могла проходить гладко. Реакция крестьян была также резкой. По данным канадского историка Л. Виолы в 1929—30 годах ОГПУ зафиксировало 22 887 «актов террора», направленных против местных партработников и крестьян-активистов, в том числе более 1100 убийств, 13 754 массовых выступлений, в которых участвовало более 2 млн. человек [666]. Особенно широкий размах крестьянские волнения приняли в Черноземье, где зажиточных крестьян было больше. По оценкам отечественных исследователей только в марте в ЦЧО было зарегистрировано 192 теракта, в том числе 25 убийств, а всего за январь — апрель 1930 года в стране прошло 6117 выступлений с более 1,5 млн. участников [667, 668].

Чем плодородней была местность, тем богаче были крестьяне, следовательно, тем больше и активнее они сопротивлялись раскулачиванию. Этим объясняется, например, что самым неспокойным округом Московской области оказался Рязанский округ, наиболее плодородный. С января по март 1930 года там произошло 77 выступлений с общим количеством участников 25 082 человека [669]. Здесь же произошло нашумевшее в феврале 1930 года Веряевское (Петелинское) восстание, охватившее 42 села с 12 тысячами человек. Населением были разгромлены амбары с ссыпанным семенным зерном, поломан инвентарь, растащен амбар с отобранными при раскулачивании вещами. За время волнений были убиты трое и ранены шесть сельчан, убит работник уголовного розыска, ранено восемь активистов. [670]

В это время резко возрастает активность женщин, как со стороны активистов, так и со стороны сопротивляющихся раскулачиванию. В протоколах тех лет особо отмечены так называемые «бабьи бунты», объясняющиеся с одной стороны агитацией попов и кулаков, с другой — неграмотностью женщин. Так, читаем из протокола ОГПУ по упомянутому Пителинскому восстанию: «Большая толпа женщин встретила направленный на подавление восстания в село Веряево сводный отряд из железнодорожной охраны и милиции. В результате возникшего противостояния отряд был вынужден покинуть село, не выполнив поставленную перед ним задачу» [цитата по 653]. Еще в 1928 году ОГПУ отмечало, что среди крестьянства женщины составляют 80% участников всех антисоветских выступлений [1361].

Сельские женщины 1930-х годов, как хранительницы домашнего очага и матери многочисленных детей, в большей мере сумели сохранить традиционное мировоззрение, составляли большинство прихожан в местных храмах, бережно относились к домашнему хозяйству. Чаще всего именно женщины активно сопротивлялись закрытию церквей и вступались за раскулаченных односельчан. «22 апреля 1930 года, в 4 часа вечера в с. Сербино, Ухоловского района, толпа женщин — около 100 человек, пришла в организованный колхоз, потребовав от последнего скот, изъятый от кулацких хозяйств при раскулачивании. Затем самолично взяли двух коров и отвели раскулаченным Орлову и Казакову» (отрывок из следственного протокола) [цитата по 663]. В с. Каймар: «При перевозке имущества священника толпа женщин (50—60 чел.) оказала противодействие и не дала выселить попа». При закрытии монастыря в Семиозерской слободе: «Во время проверки церковного имущества собралась толпа женщин в количестве около 130 человек, которые бросились к дверям собора и не дали его опечатать. Попытка 5 конных милиционеров оттеснить женщин от собора окончилась неудачей, т. к. женщины совали вперед детей и бросали в милиционеров бутылки. В результате церковь опечатать не удалось…» [цитата по 1352].

Осознавая мощный потенциал женского движения на селе, органы власти постоянно предпринимали попытки привлечения этой силы на свою сторону. «Сейчас, когда мы вступили в полосу строительства крупного социалистического земледелия, значимость женских масс в сельском хозяйстве еще увеличивается. Женские массы представляют огромный резерв творческой силы, и задачей делегатских собраний вместе со всей партией — помочь тысячам беднячек и середнячек осознать необходимость борьбы за коллективизацию» говорилось в газете «Беднота» [цитата по 664]. На пленуме ЦК ВЛКСМ отмечалась необходимость «самого широкого развития всех форм массовой работы среди девушек, созыв конференции и собраний девушек, в частности девушек-колхозниц; развить культурно-бытовую работу среди них и, проводя различную массовую работу среди девушек, необходимо усилить рост деревенских организаций Союза за счет их» [цитата по 665].

Другой формой протеста стали террористические и диверсионные акты против работников низового аппарата и активистов, непосредственно участвующих в раскулачивании: убийства или их попытки, нанесение вреда здоровью, поджоги и разграбление.

Многие крестьяне, которым грозило раскулачивание, самостоятельно покидали свои дома, уезжали к родственникам или в соседние села и города, нередко это сопровождалось поджогом собственного хозяйства или срочной его продажей. Иногда доходило до удивительных случаев, когда предприимчивые «кулаки» успевали за ночь разбирать дом по бревнам и ставить его в другом селе, был дом и нету, куда делся непонятно. Об этом, в частности Сергею Голицыну рассказал старообрядец и известный книголюб Чуванов Михаил Иванович: «В молодые годы он и его пять братьев работали на московских заводах, по субботним вечерам ездили в родную деревню близ станции Ступино Павелецкой ж. д. Однажды приехали и узнали, что их родителей собираются раскулачивать. Они поняли, что беда нагрянет не только на отца с матерью, но и им всем накостыляют. В ту же ночь избу разобрали и одним рейсом на двадцати санях повезли бревна и доски дома, дранку крыши, кирпичи фундамента и печей, бревна и доски всех пристроек, даже собачью будку захватили, погрузили мебель, сундуки, запасы продуктов, сено и овес, повели корову. А куда везти — не знают. Один из братьев отправился вперед, в Люберцы, там у него был знакомый начальник. Но договориться с ним он не успел. Прибыл обоз, а где выгружаться? Выбрали, где улица кончается, — опушку леса, и за одни сутки избу сложили. Она и теперь стоит. Там у старика Михаила Ивановича я в гостях побывал, чай из самовара пил, рассматривал его собрание старинных книг, знакомился с его коллекцией автографов знаменитых людей, слушал неторопливую, мудрую речь хозяина. Он, в частности, рассказывал с юмором, как поразились те, кто явился раскулачивать его родителей. Они обнаружили только ямы от погреба и от туалета. А соседи руками разводили, говорили: «Знать не знаем, ведать не ведаем» [цитата по 495].

Между тем власть пыталась бороться и с этим: «В целях борьбы с уклонением кулацких хозяйств от уплаты налогов и других повинностей и платежей, Центральный Исполнительный Комитет и Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляют: Воспретить повсеместно кулацким хозяйствам без разрешения районного исполнительного комитета переселение и распродажу ими своего имущества. Обязать районные исполнительные комитеты в отношении кулаков, нарушающих это постановление, применять при самовольном переселении немедленную конфискацию всего имущества, а при распродажах иные репрессивные меры вплоть до конфискации имущества» (отрывок из Постановления ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г. «О воспрещении самовольного переселения кулацких хозяйств и распродажи ими имущества») [1377].

Но чаще крестьянские протесты имели пассивный характер, например, массовый убой и распродажа скота. Так, только в одном селе Констаниново Рыбновского района Рязанского округа с 1 декабря 1929 г. было продано и зарезано: лошадей — 20 штук, коров — 70 штук, овец — 150 штук, свиней — 150 штук. Популярным была скрытая агитация, распространение листовок антиколхозного содержания, уговоры и т. д. [649]

В целом можно отметить, что в этой новой Гражданской войне, как называют коллективизацию некоторые историки (Линн Виола, Андреа Грациози, О. В. Хлевнюк и др.) крестьянство быстро проиграло, сопротивляясь репрессиям гораздо меньше, чем в начале 20-х годов. Открытые выступления носили временный и локальный характер и совершенно не сопоставимы с Чапанной войной или Антоновщиной.

Однако массовые крестьянские выступления и очевидное разрушение сельского хозяйства страны вынудили власть временно отступить от намеченной сплошной коллективизации. Уже 2 марта 1930 года, спустя 3 месяца после выхода постановления «о темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», выходит статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой резко критикуется проводимая на местах коллективизация, игнорирующая принцип добровольности. Отмечается безалаберность местных властей. В итоге Сталин «разрешил» крестьянам оставить для себя часть собственности, правда опять очень расплывчато. «Перегибы» следовало устранить, а виновных руководителей и активистов наказать. «Не коммуна, а сельскохозяйственная артель является основным звеном колхозного движения, но в артели не обобществляются: приусадебные земли (мелкие огороды, садики), жилые постройки, известная часть молочного скота, мелкий скот, домашняя птица и т.д.» [цитата по 671].

Вскоре после опубликования статьи постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) от 14 марта 1930 года «О борьбе с искривлением партийной линии в колхозном движении» действия партийных работников, о которых шла речь, были квалифицированы как «левацкие загибы», вследствие чего кампания коллективизации была на время приостановлена, а ряд низовых работников — осуждён [672]. Это вызвало массовый отток крестьян из колхозов весной 1930 года. Так, например, в упоминаемом выше Рязанском округе к 1 июня 1930 года доля коллективизированных хозяйств упала с 75% до 8%, 23 районных руководителя и 131 человек сельских руководителей были привлечены к суду, 64 человека уволены [673]. В колхозах остались в основном бедняки и маломощные середняки, надеющиеся поднять свое благосостояние за счет государства. Собственно, до сплошной коллективизации, доля колхозов была приблизительно такой же. Такой показатель не мог устроить власть и потому «принцип добровольности» был снова забыт уже осенью, когда началась вторая волна сплошной коллективизации. Состоявшийся в феврале 1931 г. V Пленум МК ВКП (б) поставил задачу довести уровень коллективизации в районах деятельности МТС до 40—50% [674]. Нежелание крестьян идти в колхозы вновь привело к угрозам, арестам, раскулачиванию и высылке. Вновь начались и антиколхозные выступления: за три последних месяца 1931 г. их было почти 53 тысячи, а за три первых месяца 1932 г. — более 55 тысяч. Подавлялись они с использованием воинских частей ОГПУ и армии. [675]

Параллельно с раскулачиванием, шел процесс преобразования основанных в НЭП кооперативов, а лучше сказать их разгром, который традиционно сопровождался показательным процессом, организованным ОГПУ. Так, в июле 1930 года по делу вымышленной «Трудовой крестьянской партии» были арестованы крупнейшие экономисты-аграрники, внесшие свой существенный вклад в развитие кооперативного движения крестьян: А. Чаянов, Н. Кондратьев, Н. Макаров и другие. Артели и ТОЗы стали насильно переводить в колхозы. Если в июне 1929 года ТОЗы составляли более 60% всех коллективных хозяйств, то к июню 1933 года уже только 2%. К 1 января 1934 года из 228700 коллективных хозяйств ТОЗов насчитывалось 3430. К 1938 г. они исчезли совсем. [676]. К концу 1930-х гг. колхозы объединяли 93% крестьянских дворов и почти 99% обрабатываемых площадей. [636]

Воспоминания очевидцев

Но абстрагируемся от мертвой статистики, тема эта настолько пронзительна и важна, что хочется поместить в эту и без того обширную главу воспоминания непосредственных свидетелей и участников тех событий. Для этого я выбрал два интересных на мой взгляд источника. Первый — это известная многим автобиографическая повесть «Последний поклон» писателя Виктора Астафьева. Этот человек одним из первых не побоялся откровенно описать все прелести коллективизации, проводившейся в его родном селе в Красноярском крае. Другой источник — научный труд, результаты этнографической экспедиции кафедры отечественной истории Кемеровской государственной медицинской академии и Кемеровского общественного научного фонда «Исторические исследования». В середине 90-х ими был собран внушительный документальный материал живых очевидцев коллективизации Кемеровской, Новосибирской области, Алтайского края, выходцев с Украины и Урала, всего 150 воспоминаний раскулаченных крестьян. Я намеренно взял литературный и научный труд, чтобы сравнить впечатления и определить достоверность описываемых событий. Итак, начнем с Астафьева, у которого вся родня со стороны отца была раскулачена. [633]

«Раскулаченных и подкулачников выкинули вон глухой осенью, стало быть, в самую подходящую для гибели пору. И будь тогдашние времена похожими на нынешние, все семьи тут же и примерли бы. Но родство и землячество тогда большой силой были, родственники дальние, близкие, соседи, кумовья и сватовья, страшась угроз и наветов, все же подобрали детей, в первую голову грудных, затем из бань, стаек, амбаров и чердаков собрали матерей, беременных женщин, стариков, больных людей, за ними «незаметно» и всех остальных разобрали по домам.

Днем «бывшие» обретались по тем же баням и пристройкам, на ночь проникали в избы, спали на разбросанных попонах, на половиках, под шубами, старыми одеялишками и на всякой бросовой рямнине. Спали вповалку, не раздеваясь, все время готовые на вызов и выселение.

Прошел месяц, другой. Пришла глухая зима, «ликвидаторы», радуясь классовой победе, гуляли, веселились и как будто забыли об обездоленных людях. Тем надо было жить, мыться, рожать, лечиться, кормиться. Они прилепились к пригревшим их семьям либо прорубили окна в стайках, утеплили и отремонтировали давно заброшенные зимовья иль времянки, срубленные для летней кухни.

Картошка, овощь, соленая капуста, огурцы, бочки с грибами оставались в подвалах покинутых подворий. Их нещадно и безнаказанно зорили лихие людишки, шпана разная, не ценящая чужого добра и труда, оставляя открытыми крышки погребов и подвалов. Выселенные женщины, ночной порой ходившие в погреба, причитали о погибшем добре, молили Бога о спасении одних и наказании других. (…)

Болтухины же следили за «контрой», за недавними своими собутыльниками, подругами и благодетелями — не вынесет ли откудова золотишко «бывшая», не потянут ли из захоронки ценную вещь: шубу, валенки, платок. Как уличат пойманного злоумышленника, сразу в крик: «А-а, воруешь? В тюрьму захотела?..» — «Да как же ворую… это же мое, наше…» — «Было ваше, стало наше! Поволоку вот в сельсовет…»

К весне в пустующих избах были перебиты окна, сорваны двери, истрепаны половики, сожжена мебель. За зиму часть села выгорела. Молодняк иногда протапливал печи в домнинской или какой другой просторной избе и устраивал там вечерки. Не глядя на классовые расслоения, парни щупали по углам девок» [цитаты по 633].

И в другом месте: «Советская власть плюс поспешание — так бы я определил крутость того достославного времени. В бесшабашной, даже удалой пока еще спешке активисты решали зорить село с домов и дворов, что поближе, чтоб неутомительно было ходить далеко.

Здесь же, в нижнем конце села, в освобожденных от «вредного элемента» избах обосновался сельсовет, правление колхоза имени товарища Щетинкина, клуб, потребиловка, почта и другие общественные организации, которые, кстати, и по сию пору не изменили своего географического месторасположения.

Все страшное на Руси великой происходит совсем как бы и не страшно, обыденно, даже и шутливо, и никакой русский человек со своими пороками по доброй воле не расстанется. Разорение села, угробление людей началось с шутками, с прибаутками. Как бы понарошку, как бы спектакль играя, во главе с Митрохой, Болтухиным, колдуньей Тришихой или неутомимой нашей коммунисткой теткой Татьяной в избу вваливалась компания человек из пяти — власть, понятые. «Здорово живем! („Кум, кума“, или „дорогой соседушко“, или „хресный и хресная“, или „золовушка“ или „шуряк“). Мы вот по делам пришли…»

— «Кто нонче без делов ходит? Проходите, садитесь, в ногах правды нет…». Конечно же, все давно знают, кто и зачем пожаловал, хозяева предупреждены, что поценнее спрятано. «Описыватели» же испытывали неловкое смущение — ведь век бок о бок прожили, и если бы не «хозяева», дети прилипал и сами пролетарьи давно бы с голоду и холоду околели иль в других местах ошивались. Христосовались в святцы по праздникам, в Прощенный день прощенья просили, болезни травой лечили, детей крестили, в тайге и на реке друг друга спасали, взаймы хлеб и деньги брали, женились, роднились, дрались и мирились — это ж жизнь, и каждый двор — государство в государстве, население ж его — народ. Братья во Христе.

Словом, начиналось недоброе дело в нашем пестром селе совестливо-туго, с раскачкой, редко кто решался на отпор, редко кто гнал со двора потешную банду, чаще, переморгнувшись с хозяином, сама шасть в подпол или в погреб за грибками, за огурчиками, сам цап за дверку буфета или шкапа, а в шкапу-то она, родимая, томится, череду свою ждет, к застолью сзывает. Опись после возлияния и бесед соответственная: что хозяин с хозяйкой назовут, то и опишут. Все думали, может, обойдется, может, прокатит туча над головой: «Власть совецка постращат-постращат да и отпустит — она ж народная, власть-то, мы за ее боролись, себя не жалеючи…». И частенько, бывало, активисты-коммунисты и в подозрение впавшие соседи иль другие какие элементы, братски обнявшись, провожали по улице до полуночи друг друга, единым дружным хором исполняя: «Рив-валю-уция огнин-ным пламенем пронесла-аася над мир-ром гра-а-азо-ой, з-за слабоду нарр-роднаю, во-ооо-олю ала кроф про-ооо-ли-ла-ся рр-ико-ооой…».

Погуляли, потешились, пообнимались, с активом поцеловались, в любви и братстве поклялись, но вот пришла пора и кончать спектакль, закрывать занавес.

Осенью, уже поздней, навсегда увезли попа. Ребятишки лезли на колокольню, куда им прежде ходу не было, балуясь, звенели в колокола. Чтоб звон не мешал спать, кто-то обрезал веревки, и колокола упали в прицерковный садик, в котором росли большие березы, пихта и еще что-то. Я бывал в этой церкви уже разоренной, поднимался по скрипучим, местами исхряпанным ступенькам. Помню хлам, ломь, ласточкины гнезда и голубей на страшной высоте, с которой довелось мне впервые обозреть окрестный мир и родное угодье. (…)

Накатила вторая разорная волна на село — не совсем еще гибельная, но все же крутая, забирали имущество, выселяли из домов всех «меченых звездой» — часто на воротах и дверях рядом с крестом ставилась звездочка. И звезду, и крест люди стирать страшились.

Пряча добро, отдавая родичам деньжонки и что поценней, при первой описи люди и не таились особо, иногда даже показывали ямы, погреба, амбары, таежные избушки и заимки с тайниками. Эк торжествовали, эк ликовали прозорливые большевики, найдя упрятанное добро. «Да ты ж, курвенский твой рот, сам велел суда прятать!» — «Разговорчики! Поболтай у меня! Быстро пулю схлопочешь!..». У Митрохи, Шимки Вершкова, Гани Болтухина появились наганы, и они, грозно хмурясь, совали руку в карман. Даже тетка Татьяна кричала на дворе, чтобы все мы, прежде всех бабушка Катерина Петровна, слышали: «Вот выдадут мине наган, дак тады узнаете!..». И ребятишки ее и левонтьевские орлы тоже чуть чего — и загремят: «Вот выдадут мине наган…».

В те годы как-то незаметно рассеивался, исчезал куда-то сельский народ, частые случались похороны, торопливые, даже украдчивые, без отпевания, без поминок, без лишнего шума и слез. (…)

Выселенные из домов богатеи всю зиму мыкались по селу. За это время в пустых избах были побиты окна, растаскана нехитрая крестьянская мебелишка, порублены на дрова заплоты, где и ворота свалены. Крушили, озоруя, все -лампы, фонари, топтали деревянные ложки и поварешки, били горшки и чугуны, вспарывали перины и подушки, кое-где даже печи своротили неистовые борцы за правое дело. По дворам валялись колеса, ступы и пестики, опрокинутые точила, шестерни от молотилок, крупорушки, старые шкуры, веревки, сыромятина, какое-то железо, подобранные хозяевами на всякий случай. В пустых избах блудничали парни с девками, на стыд и срам как-то сразу понизилась цена, в потемках, в глуши сиротских изб, невзирая на классовую принадлежность, сыны пролетарьев мяли юбки кулачек, кулацкое отродье лезло лапой под подолы к бесстрашной бедноте. Работа у бабушки шла ударно, дни и ночи она со слезной просьбой полюбовниц, чаще их родителей, «терла живот» молодицам. Шатаясь, заткнув от боли рот платком, удалялись блудницы из нашего дома под звук сурового бабушкиного напутствия: «Дорасшаперивасся! Изблудничасся! Семя из тебя кровью вымоет…».

«Весело было нам, все делили пополам!» — пелось тогда же. Отобрали, разделили добро и худобу, пропили, прокутили все. Ближе к весне малость унялась карающая сила. Плануя бросок за фокинскую речку, где затаился и помалкивал самый коварный враг — наиболее крепкий и справный крестьянин, овсянские большевики собирались с новыми силами. В пустые избы, в разоренные подворья тем временем пробно, ночами, стали возвращаться хозяева. И как же выли, выдирали на себе волосья бабы, обнаружив открытые и разоренные погреба, подполья с замороженной овощью, пустые сеновалы, стайки с засохшим пометом и мокрым пером, порушенную в доме рухлядишку!.. Казалось, никогда ничего не прибрать, не наладить в разоренном гнезде. Но эта ж контра-то, элемент-то вон какой живучий, несводимый, он же трудом своим чего угодно достигнет! (…)

При выселении собралась на берегу вся деревня, вой стоял над Енисеем, выселенцам несли кто яичко, кто калач, кто сахару кусок, кто платок, кто рукавицы. Из правленцев на берегу оказался лишь дядя Федоран и принял на свою голову все матюки, проклятья и угрозы. И не только принял, но, севши на камень, разулся и бросил кожаные бродни федотовскому косолапому парню — этот отправлялся в ссылку совсем босиком. Явился на берег пьяный Митроха, взобрался на камень, выкрикивал какие-то напутственные лозунги. «Да уйди ты, уйди с глаз! — увещевал Митроху дядя Федоран. — Разорвут ведь!». Потом махнул рукой и ушел с берега. Митроху тычками угнала с берега жена, увещевая: «Свернут башку-то, свернут, ногу последнюю отломят, и правильно сделают. Да ведь страдать имя за такого обормота…».

Овсянские семьи поместили на плоты. Густой коровий рев отплывающих и провожающих оглашал гористую местность. Пришла кара Божия. В Красноярске кулачье загнали на горы. Марья Егоровна, дедушкина жена и моя бабушка, угодила с мазовским выводком — детьми и дремучим дедом Мазовым, уже тронувшимся умом, — за поселок Николаевку, на скотный выгон. Прабабка моя Анна умерла на Усть-Мане в клопином бараке сплавщиков, где проживал мой папа с мачехой. Папа той порой был в тайге, добывал для лесозаготовительного рабочего класса дичь. Прабабку в неструганой домовине сволокли на новый пролетарский погост, свалили в неглубокую мерзлую яму, да тут же ту могилу и забыли.

В Николаевке загон был огорожен колючей проволокой. Ни столовой, ни уборной, ни воды, ни света, и никого никуда не выпускали, суля скорую отправку. Какое-то время к загону никого не подпускали. В загоне была вытоптана трава, и люди лежали вповалку, ходили по колено в грязи, в моче, в размешанном дерьме. Тучи мух, осатанелые стремительные крысы, кашель, понос, вши, кожные болезни начали косить этот никем еще не виданный лагерь, за который вроде бы никто не отвечал. Лишь выбирали, выдергивали мужиков, парней и уводили куда-то. Скорей всего загоняли сюда людей на короткое время, на несколько дней, но где-то что-то не согласовалось, может, в низовьях Енисея ледоход еще не прошел, может, у пароходства судов не хватало, может, и справку-бумагу какую-нибудь окончательную не подписали. Таких вот загонов тогда по стране были тысячи, и чем больше мерло людей за проволокой, тем большая победная радость торжествовала в народе, еще не угодившем за колючку. Однако люд крестьянского роду был еще крепок, не так просто было уморить, задавить его. Те же родичи (…) из деревень, придя или приплывши, не бросали своих в беде, пронюхивали, где они бедуют, толпами валили туда с передачками, проявляя изворотливость, подмасливали, подпаивали охрану, делились хлебом, табаком, тайком уносили и захоранивали на николаевском кладбище замученных младенцев.

Лишь за серединой лета вывезли из спецпереселенческих лагерей семьи раскулаченных на Север, где они частью повымирали, частью были еще раз репрессированы и постреляны за создание все тех же контрреволюционных вооруженных организаций.

Один ретивый работник красноярского НКВД отмечал погашенные, испепеленные гнезда повстанцев черными флажками, действующие же, подлежащие ликвидации — красными. И когда другой молодой сибирский парень, посланный работать в органы, увидел эту карту, то зачесал затылок: «Н-н-на-а-а, ничего себе дружественная республика рабочих и крестьян!»

И немного о характеристике и судьбе активистов, проводивших на селе раскулачивание:

«Ганька Болтухин ходил дни и ночи пьян, нарочно, как заключала бабушка, не застегивал ширинку, чтобы показать, что наш брат демократ сраму никакого не имет. Тетке Татьяне нагана так и не выдали, поскольку она обладала оружием более сильным — ораторским словом. День и ночь звала она на борьбу, приветствовала, обещала зажиточную, свободную жизнь и все неистовее кричала заключительные слова речи: «Сольем свой трудовой ентузиазм с волнующим окияном мирового пролетариата!» — сорвала голос, однако признаться в этом не хотела, уверяла всех, что напилась холодной воды, но горло у нее пролетарское и скоро восстановится, тогда она во всю мощь, как велит родная партия, будет обличать и проклинать врагов социализма и коммунизма.

Подошла, подкатила весна тридцать первого года, первая весна коллективного хозяйствования, когда надлежало показать «трудовой ентузиазм» на деле, а не на слове. За зиму много чего было порушено, пропито, пала большая часть обобществленного скота, растасканы семена, бесхозно поморожены, погноены и стравлены скоту овощи — вечная и главная опора жизни нашего деревенского населения.

Конечно же, во всем виноваты оказались они, враги, которых, правда, заметно поубавилось. За зиму, поразобрав избы, умыкнулись наиболее крепкие семьи, уже не надеющиеся на справедливость властей, на законное решение вопроса с обложением, с коллективизацией. (…)

Праздники в годы коллективизации были особенно какие-то пьяные, дикие, с драками, с резней, с бегством по улицам, стрельбой, хрипением, треском ломаемых жердей, звоном стекол, криками, плачем. (…)

В тридцатых годах Вершков вышел в начальство, состоял в комбеде активистом, во время коллективизации был уполномоченным, обзавелся наганом, не то он купил оружие, не то на вино выменял, но сам Вершков внушал всем, что ему, как лицу ответственному, выдали оружие личное. Будучи трезвым, оружие он прятал, пьяный же таскался с наганом и чуть что — руку в карман, черненькие, совсем незлые глазки еще более затемнит гневом, сомкнет губу с губой, выражая непреклонность и здоровое подозрение: «Какие такие р-р-разговор-р-рчики! — Добившись испугу внезапным налетом, добавлял страху: — Дар-рогу пролетарьяту, гр-р-робовозы!..» (…)

Васька, мой дружок, тем временем вынюхал — где наган, мы вынули его из заначки, взводили курок, чикали, целясь друг в друга: «К стене, контра!». Так мы тот наган и уходили: в лесу потеряли, в Енисее ли утопили — не помню.

Катька Болтухина металась по селу, меняла отнятую вещь на выпивку, никого не боясь, ничего не стесняясь. Случалось, тут же предлагала отнятое самой хозяйке.

Самой запоминающейся фигурой оказался и здесь Ганька Болтухин. Скулемав избушку из леса-жердника на месте вражеского мазовского гнезда, он спьяну произвел выводок больных и агрессивных детей. Пили и буянили они с самого детства. Старшой из парнишек уже в шестнадцатилетнем возрасте изнасиловал на Достоваловском острове пионервожатую, произведя это боевое действие прямо на глазах у советских пионеров. (…) И пошел он по тюрьмам, появляясь на короткое время в селе, чтобы совершить новое преступление и отправиться «домой». В один из кратких отпусков под крышу отчего дома братья Болтухины совместно с родным племянником хором изнасиловали малолетнюю сестру, и она помешалась. Потом старший сын зарубил своего дядю. Самого старшего, уже при моем житье в Овсянке, зарубил сын дяди, значит, его племянник. Самого же племянника не то зарубили, не то зарезали уже «на химии», где-то в таежных далях.

Между тем сам большевик Болтухин и его жена Екатерина, Катькой все привычно ее кликали, жили как ни в чем не бывало. Главная их задача была добыть выпивку. Иногда Катька и ее дочь наряжались белить и мыть избы, копать картошку, нанимались куда-либо уборщицами на время и заработанное тут же пропивали. Но чаще всего они все-таки выпрашивали, сшибали на выпивку, ничем уже не брезгуя, никаких преград не зная.

Он допивал из кружек. Случалось, кто-нибудь из недорезанных и недобитых куркулей, чаще их родичи или дети, брали коммуниста Болтухина за грудки, крошили на его замызганной телогрейке последние пуговицы: «Ты, курва, помнишь, как зорил наших, голодил их, обирал, теперь у меня же допить просишь?». «Помню, помню. Как не помнить. Дурак был…». Ему плевали в кружку, и он, не брезгуя ничем, пил, валялся, обнявшись с инвалидами, возле пивнушки. (…)

Приехал я как-то в деревню. Иду по берегу, смотрю: сидят Ганька с Катькой па бережку на камешке, где и в молодости сиживать любили, вдаль за Енисей смотрят. Он, как в старые годы, несмотря на летнюю пору, в подшитых валенках, в шапке с распущенными ушами, в шубенке с оторванным карманом и лопнувшими рукавами. Она в телогрейке, в полушалке.

Как возможно сердиться на таких людей? Господь и без того наказал их жестоко — запившись до потери облика, Болтухин уже мочился под себя, пах псиной и однажды свалился под окнами своей избенки, да и замерз. Катерину парализовало. Она валялась в избушке совсем заброшенная, догнивала во вшах и грязи, лишь наши, опять же наши деревенские бабы, не помнящие зла, выскребут ее, бывало, из грязного угла, из тлелого тряпья, снесут в баню, оберут с нее гнус, вымоют, покормят. Она им про Господа напомнит, поблагодарит, поплачет вместе с ними» [цитаты по 633].

Прочитав эти красноречивые строки, пронизанные личной болью автора, кто-то может сказать, что Виктор Петрович приукрасил, преувеличил, даже приврал. Но верю, что человек прошедший все круги ада: раскулачивание, детдом в Заполярье, ФЗО и войну, не мог врать. Посмотрим теперь, что говорили простые крестьяне о коллективизации, как оценивали то время. Процитирую несколько отрывков из опросных листов исторических исследований середины 90-х [цитаты по 549]:

Дмитриева Нина Дмитриевна (1914 г.р.): «До коллективизации деревня была другой. Вернее, другими были люди. Они друг другу помогали, как могли, доверяли. Делились с соседями последним. Жили общиной. Украсть у ближнего…, такое и в голову никому не приходило. Когда пришли колхозы, всё собственное у хозяев отобрали. Оставить себе можно было только столько, сколько хватало, чтобы кое-как выжить. Руководили всем этим бедняки. Во время раскулачивания отбирали скот, инвентарь, утварь, запасы зерна, муку, землю. Всё это становилось коллективным. От раскулачивания страдали не только крепкие хозяева, но и бедняки. Ведь они остались без своего кормильца, без работы.

Коллективизацию проводили бедняки. Они возглавили колхозы. Но какие из них хозяева!? Они хозяйствовать не умели. Своё-то хозяйство содержать не могли. Поэтому колхозный скот пал, инвентарь разворовали.

Руководили безграмотно, не по-хозяйски. Собранный в общее стадо скот в большей части был испорчен. Дойка производилась всегда не вовремя, коровы ревели. Поэтому и был падеж скота. Иногда женщины, крадучись, находили в общем стаде своих бывших коров и, жалея их, выдаивали молоко на землю, чтобы оно не распирало вымя.

До коллективизации жили весело. Гуляли свадьбы, строили дома, жили в достатке. Но пили с умом. Много пьяниц не было. Во время коллективизации люди пролили очень много слез. Ведь убивали кормильцев — мужиков.

На работу колхозники выходили с зарей. За их работой следили бригадиры. С поля нельзя было взять ни колоска, ни семечка. На трудодни мы почти ничего не получали. Поэтому и воровали колхозное добро. Но воровством это не считали, так как мы сами его и производили. Добро колхозное мы считали «ничьим», а, значит, — его можно брать. За коллективное хозяйство душа ни у кого не болела. Общее оно и есть общее. Люди чувствовали, что в колхозе их обворовывают, поэтому они и живут нищими.

Деревня не может выбраться из нищеты потому, что нет законов, которые бы защищали крестьянина. На крестьянское хозяйство всегда были непомерные налоги, поэтому подняться было невозможно. Но самое главное состоит в том, что люди разучились работать на земле и запились. О, как запились!»

Шубин Александр Павлович (1913 г.р.): «Наша семья подверглась неполному раскулачиванию: все хозяйство было отобрано, но семья осталась в селе и в своем доме. В селе считали нашу семью кулацкой. Меня, как сына кулака, не пускали даже в клуб.

Я со светлой радостью вспоминаю жизнь в деревне до коллективизации. Вспоминается гармошка, пляски, народные гулянья в праздники. Каждый имел свое хозяйство, работал на себя. Работали с малолетства, на совесть. Вечером дети собирались и играли на лотках, зимой шли на речку кататься на катушках.

Во время коллективизации деревня уныла. Ни игр, ни гуляний, ни плясок. Не знаю, поймешь ли ты меня, но деревня была убита сердцем. Поэтому она до сих пор и не оправилась.

Кто не шел в колхоз — иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал — получи раскулачивание. До коллективизации стол нашей семьи был как и у всякого крестьянина (если он не был из пьяниц): хлеб пшеничный и мясо. Это всё — сколько угодно. Я уж не говорю об овощах, молоке и твороге. Одевали то, что могли купить на деньги, вырученные с продажи продуктов собственного хозяйства.

Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина».

Мальцева Федосия Сергеевна (1914 г.р.): «Боялись готовить есть: а вдруг сосед зайдет и увидит, что у них есть хлеб и донесет властям. Такой случай у нас был. Соседка пришла и попросила хлеба для детей в долг. Мама такой хлеб пекла, что на всю деревню славилась. Дала от чистого сердца. На другой день в доме был обыск, проверяли, чем мы питаемся. Ничего особого не нашли. Тогда забрали мамины ботинки…

Работали очень много, а результата — никакого. Кругом воровали, друг за другом следили, народ голодал. Боялись из-за воров из дома выходить. А если кто, по старой привычке, забывал закрыть на замок дом, его обязательно обчистят. Даже «справные» мужики от такой жизни запили горькую.

А в колхозе работали за палочки, то есть за отметку учетчика о твоем выходе на работу. За работу, считай, ничего нам не платили. Все мысли были об одном — где что-то взять, чтобы семью накормить. Оглядываясь назад, думаю: вся наша жизнь была пропитана каким — то страхом. Жизнь прошла в страхе!»

Гракович Прасковья Васильевна (1912 г.р.) «Коллективизацию я помню хорошо. В то время было столько невинных душ погублено, что до сих пор вспоминаешь с дрожью. Ведь пострадали мы, деревенские жители. А сколько беды и горя принесла коллективизация тем невинным людям, которых ни за что, ни про что сослали.

У нас в семье было семь детей, я — самая младшая. Мы в то время держали две лошади, две коровы, 15 овец, 12 свиней и птицу. Нас за это чуть было тоже в кулаки не записали.

Помню, в один из вечеров отец пришел домой расстроенный, к тому же пьяный. Как только зашел в хату, так ноги-то у него и подкосились. В тот вечер я впервые увидела, как отец плакал. Плакал горько, громко, навзрыд. Когда он успокоился, то сказал маме: «Ну, мать, нас, чуть было, в кулаки не записали. Да, слава Богу, эта участь нас миновала». Оказывается, он напоил самогоном самого главного начальника. И тот в пьяном угаре, мол, по дружбе, обещал, что оставит нас в покое. Слава Богу, он сдержал свое слово.

Наутро к нашему соседу, Филиппу Лаврентьевичу, подъехали три подводы с красным флагом. На первой подводе, помню, было написано на красной тряпке: «Ликвидируем кулаков, как класс». За три часа из хаты всё было перенесено на подводы: постельные принадлежности, обувь, зерно в мешках. Выгнали поросят, коров, лошадей. А хозяина, его жену и сына Федю посадили на телегу и увезли неизвестно куда. Отец со старшими моими братьями в это время в поле был. Мама как увидела, что приехали к соседу, вся побледнела, задрожала. Мы затихли. До сих пор помню, как мама упала на колени перед иконой и молилась, молилась, молилась…

В напряжении мы жили около недели. Не знали — раскулачат, не раскулачат. За это время успели раскулачить еще восемь хозяйств в нашей деревне. Так страшно было! Такая была безысходность! Как это было несправедливо!

Ведь это были самые трудолюбивые люди. Те, которые работали день и ночь. Наемного труда они не применяли. Свои семьи были большие — от 9 до 14 человек. У них хозяйство было хорошо налажено, исправно жилище, в порядке скот, удобрена земля. За свое усердие они получали хороший урожай, молоко, мясо.

Те, кто их раскулачивал, были голодранцы из голодранцев. Это те, кто пьянствовал, да по вечерам в карты играл. Они для своей коровы и лошади сено не могли заготовить. Вот и докатились до полной нищеты. Таких было немного. Но на сходках они кричали больше всех.

Люди начали работать в колхозе. Да разве это работа была? В первую же зиму без кормов пал скот. Особенно тяжелое положение создалось с лошадьми. Пришла весна, надо пахать и сеять. А чем? И вот поехали, стыд и срам сказать, на годовалых телятах. На плуг запрягали по 8—10 телят. Никто такого сраму никогда не видывал!».

Таких воспоминаний можно приводить еще очень много, их 150, и это результаты только одной экспедиции! Как видно все они очень схожи, в том числе и воспоминания Астафьева, что доказывает их истинность. И нельзя при этом считать, что крестьяне были темными. Всё они хорошо понимали, хотя может были и малограмотными. Свидетельство этому не только многочисленные доносы из сводок ОГПУ, где народом обсуждались недостатки коллективизации, но, например, и вполне официальное письмо крестьян Гжатского района Западной области, направленное в газету «Правда» в августе 1930 года, и названное «Вы все лжете крестьянам». Поражает только их наивность, с которой они открыто выступали. В архивах это засекреченное ранее письмо разумеется именовалось как «переплетение правых, левых и контрреволюционного элемента».

Вот цитата из письма: «Мы, крестьяне, видим, что вы все врете, особенно по земледелию. Первый вопрос о промышленности и строительстве. Вы пишете, что в таком-то городе строят завод, что этот завод на будущий год будет выпускать сто тысяч тракторов, в другом городе завод-гигант будет выпускать по сельскому хозяйству всевозможные машины, ужасно много, не перечтешь и так далее. А если посмотреть на те заводы и фабрики в настоящее время, про которые пророчите, то что же можно увидеть? В одном фундамент выкладывают для завода, а в другом стены строят, и как это можно узнать, наполовину не достроен завод, и не хватает материала достроить в короткий срок. А вы уже обещаете на будущий год выпустить 200 — 300 тыс. с завода машин. (…) Двинули промышленность вперед — какую машину ни купишь, она очень плохого качества. Против заграничных наши машины никуда не годны, всех видов и другое производство против заграничного худшего качества. (…) Колхозы и совхозы производят продукции много только на бумаге, а в действительности, на деле там ничего нет, и кризис растет и будет расти, хотя вы заставили все единоличные середняцкие крестьянские хозяйства всевозможными нажимами войти в колхозы, все равно кризис будет. Власти дела не наладят до тех пор, пока само сельское население не пойдет добровольно, с охотой, с желанием в колхозы. Чтобы избегнуть кризиса в сельской продукции, не нужно было разгонять крепких крестьянских хозяйств до тех пор, пока действительно бы колхозы и совхозы не заменили эти хозяйства в продукции, и тогда бы их можно было ликвидировать. Они до того времени были бы целы и никуда не делись бы со своим имуществом и целы были бы сами». [цитата по 645]

Что же происходило с раскулаченными семьями, оторванными от родной земли? Наиболее трагичное положение сложилось у тех, кто отправился в необжитые северные районы страны. От раскулачивания в большей степени пострадало Черноземье, юг страны и Украина — все богатые зерновые районы. В наименьшей степени — Северные районы, где сельское хозяйство было не развито, и крестьяне жили бедно. Но именно сюда в эти малообжитые районы периферии страны для их освоения ссылались кулаки. Однако и самих северян не оставляли на месте. Как будто специально их отрывали от родовой земли и уводили дальше на север, в вечную мерзлоту. Так случилось с семьей Астафьева, которую из Красноярска сплавили в Игарку.

Число раскулаченных и их жизнь в спецпоселениях

Хотя коллективизация в основном завершилась к 1934 году (в сроки так и не уложились, планировалось ее завершить в 1932 году), раскулачивание и массовые депортации крестьян не прекращались вплоть до Великой Отечественной войны. В начале 1930-х годов более двухсот тысяч семей кулаков было выслано в Сибирь и северные области в соответствии с секретной Инструкцией Президиума ЦИК СССР совнаркомам союзных и автономных республик, краевым и областным комитетам «О выселении и расселении кулацких семей», утвержденной постановлением СНК СССР от 3 февраля 1930 года, принятое протоколом СНК СССР №6/332 [677, 678].

В следующем году этот поток возрос. Появился официальный термин «спецпереселенцы», «спецпоселки», введенное СНК 13 октября 1930 г. Руководство работой по переселению кулаков осуществляла комиссия во главе с А. А. Андреевым — заместителем председателя СНК, созданная решением Политбюро 11 марта 1931 года.

Приказом ОГПУ от 20 июня 1931 года №330/198 «Об организации аппаратов по обслуживанию спецпереселенцев» в составе ГУЛАГа был создан отдел по спецпереселенцам. Вся работа по их хозяйственному и трудовому устройству проводилась через отделы и инспекции по спецпереселенцам полномочных представительств (ПП) ОГПУ [679]. Всей полнотой власти в образуемых спецпоселениях обладали коменданты ОГПУ. Как самостоятельная структура внутри ГУЛАГа, эта система просуществовала до 1954 года. Таким образом, спецпереселенцы, как и заключенные исправительно-трудовых лагерей (далее ИТЛ) стали важной рабочей силой индустриализации (видимо поэтому спецпоселенцев в официальных документах часто называли трудпоселенцами, а во время ВОВ появилось понятие Трудармии). Например, согласно секретной выписке 1933 года по проверке трудового использования и хозяйственно-бытового устройства трудпоселенцев, занятых в системе Кузбассугля, говорится, что «общее количество трудоспособных поселенцев, переданных Кузбассуглю, выражается в 41512 чел., что составляет 40% всей рабсилы, занятой в угольной промышленности края. На некоторых участках работ удельный вес трудпоселенцев ко всей рабсиле доходит до 65—77%. Таким образом, роль трудпоселенцев в угледобыче значительна, а в ряде случаев решающая» [цитата по 549].

Постановлением СНК СССР от 1 июля 1931 года №130 «Об устройстве спецпереселенцев» регламентировалась деятельность спецпоселений, определялся правовой статус выселенных кулаков, порядок их трудового использования и оплаты труда. Согласно этому постановлению, спецпереселенцам разрешалось выделять земли под личные огороды, приобретать скот, получать налоговые льготы и восстанавливаться в правах молодежи, срок пребывания определялся в 5 лет, затем раскулаченные крестьяне наделялись правами свободного проживания. Все это конечно было важно для жизни, но в нормальных условиях, а не в тех, куда ссылали. Об условиях проживания чуть ниже. [680]

По архивным данным, проанализированным И. Е. Зелениным, к концу 1931 года в спецпоселениях находилось 365,5 тысяч раскулаченных, а вместе с членами их семей — 1,7 млн. человек, в 1932 году —1,4 млн. человек. Уменьшение численности происходило прежде всего за счет высокой смертности и побегов. [681]. По сведениям некоторых современных исследователей, согласно сводным данным ОГПУ, в 1930—1931 гг. в спецпоселки было отправлено 1 803 392 чел., на 1 января 1932 г. в спецпоселениях ГУЛАГа ОГПУ находились только 1 317 022 чел. (очевидно не доехавшие 486 370 человек просто умерли). Всего за 1929—1933 гг. на спецпоселение было принудительно отправлено более 2,1 млн человек. [682]

По данным В. Н. Земскова общее число раскулаченных крестьян составляло 3,5—4 млн. человек. При этом в «кулацкой ссылке» в период 1930—1940 гг. побывало около 2,5 млн. человек, из которых примерно 0,7 млн. погибло, из них подавляющее большинство — в 1930—1933 гг. [1370]

Для сравнения с 1807 по 1899 год по отчетности Тюменского тюремного замка и приказа о ссыльных в Сибирь поступило 864549 чел. ссыльных всех разрядов обоего пола, включая ссыльнокаторжных, ссыльно-поселенцев по суду, административно-ссыльных всех видов, а также добровольно следующих за ссыльными жен и детей. То есть за полтора года в 1930—1931 гг. было насильно выселено больше людей, чем за 92 года «проклятого царского режима, когда Россия была тюрьмой народов». [683]

Выселения продолжились и в страшный голод 1932-33-х годов. Так, Политбюро было принято четыре постановления о применении репрессий в отношении кулаков и единоличников в Нижней и Средней Волге, в частности, 23 апреля — об изъятии и выселении в течение мая — июня за пределы Средне-Волжского края не менее 6 тысяч кулацких хозяйств и тысячи хозяйств наиболее «разложившихся» единоличников. [684]

В тоже время власть иногда спохватывалась, осознавая, что пересолила. В связи с этим вышла секретная Инструкция ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 мая 1933 года «О прекращении применения массовых выселений крестьян, упорядочении производства арестов и разгрузке мест заключения», но эти послабления носили локальный и временный характер [685]. После 1934 года пополнение спецпереселений продолжилось за счет осужденных за нарушение паспортного режима, заключенных ИТЛ с заменой содержания, членами семей, осужденных в ИТЛ [686, 687]. Из таких спецпоселений на Русском Севере, Урале, Сибири, Казахстане вырастали целые промышленные города и агломерации. Однако, благодаря этой инструкции раскулачивание и выселения крестьян заметно снизились. «Наступил момент, когда мы уже нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников, и часть колхозников (…) Дальнейшее применение „острых форм репрессий“ может свести к нулю влияние нашей партии в деревне» — гласил документ. [669]

После принятия Конституции СССР 1936 г. «бывшие кулаки» были восстановлены в избирательных правах, но по-прежнему оставались в ссылке на неопределенный срок. Паспорта им не выдавались. До 26 марта 1940 г. не выдавались даже свидетельства о регистрации брака, рождения или смерти. Получить паспорт и выехать из спецпоселка на учебу в средне-специальные или высшие учебные заведения имели право лишь дети трудпоселенцев, но основные ВУЗы находились в крупных городах, т.е. в режимных областях, где проживать им не разрешалось. Одновременно с этим молодежь спецпоселков, как и всякая советская молодежь обучалась в школах, занималась в клубах, участвовала в различных общественных мероприятиях, где проходила сильнейшую идеологическую обработку, направленную на отрыв от семьи, от «вредного элемента», от «проклятого прошлого и его пережитков». [688]

Насильственные переселения происходили и в последующие годы. Постановлением СНК СССР от 6 января 1941 года был утвержден план по переселению в 1941—1945 годах 206 427 семей (хозяйств) [689]. Но начавшаяся война сорвала эти грандиозные планы. Власть прекратила дискриминацию кулаков, а многих трудоспособных из них призвала на фронт.

Отметим, что не всегда переселения носили исключительно насильственный характер. Так, при переселении в 1940 году из Ярославской области в Карело-Финскую ССР, давались следующие льготы: бесплатный проезд и провоз багажа весом до 2 тонн, подъёмные 1000 руб. на семью и по 300 руб. на каждого иждивенца, бесплатный дом в месте переселения и освобождение на три года от налогов и обязательных госпоставок. Но плохая организация процесса мешала и здесь: из 739 хозяйств обратно вернулось 253. [1387]

Теперь об условиях «проживания» раскулаченных переселенцев.

На Русском Севере в 1932 году лишь чуть более 56% семей спецпереселенцев было обеспечено отдельными комнатами из расчета два-три квадратных метра на человека. Не хватало ничего — больниц, школ, бараков для жилья. Все здания возводились самими осужденными. Их предполагалось использовать на самых тяжелых работах: на лесозаготовках, в дорожном строительстве, при разработке недр и проведении мелиоративных работ, в лесохимическом и рыбно-зверобойном промыслах и т. д. Зарплата их соответствовала зарплате вольнонаемных, но из нее удерживались отчисления на содержание аппарата отдела трудовых поселений ГУЛАГа, а также УНКВД, районных и поселковых комендатур: до августа 1931 г. — 25%, затем до февраля 1932 г. — 15% и до 1944 г. — 5% [688]. Однако, в реальности зарплату часто удерживали в счет пайка и по другим причинам. Сложности возникали и при покупке товаров: на выданные деньги часто невозможно было купить необходимые вещи. [669]

О невыносимых условиях жизни говорила высокая смертность поселенцев. Численность населения спецпоселков только в Северном крае с 1 сентября 1931 г. по 1 мая 1933 г. катастрофически сокращалась — умерли 22 914 человек. Несмотря на то, что за три побега полагалось заключение в ИТЛ, из спецпоселков бежало почти 60 тыс. человек, из них было задержано и вернулось самостоятельно только 20 508 человек. Судьба остальных 40 тыс. человек неизвестна. В итоге к 1938 году количество проживающих семей сократилось вдвое. [688]

Снова обратимся к ранее приведенному письму наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачева заместителю председателя СНК РСФСР Д. З. Лебедю: «Самым коренным и острым является жилищный вопрос. Люди размещены в 750 бараках, наскоро состряпанных из жердей. Теснота невероятная, — есть места [,] где на человека приходится 1/10 кв. метра площади при постройке нар в несколько этажей (кубатура меньше гробовой). Полов в бараках нет, крыша сделана из жердей и слегка присыпана тающей и осыпающейся землей. Температура не выше 4° как правило. Вшивость. При скверном питании, а для многих при почти полном его отсутствии все это создает колоссальную заболеваемость и такую же смертность среди детей. Смертность среди детей к общему числу детей — 7—8%. Причем болеют и мрут младшие возраста. До сих пор высланные питались своими продуктами, но сейчас их останется всего на несколько дней и если не будет налажено снабжение пищей, то начнется сплошная голодовка. Наркомторг запрещает давать продукты бесплатно, а денег, как правило, высланные не имеют» [682].

Условия проживания во многом зависели от климатических условий, местного начальства, специфики работы и конечно, состояния самих переселенцев. Упомяну поэтому поводу историю собственной семьи. Мой дед по линии матери, когда началась война, летом 1941 года подвергся депортации из Крыма (он был из крымских немцев). Увезли их в Казахстан. По его словам, пока везли по жаре, многие ослабленные нехваткой воды и еды люди умерли, трупы лежали там же, где и живые, убирать их было некому, в основном погибали дети и старики. Добравшись через несколько месяцев до северного Казахстана, их выбросили в безлюдную дикую степь. Сказали здесь осваиваться. Но крымские немцы оказались народом терпеливым и трудовым — несмотря на все трудности, подняли хозяйство, наладили производство, под конец войны даже начали выпускать газету на немецком языке. Спустя время, деда и его братьев забрали из спецпоселения в трудармию. Были приписаны к ИТЛ Бакалстрой-Челябметаллургстрой до 1946 года. Многие родственники, в т.ч. 2 брата там погибли. На фронт их так и не пустили.

Подобных историй я слышал много. В них можно отметить, что умирать начинали еще при пересылке и, прежде всего, самые слабые — дети, старики, женщины, инвалиды. Во многих спецпоселках условия жизни были даже хуже, чем в лагерях, чему был свидетелем Сергей Голицын. В 1931—32 годах, избегая ареста, он самостоятельно добрался до суровых сибирских окраин СССР, в качестве вольнонаемного (так, кстати поступали многие наиболее сообразительные люди из городской интеллигенции, которым угрожал арест). На Алтае в Горной Шории он устроился в леспромхоз. Там-то он и наблюдал воочию, как «строился социализм».

«По вечерам я иногда заглядывал в длинные-длинные бараки спецпереселенцев. Там справа и слева от прохода тянулись в два этажа нары. Каждая семья занимала отдельную часть, внизу спали кто постарше, наверху кто помоложе. По обоим концам бараков круглосуточно топились железные печурки, на ночь зажигались фонари, висевшие под стропилами покрытой морозный инеем крыши, потолка вообще не было.

Я подсаживался к старикам беседовать. Стояла духота, промозглая сырость, с земляного пола дуло, а выше было жарко. Пахло портянками, которые сушились вокруг печек, дети ползали, взрослые разговаривали, хлебали из котелков баланду, приносимую из столовой, делили хлебные пайки, с одного угла слышалось переругивание, с другого — детский плач. Никто никогда не смеялся.

Часто болели. У фельдшера в медпункте лекарств почти не было, бинтов не было. Маленькие дети, лишенные молока, нередко умирали, умирали и старики. Для кладбища выбрали пологий склон горы на берегу Мрас-су. Начальство не давало досок на гроба, хоронили просто так — спускали в могилу…

Все начальство, а также отдельная бригада вольнонаемных лесорубов держались особняком, некоторые открыто презирали «классовых врагов», на работе их материли. Словом, выходило: мы — господа, а они — рабы, как в Древнем Риме или как в США полтораста лет тому назад. И я был среди господ.

Еще в темноту гулкие удары обухом топора по обрубку подвешенного рельса сигналили подъем. Со всех сторон к столовке — такому же длинному бараку спешили тени с котелками. Через час собирались на площади на разнарядку. Вольнонаемные десятники бегали, матюкались, распределяли, какой бригаде куда отправляться. Лесорубы — туда, лесорубы — сюда. Возчики спешили запрягать коней. Кстати, коней, бывших кулацких, пригнали из того же благодатного Алтайского края. Там их берегли, холили, кормили отборным овсом, а здесь их хлестали кнутами, заставляли везти сани с непосильным грузом — связками бревен, овес давали строго по норме.

В ларьке продавалась махорка, из продуктов лишь соль, из промтоваров мелочи. А выдавался, но не продавался хлеб. Хлеб был на первом месте. Выработала бригада норму — получай по восемьсот граммов на человека, перевыполнила — получай больше, даже до полутора килограммов, не выполнила из-за сильных морозов, из-за метели, если десятник не смилостивится, получай вовсе малость. Семье — жене, если не работала, немощным старухам, детям хлеба не давали ни вот столечко, только что баланду из столовой.

Неожиданно нагрянула еще более страшная беда (…) Посланные за мукой вернулись на пустых лодках. Им сказали — муки нет и в ближайшее время не ждите. Так все вольнонаемные, все спецпереселенцы и мы, начальство, остались без хлеба. В столовке варили баланду из селедочных голов и из щавеля.

Все работы встали. Никто не вышел с топорами и пилами. И никто не уговаривал и не заставлял идти. Вдоль берега Мрас-су расставились с удочками мальчишки и взрослые — мужчины, женщины, даже старухи. Попадалось ли им что — не знаю. Другие голодающие ходили в тайгу, там на полянках, на вырубках рвали колбу — род дикого чеснока с мягким и терпким стеблем, с маленькой луковкой, выкапывали еще какие-то растения с мелкими мучнистыми клубеньками на корнях, варили крапивные и щавелевые щи. И я ходил в тайгу пастись.

Всех вольнонаемных Мзасского лесоучастка отправили на зачистку речных берегов от застрявших по отмелям бревен. Их там кормили. А спецпереселенцев просто бросили на произвол судьбы. Каждый день умирали дети, умирали старики, умирали они сами. Каждый день на лодках переправляли мертвых через реку на кладбище.» [цитаты по 495].

Назинская трагедия

Но, пожалуй, самые трагичные события происходили в эти годы в Нарымском крае в Западной Сибири. В 1931—32 годах здесь произошла так называемая Назинская трагедия, слухи о которой разошлись по всей стране даже в то скрытное время.

В комендатурах Нарымского края с июня по август 1931 г. умерло более 14 тыс. спецпереселенцев. С июня 1931 г. по июнь 1932 г. погибло 25 тыс. 213 чел. (11,7% от списочного состава). При этом доля детей до 12 лет среди раскулаченных составляла 35,1%, подростков 12—16 лет — 19,7%. Смертность во много раз превышала рождаемость (в этот же срок родилось 3841 человек). При этом формально в Сибири этих лет массовых перебоев с продовольствием и голода не наблюдалось. [690, 691, 692]

В Государственных архивах Новосибирской области лежит рассекреченное в 90-х письмо инструктора-пропагандиста Нарымского окружкома ВКП (б) Величко в партийные органы о положении на острове Назино 3—22 августа 1933 года. Этот документ имеет большую ценность, т.к. в ней подробно описываются вопиющие факты истребления депортированных «кулаков» и иных лиц. Этот документ тем более ценен, что писал его идейный большевик, всецело поддерживающий линию партии. Более того благодаря этому письму была собрана проверочная комиссия по расследованию допущенных нарушений. Согласно докладной записки КрайКК «приведенные в письме т. Величко факты, в основном, подтвердились». Понятно, что эту комиссию также нельзя уличить в какой-либо симпатии к врагам народа. Однако, начальство СибЛАГа, виновное в Назинской трагедии было наказано более чем мягко. Начальнику СибЛАГа Горшкову был объявлен строгий выговор, а в ноябре 1933 года он был уволен. Начальник Отдела трудпоселений СибЛАГа Долгих также получил строгий выговор, но проработал на той же должности до 1938 года. [690]. Итак, процитирую избранные места из письма Величко [цитаты по 549, 693]:

«9 и 30 апреля этого года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированных элементов. (…) В пути, особенно в баржах, люди находились в крайне тяжелом состоянии: скверное питание, скученность, недостаток воздуха, массовая расправа наиболее отъявленной части над наиболее слабой (несмотря на сильный конвой). В результате, помимо всего прочего, высокая смертность, например, в первом эшелоне она достигла 35—40 чел. в день.

Жизнь в баржах оказалась роскошью, а пережитые там трудности сущими пустяками, по сравнению с тем, что постигло эти оба эшелона на острове Назино (здесь должна была произойти разбивка людей по группам для расселения поселками в верховьях р. Назиной). Сам остров оказался совершенно девственным, без каких [бы] то ни было построек. Люди были высажены в том виде, в каком они были взяты в городах и на вокзалах: в весенней одежде, без постельных принадлежностей, очень многие босые.

При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни крошки продовольствия, весь хлеб вышел и в баржах, поблизости также продовольствия не оказалось. А все медикаменты, предназначенные для обслуживания эшелонов и следовавшие вместе с эшелонами, были отобраны еще в г. Томске.

На второй день прибытия первого эшелона 19 мая выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди без кровли, не имея никаких инструментов и в главной своей массе трудовых навыков и тем более навыков организованной борьбы с трудностями, очутились в безвыходном положении.

Обледеневшие, они были способны только жечь костры, сидеть, лежать, спать у огня. Трудно сказать, была ли возможность делать что-либо другое, потому что трое суток никому никакого продовольствия не выдавалось. По острову пошли пожары, дым. Люди начали умирать. Они заживо сгорали у костров во время сна, умирали от истощения, холодов, ожогов и сырости, которая окружала людей.

В первые сутки после солнечного дня бригада могильщиков смогла закопать только 295 трупов, неубранных оставив на второй день. Новый день дал новую смертность и т. д.

Сразу же после снега и мороза начались дожди и холодные ветра, но люди все еще оставались без питания. И только на четвертый или пятый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм.

Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках, штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку (так как она была в порошке), падала и задыхалась, умирая от удушья.

Всю свою жизнь на острове (от 10 до 30 суток) трудпоселенцы получали муку, не имея никакой посуды. Наиболее устойчивая часть пекла в костре лепешки. Кипятка не было. Кровом оставался тот же костер.

Такое питание не выправило положения. Вскоре началось изредка, а затем угрожающих размерах, людоедство. Сначала в отдаленных углах острова, а затем где подвертывался случаи. Людоеды стрелялись конвоем, уничтожались самими поселенцами. (…)

Наряду с людоедством, комендатурой острова были зарыты в землю тысячи килограммов муки, т [ак] к [ак) она находилась под открытым небом и испортилась от дождей. Даже та мука, которая выдавалась трудпоселенцам, попадала не всем. (…) Неспособность или нежелание организовать обслуживание людей дошло до того, что когда впервые привезли на остров муку, ее хотели раздавать пятитысячной массе в порядке индивидуальном, живой очередью. Произошло неизбежное: люди сгрудились у муки, и по ним была произведена беспорядочная стрельба. При этом было меньше жертв от ружейного огня, чем затоптано, смято, вдавлено в грязь.

Надо полагать, комендатура острова и ее военные работники, во-первых, мало понимали свои задачи по отношению [к] люд [ям], которые были под их началом, и, во-вторых, растерялись от разразившейся катастрофы. Иначе и нельзя расценить систему избиений палками, особенно прикладами винтовок, и индивидуальные расстрелы трудпоселенцев. (…)

Такие методы руководства и воспитания явились очень серьезной поддержкой начавшемуся с первых же дней жизни на острове распаду какой бы то ни было человеческой организации.

Если людоедство явилось наиболее острым показателем этого распада, то массовые его формы выразились в другом: образовались мародерские банды и шайки, по существу, царившие на острове. Даже врачи боялись выходить из своих палаток. Банды терроризировали людей еще в баржах, отбирая у трудпоселенцев хлеб, одежду, избивая и убивая людей. Здесь же на острове открылась настоящая охота и в первую очередь за людьми, у которых были деньги или золотые зубы и коронки. Владелец их исчезал очень быстро, а затем могильщики стали зарывать людей с развороченными ртами. Мародерство захватило и некоторых стрелков, за хлеб и махорку скупавших золото, платье и др. По острову установились цены: новое пальто — 0;5 булки или пачка махорки. 1 пачка махорки — 300 рублей, два золотых зуба или четыре коронки или два золотых. (…)

Наряду с присылкой сюда прекрасных коммунистов, взявшихся за дело как следует, оставались комендантами и стрелками разложившиеся элементы, творившие над трудпоселенцами суд и расправу: избиения, узурпаторство, убийства людей — бездушные в отношениях к ним, мат и произвол — нередкие явления. (…)

Будь люди поворотливее, смертность можно было сократить до минимума, т [ак] к [ак] она происходила главным образом от поноса, однако, несмотря на строжайшие приказы командования, сухари больным не выдавались, тогда как сухарь спас бы сотни людей, потому что отсутствовали всякие медикаменты, ощущалась острая потребность [в] вяжущих (против поноса) средствах. При этом огромный запас галет лежал в палатках и базах, т [ак] к [ак] не было указания, могут или нет пользоваться этими галетами больные. Такая история случилась и с сушеной картошкой, и с листовым железом, тогда как наступили осенние холода, а больные лежали в палатках, а затем в бараках без окон и дверей.

Можно привести факты прямой провокации: несмотря на то, что поселки [находились] в тайге, больные лежали на земле, а та часть, которая помещалась на нарах из палок, лежала на мху, в котором немедленно заводились черви. Или: обмундирование висело в складах, а люди голы, босы, заедались вшивостью. Нужно отметить, что все описанное так примелькалось начсоставу и работникам большинства что трупы, которые лежали на тропинках, в лесу, плыли по реке, прибивались к берегам, уже не вызывали смущения. Более того, человек перестал быть человеком. Везде установилась кличка и обращение — ШАКАЛ. (…)

В результате всего из 6100 чел., выбывших из Томска, к ним 500-600-700 чел. (точно установить не удалось) переброшенных на Назинские участки из других комендатур, на 20 августа осталось 2200 чел. Все это, особенно остров, осталось неизгладимой метой трудпоселенцев, даже у отъявленного рецидива, видевшего виды на своем веку. Остров прозван Островом Смерти или «Смерть-Остров» (реже — остров людоедов). И местное население усвоило это название, а слух о том, что на острове, пошел далеко вниз и вверх по рекам».

Данные Величко подтверждаются и многочисленными воспоминаниями жителей Назино, которых опрашивали в конце 1980-х. Вот, например, отрывок из рассказа Чокаревой Таиссии Михайловны 1920 г.р.: «Такая девчонка хорошая. (…) А ее привязали, руки назад к тополине и груди отрезали ей, икры отрезали, мускулы — где можно исть, все-все… Голодные они, исть надо. (…) Это вот такие были зверства. Да-да… Едешь мимо острова, мясо в тряпках висит. Человечье мясо резали и привязывали. Яким Иванович — врач, полный мужчина. Про него говорили на острове: „Вот кого бы съесть, жирного такого“. Он убежал. Его с милицией отняли, чтобы его не съели. Его тоже потом взяли, как врага народа». [цитата по 1392]

В письме также описываются случае несправедливого ареста некоторых переселенцев (всего 30 человек), многие из них были взяты без объяснения причин (видимо по разнарядке) [цитата по 549, 693]: «Виноградова — колхозница из ЦЧО. Ехала к брату в Москву. Брат — начальник милиции 8 отделения. Взята по выходу из поезда в Москве. Зеленин Григ. Работал учеником слесаря Боровской ткацкой фабрики „Красный Октябрь“, ехал с путевкой на лечение в Москву. Путевка не помогла — был взят. Матвеев И. Мих. Рабочий постройки хлебозавода №9 МОСПО. Имел паспорт до декабря 1933 г. как сезонник. Взят с паспортом. По его словам, даже паспорт никто не захотел смотреть. Серов Давид Петрович, мальчик. Взят в Арзамасе. Отец работает на станции Арзамас ремонтным рабочим на ж. д. Все эти люди не могут обжаловать: нет бумаги (даже денежные документы работники комендатуры пишут на бересте)».

И так было не только в Нарыме. Особенно поражает детская смертность. Страшные цифры и описание жизни переселенцев можно встретить в различных докладных записках ОГПУ. Например, в докладной записке Ю. П. Фигатнера и начальника ГУЛАГа ОГПУ М. Д. Бермана о положении спецпереселенцев Магнитстроя (1931 г.) говорилось: «Как мы уже отмечали, особо в тяжелом положении находятся дети. Единственный детский врач, имеющийся там, так описывает положение детей: „Когда проходишь по баракам, то всюду, на каждом шагу наталкиваешься на лежащих с поносами, корью, воспалением легких детей; из разных углов доносится коклюшный кашель, лежат дети с желтухой; лежат и, несомненно, нераспознанные больные брюшным тифом, как среди детей, так и взрослых. Остальные дети, шныряющие еще по нарам и проходам, в общей толкотне в громадном большинстве резко исхудалые, без кровинки в лице, ослабевшие, — кандидаты на тяжелую инфекцию, а, возможно, и на скорую смерть. Когда мне приходилось принимать этих детей, это были, в большинстве своем, здоровые, крепкие дети. Разрушение их здоровья идет быстро и нет сомнения, что, если не будут приняты быстрые меры хотя бы к некоторому улучшению положения детей, то погибнет из них в течении ближайших месяцев, конечно, не 7%, а 50%. В настоящее время больных детей имеется не менее 80%“. По данным Магнитогорского Горздравотдела, по одному центральному поселку мы имеем следующую картину детской смертности: Всего умерло за 3 месяца: от 0—3 лет — 591 ребенок; 3—8 лет- 174 ребенка; 8—14 лет — 10 ребенка. ВСЕГО: 775 человек. Умерло за это же время взрослых 106 человек. Таким образом 88% всех смертей падает на детей. Или за 3 месяца умерло 7% детей.» [цитата по 694].

И это еще неплохие показатели. Так, в докладной записке Уральского облздравотдела в Наркомздрав о медико-санитарном обслуживании спецпереселенцев в Уральской области на 10 февраля 1932 г. содержались следующие сведения: «Приведенные выше данные о жилищных условиях, питании, одежде буквально пагубно отражаются на детях и смертность среди них огромная, так, на комбинате „К“ в г. Перми за два месяца август — сентябрь умерло около 30% всех детей, в Н. Лялинском районе за год родилось 87, а умерло 347, в Гаринском районе родилось за 2 месяца 32, а умерло 73 и вся эта смертность в подавляющем большинстве за счет детей» [цитата по 694]. В архивных документах по медико-санитарному обслуживанию спецпереселенцев часто можно встретить подобные выводы комиссий: «Идет полное вымирание детей от 2 месяцев до 7 лет ввиду недостатка питания (…) Повсюду массовое заболевание и смертность детей от кори, скарлатины и недоедания. От скученности, антисанитарии не исключается возможность массовых эпидемий. Отношение органов здравоохранения инертное. Медицинских пунктов не организовано, врачей нет». [цитата по 1379]

Голод 1932—1933 гг., продолжение репрессий и закрепление крестьян в колхозах

После осуществления «сплошной коллективизации» в стране наступил беспрецедентный по масштабам и жертвам голод. Однако, голод был вызван не только искусственным нарушением хозяйственной жизни деревни, но и неурожаем. Неурожай произошел отчасти из-за неблагоприятных природных явлений, отчасти из-за вспышки заболеваний растений (эпифитотий), спровоцированной нарушенным еще с Гражданской войны сельским хозяйством — в 20-е годы почти не велась борьба с растительными болезнями, что увеличивало риск возникновения эпифитотий.

Искусственное происхождение голода можно обосновать хотя бы тем, что его очаги находились в зернопроизводящих районах страны, где местное крестьянство больше других пострадало от раскулачивания. Власть таким образом пыталась взять под контроль и резко повысить товарность зернопроизводства для нужд индустриализации и форсированного экспорта (опять же для получения технологий и станков). Союзный план заготовок хлеба 1930 года вырос, по сравнению с 1928 г., в 2,1 раза (с 674,4 млн пудов до 1397 млн пудов). Фактически было заготовлено 1307,1 млн пудов зерна. [695]. При этом на экспорт ушло 321,6 млн пудов (24,6% от всего собранного урожая) [696]. Из-за завышенных и встречных (т.е. дополнительных) планов по хлебозаготовкам колхозам приходилось сдавать государству не только товарное, но и производственное зерно, что привело к аграрному кризису, выразившемуся сначала в значительном снижении урожайности и валового сбора зерна, а затем и в голоде. Положение крестьян ухудшилось, но массовой голодовки удалось избежать благодаря хорошему урожаю 1930 года, использованию молочного скота и активному отходу (скорее даже бегству) сельского населения в города (в 1931 г. он составил 3338,6 тыс. человек, что на 455 тыс. человек больше, чем в предшествующем году [697]).

На следующий 1931 год, несмотря на угрожающий голод, в СССР планировалось собрать еще больше хлеба — 1482 млн. пудов. Завышенные требования по хлебозаготовкам вынудили власть на местах насильно изымать продовольствие у крестьян и колхозов. Это углубило продовольственный кризис. Начались перебои даже в снабжении крупных городов. Намеченный план хлебозаготовок пересмотрели только из-за наступившей засухи. Но несмотря на это фактическое выполнение хлебозаготовок превзошло уровень 1930 года — самого благоприятного в климатическом отношении и самого урожайного, составив 1371,4 млн пудов. [695, 698]. Норма изъятия урожая в счет хлебозаготовок в 1931 г. составила в среднем по СССР 30% [699]. С 1929 года из деревни бездумно выскребались ресурсы, был затронут даже семенной запас. Станки и промышленность оказались важнее человеческих жизней. Но даже с точки зрения экономики такой форсированный сбор зерна был крайне невыгоден, т.к. имел непродолжительный эффект, последствия же могли привести к многолетнему продовольственному кризису и смерти миллионов советских граждан, что и произошло в последующие несколько лет.

Уже в конце 1931 — начале 1932 года по архивным данным начался голод в Западной Сибири (по материалам секретариата ПредЦИК Союза ССР и ВЦИК 2 февраля 1932 г., крестьяне «питаются всякими травами, от которых начинают болеть и помирать» [цитата по 700]), в Северокавказском крае (смертей от голода, опуханий, употребления в пищу падали и суррогатов зафиксировано в 5 районах [701]), в Нижне-Волжском крае голодало более 20 районов, умирали от голода в Средне-Волжском крае и Казахстане [702]. В архивных документах эти факты голода и его последствий, возникших из-за нарушения хозяйственной жизни населения, скромно именовались «прозатруднениями»…

Голодали не только крестьяне, у которых насильно отняли продовольствие, но и жители городов, где начались массовые забастовки рабочих. Так, в апреле на почве перебоев со снабжением хлеба начались забастовки на текстильных предприятиях Вичугского, Лежневского, Пучежского и Тейковского районов Ивановской Промышленной области [703]. Власть пыталась исправить положение, дав для весенней посевной кампании 40,6 млн. пудов семенной и продовольственной ссуды. Но выращенный урожай лета 1932 года удалось собрать лишь на две трети, т.к. колхозы испытывали сильнейший недостаток в тягловой силе (в первые годы коллективизации много скота было уничтожено, а тракторов было еще мало, общий объем всех тягловых ресурсов в первую пятилетку сократился) — за 1931 год поголовье лошадей в СССР сократилось на 10%, крупного рогатого скота — на 11,3%. Цифры, видимо, заниженные, т.к. нормальной статистки в те годы не было, ведь статистическое управление было разгромлено еще в 1920-х. По данным И. Е. Зеленина все сельхоззадания первой пятилетки (кроме посевных площадей, производства льноволокна и хлопка) были провалены. Сильный урон понесло животноводство, особенно рабочий скот, сократившись на 50%, относительно 1928 года. Уровень поголовья скота удалось восстановить только к 1958 году. [669]

Кроме того, не все колхозники работали недобросовестно, много воровали, что было закономерно, учитывая каким образом образовывались колхозы и изымалось имущество. К тому же деревня была морально и физически истощена, наиболее трудолюбивые и крепкие хозяева были раскулачены и уведены на индустриальные стройки в качестве трудпоселенцев. Выполнить в таких условиях планы заготовок было невозможно. [702]

Власть отреагировала предельно жестко. В ответ на воровство был издан известный «закон о трех колосках» или «семь восьмых», крестьяне его называли еще «Дедушкин закон», т.к. он был подписан Калининым (Постановление ЦИК СССР от 07.08.1932 «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»). За кражу даже горсти пшеницы закон предусматривал самое строгое наказание, вплоть до расстрела или лишения свободы на 10 лет с конфискацией имущества. При этом осуждённые по этому закону не подлежали амнистии.

После введения этого закона на полях устанавливались дозорные вышки, высылались конные разъезды и часовые с винтовками. Мобилизовалась целая армия охранников из местного партийного актива, заводских рабочих, школьников и т. д. Отряжалась «группа по охране урожая», которая занималась постоянным обходом. После уборочной кампании, осенью колхозники не допускались на поля и даже близлежащие леса, что существенно затрудняло сбор грибов и ягод. Более того в самих деревнях оперуполномоченные и активисты занимались регулярным обходом жилищ и хозяйственных пристроек в поисках следов хранения или обмолота зерна. В деревне развертывалась целая осведомительная сеть с массой контролеров и стукачей, которые сами на полях не работали, зато пристально следили за крестьянами. [704, 705]

Только в первое полугодие действия постановления было осуждено 22 347 человек, из них 3,5% (782) приговорены к высшей мере наказания. К 10 годам лишения свободы были осуждены 60,3% подсудимых, к срокам менее 10 лет — 36,2%. К 1 января 1933 года было вынесено уже 2686 смертных приговоров. Правда наступивший голод смягчил применение закона и Верховный суд РСФСР пересмотрел эти приговоры. В итоге казнённых по закону от 7 августа на территории РСФСР, не превысило тысячи человек. Больше всего осужденных по этому закону в РСФСР пришлось на 1933 год — 103388 человек. Этот год стал самым суровым для крестьян. С 1 января по 1 мая 1933 года высшую меру получили 5,4%, 10 лет лишения свободы — 84,5%, более мягкие наказания — 10,1% [706, 707]. Всего с 1932 по 1940 год осудили 182173 человек [708]. Перегибы на местах, как и во время раскулачивания, были вопиющими. Это и понятно, в атмосфере всеобщего страха местная власть, боясь наказания, старалась выполнить сыплющиеся сверху противоречивые директивы, а низкий уровень юридической грамотности местных кадров вкупе с излишним рвением только усиливали репрессии. Абсурдность причин, по которым арестовывались крестьяне поразила даже генерального прокурора А. Я. Вышинского, который в своей брошюре 1933 года «Революционная законность на современном этапе» описал некоторые случаи. «Эти приговоры неуклонно отменяются, сами судьи неуклонно со своих должностей снимаются, но всё-таки это характеризует уровень политического понимания, политический кругозор тех людей, которые могут выносить подобного рода приговоры…» сетовал прокурор [цитата по 709]. Приведу несколько примеров:

— Парня, баловавшегося в овине с девушками, осудили за «беспокойство колхозному поросёнку» [цитата по 709].

— Учётчик колхоза Алексеенко за небрежное отношение к с.-х. инвентарю, что выразилось в частичном оставлении инвентаря после ремонта под открытым небом, приговорён нарсудом по закону 7/VIII 1932 г. к 10 г. л/с. При этом по делу совершенно не установлено, чтобы инвентарь получил полную или частичную негодность (д. нарсуда Каменского р. №1169 18/II—33 г.). [706]

— Колхозник Лазуткин, работая в колхозе в качестве воловщика, во время уборки выпустил быков на улицу. Один вол поскользнулся и сломал себе ногу, вследствие чего по распоряжению правления был прирезан. Нарсуд Каменского р-на 20/II 1933 г. приговорил Лазуткина по закону 7/VIII к 10 г. л/с. [706]

— Нарсуд 3 уч. Шахтинского, ныне Каменского, р-на 31/III 1933 г. приговорил колхозника Овчарова за то, что «последний набрал горсть зерна и покушал ввиду того, что был сильно голоден и истощал и не имел силы работать»… по ст. 162 УК к 2 г. л/с. [цитата по 710].

Отметим, что генеральный прокурор резко изменил риторику по репрессиям после выхода, упомянутой ранее Инструкции ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 мая 1933 года. Еще в январе 1933 года он, как и нарком юстиции РСФСР Н. В. Крыленко, на пленуме ЦК упрекал в мягкотелости судей, избегающих применять высшую меру в законе о колосках. По решению объединенного пленума ЦК ВКП (б), проходившего 7—12 января, требовалось усилить меры, а судьям быть более суровыми в приговорах, в связи с разразившимся голодом. [669]

Были конечно и действительно справедливые решения, когда осужденные уличались в хищениях особо крупного размера. Но меньше чем через месяц власть пошла на попятную, издав 1 февраля 1933 года постановление Политбюро, в котором прозвучали требования прекратить практику привлечения к суду «лиц, виновных в мелких единичных кражах общественной собственности, или трудящихся, совершивших кражи из нужды, по несознательности и при наличии других смягчающих обстоятельств» [цитата по 711]. Таким образом, по данным, зафиксированным в особом постановлении Коллегии Наркомата юстиции, 50—60% вынесенных приговоры 1932—33 годов были пересмотрены и отменены [709]. 8 августа СНК СССР издали инструкцию № П-6028 «О прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне», где в частности говорится, что в деревне нужно больше заниматься не арестами, а политико-организаторской работой. Как в 1929—1930 гг., власть растерялась, и сама не знала, чего хотела, не раз меняя свои решения. И на елку залезть, и штанов не порвать… В очередной раз цели и задачи руководителей страны по-своему понимались властью на местах, что говорило о незрелой и плохо налаженной системе государственного управления. Все это происходило на фоне наступившего массового голода, который по своим последствиям не имел аналогов в российской истории.

В 1933 году голод в СССР продолжился и усилился. В зерновых районах и КАССР он характеризовался всеми возможными ужасами. Например, в 1933 г. случаи людоедства и трупоедства имели место в селах Саратовской области, по Северокавказскому краю и Казахской ССР. В начале 90-х известный историк Кондрашин проводил опрос свидетелей голода в Поволжье, приведем некоторые воспоминания крестьян из его исследований.

К. В. Филиппова: «Ракушки из Хопра съели, лес ободрали, гнилую картошку съели, мышей, кошек, собак. Дохлую конину, облитую карболкой, отмачивали и ели. Люди падали, как инкубаторские цыплаки. Мы однажды с отцом купили холодец, а он оказался из человечьего мяса. Моя бабушка год пролежала без движения. А когда зернеца принесли маленький ломтик, она его прижала к губам и отвернулась. Повернули голову-то, а бабушка мертвая. Только на щеке слезу видно было. Дождалась, значит, хлебушка»

А. А. Краснова: «У поварихи умерли дети и муж, а она не плакала, только через два года пошла на кладбище и заплакала… Все завалено мертвыми было, сил нет могилы рыть. К сельсовету привезут и бросят».

П. Н. Кузнецова: «Мертвые валялись на улице. Хоронить некому. Была общая могила. Туда мы ходим молиться».

И. Н. Юдина: «Люди самих себя ели. Мальчишка, полтора года, пальцы свои съел. Умер» [цитаты по 716].

Факты людоедства и массовых смертей от голода присутствовали и в официальных документах:

Из донесения №9 политотдела Водораздельской МТС СКК в политуправление НКЗ СССР за 20 апреля 1933 г.: «Из фактов голода: 1). В с. Алексеевке 16 апреля умер ребенок двух лет. 17апреля мать его порубила, сварила и с остальными тремя детьми съела. На вопрос председателя сельсовета и секретаря ячейки — ответила, „что есть нечего“… 3). В Будановском колхозе — при осмотре одного нежилого дома обнаружена мертвая женщина и рядом лежала полумертвая девочка лет восьми — дочь умершей. При приведении в чувство девочка рассказала, что мать с неизвестным мужчиной съела грудного ребенка и мальчика пяти лет, хотели съесть и ее — померла мать. 4). В Подгорненском сельсовете единоличница… бросила двух малолетних детей в колодец с водой, где они погибли, объясняет тем, что есть нечего…»

Из сводки Секретно-политического отдела (СПО) ПП ОГПУ по НВК о «продзатруднениях» в колхозах края 10 мая 1933 г.: «Красноярский район. Отмечается обострение продзатруднений. За апрель на почве недоедания умерло 303 чел., в том числе трудоспособных 223 чел., подростков и детей 85 чел. (не все умершие зарегистрированы в сельсоветах, часть трупов зарывается прямо во дворах колхозников). Колхозники, не работающие в поле, ежедневно бродят по степям в поисках сусликов, которых употребляют в пищу. Много членов семей питаются сусликами, мышами, падалью, суррогатами, всевозможными травами и корнями, а иногда и лягушками…»

Из информации СПО ОГПУ за 7 марта 1933 г. о голоде в районах Северо-Кавказского края (СКК): «Учтено: опухших от голода — 1742 чел., заболевших от голода — 898 чел., умерших от голода — 740 чел., случаев людоедства-трупоедства — 10. В голодающих населенных пунктах имеют место случаи употребления в пищу различных суррогатов: мясо павших животных (в том числе сапных лошадей), убитых кошек, собак, крыс и т. п.» [цитаты по 717].

Власть все же пыталась бороться с голодом. Ей пришлось учесть сложившуюся катастрофическую обстановку. В 1933 г. российские регионы получили 990 тыс. тонн зерна ввиде зерновых ссуд, т.е. в 1,5 раза больше, чем в 1932 году (650 тыс. тонн). Также в первой половине 1933 г. были приняты меры по организационно-хозяйственному укреплению колхозов с помощью политотделов МТС, развитию огородничества и личных подсобных хозяйств колхозников и городских жителей. На ряду с этим изменилась система планирования хлебозаготовок: сверху устанавливались фиксированные нормы сдачи зерна.

Данные меры выразились в постановлении СНК СССР от 19 января 1933 года «Об обязательных поставках зерна государству колхозами и единоличными хозяйствами» и в ряде аналогичных постановлений, вышедших позже. Согласно этим законам, власть, наконец, прекращала использования чрезвычайных мер. Обязательная поставка не должна была превышать трети валового сбора каждого хозяйства при среднем урожае. Запрещались встречные планы. 14 августа и 5 ноября 1933 года приняты постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О помощи бескоровным колхозникам в обзаведении коровами», согласно которому государство закупало у МТФ, совхозов и единоличников коров и передачи не имеющим коров колхозникам по льготным ценам. В тот же год крестьянам разрешили в ЛПХ держать двух коров. 19 января 1934 года СНК принял постановление «О закупке хлеба потребительской кооперацией», где снова вспомнили о добровольности сдачи продукции, при этом по ценам выше заготовительных на 20—25%. В истории период после 1933 года называется по-разному: неонэп, экономическая либерализация, умеренная политика.

Любое руководство совершает ошибки, весь вопрос состоит в том, какую цену пришлось за это заплатить и как быстро и своевременно эти ошибки были устранены. Жаль, что для осознания проблемы и стабилизации аграрной политики, пришлось умереть нескольким миллионам крестьян… Меры стабилизации были нацелены, прежде всего, на сохранение колхозно-совхозного строя. Они смогли ослабить голод, но не ликвидировать его полностью. В начале 1934 г. голод снова поразил левобережные районы Поволжья и Южный Урал. [716, 719]

Спустя 2 года, когда голод был преодолен и оставшиеся в живых колхозы начали приносить пользу, 29 июля 1935 года вышло постановление СНК и ЦИК СССР «О снятии судимости с колхозников», благодаря которому многие осужденные по закону от 7 августа были реабилитированы. Постановление предписывало «снять судимость с колхозников, осуждённых к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет, либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывших данное им наказание или досрочно освобождённых до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличными» [цитата по 712]. Однако, это постановление не распространялось на осуждённых за контрреволюционные преступления (по которым были осуждены многие «кулаки»), на осуждённых по всем преступлениям на сроки свыше 5 лет лишения свободы, на рецидивистов и т. д. [713]. Всего к 1 марта 1936 года в СССР была снята судимость с 768 989 колхозников, в т.ч. в РСФСР с 366 259 человек [1390].

При этом абсурдные аресты хоть и не в таких масштабах как раньше, продолжали происходить, даже и после ВОВ по схожим законам. Например, 04.06.1947 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении уголовной ответственности за хищение личного имущества граждан», который заменил закон о трех колосках. Указом было установлено наказание от семи до 10 лет заключения в ИТЛ с конфискацией имущества или без него, за хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества — от пяти до восьми лет с конфискацией имущества или без него. За повторное такое преступление или преступление, совершённое в группе или в крупных размерах против государственного имущества, — от 10 до 25 лет с конфискацией имущества, против колхозного, кооперативного и общественного имущества — от 8 до 20 лет с конфискацией. [714]

В архивах послевоенного времени можно встретить дела, подобные 1930-м годам. Например, «Деревянко С. И. 1908 г.р. осужден Нарсудом 3/12—1947 года по ст.1 ч.1 Указа от 4/6—1947 года за кражу одного цинкового ведра к 7-ми годам лишения свободы. Находясь в лагере с 26/6—47 года, заболел. Диагноз: активный туберкулез легких» [цитата по 715].

Что интересно, в 1932 году из страны было вывезено и продано 18 млн. ц зерна, что, по подсчетам В. П. Данилова, позволяло из всех 25—30 млн. голодающих спасти от смерти 14 млн. человек. Примерно столько же, 18,2 млн. ц хранилось в неприкосновенных запасах. То есть возможность избежать массовой смертности от голода была. [669]

Как всегда, голод сопровождался вспышкой инфекционных заболеваний. Если в 1930 году сыпным тифом болело 38,6 тыс. чел., то в 1933 году около 850 тыс. чел., в 1934 г. — около 430 тыс. Брюшным тифом в 1928 году болело 120 тыс., в 1932 году уже 260—300 тыс. чел. [720]. Дифтерией в 1928 году болело 65—100 тыс., а в 1931—1933 гг. выросла до 120—125. Началась и эпидемия натуральной оспы, число заболевших увеличилось с 7 тыс. в 1929 г. до 60 тыс. в 1932 г. и около 40 тыс. в 1933 г. [721]. В эти годы также наблюдалось увеличение числа смертей от заболеваний легких, рахита, колитов, энтеритов, диспепсии [209].

Голод и болезни повлияли на демографическую ситуацию в зерновых регионах страны. По данным Всесоюзных переписей населения 1926 и 1937 гг. фиксировались следующие темпы сокращения сельского населения в районах СССР, пораженных голодом в начале 1930-х гг.: в Казахстане — на 30,9%, в Поволжье — на 23%, на Украине — на 20,5%, на Северном Кавказе — на 20,4%. Смертность в 1933 году выросла в несколько раз, например, на Нижней Волге, по сравнению с 1932 г., в 3,6 раза. [702]. Особенно возросла младенческая смертность — 295 человек на 1000 детей до 1 года. Средняя ожидаемая продолжительность жизни, сократившись в 2 раза по сравнению с 1930 г., составляла всего лишь 15,2 года у мужчин и 19,5 — у женщин. [722]

Общие демографические потери сельского населения в период с 1 января 1933 г. по 1 января 1935 г. составили в РСФСР 7631 тыс. человек (76 млн чел. в 1933 г. и 68 млн чел. в 1935 г.). Из них 5554,8 тыс. человек (73%) пришлось на основные зерновые районы без Казахстана (Северный Кавказ, Поволжье, ЦЧО, Урал). По мнению авторитетного российского демографа В. Б. Жиромской, от голода в начале 1930-х гг. на территории РСФСР погибло не менее 2,5 млн человек, это без учета Казахстана, и голодного 1934 года [723, 724]. По Данным Земскова жертвами голода по разным оценкам составили от 2 до 8 млн. человек [1370]. Проведение точного расчета жертв голода 1932—33 гг. затруднительно, т.к. в эти пестрые времена шли глобальные изменения по всей стране, сопровождающиеся невиданной миграцией населения. К тому же, как и в царское время, на деле очень сложно интерпретировать голод, как причину смерти. Зачастую голод являлся лишь сопутствующим фактором, на фоне общего ослабления иммунитета организма, что способствовало вспышке различных заболеваний. Однако, не приходится сомневаться, что голод 1930-х годов, как по масштабам, так и по числу жертв был беспрецедентным, не характерным для России, при этом рукотворным, который нельзя оправдать ни послевоенной разрухой (к концу 20-х хозяйство СССР уже достигло показателей 1913 года), ни природными явлениями (засухи и неурожаи случались и раньше, однако не приводили к такой катастрофе даже в 1890-х, о чем речь шла в главе 2.5). Неурожай лишь усугубил положение бедствующей деревни.

От голода и раскулачивания люди стали массово покидать районы проживания. По-отдельности или семьями, крестьяне стали бежать из колхозов и деревень в города. Чтобы предотвратить это бегство, правительство еще в марте 1930 года страны издало постановление «о борьбе с отходничеством», которое стало рассматриваться властями особой формой сопротивления «кулачества» колхозному строительству. С усилением голода миграция крестьян возросла. Для предотвращения бегства центральная власть попыталась блокировать эпицентры голода, для чего была выпущена специальная директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 22 января 1933 г. Согласно ей, местные органы власти должны были с помощью специальных кордонов останавливать массовый выезд крестьян [718]. Но массового бегства полностью избежать не удалось — т.к. оно приняло неконтролируемый характер. Так, «неорганизованное отходничество», как его называли в сводках, в 1932 г. достигло 698,3 тыс. человек. По данным ОГПУ задержать удалось только 219,5 человек, из которых 186,6 тыс. вернули, а остальных привлекли к судебной ответственности. В республиках, граничащих с другими государствами наметились «эмигрантские тенденции». Например, откочевки казахов в Китай в том же году составили 40 тыс. хозяйств. На этом фоне, снова, как и весной 1930 года, стал происходить массовый отток крестьян из колхозов. В 1932 году число коллективизированных хозяйств сократилось на 1370, 8 тыс. [669]

Руководство колхозов стало препятствовать уходу крестьян на заработки, подвергая их различным санкциям. Приведу воспоминания Жигановой Натальи Федоровны: «В 1936 г. я решила из колхоза уйти и работать в городе на производстве. Но меня из колхоза не отпустили. Чтобы уехать из колхоза, нужно было получить справку. Провели собрание, на котором выяснилось, что я будто бы должна была колхозу пуд зерна. Вот так! Я пять лет работала от зари до зари, не доедала, на трудодни, считай, ничего не получала, и ещё оказалась должна. Мне справку не дали, и по решению собрания отправили „на кубатуру“ за Барзас лес валить» [цитата по 549].

Действенным способом удержания колхозников оказалось введение паспортной системы в 1932 году. Вопреки распространенному мифу о всеобщей паспортизации населения СССР с 1930-х годов, далеко не все жители имели паспорта. Вопрос этот имел длинную историю. После революции паспортную систему ликвидировали, как буржуазный пережиток. Но накануне индустриализации правительство изменило свою позицию. Для учета и контроля миграции населения и по иным причинам с 1932 года начали снова выдавать паспорта, сначала только городскому населению, совхозникам и жителям новостроек. Крестьянам паспортов не давали. В сельской местности их выдавали только в совхозах и на территориях, объявленных «режимными». Делалось это в том числе и для удерживания колхозников в деревне. Сама по себе эта система делала возможным прикрепление людей к местам на законных основаниях. Если в городе пунктами прикрепления населения стала прописка, то в деревнях — колхозы. [725]

Для того, чтобы отлучиться в город, колхозник обязан был получить в сельсовете однократную справку, с указанием цели и сроков отлучки (но не более 30 суток) [727]. Такое ограничение свободы передвижения несравнимо даже с крепостными помещичьими крестьянами, которым, как описывалось во второй части, выдавали временные паспорта на несколько месяцев или на год.

Жить без паспорта в городе было невозможно, действовала целая система контроля граждан страны, за отсутствие паспорта человек подвергался штрафу до 100 рублей и «удалению распоряжением органов милиции». Повторное нарушение влекло за собою уголовную ответственность. Введенная 1 июля 1934 года в УК РСФСР статья 192а предусматривала за это лишение свободы на срок до двух лет. [727]. А, вспоминая Назинскую трагедию, не только «беспаспортный», но и имеющий документы, мог легко быть задержан где угодно, хоть в транспорте, увозящем его из села, хоть в городе на вокзале.

Учитывая все эти особенности миграции 1930-х годов, нельзя утверждать, что столь невиданный рост городов и убыль сельского населения являются прямым свидетельством того, что население имело право свободно перемещаться по стране. Скорее государство запустило громадный по масштабам, но плохо продуманный процесс искусственной миграции населения, который она отчасти контролировала, а отчасти нет. Про особенности урбанизации данной эпохи скажем позже.

Приведу еще несколько воспоминаний крестьян, из которых видно, как воспринимали введение паспортной системы на селе [цитаты по 549]:

Дмитриева Нина Дмитриевна: «Уехать из колхоза было нельзя: не давали паспортов. Да и не было специальности, чтобы в городе зарабатывать себе на жизнь».

Беккер Лидия Давыдовна: «Крестьяне паспортов не имели, так как правительство боялось, что, получив паспорта, крестьяне уйдут из колхозов. Правительству это было невыгодно».

Зениткина (Криво) Галина Александровна: «Колхозники были без паспорта. Это чтобы удерживать людей в деревне. Ведь без документов человек — ноль. Могу припомнить много случаев о том, как ребятам и девчатам, мечтающим учиться в городе, трудно было получить справку, удостоверяющую личность. Колхозники практически не получали денег. Без денег да без паспорта — куда денешься»!

При этом правовое положение крестьян не изменилось и после смерти вождя в 1953 году. Без каких-либо существенных изменений паспортная система и система прописки просуществовали до 1970-х годов. В 1970 году возникла небольшая лазейка в законе: в принятой «Инструкции о порядке прописки и выписки граждан исполкомами сельских и поселковых Советов депутатов трудящихся», утвержденной приказом МВД СССР, была сделана незначительная оговорка: «В виде исключения разрешается выдача паспортов жителям сельской местности, работающим на предприятиях и в учреждениях, а также гражданам, которым в связи с характером выполняемой работы необходимы документы, удостоверяющие личность» [цитата по 727]. Этой оговоркой стала пользоваться в основном молодежь, мечтающая переселиться в города. Только в 1974 году вышло новое «Положение о паспортной системе в СССР» утвержденное постановлением Совета Министров СССР от 28 августа 1974 года №677, в которой говорилось, что с 16-летнего возраста каждый гражданин СССР должен был получить паспорт. Впервые в их число были включены и все жители села. Однако полная паспортизация населения по административным причинам завершилась только к концу 1981 года, за шесть лет в сельской местности было выдано 50 миллионов паспортов. [726, 727]

В 1934 г. лидеры партии объявили о завершающем этапе коллективизации. Согласно Большой Российской энциклопедии к 1933 г. в колхозах было объединено 61,8% крестьянских дворов и около 80% посевных площадей. За 1930—1937 гг. численность крестьянских хозяйств сократилась с 25,6 млн до 19,9 млн, из которых 18,5 млн (93,9%) были объединены в 243,7 тыс. колхозов (включили 99,1% всех посевных площадей) [636, 1371]. После 1934 года основным методом принуждения вступления единоличников в колхозы стали административно-экономические меры, прежде всего, через повышение налогов [1391].

Государственная земля закреплялась за колхозами в вечное пользование. Колхозы располагали землей и рабочей силой. С тех пор, русское крестьянство было практически лишено земли. Все поля и пастбища стали принадлежать государству в той или иной форме (колхозы, совхозы, режимные территории, филиалы городских предприятий и т.д.), за исключением приусадебных участков. Проведенная после революции социализация земли, которую большевики осуществили по требованию крестьян и представляющих их интересы левых эсеров, была полностью свернута. Вместо этого реализовали Ленинский план всеобщей национализации земли. Привычная картина русского оратая на ржаном или пшеничном поле навсегда исчезла. Хлеб больше не принадлежал крестьянину, его необходимо было заработать в колхозе за трудодни, устроиться в совхоз, в город на завод или добыть иным способом.

Практически всё, что производилось в колхозах — уходило в город, поэтому основными источниками питания сельского населения стали личные подсобные хозяйства, состоящие из огорода, немногочисленной скотины и птицы, и собирательство и охота (особенно на малолюдных окраинах). Этот небольшой по сравнению с колхозными полями клочок земли спас русское крестьянство в самые страшные годы голода и войны. Неспроста тот же Виктор Астафьев посвятил русскому огороду целую оду, где он с большим уважением и почтением описал самые важные для крестьян овощи.

Особо хочется отметить здесь картошку — овощ, ставший к 1930-м наиболее важным для выживания в деревне, буквально заменившим хлеб, т.к. для него не требовалось больших площадей земли. Вот как писал об этом Виктор Астафьев: «Если уж по уму да по совести и чести — спаситель наш — огород! Тут и голову ломать незачем. В огороде же том самоглавнейший спаситель — скромное, многотерпеливое существо, участью-долей схожее с русской женщиной, — картошка! В честь картошки надо бы поставить памятник в России. (…) Тот, кто умеет сочинять гимны, должен найти самые торжественные слова, и самые голосистые певцы споют картошке гимн на самой широкой площади при всем скоплении народа. Не знаю, кто как, я плакал бы, слушая тот гимн» [цитата по 728].

Смена рациона питания жителей СССР отразилась даже в официальных документах. Так, в 1953 году Центральное статистическое управления (ЦСУ СССР) провело анализ потребления основных продуктов питания крестьян в первой половине 20-го века. Как уже говорилось, ЦСУ в те годы было полностью подчинено политике партии, поэтому данные могут иметь большую погрешность. Тем не менее, согласно этим данным, с 1913 года по 1936 год потребление хлеба и хлебных продуктов значительно снизилось (с 26,5 до 19,8 кг). При этом за тот же период потребление картофеля выросло почти в 2 раза (с 10,9 кг до 19,9 кг). [729]

Из письма колхозника А. В. Кошелева в СНК СССР от 5 октября 1934 года: «В нашем колхозе „Парижская коммуна“ уборка закончилась 20 сентября, но до сих пор колхозники голодают (…) Наш рик дал цифру 700 ц, которую мы должны утвердить, но так как у нас урожаи ввиду засухи был низкий, при отчислении всех фондов на трудодень приходится 2,4 кг, а если мы продадим 700 ц, то останется 1,9 кг. Эта цифра поражает колхозника. (…) Я работал все 365 дней, да жена 80 = 445 х 1,9 = 845 кг. Семья из 6 чел., значит 845: 6 = 141 кг. В году 365 дней, значит 141 кг: 365 = 386 г., из них гарнцевый сбор 12%, что составит 45 г. В результате 341 г. Сами поживите, товарищи, на этих граммах. И притом, какие последствия колхоза будут от голодного колхозника» [цитата по 1391].

В неурожайный 1936 год около 10 тыс. колхозов совсем не выдавали зерна по трудодням, 26,5% не выдавали денег, около 100 тыс. — картофеля. От 11 коп. до 1 рубля выдавали своим работникам по трудодням 175,8 тыс. колхозов, свыше 3-х рублей — 10,6 тыс. До 2-х кг зерновых и бобовых выдавали 171 тыс. колхозов, свыше 5 кг — около 8 тыс. колхозов. Причинами такого бедственного положения были не только традиционно завышенные планы хлебозаготовок и неурожаи, но и низкий уровень полеводства, агротехники и иные хозяйственные проблемы. Например, в Оренбургской области до середины 1935 года необмолоченным оставался прошлогодний хлеб на площади свыше 200 тыс. га. В колхозе «Пугачев» колхозники не получали деньги за трудодни три года, при этом без обмолота оставалось 1100 га пшеницы и 530 га проса. Огромные потери происходили при заготовке и хранении продукции. За 1934—35 г. было потеряно 6200 тыс. пудов зерна. Пшеницу сеяли без севооборота по 4—7 лет и т. д. и т. п. [1391]

Если уж так кардинально снизилось потребление хлеба, то что говорить о мясе. После коллективизации в деревне его ели редко. Согласно тем же данным, потребление мяса в тот же период также значительно снизилось. Примечательно, что более 72% всего произведенного мяса — даже спустя годы после коллективизации производилось в личных подсобных хозяйствах населения [731]. В 1940 году колхозы производили только 28% мяса, в 1960 — 60% [732]. Напряженная ситуация с мясом кардинально не улучшилась ни к концу 30-х, ни после войны. Проблемы эти отмечались в докладах как местных руководителей, так и на самом высоком уровне. Спрос на мясо, как и на многие другие продукты и товары народного потребления в СССР всегда превышал предложение.

Как уже упоминалось, академик РАЕН В. П. Полеванов, исследуя покупательную способность средних зарплат трудящихся в царской России (1913 г.) и в СССР, пришёл к выводу, что уровень 1913 года был вновь достигнут только в конце 1950-х годов. После провала в Гражданскую войну потребление граждан достигло максимума в конце НЭПа (в 1927 г.), но затем неуклонно снижалось. В 1940 г. покупательная способность средней зарплаты в СССР была уже в 1.5 раза ниже, чем в 1913 г., достигнув в 1947 г. абсолютного минимума (в 2.5 раза ниже, чем в 1913 году), и только в конце 1950-х вновь вышла на дореволюционный уровень. [554]

Таким образом, русскую деревню поставили на колени, обескровили, увели лучших на социалистические стройки в города, спровоцировали невиданный голод, отнимая последнее продовольствие и имущество, заставили работать по 12 часов, нарушая собственные законы, которые иногда менялись столь стремительно, что их не успевали выполнять. На ноябрьском пленуме 1934 года Сталин в связи с отменой карточной системы на хлеб откровенно заявил: пайковая цена на хлеб «не была собственно ценой, а представляла собою нашу классовую политику дара по отношению к рабочему классу за счет крестьянина» [цитата по 1391].

Общие выводы по коллективизации

Перед тем как более подробно приступить к разговору об индустриализации и урбанизации довоенного периода, хотелось бы подвести некоторые итоги коллективизации.

Итак, после 1934 года голод, как и раскулачивание пошло на убыль. Основные преобразования завершились. Земля была почти полностью национализирована. Миллионы людей были перемещены в отдаленные районы страны, заняты на социалистических стройках, загнаны в колхозы.

С начала 1930-х также возросло число совхозов, в связи с чем в 1932 году был создан отдельный Наркомат зерновых и животноводческих совхозов. Согласно Большой Российской энциклопедии «С 1930 к началу 1941 гг. численность совхозов в СССР выросла с 2832 до 4159, из них 40,7% составляли животноводческие, 11,9% — плодовые и овощные, 11,5% — зерновые. Основная их часть была сосредоточена в РСФСР (2600), на Украине (929) и в Казахстане (190). Доля совхозов в государственных заготовках и закупках сельхозпродукции составляла: по зерну 10%, хлопку 6%, молоку и мясу 16%, шерсти 18%» [цитата по 1399]. Доля совхозов во всем сельском хозяйстве к концу 1930-х составляла менее 2%, а колхозов — около 98%. Таким образом основная тяжесть по плану хлебозаготовок в эти годы ложилась на колхозы. В первые годы колхозы явно не справлялись с этим планом, что было связано с допущенными ошибками и перегибами, описанными выше. Материальная база колхозов была основана на простом сложении малопроизводительного крестьянского инвентаря, а отобранный скот из-за неправильного ухода и отсутствия кормов погиб. Ситуация стала меняться к лучшему только после массовой технической реконструкции сельского хозяйства, во внедрение на селе крупного товарного сельскохозяйственного производства на основе машинной обработки земли. В 1928 г. на машиноснабжение было вложено средств: 686,0 тыс. р., из них на сложные машины — 172,0 тыс. р., в 1932 г. — 1640,9 тыс. р., в том числе на сложные машины и трактора — 864,9 тыс. р. [733, 734]. Для обслуживания колхозов на селе развернулась целая сеть машинотракторных станций (МТС), которая предоставляла технику в аренду, занималась ее ремонтом и обслуживанием. Примечательно, что до 1958 года МТС были самостоятельной организацией, не принадлежащей колхозам. За свою работу МТС обычно забирали у колхозов часть собранного урожая [733].

Главная задача коллективизации к середине 30-х годов была все-таки выполнена: государственный продовольственный контроль был установлен, что обеспечивало безопасность и предсказуемость плановых хлебозаготовок. Была налажена контролируемая перекачка средств из аграрного сектора в промышленность, армию, индустриальные центры. Налажены поставки зерна на экспорт. В годы первой пятилетки 40% экспортной выручки дал хлеб. Вместо 500 — 600 миллионов пудов товарного хлеба, заготовлявшегося ранее, в середине 1930-х годов страна заготовляла 1200 — 1400 миллионов пудов товарного зерна ежегодно [735]. По заключению историка Нефедова модернизация сельского хозяйства в 1930-х годах не смогла увеличить урожайность и остановить падение потребления, но резко увеличила производительность труда в деревне — главной головной боли дореволюционных аграрников. Если раньше сельскохозяйственные работы выполняли 72 млн. крестьян (включая детей и стариков), то к концу 30-х только 30 млн. колхозников, из них 7 млн. женщин были заняты в основном в своем приусадебном хозяйстве. Следовательно, производительность путем больших жертв, аграрного кризиса и неимоверного труда выросла больше чем в 2 раза. Таким образом, за 10 лет в стране был осуществлен индустриальный скачок. [736]

Как открытые лозунги, так и секретные директивы того времени часто использовали словосочетание «обеспечить любой ценой». Это приучало руководителей на всех уровнях власти к неизбежности (даже к необходимости) жертв, ведь когда ежедневно идет какая-нибудь борьба (за победу революции, за лучшее будущее, за международный пролетариат) нельзя обойтись без врагов и потерь. За все это Россия заплатила несоизмеримо высокую цену, как в материальном, так и в духовном плане. По подсчетам различных исследователей общие потери населения страны с 1930 по 1936 года составили 5—8 млн. человек (5% от предкризисной численности населения) [555, 636].

Более того, как уже упоминалось выше, у руководства была возможность справиться с спровоцированным им же голодом и значительно снизить число жертв. Это же касалось и раскулаченных переселенцев, если бы данный процесс был организован более гуманно. К глобальным целям — повышению обороноспособности страны через индустриализацию — вопросов нет, претензии к методам и средствам достижения. Оправдывает ли данная цель такие жертвы? Однако, для русской деревни, как мне кажется, страшнее оказались не физические потери, а культурно-психологические, имевшие длительные последствия.

Несомненно, коллективизация стала одним из самых жирных гвоздей в гроб русской деревни. И дело тут не только в физических потерях. В Гражданскую войну, а тем более в ВОВ людей погибло больше. Но война международная — это общая беда, которая сплачивает людей. Беда, имеющая свои границы во времени и пространстве, дело понятное, не требующее разъяснений. Другое дело реформы и эксперименты, которые проводятся собственной властью, не имеющие четких сроков, границ и методов осуществления. Коллективизация для русского крестьянства стала действительно переломом, как заметил Солженицын — переломом хребта (интересно, что точно такое же выражение использовал зампред ОГПУ Г. Г. Ягода по отношению к кулачеству: «Нам необходимо до марта — апреля расправиться с кулаком и раз навсегда сломать ему хребет» [цитата по 645]). Но не столько физическим, сколько социокультурным. Изменения сознания людей, превращение крестьянина в пролетариат, длившееся многие годы имело свои длительные и тяжелые последствия. Самое главное здесь было — изменение отношения к земле и общий настрой на урбанизацию. Отныне город для крестьянина стал не источником обмана, соблазна и иного зла, а источником спасения, выживания и силы.

Одним из самых важных факторов в изменении сознания крестьян стал земельный вопрос. Национализация его не решала, а скорее просто ликвидировала (а по сути откладывала, как национальный и религиозный вопросы). Для большевиков, в отличие, например, от народников, земельный вопрос всегда был второстепенным. Для осуществления партийных планов их больше интересовал продовольственный вопрос, а это большая разница. Прежде всего наладить и контролировать снабжение, а потом все остальное — таковы были приоритеты в аграрной политике. По сути в сложившейся ситуации было два взаимоисключающих выхода: либо продолжение развития народнической социализации, в форме столыпинско-нэповских реформ, что влекло за собой фактический отказ от принятой идеологической программы, т.к. вело к реставрации капитализма, либо насильственная форсированная национализация с организацией колхозов — как гаранта продовольственного обеспечения затевающегося социалистического эксперимента. Большевики в очередной раз стали заложниками собственной идеологии, не терпящей компромиссов. Пришлось пожертвовать социализацией, то есть многовековыми интересами крестьян. «Однако хозяйственная природа мужика не изменилась за века: все, что давало ему выгоду — было благо, все, что ограничивало его самостоятельность и сокращало производство, — зло» [цитата по 520].

Тем не менее, насильственный отрыв от родной земли дал свои «плоды». У крестьянина исчезало ощущение малой родины, отчего дома. Дети «кулаков», бежавших и переселенных крестьян, родившиеся в бараках, заводских общежитиях и многоквартирных домах уже не видели деревенского ландшафта, не жили привычной сельской жизнью, не имели представления о «своей земле», которой лишились их родители. Не лучше дело обстояло у тех, кто остался в деревнях. Государственная земля не могла восприниматься своей. К ней стали соответственно относится — не берегли, воровали продукцию, небрежно вели хозяйство (не все, конечно). Государству пришлось использовать «административный ресурс», в виде закона о трех колосках и его поздних аналогов. То, что держалось на совести, теперь стало поддерживаться страхом. Ощущение своей собственной земли сузилось до придомовой территории, небольших участков с огородами и садами.

Став государственной, земля больше не могла рассчитывать на бережное, человеческое к ней отношение. Местная колхозная власть ее воспринимала лишь рабочим столом, ресурсной базой, которая должна обеспечить выполнение плана. А местные жители — рабочим местом, государственным предприятием, которое давало заработок. Отметим, что процесс этот происходил постепенно — нелегко отучались крестьяне от многовековых понятий, вобранных с молоком матери. Русский крестьянин всегда особо чтил землю, называл ее матерью, а труд оратая ставил выше любого другого труда. Приведу несколько русских пословиц, ставших пророческими в наше время: «Нет плохой земли, есть плохие хозяева», «Крестьянин без земли, что дерево без корня», «Как траве-мураве не вырасти без горсти земли, как не красоваться цветку на камне — так и русскому народу не крестьянствовать на белом свете без родимой земли-кормилицы. Как без пахаря-хозяина и добрая земля горькая сирота — так и он без земли — что без живой души в своём богатырском теле». Многовековой опыт ведения хозяйства сохранялся многими поколениями крестьян. Хотя «дедовские» способы оказались в итоге не такими эффективными, как в эпоху торжества зеленой революции, однако русские бородатые мужики много лет кормили не только Россию, но и являлись крупнейшими экспортерами продовольствия. Например, с 1909 по 1913 гг. Россия ежегодно экспортировала около 10,7 млн. т зерновых, или почти треть всего мирового экспорта этой продукции [1408]. В 1903 -14 гг. на Россию приходилось 24,7% экспорта пшеницы, 37,1% ржи, 42,3% овса и 75,8% ячменя, при этом в 1870-80-х гг. доля экспорта была еще выше: 33,1% мирового вывоза пшеницы, 86,3% ржи, 63% овса, 40% ячменя [1409]. При этом не устраивали экологических и социальных катастроф, характерных для «прогрессивного» 20-го века. Кроме того, методы ведения хозяйства и орудия обработки земли постоянно совершенствовались (это относится не только ко второй половине 19 — начала 20 века, но и в более ранние века), крестьяне активно усваивали самые последние технологические успехи в агарной сфере, о чем уже говорилось в предыдущей части. Но новой власти это не помешало назвать крестьян «темнотой», пережитками «проклятого царизма». От христианского отношения перешли к технократическому. Кардинальная смена полеводства не смогла пройти гладко даже с технической точки зрения. Разрушив старые методы, невозможно было ввести сразу новые, т.к. они существовали только в теории, что хорошо видно по многочисленным документам правительства, связанным с введением элементарных правил агротехники в колхозно-совхозное производство и контролю по их соблюдению.

Причин будущего краха колхозов в 90-е годы было много, но одной из основных можно считать именно это ощущение «ничейности» земли. Фраза Нонны Мордюковой в фильме 1959 года с характерным названием «Отчий дом» о том, что «Все вокруг колхозное, все вокруг моё», которую она произнесла в оправдание кражи огурца с колхозного поля, стала поистине народной, чего явно не ожидали сами создатели второстепенного советского фильма. Проблема небрежного отношения к земле так и не была решена в СССР. Это и понятно, т.к. в рамках всеобщей национализации и государственного социализма эту проблему эффективно решить невозможно. А чего только не предпринималось? Раздували дорогостоящий аппарат государственного контроля, ужесточали законы, устраивали показательные карательные суды и публичные порки, отправляли на уборку студентов и, даже школьников. Были и пряники, в виде соцсоревнований, премий и наград. И все равно, молодежь стремилась покинуть родную землю и уехать в город. Таким образом, резкая смена хозяйствования огосударствленной земли обрекала последнюю на полное запустение при возникновении неблагоприятной экономической обстановки, что и случилось после распада СССР.

Дискредитации жизни русской деревни много поспособствовало и советское образование, которое помимо своего несомненно положительного влияния, сразу же стала важным органом большевистской пропаганды. В своей прекрасной книге «Мир русской деревни» советский профессор М. М. Громыко с горечью отмечала: «Отсутствие глубокого понимания деревни, ее традиций, особенностей сельской жизни, недостаток настоящего уважения к крестьянину, его труду буквально пронизывают всю современную программу образования. И стоит ли удивляться при этом, что, едва-едва подучившись, крестьянский сын спешит бежать из деревни без оглядки, чтобы обрести более престижную профессию и городской образ жизни. И только ли материальные условия в этом виноваты? Тщетно призывает сельский учитель старшеклассников остаться в родном селении — это противоречит всему, что он же доказывал им на уроках истории или литературы» [цитата по 68].

Итак, обобщим основные причины произошедшей трагедии:

1. Некомпетентность и безграмотность руководящих органов на всех уровнях управления, что стало прямым следствием слома административного аппарата в революцию и Гражданскую войну. Низшие органы власти не имели опыта практического управления, были слабо подготовлены в теоретическом и политическом плане, что признавалось даже партийными вождями. Благодаря прямым и простым лозунгам военного характера низший партийный аппарат старался выполнить поставленную задачу привычными насильственными методами, любой ценой и не жалея людей. В свою очередь высшее руководство страны также страдало от профессиональной неграмотности, не могло надежно спланировать и продумать аграрную реформу. Это хорошо видно по многочисленным постановлениям и директивам, которые часто противоречили друг другу. В связи с этим проведение реформ происходило в атмосфере всеобщего непонимания и страха. Единственным понятным методом, который успешно применялся, оказался только «чрезвычайный», основанный на угрозах и реальном насилии. Компромиссы (хотя бы в виде весьма популярного среди крестьян кооперативного движения) и иные предложения, а также возможность их комплексного применения не принимались, а их идеологи сразу или в скором времени подвергались насилию со стороны победившей стороны. Распространенное словосочетание «линия партии» предполагала линейность и бескомпромиссность принятых решений.

Ярким примером близорукости власти оказалось неудачное и несвоевременное реформирование государственной системы статистического учета (ЦСУ). После революции она находилась в плачевном состоянии. Более того в 1929 г. была упразднена сеть добровольных корреспондентов, а в 1930 г. убрали и балловые оценки, которые давали более-менее надежные статистические данные. В 1925 году руководство ЦСУ, состоявшее с 1918 года из опытных земских статистов было полностью переформатировано. П. И. Попова и А. И. Хрящеву, отстаивавших позицию, что хлеба у крестьян недостаточно для сдачи по плану, были отстранены и заменены на молодых и исполнительных управленцев, послушных политике партии [645]. Из-за этого сложилось ложное представление, что крестьяне намеренно занижают данные по урожайности. Обычным явлением стали корректировки «в плюс».

С другой стороны, при СНК в 1932 году была создана ЦГК (центральная госкомиссия), где были разработаны новые методы оценки урожайности на основе не валовых сборов зерна, а видовой (биологической) урожайности. Она определялась не по итогам сбора зерна, а перед его уборкой, путем срезания колосков определённых квадратов и их ручным обмолотом. Делалось это чтобы предотвратить попытку скрыть от государства действительный размер урожая. Разумеется, биологическая урожайность всегда превышала валовую. Проведение этой оценки спецкомиссиями на местах было трудоемко, мешало хозяйственной деятельности и часто подвергалось сопротивлению местных органов власти и населения. При этом, биологическую урожайность в статистических показателях стали выдавать за амбарную (валовую), на основе которой исчислялась натурплата МТС. Несмотря на протесты даже на уровне наркоматов, без особых изменений такая система подсчета просуществовала до 1952 года, когда на XIX съезде Маленков объявил об «окончательном и бесповоротном» решении зерновой проблемы в СССР, т.к. «валовый» сбор зерна составлял 8 млрд. пудов, хотя фактический, согласно годовым отчетам колхозов и совхозов, равнялся только 5,6 млрд. пудов. Ясно, что эти фантастические цифры было удобно использовать для пропаганды в качестве доказательства успехов партии, но эти же цифры попадали и в хлебозаготовительные планы, что прямо влияло на благополучие крестьян, т.к. вело к различным мерам наказания из-за срыва заведомо невыполнимых заданий. [669]

В итоге вменяемых данных по урожайности и урожаям советское руководство как в 20-30-е, так в последующие года не имело. Провалы планов сдачи хлебозаготовок и их частые корректировки, «затыкания дыр» во время неурожаев и, наконец, беспрецедентный голод это отчетливо показали. По факту сложилась парадоксальная ситуация: народная власть, которая вообще-то должна была лучше разбираться в народе и его нуждах, чем царская, не имела представления о сельскохозяйственном производстве и возможностях крестьянства. Так, компания хлебозаготовок 1927/28 годов исходя из преувеличенных показателей, предполагала изъять у крестьян 900 млн. пудов хлеба, в реальности же собрать удалось только 529 млн. пудов [737]. Поэтому надо с большой осторожностью относится к официальным статистическим данным того времени. Часто они носили явно завышенный и заведомо ошибочный характер. Сам Сталин до конца жизни был искренне убежден, что в деревне полно ресурсов. Это прослеживается в его официальных речах и разговорах с колхозниками (например, с упоминавшийся ранее П. А. Малининой).

2. Экспериментальный и идеологический характер проведения реформ. Никто в мире ранее не проводил подобных действий такого масштаба в такой срок. Огораживание в Англии, происходившее несколько сот лет в 16—19 вв. или майорат в Германии, в результате которых крестьянство также массово пострадало сравнивать со сложившейся ситуацией в СССР довольно сложно. Слишком разные были масштабы, сроки, условия, технические возможности и иные аспекты. Ранее большевистские вожди в основном ограничивались теорией. На практике к аграрной реформе подступить с идеологических позиций долго не решались. Вынужденно, со скрипом сам Ленин одобрил продолжение аграрных реформ Столыпина, а сроки окончания НЭПа постоянно откладывались.

Наконец, в силу объективных причин, аграрный вопрос больше откладывать было нельзя. Однако, вместо того, чтобы материально и технически подготовиться к реформам, начали с красивых лозунгов. Вопреки марксистской аксиоме, политика предшествовала экономике. В год «великого перелома» в СССР еще не существовало материально-технических предпосылок для коллективизации. Такой вывод был сделан еще советским ученым Даниловым В. П. в 1957 году: «Темпы социальной реконструкции сельского хозяйства намного обгоняли темпы технической реконструкции, [а] устройство социально-экономических отношений в деревне было завершено намного раньше, чем техническая реконструкция сельского хозяйства» [цитата по 738]. Так, устройство машинно-тракторных станций началось одновременно с коллективизацией — в 1929 году, а годовой план на их массовое развертывание в сельской местности (1400 МТС) был утвержден только в 1930 году. По-хорошему должно было быть наоборот — сначала техническое обеспечение, потом коллективизация. [1371]. Таким образом, проведение реформ характеризовалось шапкозакидательством и «забеганием вперед» [520].

3. Общая моральная и нравственная атмосфера в послереволюционном обществе, где ценность человеческой жизни снизилась почти до нуля. С одной стороны, общество в психологическом плане еще не оправилось от потрясений революции и Гражданской войны, когда была почти полностью обесценена человеческая жизнь. С другой — традиционная моральная база, основанная на христианских ценностях, была объявлена мракобесием. Атеистическая теория же, на которой была основана новая государственная идеология, не давала удовлетворительного ответа на вопрос зачем жить? Утрата веры в загробную жизнь давала широкий простор любому аморальному поведению, т.к. теперь человек не нес ответственность и наказание за свои грехи. Это являлось еще одним глобальным нравственным противоречием в СССР: с одной стороны, призывалось соблюдать революционную сознательность, близкую по своим идеям к христианскому мировоззрению, строить коммунизм для будущих потомков, с другой — человека убеждали в том, что лично у него никакого будущего после смерти нет. Следовательно, обессмысливалась любая земная деятельность, вся жизнь.

В обществе искусственно поддерживалось постоянное ощущение борьбы и военной угрозы, как будто СССР находился в перманентной войне со всеми внешними и внутренними врагами. Борьба же всегда предполагает жертвы: чем больше жертв, тем убедительней победа. Поэтому людей настойчиво убеждали положить свои жизни в борьбе за революцию. Параллельно с этим в стране разворачивалась невиданная доселе пенитенциарная система, состоящая из исправительно-трудовых лагерей, тюрем, спецпоселков, спецобъектов и т.п., в которых переваривалось значительное количество людей. Все это приучало к мысли, как отдельных ответственных руководителей, так и всего общества в целом, к тому, что человеческая жизнь ничего не стоит.

Закончу данную тему высказыванием Александра Зиновьева, одного из самых неординарных советских философов: «Тогда все было первое, в том числе и первое осмысление сущности нового коммунистического строя. Не старые революционеры, не мудрые руководители, не профессора и маститые писатели, а именно мы — безусые мальчишки первыми постигли самую глубокую и самую трагическую истину тысячелетия: все кошмарное зло нашей эпохи явилось результатом воплощения в жизнь самых светлых идеалов человечества. И от этого открытия нам стало плохо на всю жизнь» [цитата по 739].

Индустриализация и урбанизация 1930-х гг.

Для промышленного рывка требовалась дорогостоящая закупка оборудования и технологий из-за рубежа. Самым активным торговым партнером довоенного СССР стали США и Германия. Из-за океана в Советский союз были приглашены инженеры многих известных иностранных компаний (Сименс, Форд, Дженерал Электрик и т.д.). В Москве был открыто советско-американское предприятие Госпроектстрой, в котором американский опыт изучили более 4 тыс. советских инженеров, и филиал немецкой компании Демаг — Центральное бюро тяжелого машиностроения. В развитии советской нефтехимии большое участие приняла компания Винклер-Кох, которая построила в СССР пятнадцать заводов по крекингу тяжелой нефти [740].

Главными источниками финансирования индустриализации в первую пятилетку стал экспорт сельхозпродукции (в 1927 году он составлял 57,2% от всего экспорта, в 1928 — 46%, в 1931 — 42,1% и т.д.) и промышленной продукции, причем с развитием индустриализации экспорт промышленности постоянно увеличивался, а сельхозпродукции падал, к тому же существенно менялась качественная структура экспорта: необработанное сырье замещалось готовой продукцией или прошедшей более глубокую обработку (вместо трепаного льна — чесаный и готовая пряжа, вместо кожи — обувь и т. д. [741]

И все равно денег на осуществление грандиозных планов не хватало, поэтому руководство страны стало искать альтернативные источники финансирования. Микоян, возглавлявший с 1926 года Наркомат торговли выступил с инициативой продажи культурных ценностей страны. В течении 5 лет с 1928 года Наркомторг проводил беспрецедентную эпопею по распродаже музейных ценностей, в том числе 2880 полотен Эрмитажа. Однако, разбазаривание национального достояния не привело к обещанным результатам. Выкинув на мировой рынок массу антиквариата, советские торговцы спровоцировали резкое падение их стоимости. В итоге за пять лет было выручено только 20 млн. рублей — сумма несоизмеримая с потерянными музейными ценностями. [742, 743]

Более эффективно действовал Торгсин, осуществлявший продажи населению продуктов питания и потребления за иностранною валюту и драгоценности. В условиях страшного голода начала 30-х годов и последующего непрекращающегося товарного дефицита у людей часто не было выбора: золото или жизнь. За первую пятилетку Торгсин выручил 287 млн. зол. руб. [744]. Были способы отбирать ценности у населения и вполне открыто. Так, ОГПУ под лозунгом борьбы со спекуляцией осуществляло насильственное изъятие ценностей и валюты у населения. Только за 1930 год таким способом было собрано более 10 млн. золотых рублей [745]. Таким образом, государство всеми возможными способами выкачивало золото.

Первый план пятилетки не был выполнен. Основными причинами стало заведомое завышение плановых заданий, отсутствие серьезного анализа финансово-экономических возможностей страны, нехватка квалифицированных кадров и ресурсов, искусственный характер роста городов и промышленных районов. Но несмотря на это, промышленный рост все равно был впечатляющим. Производственные фонды тяжелой промышленности за 4 года увеличились в 2,7 раза. За первые 2 пятилетки с 1928 по 1937 гг. выплавка чугуна выросла на 439%, стали — 412%, добыча угля — 361%, нефти — 246%, выработка электроэнергии — 724%. Невиданных успехов достигло машиностроение, продукция станков выросла на 2425%, автомобилей — на 25000%! [746]. Уже в 1934 году на 17 съезде партии Сталин констатировал, что удельный вес промышленности в валовой продукции народного хозяйства составил 70,4% [747]. В среднем в первые две пятилетки ежегодный рост ВВП составлял около 5—6%, почти сравнявшись с ВВП Германии в 1939 году [748].

Отдельное слово хочется сказать о развитие пищевой промышленности, которая существенно повлияла на продовольственную безопасность СССР. История многосторонней деятельности Анастаса Микояна, который в 1930 году возглавил наркомат снабжения, отображает всю противоречивость той эпохи: он занимался распродажей музейных ценностей, поддерживал сталинские репрессии и принимал в них активное участие, в том числе на своей родине в Армянской ССР, при этом сумел добиться заметных успехов в развитие пищевой отрасли. Как отдельную отрасль пищевую промышленность не рассматривали до 1930 года, пока не был основан новый наркомат снабжения. Микоян предложил обратиться к опыту зарубежных государств, как это делали в других отраслях. В СССР было приглашено около 70 специалистов-инженеров. В 1931 году в Москве был основан институт «Гипромясо», в рамках которого советскими и американскими инженерами были разработаны первые московские мясокомбинаты. Помимо иностранных специалистов в СССР стало поступать и самое современное зарубежное оборудование. Его общая стоимость для первых четырех мясокомбинатов составила 4,75 млн. рублей. [749]. Аналогично фактически с нуля стали развиваться другие направления отрасли: консервная, холодильная, молочная, кондитерская, крахмально-паточная, витаминная и т. д. При этом импортируемые высокотехнологичные машины служили образцом для организации их дальнейшего серийного производства в Советском Союзе. Например, на основе чаеупаковочных британских машин были созданы советские аналоги для Тбилисской чаеразвесочной фабрики. Вопреки идеологическим противоречиям, советское руководство, сознававшее технологическое превосходство западных стран, тесно сотрудничало с капиталистическими державами: США, Германией, Великобританией, Италией и др. Для пищевой промышленности главным партнером также стали американские фирмы. В 1936 году «для ознакомления с пищевой промышленностью Северо-Американских Соединённых Штатов и перенесения опыта США в СССР» Микоян посетил Северную Америку [цитата по 751]. Примечательно, что это был исключительный случай в то время. До этого за океаном из советских руководителей на уровне Политбюро не бывал никто, а на уровне наркомов — только глава внешнеполитического ведомства Литвинов. Поездка оказалась исключительно плодотворной. За 2 месяца Микоян посетил более ста различных предприятий пищевой промышленности. Одновременно с ознакомлением, сразу же заключались договоры на покупку оборудования и технологий, для этого советская делегация предусмотрительно взяла большую сумму в валюте. [750, 751]

Результаты работы наркомата были значительными. К 1936 г. было построено и пущено в эксплуатацию 17 крупных мясных комбинатов, 8 беконных фабрик, 10 новых сахарных заводов, 41 консервный завод, 37 крупных холодильников, 205 механизированных маслодельных заводов, 9 кондитерских фабрик, 33 молочных завода, 11 маргаринных, 178 хлебных, 22 чайные фабрики. Во многих отраслях пищепрома СССР вышел на ведущие места в мире, например, по производству свекловичного сахара (130 млн. тонн, на втором месте была Германия — 91,8 млн. тонн). [752]

Благодаря таким успехам в городах уже в 1935 году была отменена карточная система. В январе 1936 за перевыполнение плана и достигнутые успехи А. И. Микоян был награждён орденом Ленина. В годы второй пятилетки было уделено большое внимание хлебной промышленности. К 1940 г. в строй вошло 280 хлебозаводов, которые вырабатывали около 60% всей хлебной продукции страны [753]. При этом Микоян не ограничивался «управлением из кабинета», чем сильно отличался от остальной партийной верхушки. «Он часто выезжал на предприятия своего наркомата, чтобы без посредников вникнуть во все производственные детали, поговорить с рабочими» [цитата по 754]. Несомненно, и то, что развитая пищевая промышленность сыграла важную роль в победе над фашизмом. Благодаря построенным заводам советская армия и работники тыла регулярно получали качественную продукцию, в первую очередь долго не портящиеся консервы и концентраты [751]. Но важно не забывать, каким образом и за счет каких ресурсов был достигнут столь прекрасный результат — благодаря жесткой эксплуатации русской деревни и ее населения, о чем речь шла ранее.

Понятно, что при такой взрывной индустриализации должна была произойти не менее стремительная широкомасштабная урбанизация. Советская урбанизация имела свои особенности, которые в наше время оцениваются в основном отрицательно. Главной причиной такой оценки является сам характер стремительности, породившей множество просчетов и «издержек», которые Россия расхлебывает до сих пор.

Так, если в 1897 году городское население не достигало 10 млн, т.е. составляло 1/7 населения в современных границах, то к концу 1930-х годов горожане уже составляли 1/3, в 1957 году — 1/2, а в 1991 году — почти 3/4 населения России, достигнув наивысшей в XX веке численности- 109,8 млн человек. Таким образом, за неполных сто лет численность городского населения увеличилась в России в 10 раз. При этом сельское население снизилось за этот же период с 108,1 млн. человек (84% от всего населения) до 38,7 млн. (26%). Наиболее интенсивный рост пришелся на первые две пятилетки. С 1929 по 1937 гг. прирост составил 18 млн. человек, увеличившись вдвое. После этого темпы роста городского населения постепенно снижались. [755]. Разберем подробнее отрицательные особенности советской урбанизации эпохи 1930-х (по Ю. Л. Пивоварову [755]):

— Переходный и незавершенный характер развития урбанизации, как следствие форсированной индустриализации. Именно в эпоху индустриализации рост городов стал четко привязываться к росту промышленности и плановой экономике. Это привело к формированию, так называемой, ложной урбанизации, характеризующейся искусственным и чрезмерным ростом городов в короткие сроки, создающим диспропорции в территориально-экономическом развитии страны. В СССР сложилась деформация отраслевой структуры занятости при сравнительно низкой производительности труда в промышленности и сельском хозяйстве. По подсчетам Горностаевой для нормального функционирования экономики доля городского населения в 1989 году должна была составлять около 60%, а не 66% (это в целом по СССР, а для РСФСР доля городского населения была еще выше — 73%), как это было в реальности [756]. После распада Советского союза в условиях наступившего глубокого экономического кризиса, когда промышленность многих моногородов рухнула, это соотношение ещё больше отклонилось от нормального состояния. Более того лихие девяностые стали отчасти следствием плохо продуманной плановой экономики, которая характеризовалась хаотичностью и произволом командных решений, не обладающих инструментами рыночного ценообразования, позволяющими более точно судить о спросе, предложении и издержках. Никакой «научной основы» в таком типе экономике быть не могло, она была эффективна в кризисных ситуациях, когда необходимо было срочно нарастить производство в определенных отраслях, например, в военное время, но в мирной долгосрочной перспективе оказалась нежизнеспособной.

Некоторые зарубежные исследователи также отмечали, что в советской плановой экономике эпохи индустриализации отсутствовали эффективные стимулы повышения производительности труда. Быстрый рост экономики был обеспечен перераспределением ресурсов, перетекших из сельского хозяйства в промышленность, что дало краткосрочный эффект, но не запустило процесс устойчивого развития экономики. Потому экономический рост имел свои пределы, как только численность городского населения в конце 1970-х в развитых советских республиках достигла 70% экономический рост практически прекратился. [757]

— Жесткое централизованное регулирование городского развития с минимальными затратами на человека. Командно-административная система планирования быстро охватила все стороны городской жизни — социальные, демографические, культурно-бытовые, градостроительные и т. д. Однако если в нормальных условиях город был явно антропоцентричен, то есть направлен на создание комфортной среды для проживания человека, то в эпоху индустриализации — техноцентричен, то есть город стал лишь средством обеспечения индустриального рывка, роста промышленности. В такой системе ценностей человек и его потребности оказывались на последнем месте, что привело к минимизации расходов на повышение уровня жизни, что отразилось в зарплате, товарном дефиците особенно в сфере продовольствия и товаров широкого потребления, в удешевлении жилищно-коммунального строительства, инфраструктуры и т. д. [758] Как писал С. А. Коростин: «жилищная политика осознанно использовалась советской властью как мощное и эффективное средство управления людьми, в частности, как средство дисциплинарного воздействия», что в частности выразилось в национализации городской недвижимости, строгим распределением и запретом ее обретения вне государственного контроля (см. декрет СНК РСФСР от 23 ноября (6 декабря) 1917 года «Об отмене частной собственности на городские недвижимости» и декрет ВЦИК от 6 (29) декабря 1917 года «О запрещении сделок с недвижимостью», а также их последующие аналоги) [цитата по 1395]. Одним словом, экономическая эффективность в те годы еще не коррелировалась с социальной справедливостью.

Романтические проекты раннесоветских архитекторов с формированием «города-сада будущего» были чужды реальному планированию. Стране нужны были дешевые поселения при крупных предприятиях. Именно этот фактор обезобразил облик многих русских городов, застраивающихся дешевыми типовыми панельными домами жилого и общественного назначения с минимальным благоустройством. Хотя в эпоху первых пятилеток это еще была редкость. В это время жилое обустройство государство пыталось полностью переложить на плечи местного населения. Переселенцами и горожанами самостоятельно строились целые жилые кварталы, состоящие из низкоэтажных бараков самого низкого качества. Но даже в таких домах у людей не было отдельных квартир. Коммуналки стали настоящим символом советского периода истории. Так, согласно архивным данным в 1953 году здания барачного типа составляли 18 млн. кв. м, или 10% всей жилплощади [759]. Даже в Москве до конца 1930-х гг. большинство населения жило в домах без ванных и мылось раз в неделю в общественных банях. В Люберцах при населении 65 тысяч человек не имелось ни одной бани. Полумиллионный Сталинград в 1938 году еще не имел канализации. В целом на каждые 100 жилищ в конце 1930-х гг. приходилось чуть больше 150 семей. В 1932 г. в среднем на душу городского населения приходилось 5 кв. м жилья, в 1940 — 6,7 кв. м, а в 1950 г. — 7 кв. м. При взрывной урбанизации решить жилищную проблему быстро было невозможно, поэтому, несмотря на выдающийся экономический промышленный рост, уровень жизни населения был еще низкий. [1396, 1397]

Хотя успехи СССР в жилищном строительстве в последующие годы вызывают уважение. Так, «жилищная революция» в Хрущевскую эпоху дала свои заметные позитивные результаты: с 1956 по 1963 г. жилищный фонд СССР увеличился почти вдвое: с 640 млн кв. м до почти 1,2 млрд. Этот прирост был значительно больше, чем весь объем жилья, построенного за первые 40 лет советской власти. В порядке очереди, жилье выдавалось бесплатно, да еще и с отделкой. С 1966 года ежегодно вводилось около 100 млн кв. м общей площади жилья. О социальной напряженности, накопленной в эпоху индустриализации, свидетельствует множество жалоб «очередников» в органы власти на несправедливые решения. Так, согласно отчету Ленисполкома только за 1959 год им было получено 53007 жалоб и письменных обращений, из которых 65% затрагивали жилищные проблемы. [1389, 1397]

И все же проблема расселения горожан не была решена и после распада СССР. Как ни парадоксально, но многие советские города оказались лишенными городской среды в ее современном понимании, что стало важнейшим тормозом урбанистического развития страны. По материалам выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств, проводимых Госкомстатом, к началу 90-х в целом по РСФСР отдельную квартиру имели 73,7% домохозяйств, отдельный дом 17,7%. В коммунальной квартире проживали 2,4% домохозяйств, в общежитиях — 19%, а в части дома — 4,3%. В 1994 г. количество домохозяйств, проживающих в отдельной квартире, увеличилось на 5,8%, а число живущих в собственном доме уменьшилось на 1,8%. В очереди на получение нового жилья или увеличение жилой площади на 1 января 1991 г. стояло 14 млн 524 тыс. семей (24,2% от общего числа семей). [755, 1394, 1395]

Позже, во второй половине 20 века урабанизационные процессы были характерны не только для города, но даже и для сельской местности. Конечно, они также во многом оказали положительное влияние на уровень жизни: во многие села пришло электричество, газ, дороги и т. д. Строились новые дома. В соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совете Министров СССР от 12 сентября 1968 «Об упорядочении строительства на селе» были развернуты работы по проектированию, планировке и застройке центральных усадеб совхозов и колхозов, осуществлялось комплексное экспериментально показательное сельское жилищное строительство.

Однако, и здесь городские черты часто принимали агрессивные формы, противоречащие крестьянскому сознанию. Например, для того, чтобы получить ордер на квартиру в новом доме, людей вынуждали уничтожать свои избы. Вот как об этом вспоминал Пименов Г. С., житель деревни Сенькино Московской области: «Дочь получила квартиру в п. Берендино, дом заставили сломать. Такой был дурацкий порядок. Из-за квартир немало порушили в деревне домов. Мой родной дом настигла та же участь. Сколько лет прошло с тех пор. Зимними долгими вечерами прогуливаясь по деревне, нет, нет, да и подойдешь к родному пепелищу — постоишь, повздыхаешь» [цитата по 1388].

— Сельское происхождение большинства горожан. После 1917 года состав городского населения стал сильно меняться. За несколько лет был уничтожен весь костяк дореволюционной городской интеллигенции, определяющий социокультурное развитие городов, при этом к ним принадлежали не только, дворянство, купечество и другие враждебные советской власти классы, но и потомственные городские рабочие, по уровню жизни, образованию и культуре сильно отличавшиеся от новоиспеченных советских. Рост городов в эпоху индустриализации был обеспечен в первую очередь миграцией сельского населения, а не рождаемостью (уже в 19 веке демографами было замечено, что горожане рожают меньше, чем селяне, так в среднем по России в конце 19 века в семье было 5—7 детей, а в семьях рабочих Петербурга — 1—2 ребенка [1357]). По подсчетам Зайончковской русская деревня только в 1951—1980 годах в результате миграции отдала городам 37,8 млн человек, и еще 5,2 млн города «получили» благодаря преобразованию сельских поселений в городские [760]. Это серьезно повлияло на социальную адаптацию и культурное развитие городского населения. В 1989 году, когда доля городского населения СССР составляла 66%, среди жителей страны старше 60 лет коренных горожан было не более 5—17%, среди сорокалетних примерно 40% и только среди 22-летних и более молодых — свыше половины [755]. Социокультурный городской кризис отчасти породил в стране и продолжительный экономический кризис конца 20 века. Почти полвека советские города интенсивно окрестьянивались, теряя среднюю прослойку городского населения. Бывшие крестьяне, оторванные от своих корней, находясь в промежуточном состоянии, не смогли до конца стать нормальными горожанами, что привело к следующей проблеме.

— Маргинализация городского населения. То есть массовое социологическое явление, обозначающее промежуточное положение человека в культурном отношении, которое способствует социокультурному упрощению и примитивизму, что в целом понижает культурный и образовательный уровень отдельного человека и общества в целом. Советский городской житель оказался в сложном культурном положении. Покинув деревню, оторвавшись от традиционной устойчивой культуры, этот невольный мигрант не попадал и в устойчивую городскую культуру, т.к. она была фактически уничтожена, те же «остатки» интеллигенции, которые выжили, держались очень замкнуто. «Целые поколения потеряли одну систему ценностей и не обрели другой» [цитата по 761]. Человеку оставалось воспользоваться только плодами упрощенной советской политизированной культуры. Не буду отрицать, что советское воспитание имело свой положительный эффект, но все же разрушить старое оказалось легче, чем создать новое. Известный демограф и социолог А. Вишневский признавал, что в городах СССР преобладали «маргиналы-выходцы из села, которые, внешне приспосабливаясь к городским реалиям, на деле оставались аграриями с ярко выраженными чертами приспособленчества, предприимчивости и расчетливости» [цитата по 762]. При этом из-за тотального контроля в советской культуре непропорционально развивались коллективизм и индивидуализм. Явное предпочтение оказывалось первому. «Новый, советский, человек должен был соответствовать советской модернизационной формуле, жить внутри соответствующего коллектива, полностью отождествляя себя с ним» [цитата по 763]. Важной чертой советской повседневности стала коммунальность (преобладание коллективистских форм жизни). Именно она стала основным механизмом адаптации огромных масс сельского населения, хлынувших в города.

Отметим, что маргинализации были подвержены не только города, но и села, а также поселения переходного типа. Также на маргинализацию миллионов горожан влияло множество сельских жителей, которые жили в пригородной зоне и ездили на работу в город. К маятниковым мигрантам позже прибавились и, так называемые «лимитчики» — бесправные выходцы из деревни, попадавшие на самые непрестижные и низкооплачиваемые работы в город по распределению.

Но что же плохого было в советской маргинализации? Ведь процессы модернизации были весьма противоречивы и не всегда приводили к отрицательным последствиям. Прежде всего снижение культуры вело к росту преступности, городским порокам и алкоголизации населения, которая во второй половине 20-го века стала настоящим бичом общества. Официальная пропаганда и распространяемая ей модель жизни устраивала далеко не всех. Для маргиналов, оторванных от глубокой культуры, привлекательным стала тюремная романтика со своими четкими и строгими «воровскими» законами, в особенности это затронуло молодое послевоенное поколение. Но об этом подробнее поговорим позже.

— Наконец, дополнительным обременением как для роста урбанизации, так и для общего экономического и культурного развития России стал (и всегда был) суровый климат и огромные малоосвоенные пространства. Еще в 1909 году академик Любавский констатировал: «Нельзя не признать, что разбросанность населения России была и продолжает быть сильным тормозом в ее культурном развитии, в экономическом, умственном и гражданском преуспеянии» [цитата по 764]. Для освоения и колонизации огромного пространства, находящегося в зоне вечной мерзлоты требовалось колоссальное напряжение материальных сил. История 1930-х годов красноречиво показала какой ценой эти территории осваивались, поэтому особенно прискорбно видеть как ныне эти города пустеют и разрушаются.

Не будем забывать и о психологическом эффекте переселения. Насильственная и вынужденная миграция сельского населения повергала людей в продолжительный психологический кризис. Не готовые к городской среде и жизни люди, находились в постоянной депрессии, что передавалось и детям. Для нормального врастания в городскую среду требовалось время и хорошие условия жизни, а именно этого в эпоху индустриализации и не было.

Исходя из всего вышеперечисленного многие современные отечественные урбанисты делают неутешительный вывод, что Россия до сих пор находится лишь на пороге настоящей урбанизации и для ее нормализации потребуются годы [755, 762, 765, 766].

В настоящее время научное представление о процессе постиндустриальной урбанизации претерпело серьезные изменения. На смену идеологизированным мифам, абстрактным и упрощенным моделям пришло более глубокое и обоснованное понимание реальных процессов урбанизации. Современная урбанистика и планирование городов стала более антропоцентрична. Уйдя от материально-пространственной основы, градостроительного проектирования, географической и экономической формы, научные исследования стали больше ориентироваться на человека, его поведение и жизнь в городском пространстве. И все же следует признать, что наука как у нас, так и за рубежом, не успевает за реальной обстановкой, чаще правильные выводы делаются уже после совершения ошибок. Современные города с каждым годом растут, а с ними усложняются и умножаются различные проблемы. Но о состоянии современных городов разговор впереди.

Глава 3.5. Особенности развития русской культуры в 1920-40-х гг.

Особенности общей культурной политики СССР в 1920-30-е гг.

Для ведущих идеологов марксизма культура имела весьма важное значение. В социалистическом обществе она должна была заменить собой религию и стать одним из основных рычагов революционной пропаганды. Однако единого мнения в вопросах культурного строительства не было ни до революции, ни после, что привело к упрощенчеству и общей ущербности, вылившейся в распространение однообразного соцреализма почти во всех сферах искусства. Теоретические выкладки Маркса в данном случае помочь не могли, т.к. он был прежде всего философом-экономистом и его фундаментальные труды посвящались экономическим, а не культурным вопросам.

Большое влияние на формирование советской культуры оказали А. А. Богданов, А. В. Луначарский, М. Горький. В целом представление о культуре у большевиков носило ярко идеологический характер. «Искусство — одна из идеологий класса, элемент его классового сознания; следовательно — организационная форма классовой жизни, способ объединения и сплочения классовых сил» — писал Богданов. Отсюда естественным образом вытекала главная задача современного искусства — помощь в более эффективной организации масс для движения вперед, к светлому будущему. Культура таким образом, как и экономика должна была стать рабой идеологии. Так, Богданов определял творчество как вид труда, а культуру «совокупностью организационных методов и форм коллектива». Именно он первым еще задолго до революции разделил искусство по классовому принципу, выделив «религиозно-феодальное», «буржуазное» и «пролетарское искусство». Первое при этом воспитывало веру и покорность, второе — индивидуализм, а третье — коллективизм и солидарность. Богданов также стал основоположником эмпириокритицизма — философского атеистического учения, происходящего из ницшеанства. Согласно этому учению человеческая цивилизация должна вскоре преодолеть свою атомизированую природу и обратиться в единое сверхчеловечество, столь совершенное, что ему станет доступно преодоление законов природы. В центр социалистических преобразований он ставил создание нового сверхчеловека с помощью новой социалистической культуры, основанной, однако, на старой. [цитаты по 767]

Фанатичный ученик Богданова (и заодно зять) — Луначарский, будущий нарком просвещения, развил мысль учителя. В его понимании народная культура есть религия. Для быстрого формирования новой культуры народу необходимо дать нового бога, новую церковь, как это в свое время предлагал позитивист Конт. Новый бог — это сам народ (будущее сверхчеловечество), именно ему дано будет шагнуть «из царства необходимости в царство свободы». М. Горький также с восторгом принял эти идеи. Его произведения «Мать» (1906), «Исповедь» (1908) представляли собой нагромождение богостроительских аллюзий. Практическое воплощение вылилось в основание рабочей школы на о. Капри, которая, по мысли Богданова, Луначарского и Горького, «должна была воспитать новую пролетарскую элиту, первый росток будущего сверхчеловечества». [цитаты по 768]

Однако, идеи богостроительства не нашли отклика у лидера партии, считавшего эмпириокритицизм схожим с новой религией слишком далекой от марксизма, тяготеющей к народническим представлениям. Уже в 1910 году Ленин написал разгромную статью «Материализм и эмпириокритицизм» и закрыл школу на о. Капри. Богданова и Луначарского из партии выгнали. В это же время от большевиков надолго отошел Горький. У самого Ленина отношение к культуре было двойственным. С одной стороны, культура для него, как для классического марксиста, имела вторичное значение, просто как надстройка над экономическим базисом, несущая подчиненный характер. С другой, воспитанный в традициях русского дворянства (пускай даже и с революционным оттенком) Ленин не мог не иметь личных вкусов и симпатий к классической русской культуре. Поэтому его «классовое» деление культуры оказалось более консервативным, чем у фанатика Богданова. Он разделял культуру на «революционно-демократическую» и «реакционную». Этим, вскоре после революции смог воспользоваться Луначарский, снова сблизившийся с Лениным и продвигавший собственную культурную политику.

После революции борьба за культурное освоение страны разгорелась между революционными радикалами и богостроителями. В 1918 году на страницах «Искусство коммуны» вышло малоизвестное сейчас стихотворение футуриста В. Маяковского [цитата по 768]:

«Белогвардейца найдете — и к стенке.
А Рафаэля забыли? Забыли Растрелли вы?
Время пулям по стенкам музеев тенькать.
Стодюймовками глоток старье расстреливай!
Выстроили пушки по опушке,
Глухи к белогвардейской ласке.
А почему не атакован Пушкин?
А прочие генералы классики?»

В ответ на это Луначарский в том же журнале гневно отвечал: «…мы не можем позволить, чтобы официальный орган нашего же Комис [сариа] та изображал все художественное достояние от Адама до Маяковского кучей хлама, подлежащей разрушению» [цитата по 769]. Радикалы футуристы, пользующиеся покровительством Троцкого, требовали полного отсечения всей дореволюционной культуры, следовательно, и всего классического наследия. А богостроители, во главе с Луначарским, утверждали, что новая «пролетарская культура» должна вызревать в недрах старой. При этом, в отличие от крайне нигилистической позиции Троцкого, отрицающего всякое значение русской культуры для цивилизации, нарком просвещения оценивал русскую культуру выше европейской. [770]

Борьба шла с переменным успехом и сильно зависела от личных взаимоотношений вождей революции. Богданову сразу после революции удалось организовать Пролеткульт — массовую культурно-просветительскую организацию пролетарской самодеятельности при Наркомпросе. Пролеткульт стал быстро распространяться по городам России. К 1920 году он уже насчитывал более 100 филиалов и около 80 тысяч участников, издавал 20 журналов. Но вскоре повторилась ситуация 1910 года. Ленин долго терпевший ухищрения Луначарского, наконец обрушился с критикой на деятельность Пролеткульта и лично на Богданова, считая, что идеология этой организации имеет явный еретический характер. Итогом стало очередное изгнание Богданова, теперь из основанного им Пролеткульта. Одновременно с этим Ленин поссорился с Горьким и отправил его в эмиграцию. С 1921 по 1924 годы основные силы дореволюционной русской интеллигенции на «философских пароходах» стали покидать страну. Радикальная линия Троцкого по очистке страны от старой культуры в этот период стала ведущей. Именно в эти годы фигура Троцкого, на фоне болеющего и все более слабеющего Ленина, была первостепенной в партии. [768]

Видимо, роковую роль в принятии таких решений сыграла личная ревность Ленина к успехам Богданова, бывшего близкого соратника по партии, с которым он разошелся еще в 1909 году, и боязнь потерять контроль над развитием формирующейся революционной культуры. Хорошо зная философские идеи Богданова и Луначарского, Ленин не без основания полагал, что их деятельность может завести страну в культурный тупик. Но позиция Троцкого для культурного развития страны оказалась еще хуже.

Благо такая антикультурная троцкистская политика продолжалась недолго. После смерти Ленина, Троцкого быстро скинули с пьедестала соратники по партии. Уже 6 июня 1924 года Луначарскому удалось организовать масштабное празднование 125-летия со дня рождения Пушкина. С этого момента официальный взгляд на русскую культуру резко изменился на традиционалистскую, насколько это позволяла эпоха конечно. Был выдвинут лозунг «Назад к Пушкину» и «учебы у классиков». В 1925 году село Тоболенец переименовали в Пушкинские Горы, по всей стране организовывались музеи и кружки, посвященные великому поэту. С каждым годом его образ превращался в сверхчеловека русской культуры, икону, которой должны поклоняться строители светлого будущего. В прославлении Пушкина активное участие принимал не только Луначарский, но и его соратник Горький, вернувшийся в СССР в 1929 году, как раз тогда, когда бессменный нарком просвещения ушел в отставку и потерял влияние. Горькому принадлежат следующие хвалебные цитаты: «Гигант Пушкин, величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России» (1917), «Пушкин и Толстой — нет ничего величественнее и дороже нам» (1919); «величайший в мире художник» (1925); «несравненный ни с кем человек совершенно изумительного таланта» (1929); «колоссальнейший поэт наш», «начало всех начал» (1934) [цитаты по 771]. [768]

Во многом именно благодаря Горькому был масштабно отмечен странный в общем-то столетний юбилей смерти поэта в 1937 году. 27 августа 1934 г. предваряя этот праздник, президиум ЦИК СССР принял принципиальное решение об учреждении Всесоюзного пушкинского комитета под председательством А. М. Горького. Так, давно умерший поэт смог спасти русскую культуру от полного разгрома в эпоху индустриализации. Благодаря его прославлению и признанию на самом верху, не была тронута и остальная классическая дореволюционная русская культура. Неслучайно поэтому, многие представители дворянства и дореволюционной интеллигенции смогли выжить только благодаря такому развитию искусства. Фактически все известные нам дворяне, которых власть не уничтожила, были работниками искусства: «красный граф» писатель Алексей Толстой, драматург и писатель Сергей Михалков, живописец Петр Кончаловский, директор пушкинского музея в усадьбе Остафьево граф Павел Шереметев, известная советская актриса Сталинской эпохи Любовь Орлова и т. д.

Отношение к национальному наследию России

Четкой линии в деле культурного развития нового общества не наблюдалось ни в 20-е, ни в 30-е годы. Для создания настоящей культуры, соразмерной традиционной, простых политических лозунгов было недостаточно. В действительности советская политика и в этой области отличалась плохо продуманными и неумелыми действиями. Хотя надо отметить, что, возможно, работа Наркомпроса оказалась более плодотворной и позитивной, в отличие от некоторых других наркоматов правительства. Именно в рамках наркомата просвещения была осуществлена программа всеобщего образования населения страны (Всеобуч и Ликбез). Сложно объективно оценить и деятельность Наркомпроса в сфере религии и охране памятников искусства. В такое бурное время выполнение тех или иных задач больше зависело от конкретной личности, закулисной борьбы, сложных взаимоотношений «ответственных лиц», чем от постановлений правительства. В общей административной неразберихе и борьбе различных внутрипартийных групп часто предпринимались весьма противоречивые действия. Так, уже упоминавшееся решение о распродаже музейных ценностей принималось Наркомторгом, а не Наркомпросом. Часто решения принимались высшим руководством вообще в обход наркоматов, например, снос памятников и уничтожение храмов. Объекты культурного наследия переходили различным учреждениям. Например, монастыри часто превращались в тюрьмы и колонии НКВД, а храмы музейно-исторического значения использовались под бытовые цели. Культура в такой ситуации действительно была лишь надстройкой над экономикой. И все же, Наркомпрос по возможности пытался стабилизировать обстановку в своей сфере.

Не буду перечислять отрицательные стороны его деятельности, которые на фоне всеобщей антирусской пропаганды без сомнения были. Хочется больше внимания сконцентрировать на созидательной роли.

На фоне общей разрухи и разграбления страны в первые годы Советской власти, Наркомпрос занялся охраной национального достояния. Эта задача стала главной и проистекала из самой политики большевизма. После октября 1917 года все музеи, дворцы и прочие памятники искусства были национализированы и становились государственной собственностью. Раз так, то вся эта собственность должна была быть охраняема на государственном уровне. Но в реальности осуществить охрану всего доставшегося Советам достояния было невозможно. Об этом красноречиво говорилось даже в самых важных документах Наркомпроса. Так, в официальном обращении января 1918 года говорилось: «На Комиссариат по просвещению падает… огромной важности, и при нынешних условиях… огромной трудности задача по охране музеев и дворцов, памятников старины и художественных ценностей как в Петрограде, так и во всей России. Механическая охрана всего этого несметного достояния вообще невозможна, а надежду на сохранение полностью доставшихся народу сокровищ можно питать только в том случае, если нам удастся превратить их в подлинное народное достояние, сделать их широко доступными» [цитата по 772]. В последней фразе можно видеть и основную задачу Наркомпроса. Луначарский ясно понимал, что только национализация и широкая доступность (открытость) сможет спасти русское искусство в сложившейся ситуации. 28 мая 1918 года был утвержден Отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины (Музейный отдел), на котором выступил Луначарский и «обрисовал главные задачи по охране и собиранию художественных ценностей. Первая задача — собрать все ценности, а вторая — их сохранить и открыть для широких масс» [цитата по 773].

Опасное положение складывалось еще до октябрьского переворота. Многие владельцы культурных ценностей стали их вывозить и продавать за границей. Этот процесс не прекращался и после 1917 года. Газета «Петроградский голос» от 20 марта 1918 года поместила заметку «Распродажа Петрограда», в которой писалось: «За все время существования Петербурга не было в нем таких распродаж имущества, какие происходят теперь. Распродаются богатейшие специальные библиотеки по законоведению, медицине, архитектуре и т.п., распродаются целые галереи картин и утварь. Продана и продается масса антикварной бронзы, фарфора, миниатюр» [цитата по 774].

Но ущерб происходил не только от распродажи бывшими хозяевами, но и от прямого уничтожения, разграбления и воровства, которые разрослись в революцию и Гражданскую войну до невиданных размеров. Этому способствовали и крестьяне, которые стали массово разорять и уничтожать богатые поместья, где находились ценные произведения искусства. Вообще взявшие власть в свои руки рабочие и солдаты имели самое туманное представление об искусстве. В отношении к культурному наследию угадывалось некоторое противоречие между центральной властью, представленной в основном старой интеллигенцией, хорошо образованной и понимающей цену искусству, и чернью, заполнившей Советы на местах. Максим Горький отмечал: «одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. Предметы науки, искусства, орудия культуры не имеют цены в глазах деревни — можно сомневаться, имеют ли они цену в глазах городской массы» [цитата по 775].

И все же несмотря на это, уже в ноябре 1917 года Исполком Петросовета рабочих и солдатских депутатов выпустил воззвание (явно под воздействием Наркомпроса), в котором говорилось: «Граждане, старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит всему народу. Граждане, берегите это наследство, берегите картины, статуи, здания — это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство — это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма и что свидетельствует о красоте, о силе человеческой души. Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы — все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это — почва, на которой вырастает ваше новое народное искусство» [цитата по 776].

Отметим, что Наркомпрос смог удачно согласовывать свои действия с другими органами власти. Скорее всего это произошло благодаря личному участию Ленина, который на тот момент прислушивался к Луначарскому. Так, ВЧК было вменено вести борьбу с расхищением произведений искусства. В циркуляре №79 от 5 ноября 1918 года говорилось, что «ВЧК предписывает всем губернским, уездным и, особенно, пограничным ЧК принять решительные меры борьбы против бессовестного хищения народного достояния. Чрезвычайные комиссии не должны допускать этого, и в каждом таком случае необходимо конфисковывать и передавать в соответствующие отделы Советов или, если в Советах такого отдела нет, то сообщать в Центральный Комиссариат Народного Просвещения. Пограничные Чрезвычайные комиссии должны принять решительные меры к борьбе с провозом этих вещей за границу» [цитата по 777].

Начиная с 1918 года Советское правительство по всей стране стало открывать множество государственных музеев с изъятыми из частных коллекций произведениями искусства. 25 апреля 1918 года охранное свидетельство за подписью А. В. Луначарского было выдано Русскому музею, куда было включено не только само здание музея, но и старинный парк. Всего же, как следует из отчета Отдела музеев за 1917—1922 годы, в Петрограде было зарегистрировано 302 собрания [778]. [772]

Развернувшееся в стране музейное дело смогло спасти тысячи произведений искусства. Во многих городах при Советах стали организовываться музейные комиссии, призванные выявлять, оценивать и описывать изъятые предметы искусства. В них часто входили известные дореволюционные деятели русской культуры: искусствоведы, археологи, академики и т. д. Тон здесь задал созданный в 1921 году Петроградский музейный отдел, в состав совета которого, помимо оголтелых большевиков вроде Ятманова, входили выдающиеся дореволюционные академики благородного происхождения С. Ф. Ольденбург, Н. Я. Марр, Б. В. Формаковский, К. К. Романов, директор Государственного Эрмитажа С. Н. Тройницкий, директор Русского музея Н. П. Сычев. [772]

Вниманием музейных комиссий не были обойдены и церковные ценности. В разворачивающейся антирелигиозной кампании работники культуры приняли активное участие, но не как агитаторы уничтожения церковного имущества, а как спасители и охранители предметов искусства, в том числе целых архитектурных ансамблей и комплексов. Например, по случаю организации отдела «истории живописи» Муромским музеем было проведено обследование икон в церквах Мурома. В процессе обследования была обнаружена исторически ценная икона «Владимирская Богоматерь» XVII в. [616]. Подобным образом были сохранены и мощи многих святых, отправленных в музеи атеизма. В те годы самым надежным способом спасти храм, стала организация в нем музея. Такая культурная политика Наркомпроса не всегда устраивала высшее руководство страны, часто случались столкновения, не всегда оканчивающиеся мирно… Не могу в этом смысле не упомянуть хотя бы трех человек, сыгравших большое значение в сохранение национального достояния страны:

— Упоминавшийся выше директор Русского музея (с 1922 по 1926 гг.) Н. П. Сычев. окончил в 1910 году Императорский Санкт-Петербургский университет — ученик Н. П. Кондакова и Н. П. Лихачёва. Профессор Ленинградского государственного университета и Академии художеств. Оказал значительное влияние на формирование коллекции Русского музея, сумел спасти множество произведений искусства Санкт-Петербурга. В 1933 году был арестован и приговорен к 8 годам ИТЛ. В лагере создал музей Беломорско-Балтийского канала и его центральные художественные мастерские. После заключения, благодаря ходатайству Грабаря, смог поселится во Владимире, где отреставрировал Успенский собор, в том числе фрески Андрея Рублева, затем Рождественский собор в Суздале, храм Бориса и Глеба в Кидекше. Сформировал свою уникальную Владимирскую школу живописи. Вновь арестован в 1948 году, но до суда дело не дошло, хотя и не было закрыто до 1954 года. Затем переехал в Москву, стал старшим научным консультантом Республиканской научно-производственной мастерской комитета строительства и архитектуры при Совете Министров РСФСР. Участвовал в реставрации храма Василия Блаженного, Сретенского монастыря, Кремля, Троице-Сергиевой лавры. Воспитал целую плеяду выдающихся советских реставраторов, художников и искусствоведов, среди которых Артамонов М. И., Мокров Н. А., Некрасов А. П., Ямщиков С. В. и др. [779]

— Грабарь И. Э. Получил блестящее образование до революции, окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, затем учился в Императорской Академии художеств, был активным участником творческого объединения «Мир искусства». После февраля 1917 года организовал в Москве, куда переехал еще в 1903 году, Союз деятелей художественных хранилищ и стал его председателем, боролся с расхищением музеев и частных коллекций, работал в музейном отделе Наркомпроса. Невозможно кратко описать всю многостороннюю деятельность Грабаря в первые годы революции. Помимо художественной деятельности, участвовал в этнографических экспедициях на Русский север, занимался научно-исследовательской и просветительской деятельностью. Много писал об искусстве в журналах и газетах. Еще в 1913 году Московская городская дума избрала его попечителем Третьяковской галереи, на этой должности он оставался до 1925 года. За это время Третьяковская галерея приобрела множество старинных и современных произведений искусства. [780]

В 1918—1930 годах Грабарь руководил созданным им же Центральными реставрационными мастерскими в Москве. На основе этих мастерских в СССР была основана целая школа реставрации. Трудами его сотрудников для отечественной и мировой культуры были сохранены тысячи памятников изобразительного и декоративно-прикладного искусства. в том числе фрески Новгородских и Владимирских храмов, соборов Московского Кремля, древнерусские иконы (среди которых «Богоматерь Владимирская» и «Троица» Андрея Рублева), живопись из собрания Дрезденской галереи, ГТГ и ГМИИ им. А. С. Пушкина, средневековые рукописи и античная керамика. Помимо организационной деятельности, Грабарь принимал непосредственное участие в реставрационных работах, например, в реставрации иконы «Троица» Андрея Рублева. [780]

В 1934 году реставрационный центр подвергся опале. Благодаря связям, Грабаря не тронули (он дружил со многими сталинскими функционерами, а также с женой Троцкого Натальей Седовой, которая была музейным сотрудником Наркомпроса), но со всех ответственных постов сняли. Однако, в середине 40-х он был «прощен» и занялся вместе с коллегами восстановлением памятников искусства, пострадавших от боевых действий.

При его участии и покровительстве Третьяковская галерея неоднократно влияла на судьбу храмов и церковных экспонатов, имеющих музейное значение. Так, благодаря запросу ГТГ от 29. VII. 36 г. была изъята «для реставрации и изучения из закрывающейся церкви Вознесения в гор [од] Старицы Калининской области икону XIV в. размером 114 х 87 с изображением: огненного восхождения Илии Пророка, Георгия, Николы, Евфимия и Дмитрия» [цитата по 616].

— Барановский П. Д. Выходец из дорогобужских крестьян. Имел инженерное образование, хотя уже в молодости стал заниматься реставрационными работами в Свято-Троицком Герасимо-Болдинском монастыре. Воевал на фронтах Первой мировой войны. В 1918 году получил диплом по искусствоведению. Был скорее практиком реставрации, а не теоретиком, хотя его влияние на основополагающие подходы в реставрации оказалось огромным. Он один из первых весьма радикально подходил к реставрации древних памятников архитектуры. Главный его принцип гласил восстанавливать первоначальный облик здания, убирая все позднейшие пристройки и наслоения. В те годы такой подход стал одним из эффективных способов сберечь памятник от немедленного сноса. В том же 1918 году занялся восстановлением зданий Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле, пострадавшего при разгроме антибольшевистского восстания. Начиная с 1921 года, организовал 10 экспедиций на Русский север. Им также осуществлялись обмеры храмов и иных памятников искусства — это работа заслуживает особой благодарности, т.к. по чертежам Барановского смогли восстановить позже утраченные памятники архитектуры, например, ансамбль Герасимо-Болдинского монастыря в 1960-х (этим занимался сам Барановский), Казанский собор на Красной площади в 1990-х. В 1924 году он смог добиться разрешения основать музей народного творчества в Коломенском, где стал его директором и основным реставратором древних коломенских церквей. Там же, вскоре появился первый в стране музей деревянного зодчества: из своих северных экспедиций Барановскому в 1927—33 годах удалось перевести в Москву домик Петра I, Моховую башню из Сумского острога и другие постройки. На его практические подходы в организации музеев деревянного зодчества и транспортировки памятников много позже стали ориентироваться такие гиганты советской реставрации как А. В. Ополовников. [781]

В 1933 году был арестован и три года находился в Мариинских лагерях, где спроектировал здание сельскохозяйственного музея. Отсидев, поселился за 101 километр в Александрове, где занялся реставрацией кремля. После войны смог вернуться в Москву, спас от разрушения Андроников монастырь, найдя надпись с надгробия Андрея Рублева, а позже и его фрески в Спасском соборе. Вместе с Грабарем выступил за создание в монастыре музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева, который в настоящее время хранит более 4,5 тысяч икон XIII — XX веков, двух тысяч предметов рукописных и старопечатных книг, а также большую археологическую коллекцию, состоящую из изразцов, фресок, посуды, сканного серебра, колоколов и т. д. [782]

Таким образом, в СССР уже в самом начале стала складываться двойственная ситуация. Культурная политика была как бы многослойна. Часть общества стремилась к полному разрушению многовековой традиционной русской культуры, другая часть, в основном отчаянные энтузиасты из недобитой интеллигенции, имеющая непосредственную связь с прошлым страны, старалась сохранить национальное достояние России и уже на ее основе развить новое социалистическое направление (а часто, прикрываясь строительством нового, пытаться сберечь старое). Несомненно, это было одно из наиболее ярких и позитивных культурно-исторических инерций, которые не были остановлены даже деструктивной политикой большевиков.

С середины 1930-х годов в СССР в очередной раз наступил отход от сохранения культурно-исторического наследия, что было связано с политикой ускоренной индустриализации — все силы были брошены на подъем промышленности. В 1929 году сместили Луначарского, начиная с 1930-х начали проводить массовые чистки в Наркомпросе, в связи с чем многие работники культуры отправились в лагеря. Охрана памятников культурного наследия в эти годы сильно ослабла. Наркомпрос все решительнее теснили при решении насущных хозяйственных дел. Так, например, на заседании Президиума Костромского горсовета решался вопрос «о расширении парка культуры и отдыха за счет сноса Соборной группы Костромского Кремля и о необходимости ходатайства перед Наркомпросом о снятии их с учета и охраны» [цитата по 783].

Многие церкви после закрытия передавались в введенье музеев, но ассигнование на их содержание не выделялось, что приводило к запустению памятников охраны. В тоже время в 1932 году был создан специальный научный комитет при соцстройках, под председательством все того же Н. Я. Марра. Силами комитета осуществлялись научные экспедиции в районы крупных строек, выпускались плакаты и листовки. В 1932—1937 гг. состоялись крупнейшие археологические экспедиции на места строек всесоюзного значения — Днепрогэса, Пермской ГЭС, канала Москва-Волга, Ярославской ГЭС, Беломорско-Балтийского канала и др. В это время несколько раз переиздавалась «Инструкция по учету и охране памятников материальной культуры на новостройках» [784]. [785]

Несомненной заслугой работников Наркомпроса был тот факт, что они убедили руководство страны и все советское общество считать объекты религиозного культа и «буржуазного» искусства не только народным достоянием, но и историческим наследием, имеющим ценное научное и культурное значение для страны. В годы индустриализации научная работа музеев и экспедиций обрела стройность и научную обоснованность. Обследовались сотни объектов, делались обмеры, фотоснимки, сбор информации и артефактов. Законодательно данные инициативы были подкреплены специальным постановлением ВЦИК и СНК РСФСР «Об охране археологических памятников» от 10 февраля 1934 г [786]. Выпускались и местные постановления, например, Ярославского облисполкома от 15 декабря 1932 г. «Об охране памятников искусства, революции, старины, быта и природы». На его основании запрещалось производить ремонт, реставрацию, слом и переделку памятников архитектуры, зарегистрированных в списках Наркомпроса РСФСР, а также всех зданий и сооружений, построенных до 1800 г. без письменного разрешения музейных органов. Виновные должны были привлекаться к уголовной ответственности. [787]

Как уже говорилось, 1934 год стал поворотным, именно тогда восприятие дореволюционной истории было пересмотрено верховной властью. От нигилистической оценки перешли к национально-патриотической, в связи с чем были восстановлены факультеты истории в ведущих ВУЗах страны. История России больше не воспринималась контрреволюционной, хотя до самого распада СССР была сильно идеологизирована. Это не могло не повлиять на все последующее культурное развитие СССР. Были массово реабилитированы важнейшие деятели искусства прошлого. В газетах стали появляться утверждения, что «великие художники прошлого принадлежат трудовому народу, унаследовавшему все культурные ценности предыдущих классов, и не в наших интересах держать эти ценности под спудом, распылять их и превращать в историческую ветошь, как пытаются это делать вульгарные социологи» [цитата по 788].

Но смена взглядов происходила не так быстро, как того хотелось бы. На местах часто случались вопиющие факты пренебрежения к памятникам культуры. Церкви разбирались на кирпичи или сносились. Сняв с себя ответственность за сохранность культурного наследия, правительство переложило ее на местные органы власти со скудным бюджетом. Однако теперь хотя бы имелась возможность вести борьбу с этими нарушениями на законодательном уровне. Известно много утраченных памятников в 1930-х годах, но и спасено стараниями работников культуры было немало. Например, академией архитектуры СССР был сохранен храм Иоанна Предтечи (XVII в.) в Угличе, попавший в зону строительства Угличской ГЭС [789]. Конечно культура в целом имела подчиненное значение и многие памятники были утрачены, но все же, справедливости ради, не стоит забывать и о положительных примерах. Как и в других сферах, политика страны в вопросах культуры была противоречива и двойственна. Врагами народа объявлялись то работники культуры, то партийные функционеры, осуществлявшие по приказу сверху разрушение памятников. Основными проблемами работы Наркомпроса в то время стало: отсутствие средств и должного финансирования, острый кадровый голод и подчиненное положение наркомата. Это приводило к тому, что «сфера охраны культурного наследия тех лет отличалась разобщенностью отдельных ведомств, крупных музеев и научных учреждений» [цитата по 785]. С другой стороны, по этой же причине много стала значить инициатива и личный вклад музейных работников, директоров и других неравнодушных ответственных лиц.

Хотя некоторые вливания средств происходили даже в эти годы. Так, в 1937 году были выделены значительные средства на реставрацию памятников древнерусской архитектуры и живописи. Это позволило провести реставрацию многих памятников: Троице-Сергиевой лавры (ранее обезображенной той же советской властью), Дмитровского собора во Владимире, храма Покрова на Нерли и др. В 1938 году был подготовлен общий список всех памятников РСФСР, что стало результатом огромной многолетней работы. Наркомпрос имел обширные планы по формированию целых архитектурных музеев-заповедников в РСФСР, по примеру основанного Барановским музея в с. Коломенское. Однако, таким планам помешала война. Разруха и многолетнее восстановление утраченных ценностей отодвинула осуществление этих проектов на десятки лет.

Особенности культурного развития русской деревни

Однако, вся эта положительная деятельность Наркомпроса мало касалась русской деревни, которая до 1929 года жила в своем замкнутом мире. Большинство работников культуры были представителями городской интеллигенции и поэтому они ориентировались прежде всего на города, где было накоплено огромное количество памятников и ценностей. Сельская местность воспринималась ими скорее, как дополнительная ресурсная база. Значимые предметы искусства, расположенные в бывших поместьях, обычно перевозились в города, где из них формировались богатые музейные собрания. Это негативно сказалось на развитие культуры крестьян. Кроме того, последовавшая национализация земли и прикрепление к колхозам ограничили поездки сельского населения в города. В колхозе в те годы рядовому крестьянину было немыслимо получить временную справку в город для посещения музея. Да и сами крестьяне, жившие тяжело, отправлялись в город только по острой хозяйственной необходимости. Времени и сил на культурное саморазвитие просто не было.

Коллективизация стала настоящей трагедией для развития крестьянской традиционной культуры, ориентированной на христианство. Антирелигиозная политика, закрытие храмов, уничтожение малочисленной сельской интеллигенции, состоящей в основном из клириков местных приходов, вело к общей культурной деградации крестьян. Однако, такое положение еще не говорило о полном отсутствии культуры на селе. Во-первых, до начала коллективизации в большинстве русских сел сохранились общинные библиотеки, которые были национализированы, но остались на местах. Часто библиотеки, как и другие административные здания стали размещаться в домах раскулаченных крестьян. Во-вторых, в деревни стали направляться учителя и работники культуры, призванные заняться борьбой с безграмотностью, что, несомненно, влияло на крестьян положительно.

Но борьба с безграмотностью имела свои, присущие времени особенности. Одновременно с образованием в село пришла политическая пропаганда. В сельских школах, ликвидационных пунктах и клубах шла активная революционная агитация. Работниками культуры и образования создавалось негативное отношение к дореволюционному образу жизни, зажиточному слою крестьянства, Церкви и ее служителям, равнодушному отношению к политике партии и правительства. Население настойчиво и не всегда добровольно приучалось к новым праздникам и образу жизни. Руководить политпросветительскими учреждениями должны были советы изб-читален или красных уголков, которым предписывалось в июле 1930 г. провести «очищение библиотек от чуждой литературы», всесторонне помочь в организации трансляционных районных узлов (радио) [цитата по 790]. Действенным способом оказалась размещение сельских клубов в зданиях закрытых церквей.

Особой популярностью у населения стали пользоваться театральные постановки и кинопоказы. Например, Викуловский районный Дом культуры, переделанный из церкви, имел зрительный зал, сцену, фойе. Особой популярностью среди викуловских крестьян начала 30-х гг. пользовался театральный кружок, для которого приобрели специальные принадлежности: 12 декораций, 13 костюмов, 7 париков, 15 бутафорских предметов и другое театральное имущество. Для занятий спортивного и музыкального кружков райком выделил средства на приобретение двух комплектов шахмат, бильярда, турника, венской гармони и баяна с настоящим футляром. [791]. Особое распространение получили кинопередвижки. Кино оказывало на впечатлительных крестьян, пожалуй, наибольшее идеологическое влияние. «Народ желал смотреть полюбившиеся фильмы как можно чаще, наизусть заучивал веселые и грустные песни, с удовольствием вспоминали смешные фразы» [цитата по 790].

Важной особенностью стало то, что большевистская пропаганда занималась популяризацией городской культуры, всячески принижая значение сельской, выставляя ее как отсталую или темную. Процесс этот, как уже упоминалось в предыдущей главе, возник еще задолго до революции, но именно в эпоху индустриализации приобрёл столь массовый и агрессивный характер. Именно тогда традиционное многоголосое пение, хороводы, пляски и иные проявления традиционной крестьянской культуры стали либо полностью забываться, либо уходить из общественной жизни, становясь исключительно внутрисемейным досугом, при этом заметно упростившимся.

Вологодский этнограф 1920-30-х гг. Едемский М. Б. с грустью отмечал: «молодежь стремится в город, городской костюм начинает теснить деревенский, на смену хороводу приходит кадриль, на смену вечеркам, беседам — кинематограф, футбол, комячейка; среди детских игрушек появляется кукла-«коммунист» [цитата по 792]. «Наблюдается сильный упадок религиозности («дороги попы»), церковные праздники «справляются не так истово», «свадебный обряд ведется в сильно сокращенном порядке» («кому скоро нать, дак и одним днем сделают…»). А главное — «и венчались, да разошлись, и не венчаны живут…». Молодежь часто делилась на сторонников традиционной и городской культуры. «Поочередно слышались то старая русская песня, то городская, иногда совсем модная… В хороводе пелись: «Хожу я по травке, хожу по муравке…», «За Доном гуляет казак молодой…», а из другой группы слышалось: «Накинув плащ», «Степан Разин», «Коробейники»…» [цитата по 793].

Однако, одной пропагандой нельзя было еще полностью перестроить сознание крестьян. За пустой болтовнёй и агитацией умные и проницательные селяне видели ложь, безхозяйственность и скрытую агрессию. Все это вызывало недоверие к власти и проводимой ей аграрной политики. Методы проведения коллективизации, раскулачивания и дальнейшее ужесточение работы в колхозах наглядно доказали, что эти опасения были не напрасны. Несмотря на широкое распространение официальных СМИ, ведущую роль в передачи информации на селе продолжали выполнять местные слухи, по-своему интерпретирующие исторические и общегосударственные события. Критика власти часто облекалась в песенные формы, например, в частушки. Так, в начале 1930-х в народе была популярна частушка про низкокачественную еду: «Вы тошнотики, тошнотики — советские блины! Я продам вам все тошнотики, куплю себе штаны» [цитата по 549]. Власть жестоко боролась с народной критикой. Шутники по доносу арестовывались и сажались в тюрьму. Подозрительными оказались и бродячие музыканты, гусельники и лирники, часто исполняющие старинные былины и сказки, не имеющие отношения к политике. Они привлекались за бродяжничество и шли по другим статьям. С тех пор по деревням окончательно перестали ходить офени, калики перехожие, богомольцы и другие выходцы из народа. Целые направления крестьянской традиционной культуры были уничтожены в борьбе «за светлое будущее».

В тоже время с 1930-х годов особое значение приобретает развитие самодеятельного художественного творчества. Самодеятельность стала одним из распространенных способов культурного взаимодействия региональной власти и общества. Центрами самодеятельного искусства стали сельские клубы, дома культуры, избы-читальни. Так, в Карелии количество художественных кружков с 1931 по 1938 год увеличилось более чем в 2 раза, с 200 до 547, в них занималось более 7 тыс. человек, в том числе почти 6 тыс. — в районах республики. Самыми популярными являлись драматические (3348 участников) и хоровые (1870 участников) кружки. На народные ансамбли выделялись немалые деньги. Так, в 1937 г. прошла Декада карельского искусства в Ленинграде. Правительство республики выделило на её проведение 290 тыс. руб. [794]

Власть использовала кружки для политической агитации. Репертуар коллективов имел явный политический оттенок, культивировал героическое видение советской истории, романтизировал современную жизнь СССР, рисовал образы нового советского человека. Во второй половине 1930-х гг. концерты художественной самодеятельности начинались и заканчивались песнями о Сталине. [795]

Но помимо этого, важную часть репертуара составляли самобытные народные песни и танцы, представляющие традиционную культуру различных регионов страны. Фольклорный материал благодаря концертному исполнению получал широкую известность, что также способствовало научному изучению народного творчества. К деятельности клубов, домов культуры приобщался широкий круг людей. Часто прийти в клуб побуждало то, что на его сцене выступали родственники, соседи, сослуживцы, знакомые. Так, в газетном отчете о выступлении Петровского хора подчеркивалось: «Своим колхозным артистам аудитория аплодировала особенно бурно» [цитата по 796]. При этом успех многих самодеятельных коллективов определял лидер, его талант, энергия и целеустремленность. [795]

В самодеятельность вовлекались и самые бесправные слои населения. Так, в июне 1936 г. художественная олимпиада прошла на Кемском лесозаводе №1, где работали в основном трудпоселенцы [797].

Участники ансамблей, гастролируя по различным городам, постоянно повышали свой культурный и профессиональный уровень, посещали самые известные музеи страны, обменивались опытом с другими самодеятельными кружками. На их базе в 1930-е годы выросли первые профессиональные музыкальные коллективы страны.

Развитию самобытного искусства серьезно помешали начавшиеся массовые репрессии. Из-за чистки кадров, многие ансамбли распались или испытывали серьезный кадровый голод. Из-за этого качество народного искусства во второй половине 1930-х гг. упало. Но в целом развитие сохранившихся ансамблей шло по пути качественного улучшения исполнения песней и постановок, превращения их в профессиональное. Однако, одновременно с этим, сам репертуар стал сужаться, этому способствовала власть, которая стремилась привести все народные проявления культуры к идейной унификации и формализму. Жесткая антицерковная цензура также запрещала использовать в репертуаре песни, имеющие отношение к христианству, что не позволяло использовать целый пласт народного творчества и сильно обедняло русскую культуру неразрывно связанную с Православием. Народные ансамбли стали единственными легальными формами народной культуры. Повседневное же проявление культуры ввиде хороводов, ритуальных праздников, песен и пр. стало уходить из крестьянской среды. Аутентичные фольклорные коллективы были редкостью, власть их не поддерживала. Народная культура таким образом стала отделяться от народа, т.к. ансамбли уже переставали участвовать в народной жизни, как это было раньше, их участники становились артистами, а не крестьянами.

В изучении народного творчества также произошло разделение на официально-политизированное и научное. В то время как активно поддерживаемое государством народное творчество все больше упрощалось, утрачивало корни, становясь исключительно сценическим, шла серьезная исследовательская работа. При институтах и университетах на базе исторических факультетов в конце 1930-х годов стали появляться фольклорные и этнографические направления. В рамках научной работы по изучению культурного достояния народа, стали организовывать крупные экспедиции в сельскую местность. Научный процесс шел со скрипом и, как правило, не имел огласки, а потому проходил незаметно. Обычные люди о нем ничего не знали, следовательно, не могли воспользоваться плодами истинной народной культуры. Яркий тому пример, многолетняя плодотворная деятельность профессора Н. Н. Громыко, которая смогла издать свою обобщающую книгу о русском крестьянстве только в 1991 году. А Д. М. Балашов стал известен только благодаря своим увлекательным историческим романам, как этнографа и исследователя северорусских свадебных обрядов его широкая публика не знала. Тоже можно сказать и о М. Пришвине, и о многих других.

Развитие народных художественных промыслов

Нельзя не упомянуть и о развитии народных художественных промыслов (далее НХП). Как и другие направления русской культуры НХП сильно пострадали в революцию и Гражданскую войну. Все дореволюционные инициативы русской интеллигенции в этом направлении в то время пришли в упадок. Однако явление это оказалось временным. Многие искусствоведы, художники, преподаватели Строгановского института и других художественных ВУЗов страны остались жить в СССР. Некоторые из них активно сотрудничали с новой властью, например, В. Васнецов, принимавший участие в разработке красноармейской военной формы, в частности ему принадлежит идея создания буденовки. Крупнейшие центры сохранения и развития народных промыслов возобновили деятельность в период НЭПа. Был сохранен и Абрамцевский народный художественный центр. В 1924 году около него для беспризорников была открыта учебно-производственная столярно-резная мастерская на 150 человек, где изучались кустарные промыслы. В 1931 году оба учреждения были объединены в Абрамцевскую деревообделочную профтехшколу с двухлетним сроком обучения. Позже профтехшкола расширилась, в ней стали изучать не только резьбу по дереву, но и резьбу по кости, обработку металла и камня. В 1957 году школа была преобразована в художественно-промышленное училище. Подобным образом росли и расширялись и другие традиционные центры народных промыслов. Правда не везде было так. Например, в Гжельском керамическом техникуме после 1931 года художественных дисциплин не осталось, акцент был сделан на промышленное, а не художественное образование. [798]

В отношении НХП Советская власть оказалась гораздо доброжелательней, чем в других сферах искусства, сохраняя еще дореволюционную систему поддержки кустарных промыслов. Сразу была сделана ставка на объединение кустарей и ремесленников в кооперативы. Уже в 1918 году было создано «Всероссийское кооперативное товарищество по производству и сбыту кустарных и артельных товаров» (Кустарьсбыт). В 1919 году на 8 съезде РКП (б) была принята программа поддержки кустарей с объединением их в крупные промышленные единицы. 26 апреля 1919 года ВЦИК принял постановление «О мерах содействия кустарной промышленности», где в частности говорилось, что все предприятия кустарной промышленности являются неприкосновенными и не подлежат национализации (это за два года до объявления НЭПа). В 1920 году при ВСНХ РСФСР было создано Главное управление по делам кустарной и легкой промышленности и промысловой кооперации (Главкустпром). Развитию кустарной промышленности способствовал и НЭП, расширявший рынок сбыта. Государство также продолжало оказывать помощь. Так, в 1924 году постановлением ЦИК СССР от 5 декабря 1924 года кустари в сельской местности освобождались от промыслового налога, а постановление ЦИК от 10 апреля 1925 года облегчало общее налогообложение кустарей. Через два года в мае 1927 году вышло постановление СНК СССР «О кустарно-ремесленной промышленности и промысловой кооперации» где власть приняла следующие меры: налоговые льготы, улучшение техники производства, повышение качества изделий, расширение сети кустарно-ремесленных школ, снабжение сырьем и полуфабрикатами, создание системы государственных заказов и усиление экспорта. [130]

Все это обеспечивало надежное существование НХП, и способствовало широкому развитию кустарной промышленности в СССР. К середине 1930-х она давала стране половину всех товаров народного потребления. Именно в эти годы существующие артели превратились в крупные центры народного декоративно-прикладного искусства и стали впоследствии именоваться предприятиями народных художественных промыслов. Большую роль здесь сыграл хорошо налаженный рынок сбыта, который осуществлялся через магазины при кустарных музеях (например, в Москве) и на рынках мелкими торговцами. Уникальные работы художников заказывались для выставок или закупались коллекционерами и музеями, в первую очередь Кустарным музеем в Москве, который возглавлял известный московский художник Вольтер А. А. — ученик Рериха, Рылова и Чистякова (по его эскизам создавались произведения новой советской тематики в Палехе, Холуе и Мстере). [130]

Особую роль в конце 1920-х годов стал приобретать экспорт изделий НХП за границу, для чего были созданы специальные организации: Кустэкспорт и Ковкустэкспорт. Торговля товарами кустарей приносила стране немалый доход. Вологодскими кружевами СССР расплачивался с некоторыми долгами даже по ленд-лизу. На экспорт трудилась целая армия мастеров — до 40 тысяч человек. Росту экспорта способствовало активное участие наших мастеров на международных выставках в Париже в 1925 и 1937 гг., в Нью-Йорке в 1928, 1929 и 1939 гг., на Лейпцигской ярмарке в 1922 году. На одной только Нью-Йоркской выставке было продано художественных изделий на сумму свыше 100 тыс. долл. К 1931 году объем экспорта достиг 4 млн. золотых рублей. Товары НХП также формировали положительный имидж страны за рубежом, являясь пресловутой «мягкой силой». [130]

Для повышения качества выпускаемых изделий в стране был основан специальный институт. В 1931 году на базе действовавшего в Москве с конца 19 века торгово-промышленного музея кустарных промыслов, который за годы своей деятельности разросся до мастерских и отделов различной направленности, был организован Всесоюзный научно-исследовательский и экспериментальный институт промысловой кооперации или кустарной промышленности — НЭКИН, в рамках которого уже в 1932 году возник НИИХП — Научно- исследовательский институт художественно-кустарной промышленности. Этот институт сыграл решающую роль в сохранении и дальнейшем развитии кустарных промыслов в РСФСР. Как писал один из выдающихся деятелей НХП В. М. Василенко: «Институт был создан как первый и единственный в стране научный центр, целиком посвятивший себя изучению народного декоративного искусства и оказанию творческой помощи художественным промыслам» [цитата по 799].

НИИХП вёл весьма эффективную и плодотворную деятельность: научно-исследовательскую, организационную, преподавательскую, музейную и т. д. В его становлении принимали участие прославленные искусствоведы и ученые страны: Л. В. Бакушинский, В. С. Воронов, А. И. Некрасов и др. Среди преподавателей выделялись бывшие сотрудники кустарного музея, выдающиеся искусствоведы: Е. Г. Шеляковский, Б. Н. Ланге, В. М. Василенко, М. Д. Раков, С. П. Евангулов. Эти люди, все больше дореволюционные интеллигенты, смогли воспитать новые высокопрофессиональные кадры, которые занялись возрождением НХП после войны. [799]

В институте организовывались лаборатории в соответствии с основными видами народного искусства: строчевышивки, ткачества, ковроделия, обработки дерева и лаков, металла, камня, кости, керамики. В каждой лаборатории работал научный сотрудник-искусствовед в подчинении у которого находились художники различной подготовки и направленности. Как отмечают многие бывшие сотрудники, коллектив института был подобран из талантливых энтузиастов, которые народному искусству посвятили всю жизнь.

Институт стал активно привлекать к творческой и научной работе высококлассных специалистов из различных областей науки и культуры, в том числе преподавателей и научных сотрудников ведущих ВУЗов страны. НИИХП, как и Кустарный музей, стал связующим звеном между народным и профессиональным художественным творчеством. Это несомненно положительно повлияло на оба направления искусства. Профессиональное творчество обогатилось народными формами, орнаментами, росписями и т.д., а народное творчество поднялось на новый качественный уровень. [799]

Уже после войны институт перешел на более высокий научный уровень. В 1947 году в нем появилась аспирантура. Стали регулярно выпускаться научные сборники, монографии, брошюры и справочники, проводиться исследовательские экспедиции по всей стране, устраиваться выставки и конференции. В этих экспедициях подробно изучался опыт уцелевших после войны искусных мастеров, среди которых было много крестьян. Благодаря этому был сохранен многовековой опыт и секреты различных народных промыслов. Через НИИХП происходило взаимодействие между многочисленными краеведческими музеями и центрами народного творчества. Воспитанники НИИХП разъезжались по всей стране, передавая свой опыт мастерам кустарного промысла на периферии, что повышало качество производимых изделий НХП. [799]

Даже в годы ВОВ государство принимало меры по сохранению и развитию художественных производств. Уже в 1942 году ведущие мастера НХП были отозваны с фронта для вовлечения их в хозяйственную жизнь страны. Им выделялось сырье и приличное материальное обеспечение. 5 февраля 1945 года Совнарком СССР принял постановление «О подготовке кадров для художественной промышленности и художественно-отделочных работ», которое обязывало Главное управление трудовых резервов при СНК организовать 30 художественно-ремесленных училищ по подготовке мастеров художественной промышленности в целях восстановления ущерба, нанесенного немецкими захватчиками. [130]

Пика своего развития НХП достигло в 1960-80-х гг., когда регулярно выходили новые постановления, направленные на поддержку и развитие этой сферы деятельности. Такой комплексный подход давал свои заметные плоды. Возрождались старинные промыслы. А имеющиеся — превратились в крупные художественные производства, на которых трудились тысячи мастеров. Осуществлялось непрерывное профессиональное образование, соблюдалась преемственность мастерства, на предприятиях создавались музеи, велась работа по популяризации промыслов. Система поддержки основывалась на двух направлениях: совершенствование художественного стиля и качества изделий, и постоянное расширение рынка сбыта, как внутри страны, так и за ее пределами. В 1988 году оборот изделий художественной промышленности достигал уже 1,5 млрд долл. Не все, конечно здесь было гладко. Извечный спутник советской плановой экономики — дефицит, присутствовал и в этой сфере. Товары НХП пользовались огромным внутренним спросом и, несмотря на постоянный рост производства, их всегда не хватало. Так обеспеченность хохломскими изделиями в 1972 году составляла всего 37,5%, пуховыми платками — 43,6%, изделиями из янтаря — 23,7%. [130]

Конечно и в то благоприятное для НХП время были свои особенности, негативно влияющие на сохранение традиционной культуры, что было связано, прежде всего, с пропагандируемой идеологией и антирелигиозной борьбой. Так, центры лаковой миниатюры, занимающиеся до революции иконописью, полностью прекратили выпуск изделий НХП, несших религиозный смысл. Вместо этого в традицию стали агрессивно внедряться новые идеологические и индустриальные формы и образы: портреты вождей, заводы, станки, трактора. Так, старейший кунгурский модельщик Давыдов Н. М. вспоминал о своей кустарной артели 1930-х годов: «Правительство разрешило иметь подсобные мастерские, и мы со своей семьей из четырех человек организовали цех по производству гипсовых изделий. Вырабатывали бюсты вождей и писателей, барельеф „Крепи оборону СССР“ и другие изделия, которые пользовались большим спросом» [цитата по 800]. Последний всплеск такого синтеза современности и традиции произошёл в 1960-х, когда стала популярной тема космоса.

Но существовала проблема более крупного масштаба, хотя и менее заметная, которую никакая государственная поддержка изменить не могла. Это уход народных промыслов из народной жизни, что было связано с кардинальными изменениями в быту, урбанизацией, повышением комфорта и широким распространением технологического прогресса. Глобальный процесс захвата деревни городом шел по всем направлениям, в том числе и в НХП, уже давно, с начала 20 века. Индустриализация с ее взрывной урбанизацией значительно ускорила этот процесс.

Фабричное производство, штампующее упрощенные и общедоступные «произведения искусства», серьезно влияло на вкусы городских низов и деревни еще до революции, когда в России наблюдался интенсивный рост промышленности. Ключевую роль в распространении такой «промежуточной» художественной культуры сыграл русский модерн. Именно в рамках этого стиля художники пытались нивелировать разрыв между уникальным и массовым, используя недорогие материалы с общепринятым набором декоративных мотивов. Эстетическая концепция модерна, основанная на пластичной выразительности линий и форм, роднила искусство и промышленность, что позволяло последней заняться конвейерным производством модных произведений искусства. Такое упрощенное искусство активно проникало не только в городские низы, но и в крестьянские избы, что негативно отразилось на всем развитии НХП и не только в экономическом плане (ручной труд стал невыгоден). Многие исследователи отмечали утрату «семантических функций народного искусства в угоду декоративности и бытующей моде» [цитата по 801]. Это проявлялось во всем многообразии народной культуры. Например, «от старинной системы росписи с ее „аляпистостью“ начался переход к новой, „культурной“, созвучной городскому идеалу манере украшения» [цитата по 802].

После революции, особенно в эпоху индустриализации упрощение традиционной культуры продолжилось. Несмотря на то, что в эти годы отмечался интерес городского населения к декоративно-прикладному искусству (например, была популярна вышивка как элемент декора мужской и женской одежды, ей также часто оформляли жилой интерьер [803]), в стране складывается упрощенная система классификации народного творчества. Надо сказать, что это было неизбежно при попытке систематизировать любую сферу искусства, имеющую свои нестандартные и индивидуальные черты (а народное искусство всегда имело ярко выраженные индивидуальные черты не только местной школы, но конкретных мастеров). Более того народные промыслы воспринимались самими научными работниками как нечто прошлое, крестьянское, а значит отсталое и нуждающееся в современной доработке, естественно с политической окраской. Как отмечает крупный исследователь народного искусства М. Некрасова: «Народность, органично проявлявшаяся в творчестве крестьянских мастеров, к середине 30-х годов, директивно заменяется „Народностью“, слитой с партийными установками на искусство, где специфика творческая и художественная не принимаются во внимание. На это была направлена и наука, давшая свои результаты в 50-е годы» [цитата по 804].

Отметим, что позже, в 1970-80-е годы идеологическое влияние на НХП было заметно ослаблено, что способствовало более интенсивному развитию промыслов, стремящихся к традиционным формам и все же некоторые запреты еще существовали, например, на христианскую тематику, что сильно обедняло народное искусство, много веков опиравшееся на Православие. Этим, возможно, обусловлен большой интерес как народа, так и самих мастеров к религиозной тематики в НХП после развала СССР.