Ирен Софи
Пустышка для драконов

Глава 1

Катерина

Я подписала бумаги в восемнадцать-ноль две. Запомнила время, потому что в этот момент ручка кончилась, и мне пришлось дописывать свои инициалы собственной кровью — порезав палец об острую скрепку. Сотрудница МФЦ, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и накрашенными ресницами, посмотрела на меня как на сумасшедшую и молча протянула бумажный платок.

— Девушка, вы в порядке? — спросила она, и в её голосе было что-то материнское, почти испуганное.

— В полном, — ответила я и улыбнулась.

Она, наверное, подумала, что у меня случился нервный срыв. Или что я в аффекте. Ни то, ни другое. Я ушла, с одним чемоданом, без денег и без жилья, потому что лучше ночевать на вокзале, чем ещё один день просыпаться рядом с человеком, который считает тебя бракованной.

Июльская гроза собиралась над уже несколько часов, но дождь всё не начинался — только ветер гнал по тротуару листья. Я стояла на крыльце МФЦ, сжимала в руке паспорт и свидетельство о расторжении брака, и смотрела на темное небо.

Восемь лет назад я выходила замуж за Дениса и думала, что это навсегда. Через три года он начал называть меня ненормальной. Ещё через два — я уже пила таблетки, которые выписывал его знакомый психиатр, потому что муж сказал: «У тебя проблемы с головой, Катя. Кому ты нужна такая, кроме меня?» Я верила. Я не знала, что нормальная реакция на унижение — это гнев, а не смирение. Я не знала, что человек, который как будто тебя любит, лечит тебя от того, кем ты не являешься.

Потом я застала его с моей подругой в нашей постели. Я не устроила скандала. Не стала бить посуду. Я просто вышла в другую комнату, села на пол и просидела так до утра, глядя в стену. А наутро позвонила юристу. Удивительно, как быстро рушатся иллюзии, когда перестаёшь их подпитывать.

Светофор горел красным, но на дороге не было ни одной машины — только серая, пустая лента асфальта, уходящая в никуда. Я вышла на проезжую часть. И в этот момент увидела фары.

Они вынырнули из-за поворота слишком быстро, слишком близко. Я не услышала сигнала — может, его и не было. Я только увидела, как жёлтый свет заливает всё вокруг, превращая серый вечер в ослепительный день, и я замерла, потому что тело отказалось подчиняться. Меня отбросило в сторону, и я не успела даже закричать. Я упала на асфальт, и боль пронзила рёбра, позвоночник, голову — всё взорвалось одновременно.

А потом боль исчезла. Просто перестала быть, как будто кто-то за стенкой выключил звук. Я лежала на спине и смотрела в небо. Дождь наконец-то пошёл — первые тяжёлые капли упали мне на лицо, смешиваясь с кровью, и я почему-то подумала о том, что хорошо, что не накрасила ресницы. Глупо. Но это была последняя человеческая мысль, которую я успела поймать за хвост. Это была последняя мысль, которую я успела додумать до конца. А потом всё погасло.

Очнулась я от того, что что-то больно впивалось в спину. Я с трудом разлепила веки. Надо мной нависал потолок из тёмного камня. Высокие своды терялись в полумраке. В воздухе плавали светящиеся шары — они мерцали мягким голубоватым сиянием.

— Очнулась, Пустышка? — раздался голос.

Женский, с нотками брезгливости. Я повернула голову. Рядом стояла невысокая женщина в сером балахоне, подпоясанном верёвкой, с седыми прядями в русых волосах. Её лицо было измождённым, под глазами залегли синие тени, губы побледнели и потрескались. В руках она держала стеклянную склянку с мутной зелёной жидкостью, которая пузырилась и переливалась, как живая.

— Где я? — спросила я. Голос, который вырвался из моего горла, не был моим — тонкий, сиплый, как у человека, который много кричал и плакал.

Женщина поставила склянку на тумбочку, поправила рукав балахона и только потом ответила.

— Ты в лазарете Академии Золотого Крыла, — сказала она. — Тебя принесли два дня назад. Мы думали, ты умрёшь. Пустышки редко выживают после отката магии.

Каждое слово было мне непонятно, но звучало так, будто я должна была знать, о чём идёт речь. Академия, откат магии, Пустышка — эти слова висели в воздухе, не складываясь в осмысленную картину.

— Я Катя, — сказала я, пытаясь сесть. — Меня сбила машина.

Женщина посмотрела на меня с жалостью. Она покачала головой и отвернулась к столику с инструментами. Я опустила взгляд на свои руки и замерла. Они были чужими. Бледными, почти прозрачными, с длинными тонкими пальцами, унизанными дешёвыми колечками. На левом запястье темнел багровый след от верёвки. На правом — свежие ссадины, покрытые запёкшейся кровью.

Я поднесла ладонь к лицу. Потрогала щёку — скулы стали острее. Провела пальцами по носу — он изменил форму, стал тоньше. Это было не моё тело. Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Я не знала, где нахожусь. Я не знала, кто я теперь.

— Пей, — женщина сунула мне склянку. — Или умрёшь по-настоящему. Здесь это случается быстрее, чем в твоём мире.

«В твоём мире». Я взяла склянку дрожащими руками. Жидкость внутри была тёплой. Я поднесла её к губам, сделала глоток — и чуть не закашлялась. Напиток обжигал горло горькой мятой и чем-то металлическим. Но почти сразу боль начала отступать. Рёбра перестали ныть, головная боль растаяла. А потом в голову ударили чужие воспоминания.

Они хлынули потоком. Я увидела девушку с длинными светлыми волосами и огромными зелёными глазами, которая стояла посреди каменного зала, окружённая смеющимися лицами в чёрных мундирах. «Пустышка! Пустышка!» — кричали они, и слова эти были хуже любого оскорбления, потому что означали «никчёмная», «недочеловек».

Девушка плакала, но не опускала головы. Она сжимала кулаки и смотрела прямо перед собой, туда, где в кресле на возвышении сидел золотоволосый юноша в алой мантии.

Потом картинка сменилась. Девушка лежала на каменном полу, и её тело сотрясали судороги — электрические разряды пробегали по коже, оставляя чёрные ожоги. Золотоволосый юноша стоял над ней, опустив руку, с которой ещё стекали искры.

Он убил её. Ударил молнией. За то, что она плюнула ему в лицо. Но в последний момент, перед тем как ее сердце остановилось, она прошептала одними губами: «Я не умру. Я не должна умереть».

И я поняла, что это желание стало крючком, за который зацепилась моя душа, когда я упала под колёса. Её тело искало, кому передать свою жизнь. Моя душа искала, где укрыться от смерти. И мы нашли друг друга.

Я открыла глаза. Женщина-лекарь уже убрала пустую склянку и теперь перевязывала мне запястья чистыми бинтами. Она работала быстро, профессионально, не глядя на меня.

— Завтра клеймение, Пустышка, — сказала она. — Ректор решил оставить тебя в Академии. Будешь мыть посуду и полы, прислуживать в покоях. Это лучше, чем умереть на улице.

— Какого ректора? — спросила я.

— Зававра вар Торна. Самого опасного дракона в империи. — Она затянула узел и подняла на меня глаза. В них не было сочувствия — только констатация факта. — Ты теперь его собственность, Пустышка.

Она встала, поправила балахон и вышла, оставив дверь приоткрытой. Я осталась одна в полумраке лазарета, на жёсткой койке, в чужом теле, с чужими воспоминаниями и с одной мыслью, которая стучала в висках: меня сбила машина, я умерла, я воскресла, я в другом мире, и меня уже назвали чьей-то собственностью.

— Я не буду чьей-то собственностью, — сказала я в пустоту. — Не снова.

В дверях кто-то тихо рассмеялся. Я подняла голову. На пороге стоял он. Золотоволосый красавец из воспоминаний Катрины — тот самый, кто убил её ударом молнии. Алую мантию он сменил на расстёгнутую белую рубашку и чёрные брюки, и в этом одеянии выглядел ещё опаснее — расслабленный, уверенный в себе, который не сомневается, что жертва никуда не денется. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и смотрел на меня золотыми глазами, в которых горел не гнев, а любопытство.

— Идём, Пустышка, — сказал он, и голос его был сладким, как мёд с примесью яда. — Ректор велел отвести тебя в твою новую комнату. Я вызвался сам. Угадай почему.

— Потому что тебе нечем заняться, — ответила я, поднимаясь.

Он улыбнулся — широко, красиво, обнажая идеальные белые зубы.

— Потому что ты проснулась другой, Пустышка. И я хочу узнать — кем именно.

Он шагнул вперёд, протянул мне руку ладонью вверх, и я увидела, как между его пальцами пробегают крошечные золотые искры. Воздух вокруг него нагрелся — я почувствовала это кожей, хотя он стоял в нескольких шагах. Я не взяла его руку. Прошла мимо, задев плечом его плечо, и вышла в коридор.

— Меня зовут Катрина, — сказала я, не оборачиваясь. — Не Пустышка.

Его смех догнал меня уже в коридоре.

— Катрина, — повторил он. — Что ж, Катрина. Посмотрим, как долго ты продержишься.

Я не ответила. Шла вперёд по каменному коридору, освещённому теми же парящими шарами. В голове проносились не мои воспоминания. За спиной у меня был Антар, наследник императора, который убил предыдущую хозяйку этого тела, а впереди — ректор, который назвал меня своей собственностью.

ГЛАВА 2

Я шла босиком по холодному камню, и каждый шаг отдавался болью в пятках — прежняя Катрина, видимо, не носила обуви несколько дней, и кожа на подошвах успела потрескаться и огрубеть. Позади меня раздавались лёгкие, почти неслышные шаги Антара. Он не обгонял, не подгонял, просто шёл следом, позволяя мне выбирать направление, и от этого его присутствие становилось ещё более давящим.

— Налево, — сказал он, когда я замешкалась на развилке. — Твоя комната в конце этого коридора. Рядом с кухней. Ректор считает, что прислуга должна просыпаться раньше всех и засыпать позже всех.

— А ты что считаешь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Я считаю, что ректор слишком стар, чтобы помнить, каково это — быть молодым. — В его голосе прозвучала усмешка. — Но здесь не спрашивают мнения, Пустышка. Здесь вообще ни у кого ничего не спрашивают.

Я остановилась и повернулась к нему. Он стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Золотые глаза поблёскивали в полумраке, как у кошки.

— Меня зовут Катрина, — сказала я. — Еще раз тебе говорю.

Он склонил голову набок, разглядывая меня так, будто я была редким экземпляром в его коллекции.

— Прежняя ты тоже так говорила. Требовала, чтобы её называли по имени. А когда я не послушался, плюнула мне в лицо.

— И ты убил её за это.

— Я убил её за то, что она оказалась шпионкой. — Его голос стал ниже, в нём прорезались металлические нотки. — Плевок был просто последней каплей. Если хочешь знать правду — мне жаль, что всё так вышло. Она была слишком молода для такой смерти.

Я не ожидала от него этих слов. Вообще не ожидала, что наследник престола способен на сожаление. В воспоминаниях Катрины он рисовался чудовищем — бездушным, жестоким, наслаждающимся своей властью. Но сейчас он казался просто уставшим парнем, которому надоело играть роль, навязанную рождением.

— Ты правда сожалеешь? — спросила я.

— Правда. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Но это не значит, что я не убью снова, если почувствую угрозу. Ты теперь в моём мире, Катрина. Здесь правила другие. Здесь слабые умирают, а сильные выживают. Вопрос только в том, к какой категории ты относишься.

— Я не слабая, — сказала я. — Просто пока не знаю, на что способна.

Антар улыбнулся — на этот раз без издёвки, почти тепло.

— Это самый честный ответ, который я слышал за последние сто лет. — Он отступил на шаг и кивнул в сторону дальней двери. — Идём. Ректор не любит, когда его заставляют ждать.

Комната, которую определили мне для жилья, оказалась каморкой с низким потолком и крошечным зарешечённым окном под самым сводом. Внутри стояла железная кровать с тонким тюфяком, деревянная табуретка и глиняный кувшин с водой на подоконнике. Больше ничего. Ни шкафа, ни стула, ни даже свечи.

Я села на край кровати и обхватила плечи руками. Тело прежней Катрины было худощавым, но в нём чувствовалась какая-то скрытая сила.

— Здесь нет замка, — сказала я, заметив, что дверь не закрывается.

— Замок тебе не понадобится, — ответил Антар, прислонившись к косяку. — Никто не тронет вещи Пустышки. В них нет ценности.

— Я не о вещах. Я о себе.

Он посмотрел на меня с любопытством, и в его глазах что-то сверкнуло.

— О себе можешь не беспокоиться. Ты теперь под защитой ректора. Кто тронет Пустышку — тот тронет его собственность. А Зававра вар Торна боятся даже демоны из нижних миров.

— Утешил, — пробормотала я. — Собственность ректора. Звучит почти так же романтично, как цепь на шее.

Антар тихо засмеялся — негромко. Что-то в его голосе, в его манере держаться, в том, как он смотрел на меня, действовало на нервы. Или не на нервы. Я не хотела признаваться себе в том, что именно я чувствую, когда он рядом.

— Ты забавная, Катрина, — сказал он. — Совсем не похожа на прежнюю Пустышку. Завтра утром за тобой придут. Клеймение в десять.

Он вышел, оставив меня одну. Я легла на кровать, поджала колени к груди. Я была одна в чужом мире, в чужом теле, среди драконов, которые видели во мне только пустое место. Я закрыла глаза и попыталась заснуть, но сон не шёл. Вместо этого перед внутренним взором проносились обрывки чужих воспоминаний: смеющиеся лица адептов в чёрных мундирах и золотые глаза Антара, в которых не было ни капли сожаления. А потом — его голос сегодня: «Мне жаль, что всё так вышло». Почему-то мне хотелось верить.

Разбудил меня грубый толчок в плечо.

Я открыла глаза и увидела над собой лицо женщины, что давала мне зелёное питьё в лазарете. В сером свете раннего утра её лицо казалось вылепленным из воска: бледное, без единой морщины, с провалившимися глазами и бескровными губами.

— Вставай, Пустышка, — сказала она бесцветным голосом. — Ректор ждёт.

Я села на кровати, и голова закружилась. Во рту пересохло, в висках стучало.

— Дай воды, — попросила я.

Женщина протянула глиняную кружку. Вода была холодной, я выпила её залпом, не чувствуя вкуса.

— Ты должна понимать, — сказала женщина, пока я натягивала на себя рубашку. — Клеймо — это не наказание. Это защита. Без него любой дракон может высосать твою жизнь за несколько секунд. С ним — ты бесполезна для них. А бесполезных не убивают. Просто используют.

— Используют? — переспросила я, завязывая узел на поясе.

— Ты будешь мыть полы и подавать еду. Прислуживать ректору в его покоях. Никто не тронет тебя пальцем, потому что ты — его собственность. И радуйся, Пустышка. Других таких вышвыривают за ворота на съедение диким драконам. Тебе повезло.

Я посмотрела на неё в упор.

— То, что меня не убивают сразу — это везение?

— В твоём положении — да.

Она отвернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. Я осталась стоять посреди каморки, и смотрела на дверь, за которой меня ждала новая жизнь. «Никто не тронет тебя пальцем, потому что ты — его собственность». Эти слова жгли не хуже любого клейма.

За мной пришли почти сразу. Процессия до церемониального зала заняла не больше пяти минут, но мне они показались вечностью. Я шла босиком по ледяным каменным плитам, а за мной, как тени, двигались двое в чёрной броне с золотыми нашивками. Мы остановились перед тяжёлой дверью из чёрного дерева. Один из сопровождающих толкнул дверь. Я вошла.

Зал был огромным. Пол покрывали светящиеся руны — синие, красные, золотые. В центре стоял алтарь — массивная плита с углублением в форме человеческого тела. Рядом с алтарём, скрестив руки на груди, ждал мужчина. Он был в мундире — чёрном, с нашивками на воротнике и рукавах. Черные длинные волосы, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он смотрел на меня, и в его глазах цвета расплавленной ртути не было ни жалости, ни гнева. Только спокойствие. Зававр, ректор — поняла я.

Зававр медленно обошёл алтарь и остановился напротив меня. Он был высок, и мне приходилось запрокидывать лицо, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Чтобы получить клеймо. Чтобы стать вашей собственностью.

— Собственностью? — он повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Кто тебе сказал эту глупость?

— Ваша служанка. И вообще все, кого я встретила в этой Академии.

Зававр помолчал несколько секунд, разглядывая меня с высоты своего роста.

— Ты не будешь моей собственностью, Пустышка. Ты будешь моей ответственностью. Клеймо защищает тебя не от меня — от других драконов. Без него ты — кусок мяса на голодной кухне. С ним — ты неприкосновенна. Можешь мыть полы и подавать еду, но никто не посмеет тебя тронуть.

— А вы?

— Что — я?

— Вы посмеете меня тронуть?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный, как занесённый для удара топор.

Зававр смотрел на меня, и в его ледяных глазах что-то дрогнуло — тень эмоции, слишком быстрая, чтобы я успела её распознать.

— Я — ректор, Пустышка. Моя задача — защищать адептов этой Академии, даже таких, как ты. — Он отвернулся и жестом указал на алтарь. — Ложись. Это не больно.

— Вы врёте, — сказала я.

— Ложись, или я уложу тебя силой, – он скрестил руки на груди.

Я шагнула вперёд, забралась на алтарь и легла на живот.

— Умница, — сказал Зававр. — Закрой глаза. Это займёт несколько секунд.

Я закрыла глаза. И мир взорвался болью. Она пришла не снаружи — изнутри. Как будто кто-то разорвал мою плоть изнутри раскалённой иглой, прошёлся по позвоночнику, по пояснице, по рёбрам. Я закричала — не смогла сдержаться, и мой крик эхом разнёсся под сводами зала, отражаясь от стен.

— Терпи, — услышала я голос Зававра.

Я вцепилась пальцами в край алтаря и сжала зубы так сильно, что они заскрипели. Боль не утихала — она пульсировала, нарастала, стихала и нарастала снова, как приливная волна. Я чувствовала, как руны вжигаются в мою поясницу, оставляя на коже огненный узор, и думала о том, что, наверное, именно так чувствуют себя животные на бойне.

Боль ушла так же внезапно, как началась. Осталось только жжение.

Я открыла глаза. Надо мной стоял Зававр и смотрел на меня странным взглядом.

— Всё, — сказал он. — Можешь вставать.

Я попыталась сесть, но тело не слушалось — руки дрожали, я бы упала, если бы Зававр не подхватил меня за плечи. Его пальцы были холодными, но это прикосновение почему-то не вызвало у меня отвращения. Наоборот — я почувствовала, как жар внутри меня утихает, как страх отступает.

— Не падай, — сказал он, помогая мне спуститься с алтаря. — Я не хочу связываться с лекарем в такую рань. А теперь иди. Завтра в шесть утра ты начинаешь работу на кухне. Не опаздывай.

Я сделала шаг к выходу, но он остановил меня, положив руку на плечо.

— Пустышка.

Я обернулась.

— Я не твой враг, — сказал он тихо. — Запомни это. В этой Академии у тебя будет много врагов. Но я — не один из них.

Я посмотрела на его ледяные глаза, на губы, которые только что произнесли почти тёплые слова, и не нашла в себе сил ответить. Вместо этого я кивнула и вышла из зала.

Когда я наконец добралась до своей каморки, рухнула на кровать и закрыла глаза.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Зававр. В одной руке он держал чистую рубашку, в другой — глиняную миску с чем-то горячим, от чего пахло мясом и травами.

— Ты не ела со вчерашнего дня, — сказал он, ставя миску на табуретку. — И одежда у тебя грязная.

Я села на кровати и посмотрела на него с недоверием.

— Зачем вы это делаете? Вы могли бы послать служанку.

— Я мог бы, — согласился он. — Но служанка не чувствует твою магию.

Я замерла.

— Какую магию? У меня нет магии.

Зававр остановился в дверях и посмотрел на меня через плечо. В свете утренних лучей, пробивающихся сквозь зарешечённое окно, его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и безжизненным.

— Ты ошибаешься, Пустышка, — сказал он тихо. — У тебя есть магия. Очень сильная магия. Просто она не похожа на то, к чему мы привыкли. И именно поэтому ты опаснее любого мага в этой Академии.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

У меня есть магия? Но как же «Пустышка»? Как же «нет дара»?

Ответов не было. Только горячая похлёбка на табуретке, пахнущая мясом и травами, и тёплая рубашка.

ГЛАВА 3

Катрина

После клеймения прошло несколько часов. Клеймо на пояснице пульсировало — не больно, а как будто в такт какому-то невидимому ритму, который я не могла уловить, но чувствовала всем телом. Чистая рубашка, которую принёс Зававр, пахла свежестью. Я прижала ткань к лицу и вдохнула, пытаясь понять, почему он действует на меня так странно — успокаивает, но одновременно заставляет сердце биться чаще.

«Ты — моя ответственность», — сказал он. Не «собственность». Ответственность. Разница была тонкой, но я её уловила. Я закрыла глаза и попыталась представить, как выглядит этот мир снаружи. Высокие башни из серого камня, три солнца на небе, луга, уходящие к горизонту. Воспоминания прежней Катрины подсказывали, что Академия стоит на скале, а внизу, в долине, раскинулся город — Драконья Гавань, столица империи, где правят драконы, где каждый второй — маг, а каждый первый — потомок древнего рода. И я — Пустышка. Никто. Ноль. Пустота.

Я не знала, благодарна ли ей за это. С одной стороны — второй шанс. С другой — жизнь в теле девушки, которую презирают все, даже слуги. Я перевернулась на бок и свернулась калачиком, стараясь согреться. В каморке было холодно — каменные стены не держали тепло, а окно, даже закрытое, пропускало ледяной ветер. Рубашка была тонкой, одеяло — дырявым, и я уже начала привыкать к мысли, что здесь, в этом мире, мёрзнуть — это нормально.

За дверью послышались шаги. А потом дверь открылась.

— Ты не спишь, — сказал Антар, входя в комнату без стука.

Он был в той же расстёгнутой белой рубашке, что и вчера, только теперь поверх был накинут чёрный плащ. Золотые волосы растрепались, падая на лоб, и в этом беспорядке было что-то почти интимное. Я села на кровати, поправила рубашку, которая сползла с плеча, и посмотрела на него в упор.

— У тебя есть привычка врываться в чужие комнаты ночью?

— А ты считаешь эту комнату своей? — Он обвёл взглядом каморку. — Здесь даже вещей твоих нет, Пустышка.

— Я не Пустышка. Я — Катрина.

— Катрина, — повторил он, и в его голосе зазвучали странные нотки. — Ты упрямая. Прежняя Катрина тоже была упрямой.

— Я не она.

— Я заметил.

Он подошёл ближе и сел на край моей кровати — так, что наши колени почти соприкоснулись. Я могла бы отодвинуться, могла бы встать, могла бы сказать ему уйти. Но я не сделала ничего из этого. Потому что в его золотых глазах не было угрозы. Было одиночество. Такое же огромное как эта Академия, как этот мир, как моя новая жизнь.

— Зачем ты пришёл? — спросила я тихо.

— Хотел увидеть, как ты справляешься. — Он пожал плечами, делая вид, что это не важно. — Ректор сказал, что клеймение прошло тяжело. Ты кричала. Он не ожидал.

— А что он ожидал?

— Он ожидал, что ты будешь молчать. Как все.

Я усмехнулась. Кричать от боли — это не слабость. Это нормальная реакция нормального человека. Но здесь, в этом мире, видимо, всё иначе.

— А ты бы молчал? — спросила я.

— Я дракон. Мы не кричим.

— Даже когда больно?

— Даже когда больно, — ответил он. — Потому что, если дракон закричит, враги поймут, что он слаб. А слабых драконов убивают.

— Кто — враги?

— Все, кто не мы.

Мы замолчали

— Кто ты? – спросил Антар.

— Человек.

— Люди не попадают в другие миры просто так.

— А я не просто так. Меня сбила машина.

Антар наморщил лоб, пытаясь понять, что означает это слово.

— Телега? — переспросил он.

— Что-то вроде того. Только быстрее и железная.

Он кивнул.

— Твой мир странный, Катрина.

— Твой мир тоже, — ответила я. — Здесь летают драконы и называют девушек Пустышками за то, что у них нет магии.

— Это констатация факта. Ты — пустой сосуд. В тебе нет магии, но есть что-то другое. Ректор говорит, что ты опасна.

— Может, он просто вежливый?

— Зававр вар Торн? — Антар усмехнулся. — Вежливый? Он убил собственную жену за то, что она подняла на него руку.

Я замерла.

— Он убил... что?

— Его истинная пара ударила его кинжалом во сне. Хотела забрать его силу и передать врагам. Он проснулся, выпустил ледяной шип — и убил её. Случайно. Или нет. Никто не знает правды. С тех пор он не прикасается к женщинам.

Я смотрела на Антара и не могла вымолвить ни слова. Зававр — тот, кто принёс мне чистую рубашку и горячую похлёбку — убил свою жену? И теперь не прикасается к женщинам?

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.

— Чтобы ты понимала, с кем имеешь дело. — Антар взял меня за руку — горячей ладонью. — Он не добрый. Он не защитник. Он — хищник, который временно притворяется пастухом. Не доверяй ему, Катрина.

— А тебе доверять можно?

— Мне тем более. — Он сказал это так легко, так просто, будто речь шла о погоде за окном. — Я убил прежнюю Катрину. Я убивал и других. Я дракон, и моя природа — это огонь и смерть. Но я, по крайней мере, не притворяюсь кем-то другим.

Я посмотрела на его руку — она лежала поверх моей, большая, сильная, с длинными пальцами и короткими, аккуратно подстриженными ногтями. На безымянном пальце блестело золотое кольцо с печаткой — символ власти, знак наследника.

— Почему ты держишь мою руку, — спросила я.

— Я жду, когда ты отодвинешься.

— А если я не отодвинусь?

Он посмотрел мне в глаза, и в его золотых зрачках заплясали огоньки.

— Тогда я решу, что ты хочешь того же, чего хотят все женщины, которые ко мне приходят.

— И чего же они хотят?

— Власти. — Он наклонился ещё ближе, и его дыхание коснулось моей щеки. — Того, что может дать наследник императора.

— Я не хочу власти.

Антар отстранился. Совсем чуть-чуть.

— Тогда ты первая такая, — сказал он.

И поцеловал меня. Его губы были обжигающими, как кипяток. Его язык требовал ответа, и я отвечала, сама не понимая, что делаю. Мои руки вцепились в его рубашку, пальцы скрутили тонкую ткань, и я чувствовала, как под ней перекатываются мышцы.

Он прижал меня к спинке кровати — резко, почти грубо, и я ударилась затылком о нее, но не почувствовала боли. Только его руки на моей талии, только его бёдра, прижимающие меня к кровати, только его дыхание, смешанное с моим.

— Катрина, — прошептал он, отрываясь от моих губ, и его голос сел. — Черт возьми... ты пахнешь так, как не должна пахнуть Пустышка.

— Чем? — спросила я, сама не узнавая свой голос.

— Желанием.

Он поцеловал меня снова — в шею, туда, где рубашка сползла с плеча, обнажая бледную кожу. Клеймо на пояснице пульсировало быстрее, ещё быстрее.

— Остановись, — прошептала я, но мои руки тянули его ближе.

— Ты не хочешь, чтобы я останавливался, — ответил он, проводя языком по моей ключице. — Твоё тело говорит иначе.

— Моё тело — не я.

— А кто — ты?

— Та, кого назвали ненормальной, — выдохнула я. — Та, кто больше никогда не будет чьей-то игрушкой.

Антар замер.

Он поднял голову и посмотрел на меня сверху вниз — золотые глаза блестели в полумраке, как у дикого зверя. Его губы были припухшими от поцелуев, рубашка расстегнулась до пояса, открывая кубики пресса.

— Ты не игрушка, Катрина, — сказал он тихо. — Ты — ошибка природы. Та, кого не должно было существовать. И именно поэтому ты интереснее.

— Спасибо за комплимент, — ответила я с горечью. — Очень лестно.

Он усмехнулся и отстранился — убрал руки с моей талии, отодвинулся на край кровати.

— Ты умеешь остужать пыл, Пустышка. Это редкий дар.

— Дар? — я поправила рубашку, натянула её на плечо. — У меня нет дара.

Антар посмотрел на меня изучающим взглядом.

— Ректор говорит, что у тебя есть магия. Просто не такая, как у всех.

— Ректор ошибся, — покачала я головой.

— Ректор не может ошибаться. Он знает. — Антар встал, поправил воротник рубашки. — Берегись его, Катрина. Он опаснее, чем я.

— Уходи, — сказала я.

Антар кивнул, сделал шаг к двери — и замер.

Потому что в дверях стоял Зававр.

Я не знала, когда он подошёл. Просто в какой-то момент он оказался на пороге, и его фигура заслонила свет.

— Ты в моём крыле, Антар, — сказал Зававр низким, ровным голосом. — В моей части Академии. В комнате моей Пустышки. Объяснись.

Антар не отступил. Он скрестил руки на груди и посмотрел на ректора с вызовом.

— Проведывал имущество. Ты же не против, дядя?

— Я против того, чтобы ты трогал моё имущество.

— А я не трогал. — Антар усмехнулся. — Я только разговаривал. Она отличается от местных дур.

Зававр перевёл взгляд на меня. Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как клеймо на пояснице горит всё сильнее.

— Ты в порядке? – спросил он.

— В полном, — ответила я.

— Уходи, Антар, — обратился ректор к наследнику. — Мы поговорим завтра.

— Не о чем нам разговаривать, дядя. Я ничего не нарушил. — Антар сделал шаг в сторону, обходя Зававра, но тот схватил его за локоть.

— Ты вошёл без спроса в комнату, которая принадлежит мне по праву ректора. Ты прикасался к моей подопечной. — Голос Зававра стал тише — и от этого страшнее. — Если ты думаешь, что титул наследника защищает тебя от наказания, ты ошибаешься.

— Наказывай, — Антар выдернул локоть. — Мне не привыкать.

Он вышел в коридор и исчез в темноте, не оглядываясь.

Зававр закрыл дверь. Я осталась с ним наедине — в крошечной каморке, где негде было спрятаться. Ректор повернулся ко мне.

— Что он тебе говорил? — спросил он.

— Спрашивал, как я себя чувствую. — Я решила не врать. — Предупреждал, что вы опасны.

— Я опасен, — согласился Зававр. — Но не для тебя.

— А для кого?

— Для тех, кто посмеет тебя тронуть. — Он подошёл ближе — Я не позволю никому превращать тебя в куклу. Даже моему племяннику.

— А вы сами? — спросила я.

Зававр молчал несколько долгих секунд.

— Я не умею играть, — сказал он наконец. — Я умею только защищать и разрушать.

Он развернулся и направился к выходу, но у дверей остановился.

— Запри дверь, Катрина. — Он кивнул на засов, которого раньше не было — Я создал его. Снаружи никто не откроет, кроме тебя.

— А вы?

— Это моя магия. Если захочу, то да.

Он вышел, и я услышала, как его шаги удаляются вниз по коридору — тяжёлые, мерные, как удары колокола. Я поднялась с кровати, подошла к двери и задвинула засов. Внутри меня бушевал пожар. Я просидела около полу часа, когда в коридоре снова послышались шаги. Я замерла. Не такие как у Зававра и Антара. Какие-то другие — крадущиеся, осторожные.

— Пустышка, — прошептал кто-то. Голос был женским. — Пустышка, ты там?

— Кто это? — спросила я.

— Ирма, служанка. Я принесла тебе мазь от ожогов. Ректор велел.

Я отодвинула засов, приоткрыла дверь. На пороге стояла девушка с пепельными волосами. В руках она держала глиняный горшочек.

— Он сказал, клеймо воспалилось, — сказала она, протягивая горшочек.

— Спасибо, — я взяла мазь. — Передайте ректору...

— Сама передашь, — оборвала меня Ирма. — Он велел прийти к нему в кабинет, когда намажешься. Сказал, разговор не окончен.

Она развернулась и ушла, оставив дверь открытой. Я стояла с горшочком в руках, смотрела в тёмный коридор. Идти к ректору? Сейчас? Ночью? Я намазала клеймо пахучей зелёной мазью, натянула рубашку и вышла в коридор. Навстречу дракону, который не умеет играть. Интересно, умеет ли он любить?

ГЛАВА 4

Зававр вар Торн

Я ждал её. Сидел неподвижно, и слушал, как потрескивают дрова в камине — тщетная попытка прислуги согреть мою комнату, которую я неизбежно охлаждал одним своим присутствием. Я давно научился не испытывать сильных эмоций. Превратил свою жизнь в череду однообразных дней: подъём, занятия, встречи, инспекции, отчёты, сон. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы растопить лёд в моей груди. А вдруг появилась она.

Пустышка. Катрина. Рыжая, зеленоглазая. Я увидел ее в лазарете. Она открыла глаза и посмотрела на меня так, будто я был не ректором-драконом, а просто мужчиной. Я привёл её в зал клеймения, и когда мои пальцы коснулись её кожи, я почувствовал тепло, которого не чувствовал двести лет, — опасное тепло, от которого мои ледяные пальцы начали теплеть. Я пришёл в её каморку ночью и застал у нее Антара. Моего племянника. Наследника императора. Мальчишку, который привык брать то, что хочет, не спрашивая разрешения — ни у отца, ни у богов, ни у меня, — потому что ему всё сходило с рук с самого детства.

Я не видел, что он делал в её комнате. Но когда я подошёл ближе, я почувствовал это. Жаркое мужское тело, которое только что было возбуждено, смешалось с её запахом, и от этой смеси у меня внутри что-то оборвалось.

Я прогнал его. Сказал, чтобы шёл спать. Сказал, что мы поговорим завтра. Сказал всё, что положено говорить ректору провинившемуся адепту, хотя внутри клокотало совсем другое — то, что мои предки вкладывали в одно короткое слово: ревность. Она была Пустышкой — никому не нужной. Кроме меня. Почему — я не знал. Не мог объяснить. Может быть, потому что она смотрела на меня без страха, тогда как все остальные — адепты, преподаватели — боялись даже дышать в моём присутствии. Может быть, потому что она не пыталась мне понравиться — не улыбалась, не кокетничала, не заискивала, как делали все женщины, которые когда-либо попадали в мою спальню. А может быть, потому что её тело, вопреки всем законам природы, откликалось на меня. Я чувствовал это, когда касался её клейма, когда мои пальцы тонули в тепле её кожи, когда моя магия, вдруг ожила и потянулась к ней.

В дверь постучались.

— Войдите, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, как всегда, хотя внутри меня всё дрожало от напряжения, от ожидания, в котором я не мог себе признаться.

В свете свечи её фигура казалась призрачной — тонкая, почти прозрачная, с распущенными рыжими волосами, которые падали на плечи и мерцали медью в полумраке. На ней была та самая рубашка, которую я принёс ей — чистая, но уже успевшая помяться. Она остановилась у двери, не решаясь подходить ближе

— Ирма сказала, вы меня хотите видеть, — произнесла она.

— Ирма не должна говорить, что я хочу, а что нет, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Ирма должна выполнять приказы.

— Тогда, может быть, вы скажете, зачем я здесь, ректор? Я уже нанесла мазь, как вы велели, и клеймо почти не болит. Я могла бы спать, но вместо этого я стою в вашем кабинете босиком на холодном полу.

Она была возмущена и это позабавило меня. Она без страха высказывала свое недовольство. Такое не позволял себе никто.

— Клеймо воспалилось, — сказал я, останавливаясь в трёх шагах от неё. — Я хочу на него посмотреть.

— Оно уже почти прошло. Мазь помогла.

— Мазь, которую дала тебе Ирма, предназначена для наружных ран, а не для магических ожогов. — Я сделал ещё шаг. — Ты можешь сжечь внутренние органы, если воспаление распространится глубже. Покажи.

Она вздохнула, и приподняла край рубашки, открывая поясницу. Клеймо было красным. Я подошёл ближе и опустился на корточки, чтобы рассмотреть его получше — узор, который я сам ввел в её кожу несколько часов назад, теперь пульсировал тёмно-багровым оттенком по краям. Воспаление было сильнее, чем я ожидал. Гораздо сильнее.

— Тебе больно? — спросил я.

— Терпимо, — ответила она.

Я поднял голову и посмотрел на неё.

— Он тебя целовал, — сказал я.

Она не ответила, и это молчание было громче любых слов. Стены кабинета покрылись тонкой коркой льда, я услышал, как в камине треснуло полено, не выдержав перепада температур.

— Почему ты позволила? — спросил я.

Она медленно опустила рубашку, и посмотрела мне в глаза.

— Потому что я не знала, что делать, — сказала она честно. — Потому что, если бы я сказала «нет», он всё равно бы это сделал. Я слабая. Что я могу.

— Ты не слабая, — сказал я, и это было правдой. — Ты просто не знаешь своей силы.

— Моей силы? — она усмехнулась. — У меня нет силы, ректор. Я Пустышка. Ноль. Пустое место.

— Ты ошибаешься, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Твоё тело — не пустое место. Оно — сосуд. И то, что в нём хранится, сильнее любой магии, которую я знаю.

Она посмотрела на меня с недоверием, и я понял, что она не верит мне.

— Покажи клеймо ещё раз, — сказал я. — Я не закончил.

Она снова отвернулась и приподняла рубашку, и в этот раз я не стал медлить. Я положил ладонь на её поясницу. Мои пальцы начали выпускать тонкие струйки пара.

— Не дыши, — сказал я, проводя пальцами по краю клейма. — Я почти закончил.

— Я и не дышу, — ответила она, и я услышал, как её голос дрожит.

Я убрал руку. Всё. Проверка закончена. Воспаление неопасно, мазь работает, через два дня клеймо заживёт, и она сможет забыть о нём до тех пор, пока какой-нибудь дракон не решит проверить, правда ли она Пустышка.

Я мог бы отпустить её сейчас. Сказать, что всё в порядке, посоветовать ещё раз нанести мазь перед сном и отправить в её холодную каморку, где она свернётся калачиком на жёсткой койке. Но я не сделал этого. Потому что в тот момент, когда мои пальцы коснулись её клейма, я почувствовал отклик.

Её тело ответило мне. Её пульс участился — я чувствовал это подушечками пальцев, как бьётся горячая кровь под тонкой кожей. Её дыхание сбилось, и она прикусила губу, чтобы не издать ни звука. И на её коже, там, где я провёл пальцами, выступили мурашки — верный признак того, что она чувствует то же, что и я, даже если не хочет себе в этом признаваться.

— Повернись, — сказал я, и мой голос прозвучал как приказ, потому что я больше не мог контролировать ту его часть, которая отвечала за вежливость и приличия.

Она повернулась. Её лицо было бледным, глаза — огромными, губы — приоткрытыми.

— Ты пахнешь им, — сказал я.

— Кем? — спросила она.

— Антаром, — прошипел я. — Ты пахнешь его желанием, его губами на твоей шее. Я чувствую это даже сейчас, хотя прошло время.

— Вы ревнуете? — спросила она.

— Я не умею ревновать, Пустышка, — ответил я, хотя это была ложь. Я ревновал так, что у меня темнело в глазах. — Но не знаю, что сделаю, если он снова посмеет прикоснуться к тебе.

— Вы ничего не сделаете, — заметил она.. — Потому что он — наследник, а вы — ректор. Вы подчиняетесь ему, а не он вам.

— Ты ошибаешься. — Я взял её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза, и почувствовал, как её кожа горит под моими пальцами. — В этой Академии я подчиняюсь только императору. А Антар — не император. Пока нет. И я предупреждаю тебя. — Я провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она дрожит от этого. — Если ты позволишь ему прикоснуться к тебе снова, я сделаю это.

— Что вы сделаете? — спросила она.

— Тоже, что и сейчас. Я сотру его запах с твоей кожи.

Я поцеловал её. Она замерла, не отвечая на поцелуй. Она просто стояла. И эта покорность, остановила меня. Я отстранился.

Она смотрела на меня с пустым взглядом, и я понял, что сделал что-то непоправимое.

— Катрина, — позвал я по имени, и это сработало. Она подняла глаза. — Я не хотел напугать тебя.

— Вы не напугали меня.

— Тогда почему ты не оттолкнула меня?

— Потому что я не знаю, должна ли я вас отталкивать. — Она провела рукой по губам, стирая мои поцелуи, и этот жест был хуже любой пощёчины. — Может быть, это нормально — когда ректор целует Пустышку в своём кабинете ночью. Может быть, вы имеете на это право. Я не знаю ваших законов. Я вообще ничего не знаю об этом мире.

— Никто не имеет права целовать тебя без твоего согласия. Даже я.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Потому что я не смог сдержаться. — Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как ледяные кристаллы на пальцах царапают кожу. — Твой запах... он сводит меня с ума. Он делает со мной то, чего не делала ни одна женщина за последние двести лет. И когда я почувствовал на тебе запах Антара, я потерял контроль.

Она так и не посмотрела на меня.

— Иди спать, Пустышка, — сказал я. — Уже поздно. Завтра у тебя будет тяжёлый день.

Она кивнула и направилась к двери. Я смотрел на её босые ступни.

— Катрина, — позвал я, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась.

— Если Антар снова придёт к тебе... если ты не хочешь его видеть... позови меня. Я прогоню его.

— А если я захочу его видеть? — спросила она.

Я молчал несколько секунд, чувствуя, как ледяные кристаллы снова прорастают на моих пальцах.

— Тогда я ничего не буду делать, — сказал я. — Потому что твоё желание важно для меня.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом открыла дверь и вышла в коридор. Моё тело кричало, чтобы я встал, пошёл за ней, выломал дверь и увёл к себе в спальню.

Если Антар посмеет её тронуть, я убью его. Даже если он — мой племянник, единственный ребёнок моей погибшей сестры, последняя ниточка, связывающая меня с семьёй. Даже если я снова потеряю всё, что имею. Потому что она — Пустышка, никчёмная, пустая, никому не нужная — стала единственным, что я не готов отдать. Никому.

Глава 5

Антар

Я просидел в своей комнате несколько часов, но легче не стало.

Сначала я пытался убедить себя, что всё в порядке. Что я — наследник императора, что вокруг меня сотни женщин, которые будут рады оказаться на её месте, что эта Пустышка не стоит того, чтобы я ломал себе голову. Я повторял это снова и снова, как заклинание, надеясь, что когда-нибудь поверю в эти слова.

Но я не верил.

Моё тело не верило. Моя магия не верила. Моё сердце, которое я считал давно окаменевшим, вдруг ожило и начало биться так, как не билось последние сто лет — гулко, тяжело, сбивчиво, как будто пыталось вырваться из груди и полететь туда, в кухонное крыло, где в маленькой каморке на жёсткой койке лежала она.

С тех пор прошло несколько часов, но я всё ещё чувствовал вкус её губ на своих губах. Я встал и прошёлся по комнате. Моя магия пульсировала под кожей тягучим жаром, не похожим на привычное пламя — она не вырывалась наружу золотыми искрами, не требовала выхода, а просто горела внутри, как тихий костёр, который не видно, но который чувствуешь каждой клеткой.

Я выпил стакан воды — не помогло. Открыл окно, впуская ночной холод, — но он не остужал. Я сбросил рубашку, оставшись в одних брюках, — но и это не принесло облегчения. «Что она со мной сделала?» — думал я, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — «Что в ней такого, что я не могу дышать спокойно?»

Я пытался найти ответ в своей памяти. Всю жизнь женщины сами приходили ко мне. Они улыбались, обнажались, делали всё возможное, чтобы я их заметил. А она смотрела на меня так, будто я был не наследником императора, а просто мужчиной, который мешает ей спать.

Я хотел её. Я хотел её так, как не хотел ни одну женщину за всю свою жизнь. Как мужчина. Я хотел чувствовать её, слышать её голос, шепчущий моё имя, видеть её глаза, полные желания. И я не мог больше сидеть на месте.

Я натянул рубашку и вышел в коридор. Ноги сами понесли меня в ее крыло. Коридоры Академии были пусты в этот поздний час. В конце коридора горел одинокий факел. Его свет падал на дверь её комнаты и на неё саму. Катрина стояла у порога. Она была босиком, рубашка вверху расстегнулась, открывая ключицы и бледную кожу. Волосы растрепаны, лицо бледное, под глазами тени.

Она замерла на мгновение и наблюдала, как я приближаюсь.

— Антар, — сказала она. — Зачем пришёл?

Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Зачем? Я сам не понимал. Может быть, чтобы убедиться, что она в порядке. Может быть, чтобы просто увидеть её.

Она пожала плечами и открыла дверь.

— Заходи. Раз пришел.

Мы вошли. Катрина села на кровать, я остался стоять рядом и сразу почувствовал, что её запах смешался с чужим. Запахом дяди.

- Ты была у ректора?

— Да, — ответила она. — Он вызывал меня. Проверял клеймо.

— И всё?

— И всё.

- Не ври. – я сделал еще шаг к ней. – Вы целовались. Я чувствую его запах на тебе.

Она кивнула. Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Я хотел разнести эту комнату в щепки. Я хотел найти дядю и ударить, уничтожать его.

- Я хочу тебя, — слова вырвались сами, без разрешения. — Я хочу целовать тебя. Трогать. Прижимать к себе. Я хочу слышать твой голос, твой стон. Я хочу, чтобы ты забыла про других мужчин. И его — тоже. Я пришёл сюда, потому что не могу без тебя. Я не уйду, пока не почувствую твой вкус. Пока не увижу, как твои глаза закрываются от удовольствия.

— А если я не хочу? — прошептала она.

— Хочешь, — сказал я. — Я чувствую это.

Я притянул её к себе и поцеловал. Её губы были сухими и горячими. Я целовал их, покусывал, чувствуя, как она дрожит.

— Катрина, — прошептал я, отрываясь от её губ.

Она открыла глаза. Затуманенные. Желающие. Я продолжил целовать её. Моя рука скользнула под рубашку — на живот, на талию, выше. Расстегнул оставшиеся пуговицы открывая ее грудь — небольшую, круглую и упругую, с острыми сосками, сжавшимися от желания. Я накрыл одну ладонью, сосок уперся в центр. Я сжал его. Она выгнулась, и из её горла вырвался звук. Тогда я наклонился и взял сосок в рот. Провёл языком. Она вздрогнула и её пальцы вцепились в мои волосы.

Я целовал её грудь — одну, потом другую. Я опустил руку ниже, к низу живота. Она замерла. Между её ног было влажно и горячо. Я провёл пальцами по складкам, нашёл бугорок, набухший и пульсирующий. Провёл по нему подушечкой пальца. Она вскрикнула. Я нажал сильнее. Потёр круговыми движениями. Она пульсировала под моим пальцем, её дыхание становилось всё чаще, бёдра двигались в такт. Ввёл в неё палец. Добавил второй. Задвигал ими внутри. Она сжалась вокруг них — горячая, тугая. Я чувствовал, как она становится всё более влажной. Её стоны стали громче. Моё тело горело. Член болезненно напрягся. Я расстегнул брюки, освобождая его. Обхватил его свободной рукой, не прекращая ласкать ее промежность и начал двигать. Я чувствовал, как все закипает, как тело требует разрядки. Когда она задрожала, пульсируя вокруг моих пальцев, трепеща от оргазма, я последовал за ней. Наши стоны соединились, мы растворились в едином, тягучем, бесконечном мгновении.

Я открыл глаза. Она смотрела на меня затуманенным взглядом. Я убрал руку от неё. Облизал их. Её вкус был сладким. Лёг рядом. Притянул её к себе. Она уткнулась носом мне в грудь и замерла. Её дыхание постепенно выравнивалось. Её тело расслаблялось. Я гладил её по спине, чувствуя, как моя магия успокаивается, как огонь внутри утихает, сменяясь чем-то похожим на счастье. Она была моей. И я не собирался никому ее отдавать.

Глава 6

Катрина

Я открыла глаза и увидела его на пороге. Зававр стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нас. На Антара, который спал рядом, обнимая меня за талию.

Я не могла дышать, от холода, который заполнил комнату. Он сковал лёгкие и прижал меня к кровати, не позволяя пошевелиться. Я хотела отодвинуться от Антара, но тело не слушалось. Я хотела сказать хоть что-то, но язык прилип к нёбу. Единственное, что я могла делать — смотреть в ответ на этот безмолвный, всепоглощающий взгляд.

Антар проснулся через несколько секунд. Он сел на койке, не глядя на меня, и его рука ушла с моего живота. Мне стало ещё холоднее.

— Дядя, — сказал Антар

— Выйди, — ответил Зававр. Это был приказ.

Антар не шевельнулся. Они смотрели друг на друга и воздух между ними трещал от напряжения. Я замерла, вжавшись в стену и натянув одеяло до подбородка, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Я была вещью, которую они делили, даже не спросив, согласна ли я быть поделённой. Зававр сделал ещё шаг. Его пальцы коснулись моей щиколотки, и я вздрогнула от холода, пронзившего меня до костей.

— Ты напугал её, — сказал Антар.

— Она должна бояться, — ответил Зававр. — Она спит в одной постели с наследником императора, который убил её предшественницу. Страх — это единственное разумное, что она может чувствовать.

— Она сама шагнула под молнию, - сказал Антар, и в его голосе прозвучала горечь.

— Она плюнула тебе в лицо, и ты ударил её. Это называется убийство, Антар. Не важно, как. Важно, что ты это сделал.

Антар замолчал, и я увидела, как его челюсть сжалась, как на кончиках пальцев заискрила магия. Зававр повернулся ко мне.

— Вставай, Пустышка, — сказал он. — Ты переезжаешь.

Я не спросила куда и не спросила зачем. Я просто кивнула и начала выбираться из-под одеяла, стараясь не смотреть на Антара. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла застегнуть пуговицы на рубашке. Антар заметил это и подвинулся ближе, но Зававр остановил его взглядом.

— Не прикасайся к ней сейчас, — сказал он. — Ты сделал достаточно.

— Я не сделал ничего, о чём она просила бы не делать, — ответил Антар.

— Она не умеет просить, — сказал Зававр. — Она не умеет отказывать. Она не умеет говорить «нет». И ты пользуешься этим.

— Я не пользуюсь.

— Ты ночевал в её постели. Ты прикасался к ней. Ты — наследник императора, а она — Пустышка. Как это ещё назвать?

Антар не ответил.

— Катрина, — сказал он тихо. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Я посмотрела на него — на его золотые глаза, которые ещё несколько часов назад смотрели на меня с желанием, на его руки, которые гладили мою спину, мои бёдра, мою грудь. Я хотела сказать «нет, останься», но вместо этого опустила глаза. Потому что если бы я сказала «останься», Зававр бы меня, возможно, убил. А если бы я сказала «уйди», Антар бы обиделся. Я была Пустышкой, и мои слова ничего не значили.

— Она молчит, — сказал Зававр. — Это ответ.

— Это страх, — ответил Антар. — Ты её напугал.

— Это правильная реакция. — Зававр взял меня за локоть и поднял с койки. — Она переезжает в мои апартаменты. Если захочешь её видеть — будешь приходить только с моего разрешения.

— Она — не твоя собственность, - сказал Антар, вставая с постели.

— Она — моя подопечная. Пока клеймо на её коже — она моя. Это закон.

Они стояли так близко, что я чувствовала жар от одного и холод от другого. Между ними была я — дрожащая, кутаясь в рубашку.

Зававр потянул меня к выходу.

— Катрина! — крикнул Антар.

Я обернулась. Он был прекрасен в своей ярости и абсолютно беспомощен.

— Я вернусь за тобой, — сказал он. — Обещаю.

Я хотела ответить, но Зававр дёрнул меня за локоть, и я вышла в коридор. Мы шли по широким коридорам академии и магическими светильниками загорались сами при нашем приближении. Мои босые ступни ступали по тёплому камню — здесь пол подогревался магией, и это было так непривычно после холодных плит коморки.

Зававр не оборачивался. Он шёл впереди. Он не держал меня за руку, я шла сама. Если бы я остановилась, чтобы это изменило? В этом мире у меня не было ни силы, ни защиты, ни единого человека, который встал бы на мою сторону. Он открыл дверь в конце коридора и жестом пригласил меня войти.

Огромная спальня с кроватью из чёрного дерева, застеленная шёлком, тяжёлые шторы на высоких окнах и камин, в котором горел огонь. Рядом с главной спальней находилась маленькая комнатка — не больше моей каморки, но здесь была нормальная кровать с чистым бельём, тумбочка с кувшином воды и даже небольшое окно, выходящее во внутренний двор.

— Здесь будешь спать ты, — сказал Зававр, указывая на маленькую комнату.

Я вошла, села на кровать и посмотрела на него.

— Зачем я здесь? — спросила я.

— Твоё клеймо не работает, — ответил Зававр. — Ты нуждаешься в драконьей энергии. Без неё ты умрёшь.

— И вы будете мне ее давать?

— Да.

— Как?

— Прикосновениями. Поцелуями. — Он помолчал. — Если понадобится — близостью.

— Вы не даёте мне выбор?

— Я даю тебе жизнь, — ответил он. — Выбор — это привилегия сильных. Ты не сильная, Пустышка. Ты — пустота. Ты здесь случайно, по ошибке, и если я не спасу Утром к тебе будет приходить Антар, — продолжил Зававр. — На подпитку. Вечером - я. Лёд. Нельзя пропускать сеансы, иначе последствия будут необратимыми.

— А если я не хочу так?

- А кто у тебя спрашивает? – усмехнулся ректор.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я легла на кровать, свернулась калачиком и закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть. Но моё тело — чужое — хотело жить и заставляло меня терпеть.

Через некоторое время пришел Антар. Он закрыл за собой дверь.

— Ты как? — спросил Антар.

— Жива, — ответила я.

Он подошёл к кровати и сел на край, не прикасаясь. Просто сидел и смотрел на меня.

— Я не знал, что Зававр придёт, — сказал он. – Думал он не узнает.

- Но он узнал…Он сказал, что ты будешь приходить по утрам, — сказала я.

— Да. Он сообщил, что твоя защитная печать не работает.

— И что это будет?

— Поцелуи, — ответил он. — Прикосновения. Секс. Всё, что передаёт магическую энергию.

Я посмотрела на него.

— А если я не позволю?

Он посмотрел мне в глаза.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он. — А я не хочу, чтобы ты умирала.

— Но я не хочу быть бессловесной вещью.

— Ты не вещь.

— А кто? Я — Пустышка. Я — сосуд для вашей магии. Что во мне есть такого, что вы оба не хотите от меня отстать?

Антар молчал несколько секунд, а потом сказал:

— Я не знаю. Но хочу это узнать.

Он наклонился и поцеловал меня в губы — легко, почти невесомо. Я почувствовала, как тепло разливается по лицу, по шее, по груди. Клеймо на пояснице запульсировало.

— Это была подпитка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это я просто прощаюсь до завтра.

Он встал и направился к выходу.

— Антар, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — Что пришёл.

Он усмехнулся — невесело.

— Я буду приходить, — произнес Антар. — Даже если он запретит. Потому что я этого хочу.

Я была между ними- женщина, у которой нет выбора. Или есть?

Вечером появился Зававр.

— Не кричи, — сказал Зававр. — Это я.

— Зачем вы здесь? — прошептала я.

— Антар дал тебе слишком много жара. Твоё тело перегрелось.

Он сел на край кровати, его холодная рука легла на мою щиколотку.

— Не трогайте меня, — сказала я.

— Я должен уравновесить температуру, — ответил он. — Иначе ты сгоришь изнутри. Я не сделаю тебе больно.

— Вы уже сделали, — возразила я. — Вы решаете за меня, когда мне жить, а когда умирать.

— Я спасаю тебе жизнь.

Зававр встал и вышел, не попрощавшись. Я осталась лежать в темноте, чувствуя на щиколотке след от его ледяных пальцев. А когда первые лучи солнца коснулись штор, я услышала в коридоре шаги. Антар.

ГЛАВА 7

Антар

Я пришел утром. Катрина уже не спала. Я остановился в дверях и несколько секунд просто наблюдал, как розовеющее небо окрашивает её профиль в золотисто-медовые тона, делая кожу почти прозрачной, а волосы — жидкой медью, стекающей по плечам. Она не обернулась, когда я закрыл за собой дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая нас от остального мира. В её неподвижности было что-то пугающее — не спокойствие, а скорее принятие неизбежного, та смиренная покорность, которая хуже любого сопротивления, потому что означает, что человек уже сдался.

— Ты не спишь, — сказал я, хотя это было очевидно.

— Не сплю, — ответила она. – Я ждала, что ты придешь.

Я подошёл к кровати, остановился рядом, глядя на неё сверху вниз, и почувствовал, как внутри закипает злость. На дядю, который загнал её в угол. На себя, который не смог этому помешать. На этот мир с его дурацкими законами, где Пустышка не имеет права голоса, а наследник императора не имеет права защищать ту, кого хочет, если эта защита идёт вразрез с волей покровителя.

— Зававр сказал, что подпитку нельзя пропускать, — сказал я.

— Знаю, — ответила она просто.

Я ощутил, как напряжение растекается по телу — от груди к животу и ниже, туда, где уже поднималось желание. Моя магия гудела под кожей, разогревая кровь, от того, как сильно я её хотел. Но я не хотел торопиться.

— Повернись на живот, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

Она помедлила лишь секунду, затем перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку, и её волосы рассыпались по спине рыжим водопадом, закрывая половину кровати. Я поднял рубашку, открывая поясницу — там где стояло клеймо - пульсирующее голубоватым светом. Руны двигались, перетекали одна в другую, создавая завораживающий узор, и который медленно убивал её. Ей нужен был огонь. Ей нужен был я.

Я положил ладонь на её поясницу — поверх клейма, чувствуя, как руны отзываются на моё тепло, как меняют цвет с голубого на золотистый. Провёл ладонью вверх — по позвоночнику, до самой шеи, потом обратно — вниз, к ягодицам, куда я хотел проникнуть больше всего на свете. Она выдохнула.

— Не бойся, — я говорил это скорее для себя, чтобы напомнить себе, что я здесь не для того, чтобы брать, а для того, чтобы давать.

— Я не боюсь, — ответила она в подушку.

Я убрал руку и сел удобнее, освобождая себе пространство, потому что то, что я собирался делать дальше, требовало свободы движений. А потом наклонился и поцеловал её поясницу — туда, где клеймо встречалось с чистой кожей, на этой границе, которая была и её проклятием, и её спасением. Она вздрогнула, и я почувствовал, как под моими губами напряглись мышцы. Я провёл языком по краю клейма — снизу вверх, медленно, чувствуя, как руны нагреваются от моего прикосновения.

Я целовал её спину — от поясницы вверх, к лопаткам, от лопаток вниз, к ягодицам, где начиналось самое интересное. Она лежала неподвижно, но я чувствовал, как дыхание становится глубже, как мышцы расслабляются под моими губами. Когда я касался её, она переставала быть Пустышкой и становилась просто женщиной, которая хочет, чтобы её любили.

Я спустился ниже, к ягодицам, и замер на мгновение, любуясь ими. Они были упругими, округлыми. Когда я провёл по ним ладонью, она выгнулась — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы я понял: ей нравится. И от этого осознания у меня перехватило дыхание. Я сжал ее ягодицы, и она застонала — тихо, сдавленно, как будто звук вырвался против её воли и теперь она ненавидела себя за эту слабость. Проник пальцем между ними — скользя сверху вниз, по ложбинке, по тому месту, куда я хотел проникнуть больше всего. Она вздрогнула и замерла, словно ожидая удара. Я провёл ещё раз — медленно, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от прикосновения, как она напрягается в предвкушении, как задерживает дыхание.

— Расслабься, — сказал я, хотя сам был далек от спокойствия — моё тело горело, естество давило на брюки, и я едва сдерживался, чтобы не раздеться, не лечь на неё, не войти в неё прямо сейчас.

Она выдохнула, бёдра слегка раздвинулись. Я наклонился и поцеловал её ягодицы. Провёл языком сверху вниз, чувствуя, как она дрожит. Её дыхание стало прерывистым, оно отдавалось во мне пульсацией.

Я раздвинул её бёдра шире, и она не сопротивлялась. Лежала, повернув голову на бок, и я увидел, как краска удовольствия разлилась по ее щеке. Направил руку между её ног — через ягодицы, к промежности, туда, где было влажно и горячо. Нашёл пальцем вход — скользкий, тугой, сжимающийся от каждого моего прикосновения — ввёл его внутрь, наслаждаясь тем, как её тело принимает меня.

Я задвигал пальцем внутри неё. Она застонала в такт моим движениям, и эти стоны были музыкой, ради которой я продал бы душу. Тогда я добавил еще палец.

— Не сдерживайся, — сказал я, и она не ответила — только застонала громче, откровеннее.

Я двигал пальцами внутри неё — чувствуя, как она становится всё более влажной, как её тело нагревается под моими руками, как её стоны становятся громче, как она забывает всё, кроме того, что я делаю с её телом.

Другой рукой я обхватил её бедро, приподнял, открывая доступ к самому сокровенному, и поцеловал её поясницу, туда, где пульсировало клеймо, провёл языком по рунам, чувствуя, как они плавятся под моим жаром. Она закричала — негромко, но я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг моих пальцев с такой силой, что я испугался, что она сломает их. Я ускорился. Ещё быстрее. Ещё глубже. И она кончила — с громким, отчаянным стоном, который задушила подушкой, вцепившись в неё зубами. Её бёдра задрожали мелкой дрожью, пульсация отдавалась в моих пальцах, стенки сжимались вокруг них.

Когда спазмы прекратились, и она обмякла, я убрал руку. Моё собственное тело горело от неудовлетворённого желания. Плоть болела, давила на брюки, и я знал, что если сейчас же не выйду, то сделаю что-то, о чём пожалею. Она была прекрасна в своей беззащитности.

— Это была подпитка, — я ненавидел себя за то, что свожу всё к дурацкой формальности. — Теперь ты продержишься до вечера.

Она, повернулась на бок, открыла глаза — затуманенные поволокой.

— Антар, — прошептала она.

— Что? — спросил я, хотя должен был встать и уйти.

— Спасибо, — сказала она, и это простое слово прозвучало как самое сложное признание, которое она могла сделать.

Я не ответил. Встал, поправил рубашку — моё возбуждение пульсировало. Направился к выходу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в паху, как тело кричит о разрядке, которой я не дал ему.

— Антар, — снова позвала она.

Я обернулся.

— Ты не хочешь… — она запнулась, подбирая слова, и я видел, как ей трудно их произносить. — Ты не сделал ничего для себя.

— Сделал, — ответил я. — Я смотрел на тебя.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Плоть пульсировала, требуя выхода. Я расстегнул брюки, освобождая напряжённый ствол. Он был твёрдым, горячим, почти болезненно напряжённым. Я обхватил его рукой и начал двигать. Перед глазами стояла она — её спина, изогнутая дугой в момент оргазма. Её бёдра, раздвинутые для меня. Её пальцы, вцепившиеся в подушку. Её стоны, приглушённые тканью. Её запах, который остался на моих пальцах.

Я кончил, закусив губу, чтобы не закричать, и стоял так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как последние спазмы пробегают по телу, как естество становится мягче, освобождаясь от напряжения, которое мучило меня всё это время. Потом я привёл себя в порядок — вытер пальцы о платок, застегнул брюки.

Я знал, что вечером он придёт к ней. Зававр. Будет делать с ней то, что хотел сделать я, — и, возможно, даже больше. Но сейчас — в эту минуту, пока её кожа ещё хранила тепло моих губ, пока клеймо на её пояснице ещё светилось золотым, пока она лежала в кровати и думала обо мне — она была моей. И этого никто не мог у меня отнять.

ГЛАВА 8

Зававр

Я вошёл без стука. За этим ритуалом вообще не осталось смысла в какой-либо вежливости или предупреждении: она ждала меня, даже если не хотела себе в этом признаваться, даже если внутри неё ещё тлел жар, оставленный Антаром. Я чувствовал его. Это бесило сильнее, чем я готов был себе признаться, но за многие годы жизни я научился не показывать того, что происходит внутри. Моё лицо оставалось непроницаемым.

Последние лучи солнца умирали. Её волосы отбрасывали рыжие отсветы на бледную кожу плеч, и в полумраке она казалась призраком. Она не обернулась, когда я закрыл дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая её от остальной Академии. Её голос нарушил тишину.

— Вы рано, — сказала она.

— Я пришел вовремя, — ответил я, и это была ложь.

На самом деле я действительно пришёл раньше, потому что не мог больше ждать Весь день я думал о ней. Я знал всё. Каждый её вздох, каждую вспышку удовольствия или боли — всё это отдавалось во мне через клеймо, с той же силой, как если бы я сам был на месте Антара. Клеймо не различало, кто к ней прикасается — оно просто передавало её ощущения, не спрашивая моего разрешения и не заботясь о том, хочу ли я их чувствовать. И сегодня, когда Антар ласкал её, когда она кончала под его пальцами, я все чувствовал.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я не увидел ни страха, ни ненависти. Там была только усталость и какая-то обречённость, которая злила меня больше, чем если бы она умоляла о пощаде. Мы оба знали, что будет. Моя подпитка — это холод, а не жар, это контроль, а не страсть, это терпение, а не спешка.

Я подошёл ближе, сокращая расстояние между нами, и остановился в шаге от кровати — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её тела. Она подняла голову. Наши глаза встретились.

— Вы всегда так смотрите, — сказала она, и в её голосе проскользнули нотки чего-то, что можно было принять за насмешку. — Как будто я — ошибка, которую нужно исправить.

— Ошибки не исправляют, — ответил я. — Их уничтожают. Ты ещё жива, а значит, ты не ошибка. По крайней мере, пока.

Я встал так, чтобы видеть её лицо полностью, без полутонов и теней. Протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Мои пальцы были холодными — коснувшись горячей кожи, они оставили на ней едва заметные белые следы, как иней на осенней траве

— Сегодня ты не будешь терпеть, — сообщил я. — Сегодня ты будешь чувствовать.

— Я и так чувствую, — ответила она, и в её голосе впервые за весь вечер проскользнули нотки раздражения.

— Нет, — возразил я и провёл большим пальцем по её нижней губе. — Ты терпишь. Ты терпишь меня, терпишь Антара, терпишь это клеймо, терпишь свою новую жизнь. Есть огромная разница между тем, чтобы терпеть, и тем, чтобы чувствовать. И сегодня я собираюсь тебе эту разницу показать.

Я убрал руку и обошел кровать, оказавшись у неё за спиной. Она сидела, выпрямив спину, с руками, неподвижно лежащими на коленях, и ждала. Я положил ладони ей на плечи. Она вздохнула — глубоко, прерывисто, — но не шелохнулась, позволяя моим рукам лежать там, где они легли.

Я провёл ладонями вниз — по лопаткам, которые напряглись под моими пальцами, как крылья готовой взлететь птицы, — по позвоночнику, до самой поясницы, туда, где начиналась область клейма. Её кожа под моими пальцами была горячей. Я остановился там, где начинались руны, и почувствовал, как они отзываются на моё приближение. Клеймо засветилось голубоватым огнем.

— Он трогал тебя здесь? — спросил я, хотя ответ знал. Клеймо передавало мне каждое прикосновение Антара, каждое движение его пальцев, каждый вздох, который она издавала под его руками. Я спрашивал не для того, чтобы получить информацию, а для того, чтобы услышать, как она произносит это вслух.

— Да, — ответила она.

— И здесь? — Я провёл пальцами по её ягодицам, чувствуя, как мышцы напряглись под моей рукой.

— Да, — снова ответила она.

— А здесь? — Я коснулся ложбинки между ними, и мои пальцы замерли на границе, за которую я не переступал с ней.

Она замерла, и в этой заминке, в этом молчании, которое длилось всего несколько секунд, я прочитал больше, чем в любом ответе. Она не знала, что сказать. Потому что он не трогал её там — или трогал, но она не хотела в этом признаваться даже самой себе, не то что мне.

Я убрал руки и отошёл от кровати, делая несколько шагов назад, к стене, где висело зеркало в тяжёлой деревянной раме. Она обернулась, и в её глазах мелькнуло недоумение — она не понимала, почему я остановился, почему не продолжил, почему ушёл, когда только начал. Я не стал объяснять. Вместо этого я взял зеркало за край и сдвинул его так, чтобы оно отражало кровать — всю целиком, вместе с ней, сидящей на краю, голой, растерянной, прекрасной.

— Смотри, — сказал я, возвращаясь к ней.

Собственное отражение испугало ее. Она не узнавала себя. Или, может быть, узнавала — но боялась этого узнавания.

— Ты боишься не меня, — сказал я, садясь на кровать позади неё. — Ты боишься себя. Того, что ты чувствуешь.

Я притянул её к себе, и она откинулась на мою грудь без сопротивления, как будто только и ждала этого момента, чтобы перестать контролировать каждое движение. Её затылок коснулся моего плеча, и в этом прикосновении было что-то интимное как будто мы были не врагами и не жертвой с палачом, а двумя уставшими людьми, которые нашли друг у друга минуту покоя.

— Смотри в зеркало, — приказал я почти шёпотом. — Не закрывай глаза, что бы ты ни чувствовала.

Я провёл ладонями по её животу — от талии вверх, к груди, и мои пальцы оставляли на её горячей коже холодные дорожки. Она вздрогнула от этого ледяного прикосновения к разгорячённой плоти, от того, как мои руки двигались по ней медленно, неумолимо. Я взял её грудь, чувствуя, как её соски твердеют, упираясь в ладони.

— Не двигайся, — сказал я, и она замерла, подчиняясь не моей воле, а своему собственному желанию.

Я провёл большими пальцами по её соскам. Она застонала, и в нем было удовольствие, которое она не могла и не хотела скрывать. Я наклонился и поцеловал её плечо — холодными губами, чувствуя, как мурашки бегут по её коже. Я поцеловал шею, потом мочку уха. В зеркале я видел, как её глаза закрываются, как она тонет в ощущениях.

— Открой глаза, — сказал я, и она подчинилась.