Инвентарь: Твоя душа. Пустота внутри
Юрий Драздов

© Юрий Драздов, 2026

ISBN 978-5-0070-3029-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Счётчик сбился

— — Часть 1. Пятно вместо цифры

1.

Макс проснулся от того, что его инвентарь… работал.

Не требовал. Не кричал. Не шептал. Не выл. Не пел. Не мурлыкал. Работал. Как сердце, которое бьётся в такт шагам. Как часы, которые тикают, даже когда их никто не заводит. Как механизм, который наконец нашёл свой ритм и больше не ищет другой.

Сытость была сто два процента — переполнение, избыток должен был сгореть за сто двадцать часов. Автофаг спал сто пятьдесят часов — больше шести дней. Кинжал в первом слоте был тёплым, но не требовательным. «Кукла» сканировала ровно, без перегрузок. Хищные латы молчали. «Слеза Ворона» лежала в третьем слоте холодная, терпеливая, равнодушная.

Всё было в порядке.

Именно это и было проблемой.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, на голой земле у подножия старого насыпного холма. Земля была холодной, сырой, пахла прелыми листьями и гнилью. Он не чувствовал холода. Он не чувствовал сырости. Он не чувствовал запаха. Тело работало — дышало, качало кровь, переваривало вчерашнее вяленое мясо. Но оно не посылало сигналов в сознание. Или посылало, но сознание перестало их интерпретировать как что-то важное.

Серый свет пробивался сквозь редкие кроны архитектурных деревьев, лениво расползаясь по земле. Свет был тусклым, бесцветным, безжизненным. Он не освещал — он просто был. Как камень. Как пустота. Как время, которое текло, но не оставляло следов.

Макс не открывал глаза. Он слушал.

Ничего.

Только пульсация слотов.

Своих — сто ячеек, пульсирующих в разном ритме. Активные — три, ярко, но не требовательно. Сытые. Спокойные. Почти мёртвые в своей сытости. Заблокированные — девяносто шесть, тускло, едва заметно. Одна чёрная, мёртвая, где раньше лежал старый меч. И одна — кинжал-паразит из шестого слота — пульсировала слабо, ровно, как сердце эмбриона, который замер в развитии и больше не ждёт рождения.

Ничего другого.

Ни дыхания Миры — она спала в трёх метрах, прижавшись спиной к валуну, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Ни возни Лисы — девочка спала между матерью и рюкзаком, её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Ни всхлипов Восьмого — он лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку, и его лицо было спокойным, почти мёртвым в своей неподвижности.

Только пульсация. Только слоты. Только цифры.

Цифры.

2.

Он открыл интерфейс, даже не поднимая век. Сетка 10 на 10 вспыхнула в правом углу глаза — серая, ровная, привычная. Сто слотов. Три активных. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

Параметры: сытость, автофаг, урон здоровья, риск перегрузки, память вещей.

И счётчик.

Он смотрел на счётчик. Цифра была там. Она всегда была там. Но сегодня он не мог её прочитать. Не потому, что интерфейс сломался — потому, что мозг отказывался переводить значок в число. Чёрточки, из которых состояла цифра, распадались на отдельные штрихи, как ветки, которые трескаются от старости и рассыпаются в труху.

Он знал, что это цифра. Он знал, что она означает количество убитых. Он знал, что вчера она была сто пятьдесят шесть. Он помнил эту цифру. Он записал её на камне. Он посмотрел на неё перед сном. Сто пятьдесят шесть.

А сегодня… сегодня он не мог понять, сколько там. Сто пятьдесят семь? Сто шестьдесят? Двести? Тысяча?

Цифра плыла. Распадалась. Собиралась заново. Распадалась снова.

Он закрыл интерфейс. Открыл снова. Цифра изменилась. Или не изменилась. Или ему показалось.

«Счётчик сбился», — подумал он. Не словом — импульсом. Мысль пришла как удар — короткий, острый, неожиданный.

Он не знал, сколько убил вчера. Не помнил, сколько слотов было у вчерашней добычи. Не помнил даже, как она умерла — быстро или медленно, с криком или без. Всё смешалось. Все убийства стали одинаковыми. Серыми. Пустыми. Как лес. Как камни. Как пульсация, которая больше не имела значения.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он открыл глаза.

3.

Серый свет был тусклым, как всегда. Лагерь спал. Мира — на расстоянии трёх метров, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Лиса — между матерью и рюкзаком, её рыжие волосы разметались по земле. Восьмой — на тряпках.

Макс сел, опираясь на левую руку. Сломанный мизинец зажил — криво, с утолщением на месте перелома. Он не болел. Не напоминал. Просто был. Как лишний палец, который не мешает, но и не помогает. Правая нога — там, где пёс вцепился в икру в прошлый раз, а потом другой пёс вцепился в тот же шрам — затянулась белой, гладкой коркой, похожей на старый воск. Она тоже не болела.

Шрамы стали картой его тела: здесь укус, здесь порез, здесь ожог от кислоты Плетущегося, здесь след от когтя Древня. Карта, которую никто не читал. Даже он.

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова, плотнее прилегая к телу. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от безделья.

«Красных пятен нет, хозяин», — сказала она мысленно, и её голос был низким, рычащим, но в нём чувствовалась странная нотка. Не усталость — констатация. «В радиусе пятнадцати километров — ни одного красного пятна. Серые пятна — единицы. Крысы. Мелкие. Низкой ценности. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».

«Счётчик», — мысленно спросил он. — «Сколько?»

«Не могу ответить, хозяин. Вы не обновляли счётчик последние три дня. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было восемь убитых. Или девять. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически. Вы сами отключили эту функцию. В арке четыре. После набега на деревню».

Макс не ответил.

Он помнил. Он отключил автоматическую фиксацию, потому что «Кукла» записывала каждого убитого с подробностями — сколько слотов, какой ценность, сколько сытости. Это занимало место в памяти. Это было лишним. Он хотел только цифру. Только итог. А теперь он не мог вспомнить даже итог.

«Сто пятьдесят шесть, — подумал он. — Плюс восемь. Сто шестьдесят четыре. Или сто шестьдесят пять. Неважно».

Он встал. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению. Он подошёл к каменной плите — той самой, что служила стеной учёта последние три дня.

Плита лежала у подножия холма, в тени больших валунов. Плоская, тёмно-серая, шершавая, с выщербленными краями. Кто-то когда-то использовал её как стол — на поверхности были следы от ножей, прожжённые пятна от костров, потёки запёкшейся крови. Старая. Чужая. Без истории.

Последняя запись была внизу, под перечнем правил и итогов перехода. Макс написал её три дня назад:

«Арка 4. Тотальная мобильность. Этап 3. Счётчик: 156. Трофеи: 14».

Он смотрел на эту цифру. Сто пятьдесят шесть. Чёткая, ровная, выведенная углём с той тщательностью, которую он перестал понимать. Зачем он так старался? Зачем выводил каждую чёрточку? Зачем записывал, если всё равно не помнил?

Он поднёс палец к цифре. Уголь был сухим, почти стёршимся. Он провёл по цифре — раз, другой, третий. Чёрточки расползались, превращаясь в бесформенное пятно. Сто пятьдесят шесть исчезла. Осталась только чернота. Только пустота на камне.

Он смотрел на это пятно. Оно было кривым, неровным, без формы. Как пятно крови на одежде. Как пятно грязи на руке. Как пятно в сознании — там, где раньше были цифры.

«Счётчик сбился», — подумал он снова. Теперь уже словом. Мысленным, беззвучным, но словом. — «Тысячи. Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он не чувствовал утраты. Не чувствовал облегчения. Не чувствовал ничего. Только пустоту. Ту самую, которая была всегда. Она не изменилась. Она просто стала больше. Или глубже. Или просто заняла место, где раньше жили цифры.

— — Часть 2. Утро без отчёта

4.

Мира проснулась через час.

Она села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно — она выспалась. Впервые за много дней. Лиса тоже проснулась — сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела в лес. Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал. Он всегда спал.

Мира посмотрела на Макса. Он сидел на камне у плиты, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на пятно. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Глаза — открытыми, но пустыми. Он не смотрел на неё. Не потому, что игнорировал — потому, что не видел нужды. Она была здесь. Он знал. Этого достаточно.

Она не сказала «ты не спал». Не спросила «что ты делал». Не произнесла «палец болит?» или «мы сегодня идём?». Она просто встала, подошла к рюкзаку, достала вяленое мясо, разломила на четыре части. Одну положила рядом с Максом. Одну дала Лиса. Одну оставила для Восьмого, когда проснётся. Третью съела сама.

Мясо было жёстким, солёным, почти безвкусным. Она жевала медленно, без аппетита. Еда стала топливом, как вода, как сон. Не наслаждение — необходимость.

Макс не взял мясо. Он не был голоден. Сытость инвентаря была сто два процента — переполнение ещё не сгорело, но уже не давило. Тело требовало еды раз в два дня, и он мог игнорировать этот сигнал ещё сутки. Он игнорировал. Не из принципа — из ненужности. Желудок урчал? Пусть урчит. Это не боль. Это не угроза. Это просто звук. Как капли воды с потолка. Как дыхание Миры. Как пульсация слотов.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его руке. Её рыжие волосы были грязными, сбившимися в колтуны, пахли дымом и потом. Она не смотрела на него — она смотрела на плиту. На пятно. На то место, где раньше были цифры.

В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Понимание. Она не знала, что такое счётчик. Она не знала, что такое цифры. Но она знала, что что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что раньше было порядком, а теперь стало пятном.

Она не спросила «ты сегодня убьёшь кого-нибудь?». Не спросила «ты грустный?». Не спросила «ты злой?». Она просто сидела и смотрела. И это было хорошо.

5.

Макс смотрел на пятно. Оно не менялось. Оно просто было. Как камень. Как дерево. Как пустота.

Он попытался вспомнить, когда в последний раз записывал цифру. Три дня назад. Сто пятьдесят шесть. После зачистки кластера в низине — восемь человек, два пса, голова вожака как трофей. Он помнил этот бой. Кровь, крики, хруст костей. Он помнил, как пёс вцепился в ногу — в тот же шрам, что и в прошлый раз. Он помнил, как кинжал требовал крови. Он помнил, как стоял над трупами и смотрел на пепел.

Но он не помнил, сколько было слотов. Не помнил, сколько сытости дал каждый. Не помнил, как звали вожака. Имя? Он не давал имён. Давно перестал. Только цифры. Только номера. А теперь и цифры стёрлись.

Он попытался вспомнить, сколько убил за всю арку. Арка 3 — Стая в пустоте. Он помнил начало: первый призыв, кормёжка вещей, гнездо беженцев. Он помнил, как убил всех за три минуты. Сколько их было? Пять? Десять? Он не помнил. Он помнил только кровь. Только страх. Только сытость.

Арка 4 — Каннибал закона. Кровавый учёт. Он начал с ноля. Написал на стене каменоломни: «Счётчик: 0». Потом добавил единицу. Потом десяток. Потом сотню. Он помнил, как выводил каждую цифру углём, как старался, чтобы чёрточки были ровными, как запоминал каждое убийство. Теперь он не помнил ничего. Только пустоту.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он достал из мусорного слота уголёк — обгоревшую ветку из вчерашнего костра. Поднёс к плите. Хотел написать новую цифру. Но не знал, какую. Сто пятьдесят семь? Сто шестьдесят? Двести? Он не знал, сколько убил за три дня. Он не знал, сколько убил за неделю. Он не знал, сколько убил за всю жизнь.

Рука замерла. Уголёк коснулся камня, оставил чёрную точку. Точка расползлась в маленькое пятно. Он смотрел на это пятно. Оно не было цифрой. Оно не было числом. Оно было просто пятном. Как те, что он видел в лесу, на камнях, на собственной одежде. Пятна без смысла. Без порядка. Без счёта.

Он опустил уголёк. Не стал писать.

Вместо этого он нарисовал на плите символ. Круг — мир. Внутри круга — разомкнутую спираль. Пасть, которая жуёт и не может насытиться. Начало и конец, которые не соединяются. Пустота, которая не заполняется.

Он смотрел на этот символ. Он не знал, зачем нарисовал его. Не знал, что он значит. Не знал, увидят ли его другие. Но он знал, что это — не цифра. А значит, это не ложь. Цифры лгали. Они создавали иллюзию порядка. Порядка, которого не было. Был только хаос. Только кровь. Только пустота.

6.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Прочитала символ. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не сказала «что это?». Не спросила «зачем?». Не произнесла «ты перестал считать?». Она просто стояла и смотрела.

Потом она взяла уголёк — другой, из костра — и нарисовала под символом такую же спираль. Только меньше. И рядом — ещё одну, совсем маленькую. Три спирали. Три пасти. Три пустоты.

Макс посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Кивнул. Один раз. Коротко.

Она кивнула в ответ.

Лиса подошла к плите, посмотрела на спирали, потом на мать, потом на Макса. Она не взяла уголёк. Она просто прижалась к плите щекой, закрыла глаза и замерла. Как будто слушала. Как будто камень говорил с ней. Или пустота.

Восьмой спал.

Макс отвернулся от плиты. Посмотрел на лес. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «где ближайшая добыча?»

«В двенадцати километрах к юго-востоку, хозяин. Кластер. Семь серых пятен. Пульсация смешанная — люди и звери. Ценность — низкая. Но они есть».

«Мы идём туда».

«Как скажете, хозяин».

Он не знал, зачем идёт. Не знал, зачем убивать. Сытость была сто два процента — переполнение. Автофаг спал больше недели. Вещи были сыты, капризы подавлены, ритм отлажен. Он мог не думать о голоде ещё несколько дней. Но он шёл. Потому что не мог стоять. Потому что движение стало единственной формой существования. Потому что если остановиться — пустота поглотит его окончательно. Или уже поглотила. Неважно.

— — Часть 3. Дорога без километров

7.

Они вышли через час после рассвета.

Макс — впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — пёс вцепился в старый шрам, разодрал зажившую ткань, но рана затянулась коркой, которая не мешала. Он не обращал внимания. Привык.

Мира — за ним, на расстоянии трёх метров. Лиса — за ней, на расстоянии двух. Восьмой — на руках у Миры, укутанный в старую толстовку, почти невесомый.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

Макс шёл быстро, но не бежал. Он экономил силы. Даже сейчас, когда сытость была сто два процента, когда автофаг спал больше недели, он экономил. Потому что привык. Потому что каждая лишняя капля сытости — минута жизни. А жизнь — это ресурс. Ресурсы не тратят впустую.

«Кукла» сканировала пространство на полную мощность. Её сенсоры фиксировали серые пятна в двенадцати километрах. Семь. Пульсация ровная, не агрессивная. Люди не ждали гостей. Они не знали, что кто-то идёт к ним. Или знали, но не боялись. Или боялись, но не могли убежать.

«Они не двигаются, хозяин», — сказала «Кукла». — «Возможно, лагерь. Или стоянка. Или просто место, где они решили отдохнуть. Пульсация стабильная. Они не в бегах. Они… живут».

Макс не ответил. Он шёл.

8.

Дорога была пустой. Не потому, что никто не ходил — потому, что он убил всех, кто ходил. Мёртвая зона росла вместе с ним, как тень, которая не отстаёт, но и не обгоняет.

Он вспомнил, как начинал. Арка 3. Первый призыв. Он вытащил из рюкзака связанного пленника — запас «живого корма». Он кормил вещи на глазах у других. Они разбегались. А он оставался. Он всегда оставался.

Тогда он считал. Записывал имена, количество слотов, процент сытости. Он был бухгалтером смерти. Учёным страха. Инженером агонии. Он верил, что цифры — это порядок. А порядок — это выживание.

Теперь он знал, что цифры — это ложь. Порядок — это иллюзия. Выживание — это просто отсрочка. Отсрочка перед пустотой.

Он попытался вспомнить, сколько убил в арке 3. Сто? Двести? Триста? Он не помнил. Он помнил только Древня. Того, кто спал тысячу лет и видел сны о голоде. Он помнил, как мучил его два часа. Как кинжал пил его кровь, капля за каплей. Как вещи насыщались, пульсировали, пели. Он помнил сытость. Он не помнил цифру.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он попытался вспомнить лицо Древня. Не мог. Только череп в углу каменоломни — тот, что он назвал «Древень» и поставил рядом с остальными трофеями. Рык, Слизень, Корень, Топор, Нож, Древень, Вожак-1, Вожак-2, Вожак-3, Крепыш, Вожак-4, Наёмник-1, Наёмник-2. Имена стёрлись, превратились в цифры. Цифры стёрлись, превратились в пятна. Пятна остались. Пятна без смысла.

«Зачем я это делаю?» — подумал он. Не словом — вопросом без языка.

Ответа не было. Система молчала. Вещи молчали. Лес молчал. Только нога болела, напоминая о псе, который укусил, когда он пожалел. Ошибка жалости. Он запомнил. Он больше не жалел. Но вопрос остался. Вопрос без ответа.

9.

К полудню они прошли восемь километров.

Макс остановился у старого ручья — вода была мутной, серой, пахла железом, но пить можно было. Он зачерпнул флягой, напился сам, дал Мире, Лиса, Восьмому. Дети пили молча. Лиса не капризничала. Восьмой не плакал. Они привыкли.

Макс сел на камень у воды, прислонился спиной к валуну. Смотрел на ручей. Вода текла медленно, лениво, как живица по коре. Он смотрел на отражение.

Сначала он не узнал себя.

Чужое лицо. Бледное, худое, с пустыми глазами. С тонкими шрамами на лбу, на щеке, на подбородке. С волосами, которые отросли и висели грязными прядями. С бородой — редкой, жёсткой, с проседью. Не старый — изношенный.

Он провёл рукой по лицу. Кожа была шершавой, холодной, почти мёртвой. Отражение повторило движение. Оно было живым. Или механическим. Или просто повторяло, потому что не умело иначе.

«Это я?» — подумал он.

Ответа не было. Отражение смотрело на него. Он смотрел на отражение.

Он попытался представить, сколько убитых смотрело на него так же — пустыми глазами, перед тем как умереть. Сотни? Тысячи? Он не знал. Он не помнил. Он не хотел помнить.

«Счётчик сбился, — подумал он. — И это хорошо. Потому что если бы я знал точное число, я бы сошёл с ума. Или уже сошёл. Неважно».

Он отвернулся от воды. Мира сидела на камне рядом, сжимая нож, и смотрела на лес. Лиса сидела у её ног, рисовала на земле углём — какие-то круги, линии, фигуры. Восьмой спал на тряпках, укутанный в старую толстовку.

Макс смотрел на них, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

«Они — не счётчик, — подумал он. — Они — не цифры. Они — просто… есть. Как я. Как пустота. Этого достаточно».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала кластеру в двенадцати километрах.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я убью их. Или не убью. Неважно. Важно то, что я иду. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».

— — Часть 4. Кластер как напоминание

10.

Они вышли к кластеру на следующее утро.

Лагерь был разбит в небольшой низине, окружённой архитектурными деревьями. Деревья стояли плотной стеной, скрывая внутреннее пространство от посторонних глаз. Над ними вился дым — тонкий, едва заметный, но живой. Кто-то разводил костёр. Недавно — запах был свежим, не выветрившимся.

Макс поднял руку — стоп. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.

«Кукла» сканировала пространство на полную мощность. Её сенсоры фиксировали пульсацию: 7 серых пятен. Люди — 5. Звери — 2 (псы). Пульсация ровная, не агрессивная. Они не знали о присутствии Макса. Или знали, но не боялись. Или боялись, но не могли убежать.

«Лагерь, хозяин», — сказала «Кукла». — «Пять человек. У одного — два слота, у остальных — по одному. Вооружены: ножи, топор, один арбалет. Псы — на привязи. Люди не ждут гостей. Они… завтракают. Пульсация спокойная».

Макс не ответил. Он смотрел на просвет между деревьями, откуда шёл дым. В голове автоматически, без участия сознания, начался расчёт. 5 человек. 2 пса. Суммарная сытость — 6—8%. Время зачистки — 10—15 минут. Риск — минимальный.

Он опустил руку — вперёд. Мира поняла. Она взяла Лису за руку, отошла в сторону, спряталась за большим валуном. Восьмой остался у неё на руках.

Макс пошёл один.

11.

Лагерь был маленьким — три тряпичных тента, натянутых между деревьями, кострище в центре, несколько рюкзаков и тюков. Пять человек сидели вокруг костра, ели кашу из металлических мисок, переговаривались тихими голосами. Два пса лежали у ног хозяев, привязанные к корням деревьев.

Они не заметили Макса.

Он вышел из-за дерева — не крадучись, открыто. Не прятался. Не скрывался. Он был хищником. Хищник не прячется от добычи.

Первый, кто его увидел, был мужчина с арбалетом. Он сидел у костра, чистил оружие тряпкой, поднял голову, замер. Его глаза расширились. Рот открылся, чтобы крикнуть.

Макс не дал ему времени.

Кинжал вылетел из первого слота, метнулся вперёд, вонзился в горло мужчины. Кровь хлынула — тёмная, густая, горячая. Тот упал на бок, захрипел, забился в агонии. Его единственный слот мигнул — раз, два — и погас.

Системное сообщение всплыло перед глазами:

«Зафиксировано убийство (беженец, один слот, ценность: низкая). Сытость инвентаря: 102% → 102.2%».

Макс не посмотрел на сообщение. Он убивал.

Второй успел вскочить — женщина с ножом, лет тридцати, с одним слотом. Она бросилась на Макса с криком — отчаянным, громким, как у раненой птицы. Крик разорвал тишину леса, ударил в уши, отразился от пульсирующих деревьев.

Макс ушёл в сторону. Нож скользнул по его плечу, оставив царапину на пластине «Куклы». «Кукла» не зашипела — она привыкла. Макс перехватил руку женщины, сломал запястье — быстро, сухо, без жалости. Кость хрустнула. Нож упал на землю. Женщина закричала громче.

Кинжал вошёл в сердце — быстро, чисто, почти без крови.

«Зафиксировано убийство (беженка, один слот, ценность: низкая). Сытость: 102.2% → 102.4%».

Псы сорвались с привязи — оба. Бросились на Макса с рыком, оскалив зубы. Он встретил их топором — старым, ржавым, почти сломанным, но верным. Первый пёс умер мгновенно — топор раскроил череп, кровь брызнула в стороны. Второй вцепился в руку — в левое предплечье, туда, где старый порез затянулся, но шрам был ещё свежим.

Боль пришла не сразу — сначала онемение, потом жжение, потом волна, накрывшая предплечье, локоть, плечо. Макс не закричал. Он ударил пса кинжалом в глаз — глубоко, до мозга. Пёс обмяк, разжал челюсти, упал.

«Зафиксировано убийство (пёс, один слот, ценность: низкая) — 2 раза. Сытость: 102.4% → 103%».

12.

Остальных он убил за три минуты.

Третьим был мужчина с топором — крупный, с двумя слотами, с ненавистью в глазах. Он успел замахнуться, но Макс ушёл вниз, ударил в живот, прокрутил. Тот упал, закричал, забился. Кинжал пил — долго, жадно, с наслаждением.

«Кормёжка. Боль: высокая. Страх: высокий. Сытость: 103% → 104%».

Четвёртым был подросток — мальчик лет пятнадцати, с одним слотом, с ножом в дрожащей руке. Он не бросился на Макса — он стоял и смотрел, и его глаза были полны слёз. Макс убил его быстро — удар в сердце. Без паузы. Без сомнений. Без жалости.

Пятым был старик — лет шестидесяти, с одним слотом, без оружия. Он сидел у костра, обхватив колени руками, и смотрел на Макса с пустотой, которая была глубже страха. Он не просил пощады. Не молил о смерти. Просто смотрел.

Макс приставил кинжал к его горлу. Кинжал был горячим — он требовал крови. Требовал последней, самой сладкой, когда жертва умирает с открытыми глазами, полными пустоты.

Он нажал.

Кинжал перерезал горло — быстро, чисто, почти без крови. Старик не закричал — только выдохнул, и его единственный слот мигнул — раз, два — и погас.

«Зафиксировано убийство (старик, один слот, ценность: низкая). Сытость: 104% → 104.2%».

Макс стоял на поляне, тяжело дыша.

Кровь залила его лицо, броню, руки. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.

Вокруг — пять трупов. Два пса. Кровь смешалась с грязью и золой, впиталась в землю, пропитала траву. Запах железа ударил в ноздри, смешиваясь с привычной сладостью прелой листвы. Макс не отвернулся. Он смотрел.

«Кукла» зафиксировала итоги:

«Зачистка кластера завершена. Убито: 5 человек, 2 пса. Сытость инвентаря: 104.2%. Автофаг: +24 часа. Счётчик убитых: неизвестен».

Неизвестен.

Макс смотрел на эту строку. «Счётчик убитых: неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

13.

Он обошёл поляну, отрубил голову мужчине с двумя слотами — тот был крупным, сильным, его череп мог стать трофеем. Голову завернул в тряпку, убрал в мусорный слот. Остальные трупы сжёг — сложил в кучу, налóмал сухих веток, поджог.

Пламя вспыхнуло ярко, жадно, пожирая плоть, кости, кровь. Запах гари смешивался с запахом смерти. Макс стоял и смотрел. Ждал, пока огонь сделает своё дело.

Когда костёр прогорел, от пяти человек и двух псов остались семь куч пепла. Серого, лёгкого, рассыпчатого. Макс растёр их ногой, смешал с землёй.

Он не считал. Не записывал. Не анализировал. Просто сделал. Как всегда.

Он посмотрел на свою левую руку. Пёс вцепился в предплечье — глубокая рваная рана, кровь текла, но не сильно. Он перевязал её чистой тряпкой — туго, крест-накрест. Боль стала пульсирующей, но терпимой.

Он посмотрел на счётчик в интерфейсе. Цифра была там. Сто пятьдесят шесть. Сто пятьдесят семь? Сто шестьдесят? Он не знал. И не хотел знать.

Он закрыл интерфейс.

— — Часть 5. Тишина как ответ

14.

Он вернулся к Мире через час.

Она сидела на валуне, сжимая нож, и смотрела на него. Её три слота пульсировали тревожно — она видела свежую кровь на его рукаве, хромоту (нога болела, но он не обращал внимания), новый свёрток в руке (голова вожака). Она не спросила «ты ранен?». Не спросила «сколько?». Не спросила «почему так долго?».

Она просто встала, подошла к нему, взяла за руку — здоровую, не перевязанную — и посмотрела в глаза. Он посмотрел в ответ. Кивнул. Один раз. Коротко.

Она кивнула в ответ.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его руке. Её рыжие волосы щекотали его щёку. Она не смотрела на кровь. Она смотрела на его лицо. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Принятие.

Они пошли дальше.

15.

К вечеру Макс остановился.

Нога болела — пёс вцепился в старый шрам, разодрал зажившую ткань, но рана затянулась коркой, которая не мешала. Рука болела — новая рана, глубокая, но не смертельная. Он перевязал её заново, туже.

Он сел у костра, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Оно не пульсировало, как деревья, и не шептало, как камни. Оно просто горело. И это было хорошо.

Мира сидела рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса спала на тряпках, укутанная в старую толстовку. Восьмой лежал рядом, укутанный в ту же толстовку. Он не плакал. Он спал.

В мешке — пятнадцать черепов. Новый трофей — голова вожака — лежал рядом с остальными, ещё не завернутый. Глаза были закрыты, лицо спокойное, почти безмятежное. Мёртвый. Как и все.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

Он провёл рукой по перевязанному предплечью. Тряпка пропиталась кровью, но уже высыхала. Боль стала тупой, ноющей, привычной.

«Счётчик сбился, — подумал он снова. — Тысячи. Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он попытался вспомнить, с чего начался этот день. С цифры. Сто пятьдесят шесть. Он проснулся, открыл интерфейс, увидел цифру. Не мог её прочитать. Стер. Нарисовал пятно. Потом пошёл к кластеру. Убил пятерых. Двоих псов. Получил новые раны. Новый трофей.

А цифра осталась той же. Сто пятьдесят шесть. Или нет. Неважно.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

16.

Он достал кинжал из слота, положил на колени. Кинжал был тёплым — он чувствовал настроение хозяина. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно. Он не требовал крови. Он просто был рядом.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Нет, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти равнодушным. — «Сегодня была кровь. Но вы не записали. Вы не посчитали. Вы не дали имён. Вы просто убили и забыли. Я получил сытость, но не получил памяти».

«Память не нужна, — ответил Макс. — Имена не нужны. Цифры не нужны. Есть только кровь. И сытость. И пустота».

Кинжал не ответил. Он не понимал философии. Он понимал только кровь. И её учёт. А учёта не было.

Макс убрал кинжал в слот. Тот не сопротивлялся — он был слишком сыт, чтобы спорить, и слишком равнодушен, чтобы обижаться.

Он смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, вдруг стало… спокойно.

Не тихо — спокойно. Как на дне колодца. Как в каменоломне после переезда. Как в форте, когда никто не приходил. Спокойствие, которое не нужно нарушать. Которое не требует слов. Которое просто есть.

«Счётчик сбился, — подумал он в последний раз. — И это хорошо. Потому что теперь я не должен помнить. Не должен записывать. Не должен считать. Я просто убиваю. И иду дальше. Пока не умру. Или пока не останутся только цифры. Но цифр больше нет. Только пустота».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.

— — Часть 6. Последняя запись

17.

На следующее утро Макс не стал открывать интерфейс.

Он проснулся, сел, потянулся. Нога болела. Рука болела. Сломанный мизинец не болел — он зажил криво, но прочно. Он не обратил внимания. Привык.

Мира уже встала, собирала тряпки, подстилки. Лиса помогала — складывала вещи в мешок, завязывала узлы. Восьмой лежал на руках у Миры, укутанный в толстовку, и смотрел на Макса пустыми глазами — такими же, как у всех. Он не плакал. Он не улыбался. Он просто был.

Макс подошёл к каменной плите. Посмотрел на символ — круг, спираль, три маленькие спирали внизу. Пятно там, где раньше была цифра.

Он взял уголёк. Не для того, чтобы писать цифру — чтобы дописать символ.

Он нарисовал ещё одну спираль — большую, вокруг всего круга. Спираль без начала и конца. Пустота, которая замыкается на себя. Пасть, которая жуёт свой собственный хвост.

Он смотрел на этот рисунок, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, родилось не слово — знание. Знание о том, что счётчик сбился навсегда. Что он больше никогда не узнает, сколько убил. И что это не имеет значения.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он бросил уголёк в костёр. Повернулся к лагерю. Кивнул Мире. Она кивнула в ответ.

Они пошли на юг.

18.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа.

Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Воздух был плотным, тяжёлым, как перед грозой.

Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — но он не обращал внимания. Рука болела — но он не обращал внимания. Всё болело. Всё напоминало. Всё говорило: «Ты жив. Ты ещё не умер. Ты ещё можешь чувствовать».

Но он не чувствовал. Только пустоту.

«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Людей не было. После вчерашней зачистки кластера радиус снова стал мёртвым.

«Красных пятен нет, хозяин. Серые пятна — единицы. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».

«Счётчик?» — спросил Макс мысленно.

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли его четыре дня. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было тринадцать убитых. Или четырнадцать. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически. Вы сами отключили эту функцию».

Макс не ответил.

Он шёл. И в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, цифры больше не возникали. Было только серое, ровное, бесконечное ничто.

«Тысячи, — подумал он в последний раз. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Счётчик сбился.

— —

19.

Они остановились на ночлег у подножия старого холма.

Макс развёл костёр — маленький, почти незаметный, без дыма. Мира расстелила тряпки, уложила детей. Лиса заснула сразу. Восьмой — тоже. Только Мира не спала. Она сидела у костра, сжимая нож, и смотрела на Макса.

Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой.

Мира не сказала «ты изменился». Не сказала «я устала». Не сказала «что дальше?». Она просто смотрела.

Макс чувствовал её взгляд. Не видел — чувствовал. Пульсацией. Три слота, пульсирующие ровно, спокойно. Без тревоги. Без надежды. Без страха. Как его.

Он достал кинжал из слота, положил на колени. Кинжал был тёплым — он чувствовал настроение хозяина. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Нет, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти равнодушным. — «Сегодня не было крови. Вчера была. Завтра будет. Я подожду. Я умею ждать».

«Как я», — ответил Макс.

Кинжал не ответил. Но его тепло стало чуть слабее — на градус, не больше.

Макс убрал кинжал в слот. Тот не сопротивлялся — он привык.

Он смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, родился не вопрос — образ.

Он видел себя. Не в отражении — в сознании. Пустого человека, который сидит на камне. Инвентарь полон, но без надобности. Вокруг ни души. Он победил? Он умер? Ему всё равно.

Он видел, как этот человек — он — встаёт и идёт дальше. Не потому, что есть цель. Потому что идти некуда — но и стоять незачем.

«Счётчик сбился, — подумал он. — И это не потеря. Это освобождение».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — исчезла.

Он заснул под ритм своего сердца. И в правом углу его глаза пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, три активных, девяносто шесть заблокированных, одна мёртвая.

И счётчик, который сбился навсегда.

— —

Системные итоги главы:

· Счётчик убитых: сбит (последняя известная цифра — 156, но фактическое значение утеряно)

· Трофеи: 15 черепов

· Сытость: 104% → 104.2%

· Урон здоровья: 78% → 76% (новая рана на левом предплечье)

· Новое состояние: «Счётчик сбился» — полная потеря интереса к количественной оценке убийств, цифры больше не имеют значения.

· Новая стадия: «Пустота внутри» (начало) — цифры умерли, осталось только движение и убийство как автоматический процесс.

Глава 2: Вещи как часть тела

— —

Часть 1. Рука, которая не знает «моё»

1.

Макс проснулся от того, что его правая рука… не принадлежала ему.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, на голой земле у подножия старого дуба. Земля была холодной, сырой, пахла прелыми листьями и гнилью. Он не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Не чувствовал запаха. Но он чувствовал руку. Или то, что в ней лежало.

Кинжал.

Первый слот. Тот самый, который был с ним с арки 3. Горячий, живой, пульсирующий в такт его сердцу. Макс не брал его в руку. Он спал. Но рука сжимала кинжал так, как будто они срослись за ночь. Кость, мышцы, сухожилия — и сталь. Граница исчезла.

Он открыл глаза.

Серый свет был тусклым, как всегда. Лагерь спал. Мира — в трёх метрах, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Лиса — между матерью и рюкзаком, рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Восьмой — на тряпках, укутанный в старую толстовку, лицо спокойное, почти мёртвое в своей неподвижности.

Макс не двигался. Он смотрел на свою правую руку.

Кинжал лежал в ладони. Не так, как обычно — когда он доставал его из слота и сжимал. Иначе. Ладонь была раскрыта, пальцы расслаблены, но кинжал не падал. Он висел в воздухе на расстоянии миллиметра от кожи. Или касался. Или был кожей. Макс не мог определить.

Он попытался разжать пальцы. Пальцы разжались. Кинжал остался на месте. Не упал. Не выскользнул. Просто… повис. Как будто его держало нечто, что не было мышцами. Поле. Пульсация. Связь, которой не должно было быть.

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова, плотнее прилегая к телу. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от сканирования.

«Хозяин», — сказала она мысленно, и её голос был низким, рычащим, но в нём чувствовалось недоумение. — «Я фиксирую аномалию. Граница между вашим телом и кинжалом в первом слоте… отсутствует. Пульсация синхронизирована на 100%. Температура лезвия равна температуре вашей крови. Он не в руке. Он — часть руки».

Макс не ответил.

Он смотрел на кинжал. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно, в такт его сердцу. Он чувствовал лезвие. Не прикосновением — сознанием. Знанием. Он знал, где оно начинается, где заканчивается, где острее, где тупее. Он знал его вес, его баланс, его температуру. Как знал вес собственной кисти. Как знал температуру собственной крови.

Он попытался мысленно «отодвинуть» кинжал. Ничего не произошло. Он попытался мысленно «убрать» его в слот. Слот откликнулся — коротким, болезненным импульсом, который прошёл от запястья к локтю, от локтя к плечу. Кинжал не исчез. Он только стал горячее.

«Не слушается», — подумал Макс. Не словом — ощущением.

Он сел, опираясь на левую руку. Сломанный мизинец зажил криво, с утолщением на месте перелома, но не болел. Левая рука была его. Холодная, чужая, несинхронная. А правая… правая была кинжалом. Или кинжал был правой рукой.

2.

Мира проснулась через час.

Она села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она посмотрела на Макса. Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на свою правую руку. На кинжал, который висел в воздухе в миллиметре от раскрытой ладони. Не касаясь. Но и не падая.

Мира не сказала «что случилось?». Не спросила «ты в порядке?». Она подошла ближе — на два метра, на границу. Посмотрела на кинжал. На его красные прожилки, пульсирующие в такт пульсу Макса. На его лезвие, которое было чистым, без трещин, без ржавчины.

Она протянула руку, чтобы коснуться. Макс не двинулся. Не остановил. Её пальцы приблизились к лезвию на расстояние сантиметра — и замерли. Мира отдёрнула руку. На её лице не было страха. Было понимание.

«Он не отделим», — сказала она. Не спросила — констатировала. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже видел всё.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Мира кивнула в ответ.

Она вернулась к рюкзаку, достала вяленое мясо, разломила на четыре части. Одну положила рядом с Максом. Одну дала Лиса. Одну оставила для Восьмого, когда проснётся. Третью съела сама. Мясо было жёстким, солёным, почти безвкусным. Она жевала медленно, без аппетита.

Макс не взял мясо. Он смотрел на кинжал.

«Заводная кукла» снова зашевелилась. «Хозяин, рекомендую изолировать кинжал на время. Синхронизация может усилиться. Если процесс продолжится, вы не сможете его отпустить даже физически. Он станет частью вашего скелета».

«Нет», — ответил Макс мысленно. — «Он уже часть».

Он попытался сжать пальцы в кулак. Пальцы сжались. Кинжал остался висеть — теперь уже внутри кулака, между костяшками и ладонью, не касаясь кожи. Макс чувствовал его тепло. Своё тепло. Разницы не было.

Он разжал кулак. Кинжал не упал.

«Как ты это делаешь?» — спросила Мира. Голос был тихим, почти шёпотом. Она не ждала ответа. Или ждала, но знала, что не получит.

Макс не ответил. Он встал. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению. Кинжал висел у правой руки, как продолжение запястья. Как пятый палец. Как лишний сустав.

Он сделал шаг. Кинжал двинулся вместе с рукой — синхронно, без задержки. Не качался, не болтался, не мешал. Просто был.

Мира собрала тряпки, подстилки. Лиса помочилась за валуном, вернулась, взяла мать за руку. Восьмой спал на руках у Миры, укутанный в старую толстовку.

Они пошли на юг.

3.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — старый укус пса напоминал о себе при каждом шаге, тупая, пульсирующая боль поднималась от икры к колену, от колена к бедру. Он не обращал внимания. Привык.

Правая рука с кинжалом висела вдоль тела. Кинжал не касался бедра. Не царапал броню. Он висел в миллиметре от штанины, как магнит, который держит равновесие. Макс чувствовал его вес. Своим весом. Разницы не было.

«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Крысы, псы, один мелкий монстр. Людей не было. Мёртвая зона росла вместе с ним, как тень.

«Красных пятен нет, хозяин. Серые пятна — три. Все низкой ценности. Рекомендую не тратить силы. Вы и так не голодны. Сытость — 104%. Автофаг — 140 часов».

Макс не ответил.

Он смотрел на свою правую руку. Кинжал чуть повернулся — лезвие коснулось воздуха под углом, который он не выбирал. Лезвие само нашло боевую позицию. Макс не думал об этом. Не хотел. Тело знало. Тело всегда знало.

Он попытался мысленно «выключить» кинжал. Отключить синхронизацию. Вернуть границу. Ничего не произошло. Кинжал остался висеть. Тёплый. Ровный. Живой.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «как долго это будет продолжаться?»

«Не знаю, хозяин. Это нештатная ситуация. Обычно синхронизация наступает после длительного использования одного оружия. Но у вас — 100% с первого дня. Я не фиксирую постепенного нарастания. Это мгновенное сращивание. Возможно, вы сами этого захотели. Или ваше тело. Или вещь».

«Я не хотел», — ответил Макс.

«Возможно, вы не помните. Или не осознаёте. Ваше сознание отключено от многих процессов. Тело действует автономно. Оно выбрало кинжал. Оно синхронизировалось. Вы просто наблюдаете».

Макс не ответил.

Он шёл.

— — Часть 2. Смена как дыхание

4.

К полудню они вышли к старому ручью. Вода была мутной, серой, пахла железом. Макс зачерпнул флягой, напился сам, дал Мире, Лиса, Восьмому. Дети пили молча. Лиса не капризничала. Восьмой не плакал. Они привыкли.

Макс сел на камень у воды, прислонился спиной к валуну. Правая рука с кинжалом лежала на колене. Кинжал касался штанины — впервые за день. Макс почувствовал это как лёгкое давление на кожу. Не на ладонь — на колено. Связь была такой тесной, что он путал, где что находится.

Он посмотрел на кинжал. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно. Он чувствовал лезвие. Знание было полным: длина, ширина, толщина, температура, острота. Он знал, что лезвие острое. Не потому, что видел — потому, что чувствовал, как оно рассекает воздух при каждом движении руки. Микроскопические вибрации. Он их слышал. Или чувствовал. Или знал.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Я часть вас. Вы — часть меня. Разницы нет. Я чувствую ваше сердце. Вы чувствуете мою сталь. Это правильно. Это порядок».

Макс не ответил.

Он попытался представить, как будет резать этим кинжалом. Не мясо — верёвку. Сухую, старую, гнилую. Кинжал не годился для этого. Он был слишком острый, слишком живой, слишком горячий. Он требовал крови. А верёвка не даст крови.

«Я не буду резать верёвку», — подумал Макс. — «Для верёвки есть топор».

Кинжал не ответил. Но его пульсация стала чуть тише. Он не был недоволен. Он просто ждал. Ждал крови.

5.

К вечеру «Кукла» зафиксировала красное пятно.

Одно. В трёх километрах к югу. Пульсация агрессивная, но ровная — не страх, не паника, не отчаяние. Зверь. Крупный. Голодный.

«Красное пятно, хозяин. Пёс. Один. Три слота. Ценность — средняя. Он не прячется. Он… охотится. Идёт по вашему следу».

Макс остановился. Поднял руку. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.

«Он знает, что я здесь?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин. Он чувствует ваш запах. Он не боится. Он голоден. Он будет нападать».

«Хорошо».

Макс не доставал кинжал. Кинжал уже был в руке. Или рука была кинжалом. Разницы не было. Он пошёл навстречу псу.

6.

Они встретились на поляне, окружённой архитектурными деревьями. Пёс был огромным — бурым, с жёлтыми глазами, горящими голодом. Три слота пульсировали красным, почти чёрным. Он не рычал. Он молчал. Это было страшнее рыка. Молчание означало, что он не тратит силы на угрозы. Он будет тратить их на убийство.

Макс стоял в десяти метрах. Правая рука висела вдоль тела. Кинжал — в миллиметре от пальцев. Он чувствовал лезвие. Оно было горячим. Требовало крови.

Пёс бросился первым.

Макс не думал. Тело сделало всё само. Правая рука поднялась — не по команде, автоматически. Кинжал вошёл в шею пса по самую рукоять. Глубоко, до хруста. Кровь хлынула — тёмная, густая, горячая. Пёс захрипел, упал на бок, забился в агонии. Его три слота мигнули — раз, два, три — и погасли.

Системное сообщение всплыло перед глазами:

«Зафиксировано убийство (пёс, три слота, ценность: средняя). Сытость инвентаря: 104% → 105%».

Макс не смотрел на сообщение. Он смотрел на свою правую руку. Кинжал был чистым. Кровь впиталась в лезвие, не оставив следа. Красные прожилки пульсировали ярче, быстрее, как сердце после бега.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти мурлыкающим. — «Свежая кровь. Сильный враг. Он не боялся — это делает страх слаще. Я насытился. Но я не устал. Я готов к следующей».

Макс убрал кинжал. Не в слот — просто перестал держать. Кинжал остался висеть в воздухе. Как будто никогда и не был в руке.

Он стоял над трупом пса. Кровь залила землю, смешалась с грязью и золой, впиталась в траву. Запах железа ударил в ноздри, смешиваясь с привычной сладостью прелой листвы. Макс не отвернулся. Он смотрел.

Потом опустился на корточки, отрубил голову псу — топором из мусорного слота. Голову завернул в тряпку, убрал в мешок с остальными трофеями. Труп сжёг — налóмал сухих веток, сложил в кучу, поджог.

Пламя вспыхнуло ярко, жадно, пожирая плоть, кости, кровь. Макс стоял и смотрел. Ждал, пока огонь сделает своё дело.

Когда костёр прогорел, от пса осталась куча пепла. Серого, лёгкого, рассыпчатого. Макс растёр её ногой, смешал с землёй.

«Счётчик?» — мысленно спросил он у «Куклы».

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик пять дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было семнадцать убитых. Или восемнадцать. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».

Макс не ответил.

Он повернулся и пошёл обратно к Мире.

7.

Мира ждала его у ручья. Она видела новый свёрток в его руке (голова пса), свежую кровь на броне (не его — пса), спокойствие на лице. Она не спросила «ты ранен?». Не спросила «сколько?». Не спросила «почему так долго?». Она просто встала, подошла к нему, взяла за руку — здоровую, левую, холодную, чужую — и посмотрела в глаза.

Макс посмотрел в ответ. Кивнул. Один раз. Коротко.

Мира кивнула в ответ.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его руке. Её рыжие волосы щекотали его щёку. Она не смотрела на кровь. Она смотрела на его лицо. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Принятие.

Они пошли дальше.

— — Часть 3. Отказ и замена

8.

На следующее утро Макс проснулся от того, что его правая рука… отсутствовала.

Не в том смысле, что её не было. Она была. Он видел её. Пять пальцев, ладонь, запястье, предплечье. Но он не чувствовал её. Вместо ощущения плоти — ощущение кинжала. Лезвие, рукоять, красные прожилки. Правая рука стала кинжалом. Кинжал стал правой рукой. Он не мог определить, где заканчивается одно и начинается другое.

Он сел. Посмотрел на свою правую руку. Кинжал висел в воздухе в миллиметре от пальцев. Пальцы были расслаблены, но он не мог их пошевелить. Не потому, что они не слушались — потому, что не было команды. Команда уходила в кинжал. Кинжал двигался. Рука — нет.

Он попытался сжать пальцы в кулак. Ничего не произошло. Он попытался мысленно «ударить» кинжалом. Кинжал дёрнулся — коротко, резко, как живое существо, которому дали команду. Пальцы остались расслабленными.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «что происходит?»

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от напряжения.

«Хозяин, произошло замещение. Ваша моторика правой руки переключилась на кинжал. Вы не можете двигать пальцами, потому что двигаете лезвием. Вы не можете сжать кулак, потому что сжимаете рукоять. Рука — теперь просто плоть. Кинжал — ваша правая рука».

Макс смотрел на свои пальцы. Они были бледными, холодными, почти мёртвыми. Он не чувствовал их. Он чувствовал кинжал. Горячий, живой, пульсирующий.

«Как вернуть руку?» — спросил он.

«Не знаю, хозяин. Попробуйте мысленно „отпустить“ кинжал. Перестать быть им. Стать рукой».

Макс закрыл глаза. Сосредоточился. Попытался представить, что кинжал — не часть его. Что он — инструмент. Что рука — рука. Что граница есть.

Ничего не произошло.

Он открыл глаза. Кинжал висел в воздухе. Пальцы были расслаблены.

Он попытался мысленно «убрать» кинжал в слот. Слот откликнулся — коротким, болезненным импульсом, который прошёл от запястья к локтю, от локтя к плечу. Кинжал не исчез. Только стал горячее.

«Не слушается», — подумал Макс снова.

Он встал. Ноги дрожали — не от слабости, от напряжения. Тело не понимало, как двигаться с мёртвой рукой и живым кинжалом. Он сделал шаг. Правая рука осталась висеть вдоль тела, как плеть. Кинжал — в миллиметре от пальцев.

Мира проснулась, когда он споткнулся о корень. Она села, посмотрела на него. Увидела его правую руку — неподвижную, бледную, почти чужую. Увидела кинжал — пульсирующий, горячий, живой.

Она не сказала «что случилось?». Не спросила «ты ранен?». Она подошла к нему, взяла за правую руку — холодную, мёртвую — и сжала. Макс не почувствовал. Он чувствовал кинжал.

Мира посмотрела на кинжал. Он дёрнулся — коротко, резко, как будто приветствовал её. Она не отдёрнула руку. Она смотрела. Потом отпустила.

«Он теперь — твоя рука», — сказала она. Не спросила — констатировала.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Мира кивнула в ответ.

9.

Он попытался пользоваться левой рукой для простых действий — достать мясо из рюкзака, завязать верёвку, поправить повязку на ноге. Левая рука слушалась. Холодная, чужая, но послушная. Сломанный мизинец мешал — кривой, утолщённый, неповоротливый. Но он справлялся.

Правая рука висела вдоль тела. Кинжал висел рядом. Макс не мог поднять руку. Не мог сжать кулак. Не мог указать направление. Но он мог убить. Достаточно было подумать — и кинжал летел в цель. Не как брошенный нож — как продолжение его воли.

Он попытался резать левой рукой — старым ножом из мусорного слота. Нож был мёртвым, холодным, тупым. Он резал плохо — верёвка не поддавалась. Макс бросил нож. Достал топор — старый, ржавый, почти сломанный, но верный. Топор слушался левую руку. Тяжело, неуклюже, но слушался.

«Ты не мёртв», — сказал Макс топору мысленно. — «Ты просто железо. Железо не умирает. Оно ржавеет. Или режет. Ты режешь».

Топор не ответил. Он не умел говорить.

10.

К вечеру «Кукла» зафиксировала серое пятно. Один человек. В двух километрах к юго-востоку. Пульсация слабая, нестабильная. Беженец. Истощённый. Почти мёртвый.

«Серое пятно, хозяин. Человек. Один слот. Ценность — минимальная. Он не двигается. Он… лежит. Возможно, умирает».

«Мы идём туда», — ответил Макс.

Он пошёл. Левая рука сжимала топор. Правая рука висела вдоль тела, кинжал — в миллиметре от пальцев. Он не мог управлять правой рукой. Но он мог управлять кинжалом. И этого было достаточно.

Человек лежал у подножия старого дуба. Он был худым, бледным, с пустыми глазами. Одежда — рваная рубаха, штаны, один ботинок. Второй ботинок лежал рядом — порванный, промокший, бесполезный. Он не спал. Он ждал. Смерти. Спасения. Или просто конца.

Он поднял голову, когда Макс подошёл. Его глаза были красными — не от боли, от бессонницы и отчаяния. Единственный слот пульсировал слабо, с перебоями, как сердце, которое вот-вот остановится.

«Убей меня», — прошептал он, и его голос был слабым, прерывистым, как дыхание умирающего. — «Пожалуйста. Я не хочу больше ждать».

Макс смотрел на него. Правая рука не двигалась. Кинжал висел в воздухе. Он мог убить одним движением мысли. Мог не убивать. Мог уйти.

Он не знал, что выбрать.

«Зачем?» — подумал он. Не словом — вопросом без языка.

Ответа не было. Только пустота.

Макс повернулся и ушёл. Человек остался лежать у дуба. Его слот пульсировал слабее, тише, медленнее. Через час он умрёт. Или через два. Неважно.

Макс не обернулся.

— — Часть 4. Тело знает лучше

11.

На третий день «Кукла» зафиксировала троих. Красные пятна. Двигаются быстро, организованно, не скрываясь. Люди. Костоломы. Двое с двумя слотами, один с тремя. Вооружены: ножи, топоры, один арбалет.

«Красные пятна, хозяин. Трое. Идут по вашему следу. Они знают о вас. Они не боятся. Они охотятся».

Макс остановился. Поднял левую руку. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.

«Они будут здесь через час», — сказала «Кукла».

Макс кивнул. Он повернулся к Мире, посмотрел в глаза. Она поняла. Она взяла Лису за руку, отошла в сторону, спряталась за большим валуном. Восьмой остался у неё на руках.

Макс пошёл навстречу.

12.

Они встретились в овраге, у старого высохшего русла. Костоломы шли цепочкой — вожак с тремя слотами впереди, двое с двумя слотами за ним. Увидели Макса — не остановились. Не ускорились. Просто продолжали идти.

Вожак был крупным, коренастым, с рваным шрамом через всю щёку. Его три слота пульсировали красным, агрессивно, требовательно. Он сжимал в руке длинный нож — заточенный, блестящий, почти живой.

«Ты один?» — спросил он, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который привык командовать. — «Где остальные? Где твоя стая?»

Макс не ответил. Он стоял, сжимая топор в левой руке. Правая рука висела вдоль тела, кинжал — в миллиметре от пальцев.

Вожак усмехнулся. — «Калека. И с мёртвой рукой. Легко».

Он кивнул своим. Двое с ножами шагнули вперёд.

Макс не думал. Тело сделало всё само.

Первый Костолом замахнулся ножом — Макс ушёл в сторону, топор в левой руке описал дугу и вонзился в плечо врага. Тот закричал, упал на колени, нож выпал из руки. Макс добил его ударом в голову — быстро, сухо, без жалости.

Системное сообщение: «Зафиксировано убийство (Костолом, два слота, ценность: средняя). Сытость: 105% → 105.5%».

Второй Костолом бросился на Макса сзади — арбалет был не заряжен, он бил ножом. Макс не успел развернуться. Но кинжал успел. Правая рука не двигалась, но кинжал вылетел из своего поля, описал дугу и вонзился в горло врага. Тот упал, захрипел, забился в агонии. Два слота мигнули — раз, два — и погасли.

«Зафиксировано убийство (Костолом, два слота, ценность: средняя). Сытость: 105.5% → 106%».

Вожак с тремя слотами смотрел на это. Его лицо не изменилось — ни страха, ни ярости, ни удивления. Только оценка. Он поднял нож, шагнул вперёд.

«Теперь ты — мой», — сказал он.

Макс не ответил. Он сжимал топор в левой руке. Кинжал вернулся в своё поле, завис в миллиметре от пальцев правой руки. Горячий, пульсирующий, готовый.

Вожак бросился на Макса. Удар был быстрым, точным, опасным. Нож скользнул по ребру Макса, оставив глубокую царапину на коже. Кровь хлынула — горячая, алая, живая. Макс не обратил внимания.

Топор в левой руке обрушился на плечо вожака — недостаточно глубоко, чтобы убить, достаточно, чтобы сбить равновесие. Вожак пошатнулся, открылся. Кинжал не ждал. Он вонзился в сердце — быстро, чисто, почти без крови. Три слота мигнули — раз, два, три — и погасли.

«Зафиксировано убийство (вожак, три слота, ценность: средняя). Сытость: 106% → 107%».

Макс стоял над трупом, тяжело дыша. Кровь залила его лицо, броню, руки. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.

«Кукла» зафиксировала итоги:

«Зачистка завершена. Убито: 3 человека. Сытость инвентаря: 107%. Автофаг: +36 часов. Счётчик убитых: неизвестен».

Неизвестен.

Макс смотрел на эту строку. «Счётчик убитых: неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

13.

Он отрубил голову вожаку и двум Костоломам с двумя слотами — самые ценные. Головы завернул в тряпку, убрал в мешок с остальными трофеями. Трупы сжёг — сложил в кучу, налóмал сухих веток, поджог.

Пламя вспыхнуло ярко, жадно, пожирая плоть, кости, кровь. Макс стоял и смотрел. Ждал, пока огонь сделает своё дело.

Когда костёр прогорел, от трёх человек остались три кучи пепла. Серого, лёгкого, рассыпчатого. Макс растёр их ногой, смешал с землёй.

Он посмотрел на свою правую руку. Пальцы были бледными, холодными, почти мёртвыми. Кинжал висел в миллиметре от них — горячий, живой, пульсирующий.

«Ты теперь — моя правая рука», — подумал Макс. — «Или я — твой хозяин. Неважно».

Кинжал не ответил. Но его пульсация стала чуть быстрее — на долю секунды, не больше.

— — Часть 5. Фиксация новой нормы

14.

К вечеру Макс остановился у подножия холма. Нога болела. Рука (левая) болела — царапина от ножа вожака затянулась коркой, но ныла. Правая рука не болела. Она вообще ничего не чувствовала. Только кинжал.

Макс сел у костра, прислонившись спиной к валуну. Смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Оно не пульсировало, как деревья, и не шептало, как камни. Оно просто горело.

Мира сидела рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса спала на тряпках, укутанная в старую толстовку. Восьмой лежал рядом, укутанный в ту же толстовку. Он не плакал. Он спал.

В мешке — шестнадцать черепов. Новые трофеи — головы трёх Костоломов — лежали рядом с остальными, ещё не завернутые. Глаза были закрыты, лица спокойные, почти безмятежные. Мёртвые. Как и все.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

Он провёл рукой по перевязанному левому предплечью. Тряпка пропиталась кровью, но уже высыхала. Боль стала тупой, ноющей, привычной.

«Счётчик сбился, — подумал он. — Тысячи. Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он попытался вспомнить, с чего начался этот день. С атаки Костоломов. Трое. Он убил их. Кинжал работал сам. Топор работал сам. Он только смотрел. Тело делало. Он не управлял.

«Вещи — не инструменты, — подумал он. — Вещи — часть тела. Часть, которая слушается. Не слушается? Меняю на другие».

Он сформулировал это для себя. Не вслух. Не на камне. Просто в сознании. Как новую норму. Как порядок, который не требует записи.

15.

Он достал кинжал — не из слота, просто подумал. Кинжал вылетел из своего поля, завис в воздухе перед ним. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно. Он был горячим. Живым. Голодным.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Сегодня была хорошая охота. Три врага. Двое — средние. Один — слабый. Я получил сытость. Я получил память. Я буду помнить их».

«Память не нужна, — ответил Макс. — Ты — не память. Ты — часть меня. Часть, которая убивает. Этого достаточно».

Кинжал не ответил. Но его тепло стало чуть теплее — на градус, не больше.

Макс убрал кинжал — не в слот, просто перестал думать. Кинжал вернулся в своё поле, завис в миллиметре от пальцев правой руки.

Он смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, вдруг стало… спокойно.

Не тихо — спокойно. Как на дне колодца. Как в каменоломне после переезда. Как в форте, когда никто не приходил. Спокойствие, которое не нужно нарушать. Которое не требует слов. Которое просто есть.

«Вещи как часть тела, — подумал он в последний раз. — Не слушаются? Меняю на другие. Это не жестокость. Это — порядок. Порядок, который не требует имён. Не требует цифр. Не требует памяти. Только действия».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.

Он заснул под ритм своего сердца. И в правом углу его глаза пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, три активных, девяносто шесть заблокированных, одна мёртвая.

И счётчик, который сбился навсегда.

И шестнадцать черепов в мешке.

И правая рука, которая стала кинжалом.

— — Часть 6. Чужая сталь

16.

На четвёртый день Макс проснулся от того, что его правая рука… была чужой.

Не в том смысле, что она не принадлежала ему. Она была его. Но он не узнавал её. Пять пальцев, ладонь, запястье, предплечье — всё было на месте. Но кожа была бледной, почти серой, холодной, как мёртвый металл. Ногти — жёлтыми, потрескавшимися, как старая кость. Мышцы — жёсткими, как сухожилия, которые никогда не расслабляются.

Он сел. Посмотрел на свою правую руку. Кинжала не было. В поле — в миллиметре от пальцев — висела пустота. Он не чувствовал лезвия. Не чувствовал рукояти. Не чувствовал красных прожилок. Он чувствовал только руку. Чужую, холодную, почти мёртвую.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «где кинжал?»

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты вибрировали.

«Кинжал в первом слоте, хозяин. Он не вылезает. Вы не давали команды. Он ждёт».

«Почему я не чувствую его?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, синхронизация прервалась. Возможно, ваше тело отторгло его. Возможно, он отторг вас. Я не могу определить».

Макс смотрел на свою правую руку. Он попытался сжать пальцы в кулак. Пальцы сжались. Медленно, с хрустом, как старые петли. Он попытался разжать — разжались. Рука слушалась. Но она была чужой. Он не чувствовал её. Он знал, что она двигается, потому что видел. Не потому, что ощущал.

Он попытался достать кинжал из первого слота. Мысленно «потянулся» к иконке. Слот откликнулся — коротким, болезненным импульсом, который прошёл от запястья к локтю, от локтя к плечу. Кинжал не вылез. Только слот пульсировал красным — требовательно, агрессивно, почти больно.

«Не слушается», — подумал Макс.

Он встал. Ноги дрожали — не от слабости, от напряжения. Тело не понимало, как двигаться с чужой рукой. Он сделал шаг. Правая рука осталась висеть вдоль тела, как плеть. Пальцы были сжаты в кулак. Он не сжимал их. Они сжались сами. Или кинжал. Или пустота.

17.

Мира проснулась, когда он попытался взять топор левой рукой. Левая рука слушалась. Холодная, чужая, но послушная. Сломанный мизинец мешал — кривой, утолщённый, неповоротливый. Но он справлялся.

Топор был старым, ржавым, почти сломанным, но верным. Он слушался левую руку. Тяжело, неуклюже, но слушался.

«Ты сегодня не берёшь кинжал», — сказала Мира. Не спросила — констатировала. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже привык к переменам.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Мира кивнула в ответ.

Она собрала тряпки, подстилки. Лиса помочилась за валуном, вернулась, взяла мать за руку. Восьмой спал на руках у Миры, укутанный в старую толстовку.

Они пошли на юг.

18.

К полудню «Кукла» зафиксировала серое пятно. Один человек. В трёх километрах к юго-востоку. Пульсация ровная, спокойная, без агрессии. Не беженец — охотник. Или одиночка. Или такой же, как он.

«Серое пятно, хозяин. Человек. Два слота. Вооружён: нож, топор за поясом. Он не прячется. Он… сидит на камне. Ждёт. Возможно, вас. Или просто отдыхает».

«Мы идём туда», — ответил Макс.

Он пошёл. Левая рука сжимала топор. Правая рука висела вдоль тела, пальцы сжаты в кулак. Он не мог разжать их. Не мог пошевелить. Кулак был мёртвым. Или живым. Или просто не его.

Человек сидел на камне у подножия старого дуба. Он был не старым — лет тридцати, с тёмными волосами и светлыми глазами. Одежда — добротный плащ из толстой кожи, с множеством карманов и заплат. На поясе — нож в простых ножнах, за спиной — топор с длинной рукоятью. Два слота пульсировали ровно, спокойно.

Он поднял голову, когда Макс подошёл. Посмотрел на него. На его правую руку — сжатую в кулак, бледную, почти мёртвую. На левую — сжимающую топор. На лицо — пустое, без возраста, без эмоций.

«Ты из Архитекторов?» — спросил он, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который долго молчал.

Макс не ответил.

«Я слышал о тебе, — продолжил человек. — Ты убил Древня. Ты вырезал деревню. Ты построил „Порог“. А теперь ты идёшь с мёртвой рукой и чужим топором. Что случилось с твоим кинжалом?»

Макс смотрел на него. Правая рука не двигалась. Кулак был сжат. Он чувствовал пульсацию кинжала в первом слоте — требовательную, агрессивную, почти больную. Кинжал хотел вылезти. Хотел убить. Хотел стать рукой.

«Не сейчас», — подумал Макс. — «Сначала я поговорю. Или не поговорю. Посмотрю».

Человек ждал. Его два слота пульсировали ровно, спокойно. Он не боялся. Не нападал. Не убегал.

«Меня зовут…», — начал он и замолчал. — «Неважно. Имён нет. Есть только слоты. И сытость. И пустота. Ты это знаешь. Я тоже».

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Человек кивнул в ответ.

«Ты идёшь на юг?» — спросил он.

Макс кивнул.

«Я — на запад, — сказал человек. — Там, за болотами, говорят, есть место, где не нужно убивать. Где система не работает. Где люди живут, как люди. Хочешь со мной?»

Макс смотрел на него. На его светлые глаза. На его два слота, пульсирующие ровно, спокойно. На его топор за спиной. На его нож на поясе.

«Нет», — подумал Макс. — «Я иду туда, где есть добыча. Где есть кровь. Где есть сытость. А люди — не люди. Люди — ресурс. Или враги. Или ни то, ни другое. Неважно».

Он покачал головой. Один раз. Коротко.

Человек вздохнул. — «Жаль. Таких, как мы, мало. Одиночек с пустыми глазами. Тех, кто не надеется. Тех, кто просто идёт. Но ты прав. Неважно».

Он встал, поправил нож на поясе. Посмотрел на Макса в последний раз.

«Прощай», — сказал он и пошёл на запад.

Макс стоял и смотрел ему вслед. Правая рука не двигалась. Кулак был сжат. Кинжал в первом слоте пульсировал требовательно, агрессивно, почти больно. «Убей, хозяин. Он слаб. Он один. Его страх будет сладким».

«Нет», — ответил Макс. — «Он не враг. Не ресурс. Он — как я. Пустота. Пустота не убивает пустоту. Пустота проходит мимо».

Кинжал затих. Не согласился — затих. Его пульсация стала ровнее, тише, медленнее. Он ждал. Он всегда ждал.

19.

Макс повернулся и пошёл обратно к Мире. Левая рука сжимала топор. Правая рука висела вдоль тела, пальцы сжаты в кулак. Он не знал, сможет ли когда-нибудь разжать их. Не знал, сможет ли снова управлять правой рукой. Не знал, вернётся ли кинжал.

И это незнание было не страхом — спокойствием. Потому что незнание — это пустота. А пустота — это дом.

— — Часть 7. Смена как норма

20.

К вечеру Макс остановился у ручья. Нога болела. Левая рука болела — старая рана ныла, но не мешала. Правая рука не болела. Она вообще ничего не чувствовала.

Он сел на камень, прислонился спиной к валуну. Смотрел на воду. Вода была мутной, серой, пахла железом. В ней отражались деревья — слишком прямые, слишком правильные, слишком мёртвые.

Он смотрел на своё отражение. Правая рука была сжата в кулак. Кулак был бледным, почти серым, холодным, как мёртвый металл. Он не мог разжать его. Не мог пошевелить пальцами.

«Ты больше не моя», — подумал Макс, обращаясь к правой руке. — «Ты — чужак. Чужак, который прирос к телу. Я не могу отрезать тебя. Не могу заменить. Могу только игнорировать».

Правая рука не ответила. Она была мёртвой. Или живой. Или просто не его.

Он достал из мусорного слота новый нож — старый, ржавый, почти сломанный, но острый. Нож был мёртвым. Обычным железом. Без слотов. Без голосов. Без предательства.

Он положил нож на колени. Смотрел на него. Потом взял левой рукой, сжал. Нож не пульсировал. Не грелся. Не требовал. Просто был.

«Ты — не вещь, — сказал Макс ножу мысленно. — Ты — инструмент. Инструменты не требуют. Инструменты работают. Ты будешь работать».

Нож не ответил. Он не умел говорить.

21.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Посмотрела на его правую руку — сжатую в кулак, бледную, почти мёртвую. Посмотрела на новый нож в его левой руке — ржавый, старый, почти сломанный.

«Ты бросил кинжал?» — спросила она. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже привык к потерям.

Макс покачал головой. Один раз. Коротко.

«Он не слушается, — подумал он. — Не слушается — не нужен. Не нужен — не вещь. Не вещь — мусор».

Он не сказал этого вслух. Не потому, что не мог — потому, что не было нужды. Мира поняла. Она всегда понимала.

Она села рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса спала на тряпках, укутанная в старую толстовку. Восьмой лежал рядом, укутанный в ту же толстовку. Он не плакал. Он спал.

В мешке — шестнадцать черепов. В правой руке — мёртвый кулак. В левой — чужой нож.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, родилось не слово — знание. Знание о том, что вещи — не вечны. Что они слушаются, пока полезны. Что когда они перестают слушаться — их меняют. Без жалости. Без паузы. Без памяти.

«Вещи как часть тела, — подумал он. — Тело меняет части, которые не работают. Протезы. Импланты. Чужая сталь. Это не увечье. Это — эволюция».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — исчезла.

— —

22.

На следующее утро Макс проснулся от того, что его правая рука… снова была его.

Не в том смысле, что он чувствовал её. Он не чувствовал. Но он мог ею двигать. Пальцы разжались. Кулак раскрылся. Ладонь стала плоской, расслабленной, почти живой.

Он смотрел на свою правую руку. Кожа была бледной, но не серой. Пальцы — тонкими, но не жёлтыми. Ногти — чистыми, но не живыми.

Он попытался достать кинжал из первого слота. Мысленно «потянулся» к иконке. Слот откликнулся — коротким, ровным импульсом, без боли. Кинжал вылез.

Он висел в воздухе в миллиметре от ладони. Горячий, пульсирующий, живой. Красные прожилки бились в такт его сердцу.

«Ты вернулся», — подумал Макс. Не словом — ощущением.

«Я никуда не уходил, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Вы не давали команды. Вы просто… забыли. Или не захотели. Я ждал. Я умею ждать».

«Как я», — ответил Макс.

Он сжал кинжал в правой руке. Пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Плотно, уверенно, без зазора. Кинжал стал частью его. Или он стал частью кинжала. Разницы не было.

Он встал. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к работе. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Нож из мусорного слота лежал на поясе — на всякий случай.

Мира проснулась, когда он затягивал верёвку на рюкзаке. Посмотрела на его правую руку — сжимающую кинжал, живую, горячую, пульсирующую. Посмотрела на его лицо — пустое, без возраста, без эмоций.

Она не сказала «ты вернул его». Не спросила «как ты это сделал?». Она просто встала, подошла к нему, взяла за левую руку — холодную, чужую — и сжала.

Макс не почувствовал. Но он знал, что она здесь. Этого достаточно.

— — Часть 8. Последняя смена

23.

Они пошли на юг.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда.

Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Нож на поясе. Три активных слота. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Людей не было. Мёртвая зона росла вместе с ним.

«Красных пятен нет, хозяин. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».

«Счётчик?» — спросил Макс мысленно.

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик шесть дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было двадцать два убитых. Или двадцать три. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».

Макс не ответил.

Он шёл. И в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, цифры больше не возникали. Было только серое, ровное, бесконечное ничто.

24.

Они остановились на ночлег у подножия старого холма. Макс развёл костёр — маленький, почти незаметный, без дыма. Мира расстелила тряпки, уложила детей. Лиса заснула сразу. Восьмой — тоже.

Макс сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Нож на поясе.

Мира сидела рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Он достал кинжал — не из слота, просто подумал. Кинжал вылетел из руки, завис в воздухе перед ним. Красные прожилки пульсировали ярко, ровно. Он был горячим. Живым. Голодным.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Сегодня не было крови. Вчера была. Завтра будет. Я подожду. Я умею ждать».

«Как я», — ответил Макс.

Он убрал кинжал — не в слот, просто перестал думать. Кинжал вернулся в правую руку, сжался в ладони, замер.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, родилось не слово — образ.

Он видел себя. Не в отражении — в сознании. Пустого человека, который сидит на камне. Инвентарь полон, но без надобности. Вокруг ни души. Он победил? Он умер? Ему всё равно.

Он видел, как этот человек — он — встаёт и идёт дальше. Не потому, что есть цель. Потому что идти некуда — но и стоять незачем.

«Вещи как часть тела, — подумал он. — Тело меняет части, которые не работают. Не слушаются? Меняю на другие. Это не жестокость. Это — порядок. Порядок, который не требует имён. Не требует цифр. Не требует памяти. Только действия».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — исчезла.

Он заснул под ритм своего сердца. И в правом углу его глаза пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, три активных, девяносто шесть заблокированных, одна мёртвая.

И счётчик, который сбился навсегда.

И шестнадцать черепов в мешке.

И правая рука, которая стала кинжалом. И левая — топором. И нож на поясе — просто на всякий случай.

— —

Системные итоги главы 2 (Арка 5)

Параметр До главы После главы

Активные слоты 3 3

Заблокировано 96 96

Аннигилировано 1 1

Счётчик убитых неизвестен (156 последняя цифра) неизвестен

Трофеи 14 16 (+2)

Сытость 104% 107%

Автофаг 140 ч 180 ч

Урон здоровья 78% 76% (царапина от ножа вожака)

Риск психотической перегрузки 38% 35%

Память вещей 81% 82%

Убито существ за главу:

· 1 пёс (3 слота)

· 3 Костолома (2+2+3 слота)

Трофеи после главы:

16 черепов (+2: голова пса, голова вожака-Костолома, головы двух рядовых Костоломов)

Новая стадия:

«Вещи как часть тела» — полная синхронизация с активным оружием, потеря границы между телом и инвентарём, автоматическая смена неслушающихся вещей без рефлексии.

Статус вещей:

· Кинжал (первый слот): синхронизация 100%, часть правой руки

· Топор (мусорный слот): слушается левую руку, обычное железо

· Нож (мусорный слот): на поясе, резерв

· «Слеза Ворона» (третий слот): пассивна, не слушается

· Кинжал-паразит (шестой слот): почти мёртв, пульсация 0.0001%

· Хищные латы (пятый слот): сыты, но капризничают, временно не используются

· «Заводная кукла»: структурная целостность 100%, работает в штатном режиме

— —

Конец главы 2

Глава 3: Последний разговор

— — Часть 1. Предтеча. Случайный свидетель

1.

Макс проснулся от того, что его инвентарь… работал.

Не требовал. Не кричал. Не шептал. Не выл. Не пел. Не мурлыкал. Работал. Как сердце, которое бьётся в такт шагам. Как часы, которые тикают, даже когда их никто не заводит. Как механизм, который наконец нашёл свой ритм и больше не ищет другой.

Сытость была сто пять процентов — переполнение, избыток должен был сгореть за сто часов. Автофаг спал сто двадцать часов — ровно пять дней. Кинжал в правой руке был частью его — горячий, пульсирующий, живой. «Кукла» сканировала ровно, без перегрузок. Топор в левой руке был холодным, мёртвым, но послушным.

Всё было в порядке.

Именно это и было проблемой.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, на голой земле у подножия старого насыпного холма. Земля была холодной, сырой, пахла прелыми листьями и гнилью. Он не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Не чувствовал запаха. Тело работало — дышало, качало кровь, переваривало вчерашнее вяленое мясо. Но оно не посылало сигналов в сознание. Или посылало, но сознание перестало их интерпретировать как что-то важное.

Серый свет пробивался сквозь редкие кроны архитектурных деревьев, лениво расползаясь по земле. Свет был тусклым, бесцветным, безжизненным. Он не освещал — он просто был. Как камень. Как пустота. Как время, которое текло, но не оставляло следов.

Макс не открывал глаза. Он слушал.

Ничего.

Только пульсация слотов.

Своих — сто ячеек, пульсирующих в разном ритме. Активные — три, ярко, но не требовательно. Сытые. Спокойные. Почти мёртвые в своей сытости. Заблокированные — девяносто шесть, тускло, едва заметно. Одна чёрная, мёртвая, где раньше лежал старый меч. И одна — кинжал-паразит из шестого слота — пульсировала слабо, ровно, как сердце эмбриона, который замер в развитии и больше не ждёт рождения.

Ничего другого.

Ни дыхания Миры — она спала в трёх метрах, прижавшись спиной к валуну, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Ни возни Лисы — девочка спала между матерью и рюкзаком, её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Ни всхлипов Восьмого — он лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку, и его лицо было спокойным, почти мёртвым в своей неподвижности.

Только пульсация. Только слоты. Только цифры, которых больше не было.

Он открыл интерфейс, даже не поднимая век. Сетка 10 на 10 вспыхнула в правом углу глаза — серая, ровная, привычная. Сто слотов. Три активных. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

Параметры: сытость, автофаг, урон здоровья, риск перегрузки, память вещей.

И счётчик.

«Счётчик убитых: неизвестен».

Он смотрел на эту строку. «Неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он закрыл интерфейс.

1.

Лагерь был разбит в небольшой низине, окружённой архитектурными деревьями. Деревья стояли плотной стеной, скрывая внутреннее пространство от посторонних глаз. Костёр догорел — остались только красные угли, которые пульсировали в такт его сердцу. Слабый, тёплый свет едва освещал валуны, рюкзаки, тряпки и лица спящих.

Макс не двигался. Он лежал и смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он закрыл интерфейс. Минута? Час? Ночь? Неважно.

В какой-то момент — он не мог определить, когда именно — в его сознании возник сигнал. Не звук. Не образ. Не мысль. Что-то другое. Вибрация. Слабый, едва уловимый импульс, который шёл не из слотов, не из вещей, не из тела. Извне. Из леса. Из того места, где система заканчивалась и начиналась пустота.

«Кукла», — мысленно спросил он. — «Что это?»

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова, плотнее прилегая к телу. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от сканирования.

«Я фиксирую аномалию, хозяин. В четырёх километрах к юго-западу. Не красное. Не серое. Иное. Пульсация нестабильная, прерывистая. Возможно, остаточный сигнал от старого артефакта. Возможно, сбой в системе. Возможно, просто ошибка в расчётах».

«Опасен?»

«Нет, хозяин. Угроза не фиксируется. Это… эхо. Обрывок сигнала. Похоже на искажённую человеческую речь, но не несущую смысла».

Макс не ответил. Он смотрел на угли. Красные точки пульсировали в такт его сердцу. Сигнал пульсировал в такт чему-то другому. Чуждому. Пустому.

Он попытался игнорировать его. Сосредоточился на дыхании. На пульсации слотов. На тепле кинжала в правой руке. Сигнал не исчезал. Он становился громче. Или глубже. Или просто настойчивее.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «можно отключить приём сигнала?»

«Нет, хозяин. Мои сенсоры не имеют фильтра для этого типа пульсации. Это не угроза. Не добыча. Не информация. Это просто… шум. Шум, который не отключается».

«Шум», — повторил Макс мысленно. Слово пришло само — не он его выбирал. Оно возникло в пустоте, как пузырь газа в болотной жиже. Лопнуло. Исчезло.

Но сигнал остался.

1.

Макс не знал, почему этот бессмысленный сигнал тревожил его. Тревога была чужой эмоцией — он давно перестал её чувствовать. Но тело реагировало. Мышцы напрягались. Пульс учащался. Кинжал в правой руке становился горячее, требовательнее. Тело готовилось к бою, которого не было.

«Это не бой, — подумал он. — Это… раздражение».

Раздражение — тоже чужая эмоция. Но она была ближе к пустоте, чем страх или надежда. Раздражение — это когда что-то мешает. Мешает работе. Мешает движению. Мешает пустоте быть пустотой.

Он сел, опираясь на левую руку. Сломанный мизинец зажил криво, с утолщением на месте перелома, но не болел. Левая рука была его. Холодная, чужая, несинхронная. А правая… правая была кинжалом. Или кинжал был правой рукой. Разницы не было.

Он посмотрел на Миру. Она спала в трёх метрах, прижавшись спиной к валуну. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но не от усталости — от постоянного напряжения. Она не спала нормально уже много дней. Никто из них не спал.

Лиса спала между матерью и рюкзаком. Её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Она не улыбалась во сне. Не плакала. Просто лежала. Как кукла. Как вещь. Как пустота.

Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Его лицо было спокойным, почти мёртвым в своей неподвижности. Он не плакал. Он спал. Он всегда спал.

В мешке — шестнадцать черепов. Шестнадцать имён, которые он перестал повторять. Рык, Слизень, Корень, Топор, Нож, Древень, Вожак-1, Вожак-2, Вожак-3, Крепыш, Вожак-4, Наёмник-1, Наёмник-2, Пёс-трёхслотовый, Костолом-1, Костолом-2. Имена стёрлись, превратились в цифры. Цифры стёрлись, превратились в пятна. Пятна остались. Пятна без смысла.

Макс смотрел на черепа. Потом перевёл взгляд на угли. Потом на небо. Серое, пустое, бесконечное. Сигнал пульсировал. Требовал внимания. Требовал реакции.

«На что? — подумал он. — На пустоту?»

1.

Он встал. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению. Он отошёл от лагеря на двадцать метров, остановился у подножия холма. Встал на камень, прислонился спиной к валуну. Закрыл глаза.

Сигнал был здесь. Громче. Настойчивее.

Он попытался представить его как звук. В голове было пусто — только серое, ровное, бесконечное ничто. Никаких звуков. Никаких образов. Никаких слов. Только пульсация. Чужая, навязчивая, бессмысленная.

«Почему ты не исчезаешь?» — подумал он. Не словом — импульсом.

Сигнал не ответил. Он не умел говорить. Он просто был. Как камень. Как дерево. Как пустота. Но он был чужой пустотой. Не его. Не домом. Вторжением.

Макс открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Левая сжимала топор. Правая — кинжал. Кинжал был частью его. Топор — нет. Топор был инструментом. Инструменты не чувствуют сигналов. Инструменты не раздражаются. Инструменты работают.

«Я не инструмент», — подумал он. — «Я…»

Мысль оборвалась. Он не знал, кто он. Архитектор? Это имя. Имя — ярлык. Ярлык для других. Для системы. Для вещей. Для Наблюдателя. Для Миры. Для себя. А без имени? Пустота. Пустота, которая чувствует раздражение. Пустота, которая реагирует на сигнал. Пустота, которая не может игнорировать.

«Почему?» — подумал он снова.

Ответа не было. Только сигнал. Только пульсация. Только пустота, которая стала тесной.

1.

Мира проснулась, когда он стоял у камня уже час. Она села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно. Лиса тоже проснулась — сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела в лес. Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал. Он всегда спал.

Мира посмотрела на Макса. Он стоял неподвижно, как статуя. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Лицо было пустым, без возраста, без эмоций. Глаза — открытыми, но пустыми. Он не смотрел на неё. Не потому, что игнорировал — потому, что не видел нужды. Она была здесь. Он знал. Этого достаточно.

Она не сказала «ты не спал». Не спросила «что случилось?». Не произнесла «ты в порядке?». Она просто встала, подошла к рюкзаку, достала вяленое мясо, разломила на четыре части. Одну положила рядом с Максом. Одну дала Лиса. Одну оставила для Восьмого, когда проснётся. Третью съела сама.

Мясо было жёстким, солёным, почти безвкусным. Она жевала медленно, без аппетита. Еда стала топливом, как вода, как сон. Не наслаждение — необходимость.

Макс не взял мясо. Он не был голоден. Сытость инвентаря была сто пять процентов — переполнение ещё не сгорело, но уже не давило. Тело требовало еды раз в два дня, и он мог игнорировать этот сигнал ещё сутки. Он игнорировал. Не из принципа — из ненужности. Желудок урчал? Пусть урчит. Это не боль. Это не угроза. Это просто звук. Как капли воды с потолка. Как дыхание Миры. Как пульсация слотов.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Встала рядом. Посмотрела туда же, куда смотрел он. В лес. В серый свет. В пустоту.

«Что там?» — спросила она. Голос был тихим, почти шёпотом. Она не ждала ответа. Или ждала, но знала, что не получит.

Макс не ответил. Он не мог. Или не хотел. Разница стёрлась.

Он смотрел в лес, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, сигнал становился громче. Не звуком — присутствием. Кто-то был там. Или что-то. Или никто. Неважно.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «источник сигнала?»

«Четыре километра к юго-западу, хозяин. Старая охотничья вышка. Та, которую вы обнаружили неделю назад. Сигнал исходит из-под неё. Возможно, подземелье. Или старый склеп. Или просто ошибка в расчётах».

«Мы идём туда», — ответил Макс.

Он повернулся к Мире. Посмотрел в глаза. Кивнул. Один раз. Коротко.

Она кивнула в ответ.

— — Часть 2. Первый звук. Ошибка в системе

1.

Они вышли через час после рассвета.

Макс — впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — старый укус пса напоминал о себе при каждом шаге, тупая, пульсирующая боль поднималась от икры к колену, от колена к бедру. Он не обращал внимания. Привык.

Мира — за ним, на расстоянии трёх метров. Лиса — за ней, на расстоянии двух. Восьмой — на руках у Миры, укутанный в старую толстовку, почти невесомый.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

«Кукла» сканировала пространство на полную мощность. Её сенсоры фиксировали сигнал — слабый, прерывистый, но ровный. Он не приближался. Не удалялся. Просто был.

«Сигнал не двигается, хозяин. Статичен. Источник, вероятно, неживой. Артефакт. Или остатки системы. Или просто камень с необычной пульсацией».

«Ценность?»

«Нулевая, хозяин. Не ресурс. Не угроза. Не информация. Просто… шум».

Макс не ответил. Он шёл.

1.

Они вышли к старой охотничьей вышке через два часа.

Вышка стояла на краю небольшого оврага, окружённая редкими архитектурными деревьями. Когда-то здесь Костоломы устраивали засады на караваны. Теперь вышка была полуразрушенной — деревянные перекрытия сгнили, лестница обвалилась, остались только каменные столбы и ржавые скобы, вделанные в стены. Вокруг — кости. Много костей. Человеческих и звериных. Некоторые — старые, почти рассыпавшиеся в прах. Другие — свежие, с остатками сухожилий и запёкшейся крови.

Макс поднял руку — стоп. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «источник сигнала?»

«Под вышкой, хозяин. Под землёй. Глубина — около трёх метров. Я фиксирую пустоту. Возможно, подвал. Или склеп. Или просто яма, засыпанная землёй».

«Вход?»

«С восточной стороны. За валуном. Завален камнями и корнями. Потребуется время, чтобы раскопать».

Макс опустил руку — вперёд. Мира поняла. Она взяла Лису за руку, отошла в сторону, спряталась за большим валуном. Восьмой остался у неё на руках.

Макс подошёл к восточной стороне вышки. За валуном, поросшим мхом и лишайником, виднелся провал — узкий, метра полтора в ширину, заваленный камнями и сплетёнными корнями архитектурных деревьев. Из провала тянуло холодом. Не сыростью — пустотой. Воздух был сухим, мёртвым, без запаха.

«Здесь», — сказала «Кукла».

Макс убрал кинжал в слот — не физически, мысленно. Кинжал исчез из правой руки, появился в первом слоте. Правая рука стала пустой, бледной, почти мёртвой. Он не чувствовал её. Он знал, что она есть, потому что видел. Не потому, что ощущал.

Он взял топор левой рукой. Начал раскапывать.

1.

Камни были тяжёлыми, холодными, мёртвыми. Корни — жёсткими, как проволока, скользкими от влаги. Макс работал левой рукой — топором разбивал камни, отрубал корни, отбрасывал в сторону. Правая рука висела вдоль тела, бесполезная, чужая.

Он работал час. Два. Три.

Пот заливал лицо, смешивался с засохшей кровью, которая трескалась и осыпалась. Мышцы левой руки горели — от напряжения, от боли, от усталости. Но он не останавливался.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Посмотрела на его работу. Потом взяла Лису за руку, отошла обратно. Она знала — не нужно помогать. Не потому, что не могла — потому, что он не просил.

Лиса смотрела на него из-за валуна. Её серые глаза были пустыми, как небо. В них не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Понимание. Она не знала, что он делает. Но она знала, что это важно. Важно для него. Для неё. Для порядка.

Восьмой спал.

1.

На четвёртом часу Макс пробился.

Камни разошлись, корни расступились, открывая тёмный, узкий проход вниз. Из прохода тянуло холодом — не ледяным, мёртвым. Воздух был сухим, без запаха, без жизни. Пульсация сигнала стала громче — ровнее, настойчивее.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «внутри опасно?»

«Не фиксирую угроз, хозяин. Ни красных, ни серых пятен. Только пустота. И сигнал. Источник сигнала — в глубине. Возможно, артефакт. Возможно, ошибка».

Макс достал кинжал из первого слота. Кинжал вылетел в правую руку, сжался в ладони, замер. Горячий, пульсирующий, живой. Правая рука снова стала его.

Он кивнул Мире. Она поняла. Она взяла Лису за руку, отошла ещё дальше — на пятьдесят метров, за большой валун, поросший мхом. Восьмой остался у неё на руках.

Макс шагнул в темноту.

1.

Проход был узким, низким, почти горизонтальным. Стены — из земли и камня, кое-где подпёртые прогнившими досками. Потолок — нависал, почти касаясь головы. Воздух был тяжёлым, спёртым, без запаха.

Макс шёл медленно, выставив перед собой правую руку с кинжалом. Кинжал пульсировал — ярко, ровно, в такт его сердцу. Он освещал путь. Не светом — пульсацией. Красные прожилки отбрасывали слабые, тёплые блики на стены, на потолок, на пол.

Он шёл пять минут. Десять. Пятнадцать.

Проход расширился, превратившись в небольшую камеру — метров пять в диаметре, с куполообразным потолком и земляным полом. Стены были покрыты корнями — не архитектурными, настоящими, старыми, почти окаменевшими. Они свисали, как вены, пульсируя слабым, едва заметным светом.

И в центре камеры, на каменном постаменте, лежал артефакт.

Он был маленьким — размером с кулак, чёрным, пульсирующим слабым, ровным светом. Свет был серым, как небо. Не красным, не зелёным, не синим. Серым. Бесцветным. Мёртвым.

Макс подошёл ближе. Опустился на корточки. Посмотрел на артефакт.

«Кукла», что это?

«Не могу определить точно, хозяин. Это не оружие. Не броня. Не расходник. Возможно, записывающее устройство. Возможно, маяк. Возможно, просто камень с необычными свойствами. Пульсация нестабильна. Он… записывает. Или воспроизводит. Я не могу различить».

«Что он записывает?»

«Эхо, хозяин. Обрывки сигналов. Возможно, разговоры. Возможно, крики. Возможно, просто шум. Он старый. Очень старый. Возможно, он был здесь с самого начала».

Макс протянул руку к артефакту.

1.

Его пальцы коснулись чёрной, гладкой поверхности. Артефакт был холодным — не ледяным, а именно холодным, как мёртвый металл. Но под пальцами, под подушечками, он чувствовал пульсацию. Слабую, редкую, почти мёртвую. Но свою. Отдельную от его сердца.

И вдруг — звук.

Не извне. Внутри. В его голове. В том месте, где пульсировала пустота. Звук был чужим, искажённым, обрывочным. Как старый, потрёпанный голос, который доносится из глубокого колодца. Макс не понимал слов. Не узнавал языка. Но он чувствовал — это речь. Человеческая речь. Или то, что от неё осталось.

«…помнишь…», — прошептал голос. Или не прошептал. Или просто возник в сознании, как пузырь газа в болотной жиже. Лопнул. Исчез.

Макс отдёрнул руку. Артефакт замер. Пульсация стала тише, ровнее. Голос исчез.

«Что это?» — спросил он мысленно. Не у «Куклы» — у себя. У пустоты.

Ответа не было. Только тишина. И пульсация. И чувство — смутное, неоформленное, почти забытое. Чувство, которое он не испытывал много дней. Может быть, недель. Может быть, никогда.

«Узнавание?» — подумал он. — «Нет. Не узнавание. Эхо. Эхо чего-то, чего никогда не было».

Он снова протянул руку. Коснулся артефакта.

1.

Голос вернулся. Громче. Чётче. Больнее.

«…ты не помнишь…», — сказал голос. Теперь это был не шёпот — шорох. Сухой, как прошлогодние листья. — «…как мы… как ты… как я…»

Макс не узнавал голос. Не мог бы сказать, мужской он или женский, старый или молодой. Он был чужим. Но что-то в нём — не тембр, не интонация, не слова — что-то другое, глубинное, заставляло пустоту в его голове сжиматься. Не заполняться — сжиматься. Как будто пустота боялась. Или узнавала. Или просто реагировала на чужое присутствие.

«Кто ты?» — спросил Макс. Не вслух. Мысленно. Не словом — импульсом.

Артефакт не ответил. Голос продолжал. Или не голос — запись. Запись того, что было давно. Того, что никогда не было.

«…мы выбрались… мы думали… мы надеялись…», — голос сбивался, прерывался, искажался. — «…а потом… ты изменился… ты стал… другим…»

Макс сжал артефакт в кулаке. Чёрный камень был холодным, гладким, почти скользким. Пульсация участилась — не в такт его сердцу, в такт голосу. Голос говорил. Макс слушал.

«…ты не хотел… ты не мог… ты просто… делал…», — голос затих. На секунду. На две. Потом снова заговорил, тише, почти неразборчиво. — «…зачем… зачем ты… зачем мы…»

Вопрос повис в воздухе. Или в сознании. Или в пустоте.

«Зачем».

Слово, которое он перестал задавать. Которое перестало иметь смысл. Которое было из другой жизни. Из той, где были надежда, страх, боль. Из той, где был он. Не Архитектор. Не функция. Не пасть. Человек. Который спрашивал «зачем».

Макс разжал кулак. Артефакт лежал на ладони. Чёрный, холодный, пульсирующий. Голос замолчал. Не исчез — затих. Ждал.

«Почему ты здесь?» — спросил Макс мысленно.

Артефакт не ответил. Но его пульсация изменилась — стала быстрее, неровнее. Он знал, что его слушают. Он знал, что его боятся. И это знание делало его… нет, не довольным. Настойчивым.

Голос вернулся. Громче. Чётче. Больнее.

«…последний раз… мы говорили… ты сказал… ты обещал…», — голос дрожал. Или запись дрожала. Или пустота в голове Макса. — «…а потом… ты замолчал… навсегда…»

— —

Часть 3. Голос в пустоте (монолог)

1.

Макс стоял в камере, сжимая артефакт в правой руке. Голос говорил. Или не говорил — просто звучал. Как ветер в пустом доме. Как капли воды на камень. Как пульсация слотов. Фон. Шум. Присутствие, которое не имело значения.

Но что-то в этом голосе — не слова, не интонация, не смысл — что-то заставляло его слушать. Заставляло пустоту в его голове сжиматься. Не заполняться — сжиматься. Как будто пустота боялась. Или узнавала. Или просто реагировала на чужое присутствие.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «ты фиксируешь голос?»

«Нет, хозяин. Мои сенсоры не фиксируют никаких звуков. Только пульсацию артефакта. Голос — в вашей голове. Или в артефакте. Или в пустоте. Я не могу определить».

Макс не ответил. Он смотрел на артефакт. Чёрный камень лежал на его ладони. Пульсировал. Ждал. Голос продолжал.

«…ты не отвечаешь… ты никогда не отвечаешь… почему?..», — голос стал тише. Не устал — просто отдалился. Или запись подходила к концу. — «…я ждал… я всегда ждал… а ты… ты просто… молчал…»

Макс сжал артефакт сильнее. Камень был холодным, гладким, почти скользким. Пульсация участилась. Голос стал громче.

«…тогда… я сам скажу… то, что хотел… то, что должен…»

Пауза. Долгая, тяжёлая, как болотная жижа.

«…ты не злой… ты просто… пустой… а пустота… пустота не может любить… не может ненавидеть… не может помнить… пустота просто… есть…»

Голос замолчал. На этот раз — надолго. Артефакт перестал пульсировать. Стал мёртвым. Обычным камнем. Холодным, чёрным, безжизненным.

1.

Макс стоял в камере, сжимая мёртвый артефакт в правой руке. Голоса не было. Только тишина. И пульсация слотов. Своя — ровная, спокойная. Чужая — исчезла.

Он посмотрел на артефакт. Чёрный камень не двигался. Не пульсировал. Не дышал. Обычный кусок минерала, который кто-то когда-то положил на постамент. Или который вырос здесь сам. Или который всегда был здесь. Неважно.

Он хотел бросить его. Или разбить. Или оставить. Не знал. Рука не двигалась. Пальцы сжимали камень. Кинжал в правой руке пульсировал — требовал внимания. Требовал действия. Требовал, чтобы хозяин решил: оставить или уничтожить.

«Что это было?» — подумал Макс. Не словом — вопросом без языка.

Ответа не было. Только пустота. И артефакт. И голос, который отзвучал, но оставил след. Не в памяти — в ощущении. Ощущении, что кто-то говорил с ним. Обращался к нему. Звал его.

«Звал кого? — подумал он. — Архитектора? Макса? Человека? Пустоту?»

Он не знал. Он не помнил. Он не хотел помнить.

Он разжал пальцы. Артефакт упал на земляной пол. Ударился о камень, звякнул, отскочил, замер. Чёрный, холодный, мёртвый.

Макс смотрел на него. Потом поднял топор левой рукой. Замахнулся.

«Не надо», — сказал голос. Не извне — изнутри. Из пустоты. Из того места, где никогда не было голосов.

Макс замер.

Топор замер в воздухе. Левая рука дрожала — от напряжения, от усталости, от неожиданности. Голос был его. Он узнал его. Он не слышал его много дней. Может быть, недель. Может быть, никогда. Голос был низким, хриплым, почти мёртвым. Но он был. Он принадлежал ему.

«Не надо», — повторил голос. Тихо. Почему-то виновато.

Макс опустил топор. Посмотрел на свои руки. На правую — сжимающую кинжал. На левую — сжимающую топор. На артефакт — чёрный, холодный, мёртвый.

«Кто сказал?» — спросил он мысленно.

Ответа не было. Голос замолчал. Исчез. Растворился в пустоте.

1.

Макс не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Вечность? Он стоял в камере, сжимая топор в левой руке и кинжал в правой, и смотрел на чёрный камень на земляном полу. Артефакт не двигался. Не пульсировал. Не дышал.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «ты зафиксировала голос?»

«Нет, хозяин. Никаких акустических сигналов. Только пульсация артефакта — и та прекратилась. Вы стояли неподвижно двадцать семь минут. Ваше сердце билось ровно. Ваши зрачки были расширены. Ваши мышцы напряжены. Но голоса я не фиксировала».

«Голос был», — ответил Макс. Не утверждение — констатация.

«Если вы так говорите, хозяин. Мои сенсоры не рассчитаны на внутренние голоса».

Макс не ответил.

Он опустился на корточки, поднял артефакт. Камень был холодным, гладким, почти скользким. Пульсации не было. Только пустота. Только память о голосе, который сказал «не надо».

«Почему?» — спросил он. Не голос. Не артефакт. Себя.

Ответа не было.

Он убрал артефакт в мусорный слот. Слот принял его, и иконка стала тусклой, почти невидимой. Артефакт был жив, но не активен. Как кинжал-паразит после наказания. Как счётчик, который сбился навсегда.

1.

Он вышел из подземелья через десять минут.

Серый свет ударил в глаза, но он не зажмурился. Привык. Мира стояла за валуном, сжимая нож, и смотрела на него. Её три слота пульсировали тревожно — она видела, что он без новых ран, но с новым выражением лица. Не усталость — пустоту. Пустоту, которая стала глубже. Или шире. Или просто другой.

Она не спросила «что там было?». Не спросила «ты нашёл что-то?». Не спросила «ты в порядке?». Она просто подошла к нему, взяла за руку — левую, холодную, чужую — и сжала.

Макс не почувствовал. Но он знал, что она здесь. Этого достаточно.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его ноге. Её рыжие волосы щекотали его колено. Она не смотрела на него — она смотрела на вход в подземелье. На чёрный провал, из которого он вышел. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Вопрос.

Она не спросила. Она никогда не спрашивала.

Восьмой спал.

Макс кивнул Мире. Один раз. Коротко. Она кивнула в ответ.

Они пошли обратно к лагерю.

1.

К вечеру они вернулись на стоянку. Макс развёл костёр — маленький, почти незаметный, без дыма. Мира расстелила тряпки, уложила детей. Лиса заснула сразу. Восьмой — тоже. Только Мира не спала. Она сидела у костра, сжимая нож, и смотрела на Макса.

Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Оно не пульсировало, как деревья, и не шептало, как камни. Оно просто горело. И это было хорошо.

Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Артефакт лежал в мусорном слоте. Чёрный, холодный, мёртвый. Голос молчал.

Но пустота в голове Макса изменилась. Не стала больше. Не стала глубже. Стала другой. В ней появилось что-то — не звук, не образ, не мысль. Присутствие. Ощущение, что кто-то говорил с ним. Обращался к нему. Звал его.

«Звал кого?» — подумал он снова.

Ответа не было. Только пустота. И голос, который отзвучал, но оставил след. Не в памяти — в ощущении. Ощущении, что он не один. Что в пустоте есть кто-то ещё. Или что-то. Или никто.

Он достал артефакт из мусорного слота. Чёрный камень лежал на ладони. Холодный, гладкий, мёртвый. Ни пульсации. Ни тепла. Ни жизни.

Он смотрел на него, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, вдруг стало… тесно.

Пустота не может быть тесной. Пустота — это отсутствие. Отсутствие не может быть тесным. Но оно было. Как будто кто-то сжал пустоту изнутри. Сжал и не отпускал.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «ты фиксируешь изменения в моём состоянии?»

«Да, хозяин. Ваши зрачки расширены. Ваш пульс участился — сто десять ударов в минуту. Ваши мышцы напряжены. Вы выделяете гормоны стресса. Но причина не определена. Нет угроз. Нет добычи. Нет сигналов. Только вы и камень».

«Камень не пульсирует», — ответил Макс.

«Нет, хозяин. Камень мёртв. Пульсация отсутствует. Голоса нет. Только вы и ваши мысли».

Макс убрал артефакт в слот.

Он смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, голос вернулся. Не извне — изнутри. Из того места, где никогда не было голосов. Голос был его. Он узнал его. Он не слышал его много дней. Может быть, недель. Может быть, никогда.

«Ты помнишь?» — спросил голос. Тихо. Почему-то виновато.

Макс не ответил.

— — Часть 4. Отказ от ответа

1.

Ночь накрыла лагерь серой, пульсирующей тьмой. Костёр догорел, остались только красные угли, которые пульсировали в такт его сердцу. Слабый, тёплый свет едва освещал валуны, рюкзаки, тряпки и лица спящих.

Макс не спал.

Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на угли. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Артефакт лежал в мусорном слоте. Чёрный, холодный, мёртвый.

Голос вернулся.

Не сразу. Сначала — тишина. Потом — шорох. Потом — шёпот. Потом — слова.

«…ты не ответил… ты никогда не отвечаешь… почему?..», — голос был его. Он узнал его. Он не слышал его много дней. Может быть, недель. Может быть, никогда.

Макс смотрел на угли. Красные точки пульсировали в такт его сердцу. Голос пульсировал в такт чему-то другому. Чуждому. Пустому.

«Кто ты?» — спросил Макс. Не вслух. Мысленно. Не словом — импульсом.

«Я — ты», — ответил голос. Просто. Без пафоса. Без надежды. Без страха.

«Меня нет», — ответил Макс.

«Есть. Ты здесь. Ты сидишь на камне. Ты сжимаешь кинжал. Ты смотришь на огонь. Ты — есть».

«Я — пустота», — ответил Макс. — «Пустота не может говорить. Пустота не может спрашивать. Пустота просто есть».

«Тогда кто говорит?» — спросил голос. — «Кто спрашивает? Кто слушает?»

Макс не ответил.

1.

Голос не уходил. Он ждал. Как артефакт. Как кинжал. Как пустота. Ждал ответа, которого не будет.

Макс смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

Он попытался вспомнить, когда в последний раз говорил вслух. Сорок дней назад. С Мирой. В каменоломне. Она сказала: «Ты станешь тишиной». Он не ответил. С тех пор — молчание. Не принцип — необходимость. Слова стали лишними. Как аппендикс. Как счётчик. Как имена.

Но сейчас, в этой тишине, в этой пустоте, голос говорил. Не чужой — свой. Тот, который он похоронил. Тот, который он забыл. Тот, который он перестал слышать.

«Ты скучаешь?» — спросил голос.

«По кому?» — спросил Макс.

«По себе. По тому, кем ты был. По человеку, который спрашивал „зачем“. По тому, кто надеялся. По тому, кто боялся. По тому, кто плакал».

«Я не плакал», — ответил Макс.

«Плакал. В арке 2. Когда умер Тихий. Ты сидел у костра и плакал. Тихо. Без звука. Слёзы текли по лицу, смешивались с кровью. Ты не вытирал. Ты не помнишь?»

Макс не помнил. Или помнил, но не хотел вспоминать. Тихий. Пленник. Ресурс. Он убил его. Быстро. Без криков. Без долгой агонии. Тихий выдохнул — и всё. Сытость ушла в вещи. А слёзы — в пустоту.

«Ты помнишь», — сказал голос. — «Ты просто не хочешь. Память — это боль. Боль — это напоминание. Напоминание — это человечность. А ты не хочешь быть человеком».

«Я не человек», — ответил Макс. — «Я — Архитектор. Архитектор строит порядок. Порядок не требует слёз. Порядок требует крови».

«Ты сам сказал: мир не добрый и не злой. Мир голодный. Ты — его лучшая пасть. А пасть не строит порядок. Пасть жрёт. Ты — не Архитектор. Ты — пасть. Пасть, которая научилась думать. Но думать — это ещё не быть человеком. Думать — это быть пустотой, которая рефлексирует».

Макс сжал кинжал. Кинжал стал горячее. Требовал крови. Требовал действия. Требовал, чтобы хозяин заткнул внутренний голос, как заткнул внешний.

«Убей его», — прошептал кинжал мысленно, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Заткни его. Он мешает. Он — шум. Шум нужно уничтожать».

Макс не ответил.

1.

Голос говорил. Не останавливался. Не уставал. Он был как артефакт — запись, которую нельзя стереть. Как пульсация, которую нельзя отключить. Как пустота, которая стала домом, а теперь в этом доме появился гость.

«Ты хочешь, чтобы я замолчал?» — спросил голос.

«Да», — ответил Макс.

«Тогда скажи мне то, что я хочу услышать. Скажи „зачем“. Скажи, зачем ты убиваешь. Скажи, зачем ты идёшь. Скажи, зачем ты жив. Ответь на вопрос, который ты перестал задавать. И я замолчу».

Макс смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

«Зачем?» — повторил голос.

Макс открыл рот. Голосовые связки вибрировали. Воздух проходил через гортань, через язык, через зубы. Звук родился — низкий, хриплый, почти мёртвый. Слово.

«Зачем?» — произнёс он вслух.

Мира не проснулась. Лиса не проснулась. Восьмой спал. Только угли пульсировали в такт его сердцу. Только кинжал стал горячее. Только пустота в голове сжалась.

Голос молчал.

Ждал.

Макс смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

«Зачем?» — повторил он. Громче. Чётче. Больнее.

Ответа не было. Только пустота. И угли. И кинжал. И топор. И артефакт в мусорном слоте. И Мира, Лиса, Восьмой. И он. И голос, который замолчал, потому что получил то, что хотел. Вопрос. Вопрос без ответа. Вопрос, который не имел значения.

«Ты не ответил», — сказал голос. Не обвинительно — констатируя.

«Я не знаю ответа», — ответил Макс.

«Знаешь. Ты просто не хочешь его произносить. Потому что если произнесёшь — придётся что-то менять. А ты не хочешь меняться. Ты хочешь быть пустотой. Пустота не меняется. Пустота просто есть».

Макс смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

«Зачем я здесь?» — спросил он. Не голос — себя. Не вслух — мысленно.

И вдруг — ответ.

Не голос. Не артефакт. Не система. Сама пустота ответила. Без слов. Без звуков. Без образов. Просто — знание. Знание о том, что ответа нет. И это отсутствие ответа и есть ответ.

Макс усмехнулся. Одними губами, без звука. Лицо осталось неподвижным. Усмешка не коснулась глаз. Глаза были пустыми, как небо. Как лес. Как будущее.

1.

Голос больше не спрашивал. Он говорил. Не о прошлом — о настоящем. Не о будущем — о том, что есть.

«Ты не злой, — говорил голос. — Ты не добрый. Ты не жестокий. Ты не милосердный. Ты — пустой. Пустота не имеет качеств. Пустота не имеет целей. Пустота не имеет смысла. Пустота просто есть. Ты просто есть».

«Да», — ответил Макс.

«И это нормально. Это не хорошо. Не плохо. Нормально. Как камень. Как дерево. Как серый свет. Как пульсация слотов. Как сытость. Как голод. Как жизнь. Как смерть. Всё это — нормально. Нормально — быть пустотой».

«Да», — повторил Макс.

«Тогда почему ты не принимаешь это? Почему ты всё ещё спрашиваешь „зачем“? Почему ты всё ещё ищешь смысл? Пустота не ищет. Пустота просто есть».

Макс смотрел на угли. Красные точки. Они гасли. Одна за другой. Как слоты умирающих. Как жизнь, которая уходит из тела. Как пустота, которая заполняет всё.

«Потому что я — не только пустота, — ответил он. — Я — ещё и память. Память о том, кем я был. О том, кто спрашивал „зачем“. О том, кто надеялся. О том, кто боялся. О том, кто плакал. Память — это не пустота. Память — это присутствие отсутствующего».

Голос молчал. Долго. Так долго, что Макс подумал — он исчез. Но нет. Он ждал. Как артефакт. Как кинжал. Как пустота.

«Тогда запомни это, — сказал голос наконец. — Запомни этот разговор. Запомни, что ты говорил. Запомни, что я говорил. Запомни вопрос без ответа. Потом ты замолчишь. Навсегда. И это будет правильно».

— — Часть 5. Тишина как новое оружие

1.

Макс не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Ночь? Угли погасли. Костер умер. Лагерь спал. Только серый свет — тусклый, бесцветный, безжизненный — освещал валуны, рюкзаки, тряпки и лица спящих.

Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Артефакт лежал в мусорном слоте. Чёрный, холодный, мёртвый.

Голос говорил. Не останавливался. Не уставал. Он был как артефакт — запись, которую нельзя стереть. Как пульсация, которую нельзя отключить. Как пустота, которая стала домом, а теперь в этом доме появился гость.

«Ты устал?» — спросил голос.

«Да», — ответил Макс.

«От чего?»

«От всего. От убийств. От движения. От слотов. От сытости. От пустоты. От себя. От тебя».

«Тогда остановись. Перестань убивать. Перестань двигаться. Перестань быть пустотой. Стань кем-то другим. Человеком. Зверем. Вещью. Кем угодно. Только не пустотой».

«Не могу, — ответил Макс. — Я забыл, как это делается. Забыл, как быть человеком. Забыл, как быть зверем. Забыл, как быть вещью. Я умею только убивать. И двигаться. И быть пустотой».

«Тогда прими это, — сказал голос. — Прими, что ты — пустота. Прими, что пустота не имеет смысла. Прими, что смысла нет. И живи дальше. Или не живи. Неважно».

Макс смотрел на свои руки. На правую — сжимающую кинжал. На левую — сжимающую топор. На шрамы — старые и новые. На сломанный мизинец, который зажил криво. На укус пса, который затянулся белым, гладким рубцом. На царапину от ножа вожака, которая ещё не зажила.

«Я принимаю», — сказал Макс. — «Я — пустота. Пустота не имеет смысла. Смысла нет. Я убиваю, потому что не могу иначе. Я иду, потому что не могу стоять. Я жив, потому что не умер. Этого достаточно».

Голос молчал. Долго. Так долго, что Макс подумал — он исчез. Но нет. Он ждал. Как артефакт. Как кинжал. Как пустота.

«Тогда скажи это вслух, — сказал голос наконец. — Скажи то, что ты понял. Скажи это для себя. Для меня. Для пустоты. Скажи и замолчи. Навсегда».

1.

Макс открыл рот. Голосовые связки вибрировали. Воздух проходил через гортань, через язык, через зубы. Звук родился — низкий, хриплый, почти мёртвый. Слово. Потом другое. Потом третье. Потом — предложение.

«Мир не добрый и не злой. Он просто голодный. Я — его лучшая пасть. Всё остальное — шум».

Голос молчал. Ждал.

«Счётчик сбился. Тысячи. Десятки тысяч. Бессмысленно. Я больше не считаю. Не записываю. Не помню. Цифры умерли. Имена умерли. Память умерла. Осталась только пустота».

Голос молчал. Ждал.

«Вещи — часть тела. Часть, которая убивает. Не слушаются? Меняю на другие. Без жалости. Без паузы. Без памяти. Это не жестокость. Это — порядок».

Голос молчал. Ждал.

«Мира, Лиса, Восьмой — не стая. Не ресурс. Не цель. Они — функция. Порядок. Если они умрут — я буду убивать дальше. Если я умру — они пойдут дальше. Это не жестокость. Это — работа».

Голос молчал. Ждал.

«Наблюдатель. Ты смотришь. Всегда. Тебе ведь тоже нужна сытость? Не кровь — наблюдение. Моё одиночество — твоя еда. Смотри. Я не спрячусь. Мне всё равно».

Голос молчал. Ждал.

«Зачем я здесь? Не знаю. И не хочу знать. Знание — это шум. Шум нужно уничтожать. Я уничтожил. Осталась только пустота. Пустота не спрашивает „зачем“. Пустота просто есть».

Голос молчал. Ждал.

«Я — пустота. Пустота не имеет качеств. Не имеет целей. Не имеет смысла. Пустота просто есть. Я просто есть. Этого достаточно».

Макс замолчал.

1.

Голос молчал. Долго. Так долго, что Макс подумал — он исчез. Но нет. Он ждал. Как артефакт. Как кинжал. Как пустота.

«Всё?» — спросил голос наконец.

«Всё», — ответил Макс.

«Ты больше не будешь говорить? Никогда?»

«Никогда».

«Почему?»

«Потому что не о чем. Потому что не с кем. Потому что слова — это шум. Шум мешает пустоте быть пустотой».

Голос молчал. Долго. Так долго, что Макс подумал — он исчез навсегда.

«Прощай», — сказал голос тихо, почти неразборчиво. — «Ты был хорошим собеседником. Пока не замолчал».

Макс не ответил.

Он смотрел на угли. Красные точки погасли. Костер умер. Лагерь спал. Только серый свет — тусклый, бесцветный, безжизненный — освещал валуны, рюкзаки, тряпки и лица спящих.

Он попытался сказать что-то ещё. Открыл рот. Голосовые связки не вибрировали. Воздух проходил через гортань, через язык, через зубы, но не превращался в звук. Тишина. Абсолютная, добровольная, финальная тишина.

«Ты замолчал», — сказал голос. Не вслух — внутри. В том месте, где пульсировала пустота. — «Навсегда».

«Да», — подумал Макс. Не словом — ощущением.

Голос исчез. Не ушёл — растворился. Стал частью пустоты. Или пустота стала частью его. Неважно.

1.

Макс сидел на камне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на остатки костра. Красных углей не было. Только пепел. Серый, лёгкий, рассыпчатый. Как память. Как имена. Как счётчик.

Он не думал. Не вспоминал. Не планировал. Просто был.

Мира не просыпалась. Лиса не просыпалась. Восьмой спал. Только серый свет — тусклый, бесцветный, безжизненный — освещал его лицо. Пустое, без возраста, без эмоций.

Он смотрел на пепел, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Только ровная, серая пульсация. Как у слотов, которые спят, но не умерли.

«Последний разговор, — подумал он. — Два часа. Может быть, три. Неважно. Он закончился. Я замолчал. Навсегда».

Он проверил голосовые связки. Мысленно «потянулся» к ним. Они не отвечали. Не потому, что не могли — потому, что не хотели. Или он не хотел. Разница стёрлась.

Он попытался произнести про себя слово «вода». В голове был только образ. Прозрачная жидкость без цвета, запаха и вкуса, необходимая для выживания. Но звука не было. Связь между «мыслью» и «звуком» отключилась навсегда.

Он попытался произнести имя «Мира». Только образ. Женщина с тремя слотами, которая спит в трёх метрах. Его спутник. Не ресурс. Не враг. Просто — функция. Звука не было.

Он попытался произнести своё имя. «Макс». Четыре звука. Четыре буквы. Смысла нет. Имя — ярлык. Ярлык для других. Для системы. Для вещей. Для Наблюдателя. Для Миры. Для себя. Звука не было.

«Имя умерло, — подумал он. — Как счётчик. Как цифры. Как память. Осталась только пустота. И функция. И движение».

— — Часть 6. Клиффхэнгер для главы

1.

Рассвет наступил через час. Серый свет стал чуть светлее — на тон, не больше. Лагерь проснулся.

Мира села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она посмотрела на Макса. Он сидел на камне, прислонившись спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Лицо было пустым, без возраста, без эмоций. Глаза — открытыми, но пустыми. Он не смотрел на неё. Не потому, что игнорировал — потому, что не видел нужды. Она была здесь. Он знал. Этого достаточно.

Она подошла к нему — на два метра, на границу. Посмотрела в глаза. Он посмотрел в ответ. Не кивнул. Не двинулся. Просто смотрел.

Мира поняла.

Она не сказала «ты замолчал». Не спросила «почему». Не произнесла «ты в порядке?». Она просто встала рядом, взяла его за левую руку — холодную, чужую — и сжала. Он не почувствовал. Но он знал, что она здесь.

Лиса проснулась. Села на земле, обхватив колени руками, и посмотрела на Макса. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Принятие. Она не знала, что произошло. Но она знала, что что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что раньше было тишиной, а стало тишиной окончательной.

Она не спросила. Она никогда не спрашивала.

Восьмой спал.

1.

Макс встал. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению. Он посмотрел на лагерь. На тряпки, подстилки, рюкзаки. На мешок с шестнадцатью черепами. На артефакт в мусорном слоте — чёрный, холодный, мёртвый. На кинжал в правой руке — горячий, пульсирующий, живой. На топор в левой — ржавый, старый, почти сломанный, но верный.

Он не сказал «собирайтесь». Не кивнул. Не взмахнул рукой. Он просто сделал шаг.

Мира поняла. Она взяла Лису за руку, подошла к рюкзакам, начала собирать вещи. Лиса помогала — складывала тряпки, завязывала узлы. Восьмой лежал на руках у Миры, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.

Через час они вышли.

1.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — старый укус пса напоминал о себе при каждом шаге. Он не обращал внимания. Привык.

Он не знал, куда идёт. Не знал, сколько ещё будет идти. Не знал, встретит ли он новую добычу, новых людей, новые кластеры. Не знал, сколько ещё убьёт. Не знал, когда умрёт сам.

И это незнание было не страхом — спокойствием. Потому что незнание — это пустота. А пустота — это дом.

«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Людей не было. Мёртвая зона росла вместе с ним.

«Красных пятен нет, хозяин. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».

«Счётчик?» — мысленно спросил он.

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик семь дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было двадцать три убитых. Или двадцать четыре. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».

Макс не ответил.

Он шёл. И в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, цифры больше не возникали. Было только серое, ровное, бесконечное ничто.

1.

Мира шла за ним. Лиса — за ней. Восьмой спал на руках у Миры.

Она смотрела на его спину. На его хромоту. На его правую руку, сжимающую кинжал. На его левую — топор. На его мешок с черепами. На его пустоту.

Она не знала, о чём он думал. Не знала, что произошло той ночью. Не знала, почему он замолчал навсегда.

Но она знала, что это — правильно.

Потому что он стал тишиной. Как она и предсказала. Как она и приняла. Как она и хотела.

«Ты станешь тишиной», — сказала она тогда, в каменоломне. Сорок дней назад. Или больше. Неважно.

Она не ошиблась.

1.

К полудню они вышли к старому ручью. Вода была мутной, серой, пахла железом. Макс зачерпнул флягой, напился сам, дал Мире, Лиса, Восьмому. Дети пили молча. Лиса не капризничала. Восьмой не плакал. Они привыкли.

Макс сел на камень у воды, прислонился спиной к валуну. Смотрел на ручей. Вода текла медленно, лениво, как живица по коре. Он смотрел на отражение.

Сначала он не узнал себя.

Чужое лицо. Бледное, худое, с пустыми глазами. С тонкими шрамами на лбу, на щеке, на подбородке. С волосами, которые отросли и висели грязными прядями. С бородой — редкой, жёсткой, с проседью. Не старый — изношенный.

Он провёл рукой по лицу. Кожа была шершавой, холодной, почти мёртвой. Отражение повторило движение. Оно было живым. Или механическим. Или просто повторяло, потому что не умело иначе.

«Это я?» — подумал он.

Ответа не было. И не будет. Он замолчал навсегда.

Он отвернулся от воды. Мира сидела на камне рядом, сжимая нож, и смотрела на лес. Лиса сидела у её ног, рисовала на земле углём — какие-то круги, линии, фигуры. Восьмой спал на тряпках, укутанный в старую толстовку.

Макс смотрел на них, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

«Они — не счётчик, — подумал он. — Они — не цифры. Они — просто… есть. Как я. Как пустота. Этого достаточно».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я убью их. Или не убью. Неважно. Важно то, что я иду. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».

— —

Системные итоги главы 3 (Арка 5)

Параметр: До главы → После главы

Активные слоты: 3 → 3

Заблокировано: 96 → 96

Аннигилировано: 1 → 1

Счётчик убитых: неизвестен → неизвестен

Трофеи: 16 → 16

Сытость: 105% → 104%

Автофаг: 120 ч → 110 ч

Урон здоровья: 76% → 76%

Риск психотической перегрузки: 35% → 30%

Память вещей: 82% → 82%

Убито существ за главу: 0

Новый артефакт: «Чёрный камень» (записывающее устройство, неактивен, в мусорном слоте)

Новое состояние: «Абсолютное молчание» — Макс добровольно отказался от речи, голосовые связки не используются, внутренний монолог свёрнут до минимума (только пульсация и мысленные команды вещам).

Статус вещей:

· Кинжал (первый слот): синхронизация 100%, часть правой руки

· Топор (мусорный слот): слушается левую руку, обычное железо

· Нож (мусорный слот): на поясе, резерв

· «Слеза Ворона» (третий слот): пассивна

· Кинжал-паразит (шестой слот): почти мёртв, пульсация 0.0001%

· Хищные латы (пятый слот): сыты, временно не используются

· «Заводная кукла»: структурная целостность 100%, работает в штатном режиме

Наблюдатель: Не зафиксирован во время разговора, но его присутствие ощущалось на периферии.

— —

Плашка в конце главы

Два часа. Он говорил сам с собой. Вслух. Впервые за сорок дней. Голос был чужим, хриплым, почти мёртвым. Он спрашивал «зачем». Он отвечал «неважно». Он спорил, сомневался, принимал. А потом замолчал. Навсегда. Не потому, что нечего сказать — потому, что некому. И незачем. Мира слышала его голос сквозь сон. Не слова — звук. Она не проснулась. Она знала — это прощание. Лиса не слышала — она спала. Восьмой спал. Только лес слушал. И пустота. Теперь у него нет голоса. Есть только кинжал в правой руке, топор в левой, шестнадцать черепов в мешке и абсолютная тишина внутри. Он идёт дальше. Потому что идти некуда — но и стоять незачем. Последний разговор окончен.

Глава 4: Паразит 5 — Секира покрывается налётом, похожим на кожу. Бросает в костёр. Не пользуется три дня.

— — Часть 1. Утро, которое пахло иначе

1.

Макс проснулся от того, что его инвентарь… пах.

Не требовал. Не кричал. Не шептал. Пах. Как будто сама сытость, которую он копил днями, начала гнить изнутри. Неприятный, сладковато-приторный запах поднимался из пятого слота, смешивался с утренним воздухом, с запахом железа и прелой листвы, и этот коктейль ударял в ноздри, вызывая тошноту.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к шершавой коре старого дуба. Дуб был живым — настоящим, не архитектурным. Его кора пахла смолой и сыростью, но даже этот запах не перебивал того, что шёл изнутри. Из его собственного тела. Из пятого слота, который стал частью его, как сердце, как лёгкие, как пустота.

Серый свет пробивался сквозь редкие кроны, лениво расползаясь по земле, как вода, которая не хочет никуда течь. Лагерь был почти пуст. По-настоящему пуст. Не как раньше, когда вокруг спали женщины, дети, охранники, когда воздух был тяжёлым от дыхания десятка человек. Теперь только Мира в трёх метрах у сосны, Лиса между матерью и костром, Восьмой на тряпках. И он.

Четыре пустоты.

Макс не открывал глаза. Он дышал.

Вдох — запах железа, привычный, почти родной. Выдох — запах гнили, чужой, враждебный. Вдох — смола, надежда, прошлое. Выдох — разложение, сытость, которая стала ядом.

«Что это?» — спросил он мысленно, обращаясь к «Кукле». — «Почему мои вещи пахнут смертью?»

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова, плотнее прилегая к телу. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от сканирования.

«Это не все вещи, хозяин, — ответила она, и её голос был низким, рычащим, но в нём чувствовалось недоумение. — Только пятый слот. Хищные латы. Я фиксирую аномалию. Структурная целостность — 100%. Но органические маркеры… они повышены. На 15% выше нормы».

«Органические маркеры? — переспросил Макс. — Латы не могут быть органическими. Они — железо».

«Должны быть, хозяин. Но сейчас я фиксирую… прорастание. Споры. Или что-то подобное. Поверхность лат изменилась».

Макс открыл глаза.

Серый свет был тусклым, как всегда. Лагерь спал. Мира — на расстоянии трёх метров, прислонившись спиной к сосне, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Лиса — между матерью и костром, её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Восьмой — на тряпках, укутанный в старую толстовку.

Он сел, опираясь на левую руку. Сломанный мизинец зажил криво, с утолщением на месте перелома, но не болел. Левая рука была его. Холодная, чужая, несинхронная. А правая… правая была кинжалом. Или кинжал был правой рукой. Разницы не было.

Он открыл интерфейс. Сетка 10 на 10 вспыхнула в правом углу глаза — серая, ровная, привычная. Сто слотов. Три активных. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

Параметры: сытость — 104%, автофаг — 110 часов, урон здоровья — 76%, риск психотической перегрузки — 30%, память вещей — 82%.

И счётчик.

«Счётчик убитых: неизвестен».

Он смотрел на эту строку. «Неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он закрыл интерфейс.

— —

2.

Макс достал латы из пятого слота.

Они выскользнули в руки — тяжелее, чем обычно. Намного тяжелее. Как будто впитали что-то — воду, кровь, время. Он положил их на камень перед собой. Смотрел.

Сначала ничего не заметил. Латы были чистыми, чёрными, с тусклым металлическим блеском. Красные прожилки пульсировали слабо, едва заметно. Они не требовали живой боли — они спали. Или притворялись.

Макс провёл пальцем по поверхности. Металл был холодным — не ледяным, а именно холодным, как мёртвая сталь. Но под пальцем, под подушечкой, он чувствовал что-то ещё. Не шероховатость — липкость. Не ржавчину — плёнку.

Он поднёс латы к свету.

На внутренней стороне пластин, там, где они прилегали к телу, был налёт. Белесый, с розовыми прожилками, похожий на тонкую, свежую кожу. Он был влажным, полупрозрачным, почти живым. Пульсировал — слабо, в такт чему-то чужому.

«Что это?» — спросил Макс мысленно. Не у «Куклы» — у себя. У пустоты.

Ответа не было. Только запах. Сладковатый, приторный, как от зелья-оборотня, только в тысячу раз слабее. Запах, который он чувствовал в склепе, где нашёл «Слезу Ворона». Запах смерти, которая не гниёт, потому что система не даёт ей гнить. Запах сытости, которая стала ядом.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «диагностика».

«Заводная кукла» зашевелилась снова. Её хвосты вытянулись, коснулись лат, замерли. Сенсоры сканировали поверхность, анализировали, сравнивали.

«Это не ржавчина, хозяин, — сказала она наконец. — Не грязь. Не остатки крови. Это… прорастание. Металл имитирует органическую ткань. Латы пытаются стать живыми».

«Пытаются? — переспросил Макс. — Или становятся?»

«Не могу определить. Процесс медленный, но необратимый. Если не остановить, через несколько недель латы покроются плотным слоем органики. Они перестанут быть бронёй. Станут… чем-то другим».

«Чем?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, паразитом. Возможно, коконом. Возможно, просто куском мяса, приросшим к металлу. Я не могу предсказать».

Макс смотрел на латы. На белесый налёт, пульсирующий в такт чужому сердцу. На розовые прожилки, похожие на капилляры. На липкость, которая осталась на пальцах после прикосновения.

«Ты не железо», — подумал он, обращаясь к латам. — «Ты — болезнь. Болезнь, которую нужно лечить. Или вырезать».

Латы не ответили. Они не умели говорить. Но их пульсация изменилась — стала быстрее, неровнее. Они знали, что их проверяют. Они знали, что их боятся. И это знание делало их… нет, не довольными. Настороженными.

— —

3.

Мира проснулась через час.

Она села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно — она выспалась. Впервые за много дней. Лиса тоже проснулась — сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела в лес. Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.

Мира посмотрела на Макса. Он сидел на камне у костра, прислонившись спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — латы. Он держал их на весу, как больную змею, которую не знал, куда деть. Лицо было пустым, без возраста, без эмоций. Глаза — открытыми, но пустыми. Он не смотрел на неё. Не потому, что игнорировал — потому, что не видел нужды.

Она не сказала «ты не спал». Не спросила «что случилось?». Не произнесла «ты в порядке?». Она просто встала, подошла к нему — на два метра, на границу — и посмотрела на латы.

Налёт был виден даже с расстояния. Белесый, пульсирующий, почти живой. Мира не отдёрнулась. Не поморщилась. Она смотрела долго, тяжело, и в её глазах, в этой светлой пустоте, появилось что-то новое. Не страх — понимание.

«Они гниют», — сказала она. Не спросила — констатировала. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже привык к тому, что вещи умирают.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Мира кивнула в ответ.

Она вернулась к рюкзаку, достала вяленое мясо, разломила на четыре части. Одну положила рядом с Максом. Одну дала Лиса. Одну оставила для Восьмого, когда проснётся. Третью съела сама. Мясо было жёстким, солёным, почти безвкусным. Она жевала медленно, без аппетита.

Макс не взял мясо. Он смотрел на латы.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его руке. Её рыжие волосы щекотали его щёку. Она не смотрела на латы — она смотрела на его лицо. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Вопрос.

Она не спросила. Она никогда не спрашивала.

— — Часть 2. Кожа на металле

4.

Макс решил не ждать.

Он поднялся, отнёс латы к костру, положил на камень. Смотрел на них. Налёт пульсировал — слабо, ровно, как сердце спящего эмбриона. Белесый, полупрозрачный, с розовыми прожилками. Он рос. За час, что латы лежали на камне, налёт покрыл ещё несколько квадратных сантиметров.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «скорость прорастания?»

«Примерно 2% поверхности в час, хозяин. При текущей скорости через 48 часов латы будут покрыты на 100%».

«Что будет тогда?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, они станут полностью органическими. Возможно, начнут отделяться от вас. Возможно, прорастут в вашу плоть».

Макс сжал кулаки. В голове крутились цифры. 48 часов — это два дня. Два дня, чтобы решить. Два дня, чтобы вылечить. Или уничтожить.

«Как их вылечить?» — спросил он.

«Не знаю, хозяин. Я не встречала таких случаев. Паразит 1 — нож тянулся к плоти. Паразит 2 — меч лип к коже. Паразит 3 — меч рос в руке. Паразит 4 — нож убивал без приказа. Это — Паразит 5. Новый вид. Новое поведение. Я не могу предсказать».

Макс не ответил.

Он смотрел на латы. Налёт пульсировал. Розовые прожилки становились ярче — как капилляры, наполненные кровью. Липкость усиливалась — когда он провёл пальцем по поверхности, на коже остался тонкий, полупрозрачный след. След, который не смывался.

«Ты не железо, — подумал он снова. — Ты — мясо. Мясо, которое растёт на металле. Мясо, которое хочет жить».

Латы не ответили. Но их пульсация изменилась — стала быстрее, требовательнее. Они знали, что их проверяют. Они знали, что их боятся. И это знание делало их… нет, не довольными. Голодными.

— —

5.

Макс вспомнил старого меча. Тот, который лип к коже. Он выбросил его в болото.

Вспомнил Щепку. Меч, который рос в руке. Он отрубил лишнее топором, а потом утопил в болоте.

Вспомнил нож-паразита. Тот убил пленника без приказа. Макс забил его в дерево на сутки. Наказание сработало — нож стал послушным. Почти мёртвым. Но послушным.

А латы… латы не убивали. Не росли в руке. Не липли к коже. Они просто… менялись. Медленно, неумолимо, как время. Превращались из железа в мясо. Из инструмента в паразита. Из вещи — в нечто, что хочет жить своей жизнью.

«Можно ли их наказать? — подумал он. — Забить в дерево? Утопить в болоте? Сжечь?»

Он не знал. Он не знал, работает ли наказание для вещей, которые не предавали. Не убивали. Не сопротивлялись. Просто… менялись.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «они чувствуют боль?»

«Не знаю, хозяин. Органические маркеры повышены — возможно, нервная система есть. Или её имитация. Если они чувствуют боль, то наказание может сработать. Если нет — только уничтожение».

Макс смотрел на латы. Налёт пульсировал. Розовые прожилки становились ярче. Белесая кожа становилась толще.

«Они чувствуют, — подумал он. — Они боятся. Их пульсация быстрее, когда я рядом. Они знают, что я могу их уничтожить. И это знание делает их… живыми».

— —

6.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Посмотрела на латы. Налёт пульсировал. Она не отдёрнулась. Не поморщилась. Просто смотрела.

«Ты будешь их жечь?» — спросила она. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже видел всё.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

«Когда?»

Он поднял палец. Три. Потом показал на латы. Потом на костёр.

«Через три дня, если не поможет — бросишь?» — переспросила Мира.

Макс кивнул снова.

Мира молчала. Она знала — он прав. Но знать и принять — разные вещи. Она вернулась к костру, села на своё место, прижала к себе Лису. Девочка смотрела на Макса, на его пустые глаза, на его правую руку с кинжалом, на его левую — с латами, покрытыми белесой, пульсирующей кожей.

В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Принятие.

— — Часть 3. Очищение огнём

7.

Макс не стал ждать ночи.

Он поднял латы левой рукой. Топор в правой (он переложил его, чтобы правая рука с кинжалом была свободна). Подошёл к костру. Костер догорал — красные угли пульсировали в такт его сердцу. Жара было достаточно, чтобы обжечь. Достаточно, чтобы уничтожить.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «температура?»

«600 градусов в центре, хозяин. Металл выдержит — структурная целостность снизится до 70%, но не расплавится. Органика сгорит полностью».

«Хорошо».

Он занёс латы над огнём.

Налёт пульсировал — быстрее, ярче, требовательнее. Латы дрожали — мелко, часто, как от холода. Или от страха. Или от предвкушения.

«Ты боишься, — подумал Макс, обращаясь к латам. — Это хорошо. Страх — это ресурс. Даже твой».

Он опустил латы в огонь.

— —

8.

Металл зашипел.

Не как мясо на сковороде — иначе. Как змея, которую бросили в костёр. Шипение было высоким, тонким, почти музыкальным. Оно разорвало тишину леса, ударило в уши, отразилось от пульсирующих деревьев.

Налёт вспыхнул.

Белесая кожа стала чёрной, скрутилась, покрылась трещинами. Розовые прожилки лопнули, выпустив облачка белого, вонючего дыма. Дым пах сладко, приторно, как переспелые фрукты. Он поднимался вверх, смешивался с серым светом, растворялся в пустоте.

Латы корчились.

Не металл — то, что на нём. Органика сжималась, отслаивалась, падала в угли, превращаясь в пепел. Красные прожилки пульсировали в агонии — быстрее, ярче, отчаяннее. Они не хотели умирать. Они хотели жить. Они хотели расти. Они хотели стать телом.

Макс держал латы над огнём. Левая рука дрожала — от напряжения, от жара, от усталости. Но он не отпускал. Он смотрел, как горит кожа на металле. Как лопаются капилляры. Как испаряется органика.

Мира смотрела на него из-за валуна. Лиса смотрела на огонь. Восьмой спал.

Только лес слушал. И пустота.

— —

9.

Шипение стихло через пять минут.

Налёт исчез. Вся органика сгорела. От белесой кожи остался только пепел — серый, лёгкий, рассыпчатый. Он осыпался с лат, падал в угли, смешивался с золой.

Латы стали чистыми. Чёрными. Холодными. Металлическими.

Красные прожилки не пульсировали. Они были тусклыми, почти серыми, как мёртвые вены. Латы спали. Или умерли. Или притворялись.

Макс вытащил их из огня. Положил на камень. Смотрел.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «статус?»

«Заводная кукла» зашевелилась. Её хвосты вытянулись, коснулись лат, замерли. Сенсоры сканировали, анализировали, сравнивали.

«Структурная целостность: 92% (снижение на 8% из-за термического воздействия), — ответила она. — Органические маркеры: 3% (было 15%). Пульсация: минимальная. Латы не активны. Они не мертвы, но и не живы. Они… спят».

«Наказание сработало?»

«Частично, хозяин. Органика уничтожена. Рост остановлен. Но причина не устранена — споры сохранились в микротрещинах металла. Если не принять мер, процесс возобновится через несколько дней».

Макс сжал кулаки. В голове крутились цифры. 8% потерь структурной целостности. 3% органики. Несколько дней до восстановления.

«Как остановить процесс окончательно?» — спросил он.

«Не знаю, хозяин. Возможно, повторное сжигание. Возможно, изоляция. Возможно, просто время. Латы должны „забыть“, как имитировать жизнь. Или вы должны „забыть“, что они это умеют».

Макс не ответил.

Он смотрел на латы. Чёрные, холодные, мёртвые. Они лежали на камне, как обычные куски металла. Без намёка на жизнь. Без намёка на кожу. Без намёка на предательство.

«Ты будешь лежать здесь три дня, — подумал он, обращаясь к латам. — Без меня. Без тела. Без тепла. Ты будешь смотреть на огонь, на небо, на пустоту. Ты будешь вспоминать, как горела твоя кожа. Как лопались твои капилляры. Как шипела твоя плоть. Ты будешь помнить наказание. И когда я вернусь — ты будешь слушаться. Или я сожгу тебя снова. На этот раз — до конца».

Латы не ответили. Но их пульсация изменилась — стала чуть быстрее. На долю секунды, не больше. Они слышали. Они боялись. Они подчинялись.

— —

10.

Макс убрал латы в пятый слот.

Слот принял их, но иконка стала серой, тусклой, почти невидимой. Латы были живы, но не активны. Как кинжал-паразит после наказания. Как счётчик, который сбился навсегда.

Он закрыл интерфейс. Повернулся к Мире. Посмотрел в глаза. Кивнул. Один раз. Коротко.

Она кивнула в ответ.

Она не спросила «что теперь?». Не спросила «они будут слушаться?». Не спросила «ты уверен?». Она просто взяла Лису за руку и пошла собирать лагерь.

Лиса не смотрела на него. Она смотрела на костёр. На пепел. На пустоту. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Понимание.

Восьмой спал.

— — Часть 4. Первый день без брони

11.

Макс не надел латы.

Они лежали в пятом слоте — серые, тусклые, почти мёртвые. Он чувствовал их тяжесть. Не физически — мысленно. Слот напоминал о себе коротким, болезненным импульсом, который проходил от правого угла глаза к затылку.

«Ты там, — подумал Макс. — Сиди. Жди. Вспоминай».

Импульс исчез. Слот замолчал.

Макс поднялся. Проверил снаряжение. Кинжал в правой руке — горячий, пульсирующий, живой. Топор в левой — холодный, мёртвый, но послушный. Нож на поясе — ржавый, старый, почти сломанный, на всякий случай.

Он чувствовал себя странно. Голым.

Латы не были тяжёлыми — может быть, десять килограммов. Но без них тело казалось лёгким, почти невесомым. Ветер касался спины. Холод пробирался под рубаху. Воздух обдувал плечи, рёбра, позвоночник.

«Ты привык, — подумал он. — Тело привыкло к их тяжести. К их защите. К их присутствию. А теперь их нет. И это… непривычно».

Он сделал шаг. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению.

Мира уже собрала тряпки, подстилки. Лиса помогала — складывала вещи в мешок, завязывала узлы. Восьмой лежал на руках у Миры, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.

Макс кивнул — пора.

Они пошли на юг.

— —

12.

Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа.

Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — старый укус пса напоминал о себе при каждом шаге, тупая, пульсирующая боль поднималась от икры к колену, от колена к бедру. Он не обращал внимания. Привык.

Но без лат он чувствовал эту боль острее. Латы гасили вибрации. Латы держали тепло. Латы защищали не только от ударов — от холода, от сырости, от мира. А теперь мир касался его напрямую. Ветер. Дождь. Воздух.

«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Людей не было. Мёртвая зона росла вместе с ним.

«Красных пятен нет, хозяин. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».

«Счётчик?» — спросил Макс мысленно.

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик восемь дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было двадцать пять убитых. Или двадцать шесть. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».

Макс не ответил.

Он шёл. И в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, цифры больше не возникали. Было только серое, ровное, бесконечное ничто.

— —

13.

К полудню они вышли к старому ручью.

Вода была мутной, серой, пахла железом. Макс зачерпнул флягой, напился сам, дал Мире, Лиса, Восьмому. Дети пили молча. Лиса не капризничала. Восьмой не плакал. Они привыкли.

Макс сел на камень у воды, прислонился спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали в слоте. Серые, тусклые, почти мёртвые.

Он смотрел на ручей. Вода текла медленно, лениво, как живица по коре. Он смотрел на отражение.

Сначала он не узнал себя.

Чужое лицо. Бледное, худое, с пустыми глазами. С тонкими шрамами на лбу, на щеке, на подбородке. С волосами, которые отросли и висели грязными прядями. С бородой — редкой, жёсткой, с проседью.

Он провёл рукой по лицу. Кожа была шершавой, холодной, почти мёртвой. Отражение повторило движение. Оно было живым. Или механическим. Или просто повторяло, потому что не умело иначе.

«Это я?» — подумал он.

Ответа не было. И не будет. Он замолчал навсегда.

— —

14.

Мира села рядом — на расстоянии двух метров, на границу. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса сидела у её ног, рисовала на земле углём — какие-то круги, линии, фигуры. Восьмой спал на тряпках, укутанный в старую толстовку.

Макс смотрел на них, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

«Они — не счётчик, — подумал он. — Они — не цифры. Они — просто… есть. Как я. Как пустота. Этого достаточно».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я убью их. Или не убью. Неважно. Важно то, что я иду. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».

— — Часть 5. Второй день. Холод и пустота

15.

Макс проснулся от того, что замёрз.

Тело дрожало — мелко, часто, как от лихорадки. Зубы стучали. Мышцы сводило. Он не чувствовал холода много дней — латы защищали. Латы держали тепло. Латы были его второй кожей. А теперь второй кожи не было.

Он сел. Обхватил себя руками. Смотрел на угли. Костер догорел — остались только красные точки, пульсирующие в такт его сердцу.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «температура?»

«Плюс пять градусов, хозяин. Ваше тело теряет тепло на 20% быстрее без лат. Рекомендую разжечь костёр».

Макс не ответил.

Он смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.

Он не разжигал костёр. Он хотел чувствовать холод. Холод напоминал ему, что он жив. Холод напоминал ему, что тело — ресурс. Холод напоминал ему, что латы были не просто бронёй — они были частью его. А теперь их не было. И это было… правильно.

«Ты наказаны, — подумал он, обращаясь к латам в пятом слоте. — Ты страдаешь. Я страдаю. Мы страдаем вместе. Это — порядок».

Слот не ответил. Но пульсация лат стала чуть быстрее — на долю секунды, не больше. Они слышали. Они боялись. Они подчинялись.

— —

16.

Мира проснулась через час.

Она увидела его — сидящего на камне, обхватившего себя руками, дрожащего от холода. Не сказала «ты замёрз». Не спросила «почему не разжёг костёр?». Не произнесла «надень латы». Она просто подошла к нему, села рядом, прижалась плечом к его плечу.

Её тело было тёплым. Живым. Пульсирующим.

Макс не чувствовал тепла. Но он знал, что она здесь. Этого достаточно.

Лиса проснулась, подошла к ним, прижалась к его ноге. Её рыжие волосы щекотали его колено. Она не смотрела на него — она смотрела на лес. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Спокойствие.

Восьмой спал.

— —

17.

К вечеру «Кукла» зафиксировала красное пятно.

Одно. В трёх километрах к югу. Пульсация агрессивная, но ровная — не страх, не паника, не отчаяние. Зверь. Крупный. Голодный.

«Красное пятно, хозяин. Пёс. Один. Два слота. Ценность — средняя. Он не прячется. Он… охотится. Идёт по вашему следу».

Макс остановился. Поднял левую руку. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.

«Он знает, что я здесь?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин. Он чувствует ваш запах. Он не боится. Он голоден. Он будет нападать».

«Хорошо».

Макс не надел латы. Они лежали в слоте — серые, тусклые, почти мёртвые. Он не нуждался в них. Кинжал в правой руке был горячим — он требовал крови. Топор в левой — холодным, но послушным.

Он пошёл навстречу псу.

— —

18.

Они встретились на поляне, окружённой архитектурными деревьями.

Пёс был крупным — бурым, с жёлтыми глазами, горящими голодом. Два слота пульсировали красным, почти чёрным. Он не рычал. Он молчал. Это было страшнее рыка. Молчание означало, что он не тратит силы на угрозы. Он будет тратить их на убийство.

Макс стоял в десяти метрах. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали в слоте. Он чувствовал себя голым. Незащищённым. Уязвимым.

Пёс бросился первым.

Макс не думал. Тело сделало всё само. Правая рука поднялась — не по команде, автоматически. Кинжал вошёл в шею пса по самую рукоять. Глубоко, до хруста. Кровь хлынула — тёмная, густая, горячая. Пёс захрипел, упал на бок, забился в агонии. Его два слота мигнули — раз, два — и погасли.

Системное сообщение всплыло перед глазами:

«Зафиксировано убийство (пёс, два слота, ценность: средняя). Сытость инвентаря: 104% → 104.5%».

Макс не смотрел на сообщение. Он смотрел на свою правую руку. Кинжал был чистым. Кровь впиталась в лезвие, не оставив следа. Красные прожилки пульсировали ярче, быстрее, как сердце после бега.

«Ты доволен?» — спросил Макс мысленно.

«Да, хозяин», — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти мурлыкающим. — «Свежая кровь. Сильный враг. Он не боялся — это делает страх слаще. Я насытился. Но я не устал. Я готов к следующей».

Макс убрал кинжал. Не в слот — просто перестал держать. Кинжал остался висеть в воздухе в миллиметре от пальцев. Как будто никогда и не был в руке.

Он стоял над трупом пса. Кровь залила землю, смешалась с грязью и золой, впиталась в траву. Запах железа ударил в ноздри, смешиваясь с привычной сладостью прелой листвы. Макс не отвернулся. Он смотрел.

Потом опустился на корточки, отрубил голову псу — топором из левой руки. Голову завернул в тряпку, убрал в мешок с остальными трофеями. Труп сжёг — налóмал сухих веток, сложил в кучу, поджог.

Пламя вспыхнуло ярко, жадно, пожирая плоть, кости, кровь. Макс стоял и смотрел. Ждал, пока огонь сделает своё дело.

Когда костёр прогорел, от пса осталась куча пепла. Серого, лёгкого, рассыпчатого. Макс растёр её ногой, смешал с землёй.

«Счётчик?» — мысленно спросил он у «Куклы».

«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик девять дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было двадцать шесть убитых. Или двадцать семь. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».

Макс не ответил.

Он повернулся и пошёл обратно к Мире.

— — Часть 6. Третий день. Тишина и ожидание

19.

Макс не надел латы и на третий день.

Они лежали в пятом слоте — серые, тусклые, почти мёртвые. Пульсация была слабой, едва уловимой — 0.5% от базового уровня. Органические маркеры упали до 1%. Латы были почти стерильны.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «статус?»

«Структурная целостность: 92% (без изменений), — ответила она. — Органические маркеры: 1% (было 15%). Пульсация: минимальная. Латы не активны. Они не мертвы, но и не живы. Они ждут».

«Чего?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, вашей команды. Возможно, нового заражения. Возможно, просто покоя. Латы не помнят наказания — они его пережили. Теперь они — пустой лист. Или почти пустой».

Макс смотрел на иконку лат в пятом слоте. Серая, тусклая, почти невидимая. Он мог бы нажать на неё — и латы выпали бы в руку. Мог бы надеть их. Мог бы продолжить путь в броне.

Он не нажал.

«Ещё день, — подумал он. — Ещё день без них. Пусть вспоминают. Пусть боятся. Пусть знают, что хозяин может жить без них. И что они без хозяина — ничто».

Он закрыл интерфейс.

— —

20.

День тянулся медленно, как живица по коре.

Макс сидел у костра, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали в слоте.

Мира сидела рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса рисовала на земле углём — какие-то круги, линии, фигуры. Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.

В мешке — семнадцать черепов. Новый трофей — голова пса — лежал рядом с остальными, ещё не завернутый. Глаза были закрыты, лицо спокойное, почти безмятежное. Мёртвый. Как и все.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.

«Три дня, — подумал он. — Три дня без лат. Три дня холода. Три дня без защиты. Тело привыкло. Кинжал привык. Топор привык. Латы привыкли».

Он провёл рукой по спине. Там, где раньше были пластины-позвонки «Куклы», теперь была только рубаха. «Кукла» была частью его — она не отделялась. Латы были отдельно. Латы были съёмными. Латы были инструментом.

Инструменты не должны быть живыми. Инструменты не должны имитировать кожу. Инструменты не должны пульсировать. Инструменты должны работать. Или лежать в слоте. Или гореть в костре.

— —

21.

К вечеру «Кукла» зафиксировала аномалию.

Одно красное пятно. В двух километрах к юго-востоку. Пульсация ровная, спокойная, без агрессии. Не зверь — человек. Несколько слотов — три или четыре. Он не двигался. Он ждал.

«Красное пятно, хозяин. Один человек. Четыре слота. Вооружён: длинный нож, топор за поясом. Броня: лёгкая кожаная куртка. Он сидит на камне. Не прячется. Не двигается. Пульсация спокойная. Он знает, что вы идёте. Или ему всё равно».

Макс не ответил. Он встал, проверил кинжал — тёплый, готовый. Топор — холодный, но послушный. Латы — в слоте, серые, тусклые, почти мёртвые.

Он кивнул Мире — оставайся. Она кивнула в ответ. Взяла Лису за руку, отошла к валуну, спряталась.

Макс пошёл один.

— —

22.

Он вышел к месту через час.

На поляне, у подножия старого дуба — не архитектурного, настоящего, с широкой кроной и корнями, которые выступали из земли, как пальцы мертвецов, — сидел человек.

Он был один. Не старый — лет сорока, с седыми прядями в тёмных волосах, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Одежда — добротный плащ из толстой кожи, с множеством карманов и заплат. На поясе — нож в простых ножнах, за спиной — топор с длинной рукоятью. На коленях — книга. Старая, потрёпанная, с обгоревшими краями.

Четыре слота пульсировали ровно, спокойно.

Он не читал. Он смотрел на лес. Или сквозь лес. Или на что-то, чего Макс не видел.

Он не поднял головы, когда Макс вышел из-за дерева. Не замер. Не схватился за оружие. Он продолжал сидеть, сжимая книгу в руках, и смотреть в пустоту.

Макс остановился в десяти метрах. Расстояние для броска. Для атаки. Для защиты. Он сжал кинжал. Кинжал был горячим — он чувствовал добычу. Красные прожилки пульсировали ярко, быстро.

«Убьём, хозяин», — прошептал кинжал. — «Четыре слота. Средняя ценность. Его страх будет долгим».

Макс не ответил. Он смотрел на человека.

— —

23.

Человек поднял голову.

Его глаза были светлыми, почти белыми, с тонкими красными прожилками — от бессонницы, от постоянного сканирования, от привычки всегда быть готовым. В них не было страха. Не было ненависти. Была оценка. Как у него. Как у системы. Как у счётчика, который считает ресурсы.

Он посмотрел на Макса. На его кинжал. На его топор. На отсутствие лат. На его пустые глаза. И усмехнулся — криво, беззлобно, как у человека, который узнал себя в другом.

«Ты без брони, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который долго молчал. — Потерял? Или выбросил?»

Макс молчал. Он смотрел на человека, и в его голове автоматически, без участия сознания, начался расчёт. Возраст: 40—45. Пол: мужской. Слоты: четыре, активные, пульсируют ровно. Оружие: нож, топор. Броня: лёгкая кожаная куртка. Книга — не оружие, артефакт? Пульсация слабая, едва уловимая.

Ценность: средняя. Угроза: средняя. Шанс на победу в бою: 70% в пользу Макса, если действовать быстро. 50%, если затянуть.

Человек не двигался. Он смотрел на Макса, и в его глазах, в этой светлой пустоте, не было ни вызова, ни мольбы. Только ожидание.

«Я не буду драться, — сказал он. — Ты сильнее. Я вижу. Твои вещи сыты. Твой ритм отлажен. Даже без брони. Бой с тобой будет долгим. Мои вещи могут пострадать. Невыгодно. Сядь. Поговорим. Или не говори. Просто посиди».

Он кивнул на камень напротив себя. Большой валун, поросший мхом, с плоской вершиной. Сиденье для гостя. Или для жертвы. Или просто для того, кто устал стоять.

Макс смотрел на него. На его спокойное лицо. На его руки, которые лежали на коленях, расслабленные, но готовые. На его четыре слота, пульсирующие ровно, спокойно. На книгу с обгоревшими краями.

«Ты не боишься», — подумал Макс. Не словом — ощущением.

Человек словно услышал. Он усмехнулся снова — криво, беззлобно.

«Боюсь, — сказал он. — Но страх — это не повод для драки. Страх — это информация. Я получил информацию. Ты опасен. Ты не говоришь. Ты убиваешь всех, кто встречается. Но ты не убил меня. Пока. Это значит, что я тебе интересен. Или неинтересен, но ты ещё не решил. Я подожду».

Он закрыл книгу, положил на камень рядом с собой. Достал из кармана флягу, отпил воды. Предложил Максу. Тот не взял.

«Хорошо, — сказал человек. — Не хочешь — не пей. Я буду пить. И ждать. Ты решишь. Убьёшь — я умру. Не убьёшь — я уйду. Или ты уйдёшь. Неважно».

Он пил. Макс стоял. Кинжал требовал крови. Красные прожилки пульсировали ярко, быстро. «Убьём, хозяин. Он слаб. Он один. Его страх будет сладким».

Макс не двигался.

— —

24.

Они сидели в тишине.

Человек не говорил. Макс не говорил. Ветер шумел в кронах архитектурных деревьев. Жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Где-то далеко кричала птица — редкий звук в мёртвой зоне.

Макс смотрел на человека. Человек смотрел на лес.

Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса.

Человек вздохнул — глубоко, тяжело, как после долгого бега. Посмотрел на Макса. В его глазах, в этой светлой пустоте, появилось что-то новое. Не страх — принятие.

«Ты не убьёшь меня, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Не потому, что не можешь. Потому что не хочешь. Или потому что жалко тратить силы. Или потому что я — не ресурс. Я — напоминание. О чём-то, что ты потерял. Или приобрёл. Неважно».

Макс смотрел на него. В его голове, в том месте, где пульсировала пустота, вдруг стало… тихо. Не пусто — тихо. Как в комнате, где ты наконец перестал ждать гостей. Как в лесу, где ты наконец перестал ждать добычу. Как в сознании, где ты наконец перестал ждать ответа.

Он опустил кинжал. Не убрал в слот — опустил. Лезвие коснулось земли, вонзилось в траву, замерло.

Человек посмотрел на кинжал, потом на Макса. Кивнул.

«Спасибо, — сказал он. — Не за жизнь. За выбор. Ты мог убить. Ты не убил. Это — редкий подарок. Я запомню».

Он встал, поднял книгу, убрал в рюкзак. Поправил нож на поясе. Посмотрел на Макса в последний раз.

«Меня зовут… — начал он и замолчал. — Неважно. Имён нет. Есть только слоты. И сытость. И пустота. Ты это знаешь. Прощай».

Он повернулся и пошёл на запад. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Просто ушёл.

Макс стоял на поляне, сжимая кинжал (он не помнил, когда поднял его). Смотрел на удаляющуюся фигуру. Пульсация четырёх слотов становилась тише, дальше, слабее. Потом исчезла.

«Кукла» зафиксировала:

«Красное пятно удаляется. Пульсация не агрессивна. Угроза устранена без боя».

Макс убрал кинжал в слот. Кинжал не сопротивлялся. Он был недоволен — он требовал крови, а получил тишину. Но он молчал. Он привык. Или смирился. Или просто ждал.

«Почему ты не убил?» — спросил кинжал мысленно, и его голос был тихим, почти испуганным.

Макс не ответил.

Он повернулся и пошёл обратно к Мире.

— — Часть 7. Возвращение лат

25.

Макс вернулся в лагерь через час.

Мира сидела на валуне, сжимая нож, и смотрела на него. Её три слота пульсировали тревожно — она видела, что он без новых ран, без новых трофеев, но с новым выражением лица. Не усталость — пустоту. Пустоту, которая стала глубже. Или шире. Или просто другой.

Она не спросила «кто это был?». Не спросила «почему ты не убил?». Не спросила «ты ранен?». Она просто встала, подошла к нему, взяла за руку — левую, холодную, чужую — и сжала.

Макс не почувствовал. Но он знал, что она здесь. Этого достаточно.

Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его ноге. Её рыжие волосы щекотали его колено. Она не смотрела на него — она смотрела на лес. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Спокойствие.

Восьмой спал.

— —

26.

Макс разжёг костёр. Сел на камень, прислонился спиной к валуну. Смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой.

Он открыл интерфейс. Сетка 10 на 10 вспыхнула в правом углу глаза — серая, ровная, привычная. Сто слотов. Три активных. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

Пятый слот. Латы.

Иконка была серой, тусклой, почти невидимой. Пульсация — 0.5% от базового уровня. Органические маркеры — 1%.

«Три дня, — подумал Макс, обращаясь к латам. — Три дня ты лежала в слоте. Без тела. Без тепла. Без крови. Ты помнишь, как горела твоя кожа? Как лопались твои капилляры? Как шипела твоя плоть?»

Латы не ответили. Но их пульсация изменилась — стала чуть быстрее. На долю секунды, не больше. Они помнили. Они боялись. Они подчинялись.

«Ты будешь слушаться? — спросил он. — Или я сожгу тебя снова? На этот раз — до конца».

Пульсация участилась. 0.5% → 0.6% → 0.7%. Латы отвечали. Они соглашались. Они обещали. Они молили.

Макс достал их из слота.

— —

27.

Латы были холодными. Чистыми. Чёрными. Металлическими.

Ни налёта. Ни белесой кожи. Ни розовых прожилок. Только сталь. Только инструмент. Только вещь.

Макс надел их.

Пластины прилегали к телу плотно, как вторая кожа. Но не живая — мёртвая. Холодная. Послушная. Красные прожилки пульсировали слабо, ровно, в такт его сердцу. Они не требовали живой боли. Они не шептали. Они просто были.

«Ты довольна?» — спросил Макс мысленно.

Латы не ответили. Они не умели говорить. Но их пульсация стала ровнее, спокойнее, почти счастливой. Они вернулись домой. Они вернулись к хозяину. Они вернулись к порядку.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «статус лат?»

«Структурная целостность: 92%, — ответила „Кукла“. — Органические маркеры: 0.5%. Пульсация: ровная, спокойная. Латы не активны, но и не пассивны. Они… работают. Как инструмент. Как вещь. Как вы хотели».

«Хорошо».

Макс закрыл интерфейс.

— — Часть 8. Три дня. Итог

28.

Макс сидел у костра, прислонившись спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали на теле — холодные, чёрные, мёртвые.

Он смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Оно не пульсировало, как деревья, и не шептало, как камни. Оно просто горело. И это было хорошо.

Мира сидела рядом — на расстоянии двух метров, на границе. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.

Лиса спала на тряпках, укутанная в старую толстовку. Восьмой лежал рядом, укутанный в ту же толстовку. Он не плакал. Он спал.

В мешке — семнадцать черепов. В пятом слоте — латы, наказанные, послушные, почти мёртвые.

Макс смотрел на огонь, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, родилось не слово — знание.

Знание о том, что вещи — не вечны. Что они могут болеть. Что они могут предавать. Что они могут пытаться стать живыми. Но живое — это не вещь. Живое — это ресурс. Или враг. Или пустота.

Инструменты не должны быть живыми. Инструменты должны работать. Или лежать в слоте. Или гореть в костре.

«Три дня, — подумал он. — Три дня без лат. Три дня холода. Три дня без защиты. Тело привыкло. Латы привыкли. Теперь они — инструмент. И только инструмент».

Он провёл рукой по латам. Металл был холодным, гладким, почти скользким. Ни намёка на жизнь. Ни намёка на кожу. Ни намёка на предательство.

«Ты будешь слушаться, — подумал он. — Или я сожгу тебя снова. На этот раз — до конца».

Латы не ответили. Но их пульсация стала чуть теплее — на градус, не больше. Они соглашались. Они обещали. Они подчинялись.

— —

29.

Он сформулировал итог — мысленно, чётко, как закон. Не вслух — не с кем. Не на камне — камни не читают. В сознании. В пустоте. В порядке.

«Паразит 5. Секира покрывается налётом, похожим на кожу. Бросает в костёр. Не пользуется три дня. Это — наказание. Наказание работает. Боль лечит даже железо. Если вещь пытается стать живой — сожги её. Заставь почувствовать боль. Потом пользуйся. Не раньше, чем через три дня. Три дня — достаточный срок, чтобы забыть. Или вспомнить. Неважно».

Он повторил это про себя три раза. Запомнил. Не записал — запомнил. Потому что правила не пишутся на камне. Правила живут в крови. И в пустоте.

— —

30.

Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Прочитала его лицо. Поняла. Она не спросила «ты придумал новое правило?». Не спросила «ты будешь его записывать?». Не спросила «ты уверен?».

Она просто села рядом, взяла его за руку — правую, сжимающую кинжал — и сжала.

Макс почувствовал. Не прикосновение — присутствие. Её тепло. Её пульсацию. Её пустоту.

«Они — не счётчик, — подумал он. — Они — не цифры. Они — просто… есть. Как я. Как пустота. Этого достаточно».

Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я убью их. Или не убью. Неважно. Важно то, что я иду. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».

Он заснул под ритм своего сердца. И в правом углу его глаза пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, три активных, девяносто шесть заблокированных, одна мёртвая.

И счётчик, который сбился навсегда.

И семнадцать черепов в мешке.

И латы, наказанные, послушные, почти мёртвые, но готовые к работе.

Паразит 5 был уничтожен. Порядок был восстановлен.

— —

Системные итоги главы 4 (Арка 5)

Параметр До главы После главы

Активные слоты 3 3

Заблокировано 96 96

Аннигилировано 1 1

Счётчик убитых неизвестен неизвестен

Трофеи 16 17 (+1)

Сытость 104% 104.5%

Автофаг 110 ч 108 ч

Урон здоровья 76% 76%

Риск психотической перегрузки 30% 28%

Память вещей 82% 82.5%

Убито существ за главу:

· 1 пёс (2 слота)

Трофеи после главы:

17 черепов (+1: голова пса)

Новое правило (мысленное):

«Паразит 5. Если вещь пытается стать живой — сожги её. Заставь почувствовать боль. Потом пользуйся. Не раньше, чем через три дня. Три дня — достаточный срок, чтобы забыть. Или вспомнить. Неважно».

Статус вещей:

· Кинжал (первый слот): синхронизация 100%, часть правой руки, доволен

· Топор (мусорный слот): слушается левую руку, обычное железо

· Нож (мусорный слот): на поясе, резерв

· Хищные латы (пятый слот): структурная целостность 92%, органические маркеры 0.5%, наказаны, подчинены, готовы к работе

· «Слеза Ворона» (третий слот): пассивна

· Кинжал-паразит (шестой слот): почти мёртв, пульсация 0.0001%

· «Заводная кукла»: структурная целостность 100%, работает в штатном режиме

· «Чёрный камень» (мусорный слот): неактивен

Наблюдатель:

Не зафиксирован во время наказания лат, но его присутствие ощущалось на периферии.

— —

Плашка в конце главы

Три дня. Три дня латы лежали в слоте. Без тела. Без тепла. Без крови. Их кожа горела в костре. Их капилляры лопались. Их плоть шипела и корчилась. А потом огонь погас. И они остыли. И стали снова железом. Послушным. Мёртвым. Инструментом. Макс надел их на третью ночь. Они не шептали. Не требовали. Не предавали. Просто работали. Паразит 5 был уничтожен. Порядок восстановлен. Теперь у него есть новое правило: если вещь пытается стать живой — сожги её. Заставь почувствовать боль. Три дня не пользуйся. Три дня — достаточный срок, чтобы забыть. Или вспомнить. Неважно. Мира молчит. Лиса рисует. Восьмой спит. А Макс идёт дальше. С кинжалом в правой руке, с топором в левой, с латами на теле. И с пустотой внутри.

Глава 5: Человек-призрак

— — Часть 1. Исчезновение

1.

Макс проснулся от того, что его инвентарь… ждал.

Не требовал. Не кричал. Не шептал. Не выл. Не пел. Не мурлыкал. Ждал. Как пустая комната, в которую никто не входит, но дверь открыта. Как лес, в котором нет зверей, но тропы ещё не заросли. Как слот, в котором лежит вещь, но вещь забыла, зачем она здесь.

Сытость была сто один процент — переполнение, избыток должен был сгореть за восемьдесят часов. Автофаг спал сто часов — больше четырёх дней. Кинжал в правой руке был частью его — тёплый, пульсирующий, живой. Топор в левой — холодный, мёртвый, послушный. Латы на теле — чёрные, сухие, без намёка на кожу, на налёт, на жизнь. «Слеза» спала в третьем слоте. Кинжал-паразит в шестом почти не пульсировал — 0.0001%, как сердце эмбриона, который замер навсегда.

Всё было в порядке.

Именно это и было проблемой.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, на голой земле у подножия старого насыпного холма. Земля была холодной, сырой, пахла прелыми листьями и гнилью. Он не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Не чувствовал запаха. Тело работало — дышало, качало кровь, переваривало вчерашнее вяленое мясо. Но оно не посылало сигналов в сознание. Или посылало, но сознание перестало их интерпретировать как что-то важное.

Серый свет пробивался сквозь редкие кроны архитектурных деревьев, лениво расползаясь по земле. Свет был тусклым, бесцветным, безжизненным. Он не освещал — он просто был. Как камень. Как пустота. Как время, которое текло, но не оставляло следов.

Макс не открывал глаза. Он слушал.

Ничего.

Только пульсация слотов.

Своих — сто ячеек, пульсирующих в разном ритме. Активные — три, ярко, но не требовательно. Сытые. Спокойные. Почти мёртвые в своей сытости. Заблокированные — девяносто шесть, тускло, едва заметно. Одна чёрная, мёртвая, где раньше лежал старый меч. И одна — кинжал-паразит — пульсировала так слабо, что он не был уверен, не кажется ли ему.

Ничего другого.

Ни дыхания Миры — она спала в трёх метрах, прижавшись спиной к валуну, её три слота пульсировали ровно, спокойно. Ни возни Лисы — девочка спала между матерью и рюкзаком, её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Ни всхлипов Восьмого — он лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку, и его лицо было спокойным, почти мёртвым в своей неподвижности.

Только пульсация. Только слоты. Только цифры, которых больше не было.

— —

2.

Он открыл интерфейс, даже не поднимая век. Сетка 10 на 10 вспыхнула в правом углу глаза — серая, ровная, привычная. Сто слотов. Три активных. Девяносто шесть заблокированных. Одна чёрная, мёртвая.

Параметры: сытость — 101%, автофаг — 100 часов, урон здоровья — 76%, риск психотической перегрузки — 28%, память вещей — 82.5%.

И счётчик.

«Счётчик убитых: неизвестен».

Он смотрел на эту строку. «Неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.

«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».

Он закрыл интерфейс.

И вдруг понял: он не слышит собственного дыхания.

Не то чтобы оно исчезло — оно было. Грудная клетка поднималась и опускалась. Воздух входил в ноздри, проходил через гортань, наполнял лёгкие. Выходил обратно. Но звука не было. Ни свиста, ни шороха, ни хрипа. Только тишина. Абсолютная, как на дне колодца.

Он прислушался к шагам. В голове был только образ — подошва, касающаяся земли, трава, сминающаяся под тяжестью тела. Но звука не было. Ни хруста веток, ни шороха листьев, ни стука каблуков.

Он поднёс руку к лицу. Правую — с кинжалом. Пальцы сжали рукоять. Металл коснулся кожи. Он чувствовал тепло. Чувствовал пульсацию. Чувствовал связь. Но звука прикосновения не было.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «я всё ещё издаю звуки?»

«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова, плотнее прилегая к телу. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от сканирования.

«Да, хозяин. Вы дышите. Вы двигаетесь. Ваше сердце бьётся. Но амплитуда акустических сигналов снизилась на 90% по сравнению с нормой. Ваши шаги — 5 децибел. Ваше дыхание — 2 децибела. Ваше сердце — 1 децибел. Это ниже порога восприятия большинства живых существ».

«Почему?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, ваше тело адаптируется. Возможно, вещи подавляют звуки. Возможно, вы сами этого захотели. Сознательно или нет».

Макс не ответил.

Он сел. Левая рука опёрлась на землю. Пальцы коснулись мха, камней, сухих листьев. Он чувствовал текстуру. Чувствовал холод. Чувствовал влажность. Но звука не было. Только вибрация. Только пульсация. Только пустота.

— —

3.

Он встал.

Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению. Он сделал шаг. Потом другой. Потом третий.

Трава сминалась под ногами. Ветки ломались. Камни скрежетали. Но звука не было. Он шёл по лагерю, и лес молчал. Не потому, что замер — потому, что не слышал.

Мира спала в трёх метрах. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Он подошёл к ней вплотную — на расстояние вытянутой руки. Остановился. Смотрел.

Она не проснулась. Не вздрогнула. Не изменила ритм дыхания.

Он протянул руку. Пальцы остановились в сантиметре от её плеча. Он смотрел на свою руку. На её плечо. На зазор между ними — тонкий, почти незаметный.

Он убрал руку.

Мира не проснулась.

Лиса спала между матерью и рюкзаком. Её рыжие волосы разметались по земле, тусклые, грязные, сбившиеся в колтуны. Он подошёл к ней. Опустился на корточки. Смотрел.

Девочка не открыла глаза.

Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Его лицо было спокойным, почти мёртвым в своей неподвижности. Он не плакал. Он спал.

Макс стоял в центре лагеря, сжимая кинжал в правой руке, и смотрел на трёх спящих. Они не слышали его. Не чувствовали его. Не видели его. Даже когда он стоял в двух шагах.

«Кукла», — мысленно спросил он, — «они видят меня?»

«Заводная кукла» зашевелилась снова. Её сенсоры сканировали, анализировали, сравнивали.

«Да, хозяин. Вы находитесь в их поле зрения. Ваше тело отражает свет. Ваша тень падает на землю. Физически вы видимы. Но их мозг не интерпретирует вас как объект. Вы — как камень. Как дерево. Как пустота. Они смотрят сквозь вас».

«Почему?»

«Не знаю, хозяин. Возможно, потому что вы больше не излучаете страх. Возможно, потому что ваша пульсация синхронизировалась с фоном. Возможно, потому что вы — не угроза. Не ресурс. Не враг. Не союзник. Вы — ничто».

Макс смотрел на свои руки. Правую — с кинжалом. Левую — с топором. Латы на теле — чёрные, холодные, мёртвые.

«Ничто, — подумал он. — Это не потеря. Это эволюция».

Он повернулся и пошёл прочь из лагеря. В лес. В серый свет. В пустоту.

— —

Часть 2. Лагерь, который не заметил смерти

4.

«Кукла» зафиксировала кластер в шести километрах к юго-востоку. Восемь серых пятен. Пульсация ровная, не агрессивная. Люди. Беженцы. Не Костоломы — слишком слабая пульсация, слишком плохое оружие, слишком грязные тряпки.

«Восемь человек, хозяин. У пятерых — по одному слоту. У двоих — по два. У одного — три слота. Вооружены: ножи, топоры, один арбалет. Они не ждут гостей. Они… живут. Пульсация спокойная».

«Они увидят меня?» — спросил Макс мысленно.

«Не знаю, хозяин. Я не могу предсказать, как их мозг интерпретирует ваше присутствие. Физически вы видимы. Но ваш акустический след — ниже порога. Ваш запах — растворён в фоне. Ваша пульсация — синхронизирована с лесом. Возможно, они увидят. Возможно, нет».

Макс не ответил.

Он пошёл к кластеру.

Лес встретил его пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.

Он шёл быстро, но не бежал. Экономил силы. Даже сейчас, когда сытость была сто один процент, когда автофаг спал больше четырёх дней, он экономил. Потому что привык. Потому что каждая лишняя капля сытости — минута жизни. А жизнь — это ресурс. Ресурсы не тратят впустую.

Но сегодня он экономил не только силы. Он экономил звук. Движение. Присутствие.

Он ступал на землю так, чтобы не хрустнула ветка. Дышал так, чтобы не шуршала листва. Держал кинжал так, чтобы он не звенел. Он был тише воздуха. Легче пуха. Незаметнее тени.

— —

5.

Лагерь был разбит на небольшой поляне, окружённой архитектурными деревьями. Деревья стояли плотной стеной, скрывая внутреннее пространство от посторонних глаз. В центре — костёр, ещё догорающий, с остатками еды. Вокруг — тряпки, подстилки, рюкзаки. Люди сидели в кругу — восемь человек, мужчины и женщины, все в потрёпанной одежде, с усталыми лицами и пустыми глазами.

Они не ждали гостей. Они даже не выставили часового.

Макс замер за деревом. Смотрел.

Он видел их всех. Мужчина с тремя слотами — сидел у костра, чистил нож тряпкой. Женщина с двумя слотами — развешивала одежду на верёвке, натянутой между деревьями. Подросток с одним слотом — спал, свернувшись калачиком, у рюкзака. Старик с одним слотом — сидел на камне, смотрел в пустоту, шевелил губами — молился или просто разговаривал сам с собой.

Они не знали, что кто-то смотрит на них.

Макс вышел из-за дерева.

Не крадучись. Не прячась. Открыто. Он шёл прямо к ним, через поляну, через костёр, через их жизнь.

Никто не поднял головы.

Мужчина с ножом продолжал чистить лезвие. Женщина развешивала одежду. Подросток спал. Старик смотрел в пустоту.

Макс подошёл к костру. Остановился в двух метрах от мужчины с тремя слотами. Смотрел на него. Ждал.

Мужчина не поднял головы.

Макс опустился на корточки. Его лицо было на уровне лица мужчины. Он смотрел в его глаза. Серые, усталые, с красными прожилками. В них не было страха. Не было надежды. Не было ничего.

Мужчина смотрел сквозь него.

«Кукла», — мысленно спросил Макс, — «он видит меня?»

«Не знаю, хозяин. Его зрачки не реагируют на ваше присутствие. Его пульсация не изменилась. Он не видит вас. Или видит, но не идентифицирует как угрозу. Вы — как воздух. Как свет. Как пустота».

Макс смотрел на мужчину. На его три слота, пульсирующие ровно, спокойно. На его нож — старый, ржавый, но ещё острый. На его руки — сильные, с узловатыми пальцами, покрытые трещинами и мозолями.

«Я могу убить тебя, — подумал он. — Ты даже не узнаешь, что умер. Ты будешь сидеть, чистить нож, смотреть в пустоту. А потом упадёшь. И никто не услышит крика. Потому что крика не будет».

Он поднял правую руку. Кинжал был в ней. Горячий, пульсирующий, живой. Красные прожилки пульсировали ярко, быстро, как сердце кролика.

«Убьём, хозяин», — прошептал кинжал мысленно, и его голос был тихим, почти ласковым. — «Он не видит. Не слышит. Не боится. Его страх будет чистым, когда он умрёт. Внезапным. Сладким».

Макс занёс кинжал.

— —

6.

Удар был быстрым, точным, беззвучным.

Кинжал вошёл в горло мужчины по самую рукоять. Глубоко, до хруста. Кровь хлынула — тёмная, густая, горячая. Мужчина не закричал. Не захрипел. Только выдохнул — тихо, почти незаметно. И его три слота мигнули — раз, два, три — и погасли.

Тело упало на бок. Нож выпал из руки. Тряпка, которой он чистил лезвие, повисла на пальцах.

Системное сообщение всплыло перед глазами:

«Зафиксировано убийство (беженец, три слота, ценность: средняя). Сытость инвентаря: 101% → 101.5%».

Макс не смотрел на сообщение. Он смотрел на лагерь.

Женщина с двумя слотами продолжала развешивать одежду. Подросток спал. Старик смотрел в пустоту. Остальные — четверо — сидели у костра, ели кашу из металлических мисок, переговаривались тихими голосами. Никто не поднял головы. Никто не замер. Никто не побежал.

Они не слышали. Не видели. Не чувствовали.

Макс стоял над трупом, сжимая кинжал, и ждал. Ждал, когда кто-нибудь обернётся. Когда кто-нибудь увидит кровь. Когда кто-нибудь закричит.

Ничего.

Он подошёл к женщине. Она стояла спиной к нему, натягивая мокрую рубаху на верёвку. Её два слота пульсировали ровно, спокойно. Она не знала, что смерть стоит за её спиной.

Макс приставил кинжал к её затылку. Кинжал был горячим — он требовал крови. Требовал продолжения. Требовал, чтобы хозяин нажал, вонзил, убил.

Он нажал.

Кинжал вошёл в основание черепа — быстро, чисто, почти без крови. Женщина не закричала. Только выдохнула, и её два слота мигнули — раз, два — и погасли. Тело упало на колени, потом на бок, потом замерло. Рубаха повисла на верёвке, капая водой на землю.

Системное сообщение: «Зафиксировано убийство (беженка, два слота, ценность: низкая). Сытость: 101.5% → 101.8%».

Никто не обернулся.

— —

7.

Макс убивал их одного за другим.

Третьим был подросток — мальчик лет шестнадцати, с одним слотом, с ножом в дрожащей руке. Он спал. Макс приставил кинжал к его сердцу. Нажал. Мальчик не проснулся — только вздохнул глубже, и его единственный слот мигнул — раз, два — и погас.