Влада Ночь, Вера Добрая
Вкус твоего страха

Глава 1. Первый сеанс

Прежде чем встретить любовь, нужно перестать быть мёртвым, а чтобы исцелиться, нужно заглянуть в самую тёмную часть себя

Лиса

Лифт дёрнулся и замер.

Я застыла, вжавшись спиной в холодную зеркальную стену, и принялась считать. Раз, два, три — вдох. Четыре, пять, шесть — выдох. Семь, восемь, девять — не думать о том, что кабина висит между этажами, а над головой бетонная шахта в четырнадцать этажей. Десять. Одиннадцать. Двенадцать…

Лифт дёрнулся снова и пополз вверх.

Я выдохнула и разжала пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в ремешок сумки. На ладони остались красные полосы — следы ногтей. Обычное утро вторника, обычная поездка в центр, а сердце колотилось так, словно я только что пробежала десять лестничных пролётов, спасаясь от кого-то невидимого. Или от чего-то, что не имело названия и не имело лица, но приходило каждую ночь — чёрной водой, смыкающейся над головой, и чужим ужасом, который не принадлежал мне, но почему-то жил во мне, пускал корни, ширился, занимал всё пространство, какое только мог найти.

Двери разъехались. Я вышла в коридор, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркальной панели — знала, что увижу: бледное лицо, расширенные зрачки, прикушенную до крови губу. За год я успела изучить все стадии собственной паники лучше, чем иной студент-медик изучает симптомы профильной болезни. Только легче от этого не становилось.

Коридор был длинным, устланным серым ковролином, с рядом одинаковых дверей по обе стороны. Пахло чем-то неуловимо медицинским — не лекарствами, скорее антисептиком для рук и бумагой, — но без больничной стерильности. Скорее дорогой стоматологией. Или частной клиникой, где лечат то, что не принято показывать окружающим.

Я сверилась с адресом в телефоне — всё верно. Бизнес-центр «Мойка-плаза», пятый этаж, кабинет пятьсот двенадцать. Э́дриан Морро́. Психотерапевт.

Имя я выговаривала про себя уже раз десять с того момента, как Яна скинула мне ссылку на его сайт. Эд-ри-ан. Красивое, редкое, какое-то старомодное.

На сайте было сказано, что он специализируется на тревожных расстройствах и панических атаках, имеет два высших образования и пятнадцатилетний стаж. Фотографии не было — только лаконичный текст на тёмном фоне и контактный номер.

Яна сказала, что он лучший в городе. «Правда, дорогой, — добавила она, поджав губы, — но тебе сейчас не до экономии, Лис, ты себя со стороны не видишь. Ты таешь».

Яна вообще любила драматизировать, но в этот раз, кажется, была права. За последний месяц я похудела на четыре килограмма, не высыпалась ни одной ночи и дважды вызывала скорую, потому что мне казалось, что сердце сейчас остановится. Оба раза кардиограмма была идеальной. Врач в приёмном покое посоветовал попить пустырник и меньше нервничать. Я швырнула рецепт в урну, не отходя от окошка регистратуры.

Я остановилась перед дверью с номером 512. Табличка — чёрная, с золотыми буквами: «Эдриан Морро. Психотерапевт-консультант». Ниже, более мелким шрифтом: «Приём по записи». Никаких регалий, никакого «кандидат наук» или «член ассоциации». Только имя и суть, что было странно. Обычно психотерапевты любят увешивать двери дипломами, как генералы — мундиры орденами.

Я помедлила, прислушиваясь к себе. Сердце всё ещё частило, но уже не так отчаянно. Вдох, выдох. Ничего страшного. Я просто иду к врачу. Обычному врачу, который лечит обычную болезнь. То, что эту болезнь не видно на рентгене, ничего не меняет. Паническое расстройство — такой же диагноз, как гастрит или мигрень. Я повторяла это себе каждое утро перед зеркалом, но пока что без особого успеха.

Я нажала на ручку. Дверь открылась легко, без скрипа — видимо, петли смазывали, и это было первым звоночком, который я пропустила мимо ушей.

Приёмная оказалась небольшой, но светлой. Мягкий диван вдоль стены, стеклянный журнальный столик с аккуратной стопкой журналов — не медицинских, а что-то про дизайн и архитектуру.

На стене — картина в серо-голубых тонах, абстракция, похожая на дождь. Или на слёзы. У окна — стойка с компьютером, за которой сидела секретарша — женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме, с идеально уложенными волосами цвета соли с перцем. Она подняла на меня спокойные, ничего не выражающие глаза.

— Ветрова? — спросила она, не дожидаясь моего приветствия, и голос у неё был под стать внешности: сухой, деловой, без намёка на улыбку.

— Да, — сказала я, чувствуя, как пересохло горло. — На десять утра.

— Доктор Морро вас ждёт. Проходите. — Секретарша указала на дверь слева от стойки, обитую тёмной кожей. — Он в кабинете.

Я кивнула, сделала шаг вперёд и вдруг остановилась, поймав себя на странном ощущении: мне показалось, что воздух вокруг двери чуть холоднее, чем во всей приёмной. Словно за ней был сквозняк или что-то другое, о чем я точно не хотела думать. Я встряхнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и толкнула дверь.

Кабинет оказался совсем не таким, как я ожидала.

Никакой кушетки и фрейдистского антуража. Большое панорамное окно, выходящее на канал, мягкий утренний свет, приглушённый полупрозрачными шторами. Вдоль стены расположились книжные стеллажи до потолка, уставленные томами в тёмных переплётах.

Письменный стол у окна — массивный, деревянный, с бронзовой лампой под старину. Два кресла друг напротив друга, разделённые низким чайным столиком, на котором не было ничего кроме коробки бумажных салфеток и графина с водой.

В воздухе витал странный запах: пряный, древесный, с нотками чего-то сладковатого, почти неуловимого. Сандал… Или что-то похожее. Запах, от которого почему-то хотелось закрыть глаза и сделать глубокий вдох.

И посреди всего этого стоял он.

Мужчина, которого я ожидала увидеть совсем другим. В моём воображении психотерапевт с пятнадцатилетним стажем был кем-то вроде пожилого профессора в очках и твидовом пиджаке. Этот же выглядел лет на тридцать два, может, тридцать четыре.

Высокий, выше меня на голову, с широкими плечами и узкими бёдрами — фигура, которую я скорее ожидала бы увидеть на подиуме или в балетном зале, но никак не в кабинете врача. Светло-русые волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с чёткими линиями скул. Одна прядь выбивалась и падала на лоб — он не поправлял её, словно не замечал.

Одет он был просто: светлая рубашка с закатанными до локтей рукавами, тёмные брюки, никакого галстука. На запястье — часы с кожаным ремешком. Ничего броского, ничего дорогого напоказ. Но при этом весь его облик дышал какой-то неуловимой породой, которую не купишь в ателье и не воспитаешь за одно поколение.

А лицо… Лицо было странным. Красивым, безусловно, красивым, до той грани, где красота уже кажется неестественной, но странным. Черты были резкими, почти хищными: высокие скулы, твёрдая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой. Рот чётко очерченный, сжатый в вежливую полуулыбку, которая не затрагивала светло-серых глаз.

И когда этот мужчина посмотрел на меня — прямо, спокойно, без того оценивающего прищура, с каким обычно смотрят врачи на нового пациента, — мне вдруг стало не по себе. Не потому, что в его взгляде было что-то угрожающее. Наоборот. В нём не было ничего. Совсем. Так смотрят старые портреты в музеях — вроде бы на тебя, а вроде бы сквозь, в какую-то свою, давно ушедшую реальность.

— Доброе утро, — сказал он, и голос у него оказался низким, обволакивающим, с лёгкой вибрацией, от которой у меня почему-то побежали мурашки по предплечьям. — Лиcа Ветрова, верно?

— Просто Лиса, — поправила, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Можно без отчества, я не настолько взрослая.

Доктор Морро чуть приподнял бровь — движение было мимолётным, но я его заметила и почему-то покраснела, как школьница, ляпнувшая глупость на уроке.

— Лиса, — повторил он, словно пробуя моё имя на вкус. — Редкое имя. Садитесь, пожалуйста. — Он указал на кресло. — Чувствуйте себя свободно. Это не допрос и не экзамен. Я здесь, чтобы слушать.

Я села в кресло, поставила сумку на пол у ног и сцепила пальцы на коленях. Кресло оказалось удобным, но не слишком мягким — ровно такое, чтобы не хотелось развалиться.

Доктор опустился в кресло напротив, не сводя с меня глаз, и я снова поймала это странное ощущение, которое появилось ещё в приёмной перед дверью: воздух вокруг него был холоднее. Ненамного, на какой-то градус, но моя кожа это чувствовала. Может быть, кондиционер или сквозняк от окна.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — я хочу сразу обозначить формат нашей работы. То, что происходит в этом кабинете, не похоже на обычную беседу с врачом. Я не буду ставить вам диагнозы в привычном смысле слова. Не буду выписывать таблетки. Моя задача помочь вам найти источник вашего страха и понять, что с ним делать. Иногда для этого нужно просто разговаривать. Иногда делать определённые упражнения. Иногда возвращаться в прошлое, даже если это неприятно. Всё, что вы скажете здесь, останется между нами. Вы можете встать и уйти в любой момент. Так же вы можете отказаться отвечать на любой мой вопрос. Вам всё понятно?

Я кивнула. Его голос действовал на меня странно: он успокаивал, но не усыплял, а словно окутывал, как тёплый плед, и при этом в нём была какая-то скрытая вибрация, которую я чувствовала не столько слухом, сколько чем-то другим. Кожей, возможно. Или, может, тем самым непонятным даром, о котором я никогда никому не рассказывала.

— Тогда начнём с простого, — продолжил Эдриан, чуть откидываясь в кресле. — Расскажите, что привело вас ко мне. Не то, что написано в направлении от невролога, а то, что чувствуете вы сами. Своими словами.

Я набрала в легкие побольше воздуха, собираясь ответить что-то заранее заготовленное — про панические атаки, про метро, про скорые по ночам, — но вдруг осеклась, потому что в этот самый момент поймала его взгляд и поняла: он не слушает, а смотрит. Не на моё лицо, не на мою одежду, не на то, как я нервно тереблю ремешок сумки. Он смотрит куда-то глубже, туда, куда обычно никто не заглядывает. И от этого взгляда все заготовленные слова вылетели у меня из головы, оставив только правду. Голую, неудобную, давно запрятанную правду.

— Мне страшно, — тихо произнесла я, и мой голос дрогнул. — Всё время страшно. Даже когда ничего не происходит. Или когда я дома, в безопасности, в своей постели, под одеялом. Я просыпаюсь ночью от того, что не могу дышать. Мне снится один и тот же сон о том, будто я тону в чёрной воде, и вокруг меня лица, мёртвые лица, и они смотрят, и я знаю, что это не мои лица, не мои смерти, но они… они внутри меня. И я не могу их вытащить.

Я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Нет, только не это. Я ненавидела плакать при чужих людях. А он был чужим — посторонним, незнакомым мужчиной, которому я просто заплатила деньги за то, чтобы он меня выслушал. Но слёзы уже стояли в горле, и я замолчала, чтобы не сорваться.

Эдриан не отвёл взгляд. Не полез за салфетками и не забормотал дежурных утешений. Он просто сидел и смотрел на меня, и в его серебряных глазах появилось что-то новое — не сочувствие, нет, скорее интерес. Глубокий, острый, почти голодный интерес, который промелькнул и исчез так быстро, что я списала его на игру света.

— Чёрная вода, — повторил он задумчиво. — И лица. Вы видите их отчётливо?

— Нет, — покачала я головой. — Они размытые. Как будто под водой, но я знаю, что они мёртвые. Я чувствую это.

— Что именно вы чувствуете?

— Их… страх. Боль. Ужас. Как будто я сама умираю вместе с ними, только не своей смертью, а чужой. Как будто я впитываю всё это, как губка, а потом ношу в себе и не могу избавиться.

Он помолчал, и я снова заметила эту странность: жилка на его виске запульсировала, а зрачки, кажется, стали чуть шире. Или мне показалось, ведь свет в кабинете был мягким, а шторы — полупрозрачными, но в этот момент мне вдруг почудилось, что его глаза потемнели. Совсем чуть-чуть, на какую-то долю секунды.

— А давно это началось? — спросил он ровным, бесстрастным голосом врача. — Сны, страхи, ощущение чужих эмоций?

— Год назад. Может, чуть больше. Но раньше было слабее, а теперь… — я замялась, подбирая слова. — Теперь мне кажется, что я схожу с ума.

— Вы не сходите с ума, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я почти поверила. — Ваш разум в полном порядке. Проблема не в нём.

— А в чём?

Морро не ответил сразу. Вместо этого чуть наклонился вперёд, и я снова ощутила этот запах — сандал, что-то ещё, что-то неуловимо пряное и холодное одновременно.

— Давайте попробуем небольшое упражнение, — вместо ответа предложил мужчина. — Закройте глаза.

Я заколебалась. Закрывать глаза перед незнакомым человеком, пусть даже врачом, мне совсем не хотелось. Но что-то в его голосе или в этом запахе, или в самом воздухе кабинета заставило меня подчиниться. Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

— Теперь представьте себе этот сон, — проговорил он. — Чёрную воду. Только на этот раз вы не тонете. Вы стои́те на берегу и смотрите на неё. Получается?

Я попыталась. Обычно, когда я пыталась думать о сне, меня тут же накрывало паникой — сердце начинало колотиться, ладони потели, дыхание сбивалось. Но сейчас, в этом кресле, под этот голос, всё было иначе. Я действительно увидела берег. Чёрная вода была спокойной, почти зеркальной. Никаких лиц, никакого ужаса. Только вода и смутная мужская фигура на противоположном берегу.

— Получается, — прошептала я. — Там кто-то есть.

— Кто?

— Мужчина. Я не вижу лица. Он стоит на том берегу.

— Он пугает вас?

Я прислушалась к себе. Странно, но — нет.

— Нет. Он… ждёт.

В кабинете повисла тишина, и я вдруг поняла, что страх, который душил меня всё утро, который сжимал горло в лифте и холодил пальцы на подходе к бизнес-центру, исчез. Совсем. Как будто кто-то открыл клапан и спустил давление. Я чувствовала себя лёгкой, пустой, почти невесомой. Такого не было уже много месяцев.

— Открывайте глаза, — сказал доктор, и я подчинилась.

Эдриан Морро сидел напротив и смотрел на меня, но что-то в нём изменилось. Я не сразу поняла, что именно. А когда поняла, внутри у меня всё похолодело.

Он был бледен. Не просто бледен, а бел, как полотно. На лбу выступила испарина, жилка на виске пульсировала часто-часто, а зрачки — теперь я видела это отчётливо — заполнили почти всю радужку, оставив лишь тонкий серый ободок. Мужчина смотрел на меня так, словно я была не пациенткой, а чем-то совершенно иным. Чем-то, чего он давно ждал и боялся одновременно.

— Что вы сделали? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось. — Со мной что-то сделали? Мне стало легче. Как?

Он моргнул, и наваждение исчезло. Лицо разгладилось, зрачки сузились до нормального размера, лёгкая полуулыбка вернулась на губы. Только бледность никуда не делась, и жилка на виске всё ещё пульсировала.

— Ничего особенного, — ответил Эдриан, и голос его был всё тем же — спокойным, обволакивающим, профессиональным. — Простая релаксационная техника. Вы хорошо поддаётесь.

— Но я чувствую…

— Лёгкость? — перебил он. — Это нормально. Так бывает после первого сеанса. Организм реагирует на расслабление.

Я прищурилась. Что-то здесь было не так. Я не знала что, но чувствовала это — тем самым непонятным чутьём, которое никогда меня не обманывало. Доктор Морро что-то скрывал. Что-то важное.

— На сегодня достаточно, — произнес он, поднимаясь с кресла, и движения у него были плавными, текучими — так двигаются танцоры или хищники. — Я запишу вас на следующий приём. Вы свободны в пятницу?

— Да, — пробормотала я растерянно. — В пятницу я свободна.

— Отлично. Секретарь согласует с вами время.

Мужчина протянул мне руку для прощания, и я машинально её пожала. Его ладонь оказалась сухой и прохладной. Очень прохладной, почти холодной, как у человека, который только что зашёл с мороза. Хотя за окном был ноябрь, в кабинете было тепло. Даже слишком тепло для ноября.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя странно. Лёгкость никуда не делась, мне действительно было лучше, намного лучше, чем утром. Но вместе с облегчением внутри поселилась смутная тревога. Не та паника, что накатывала в метро, а другая — тихая, холодная, похожая на предчувствие.

В приёмной секретарша записала меня на пятницу, на десять утра. Я кивнула, взяла карточку с подтверждением и направилась к лифту. Уже в коридоре, дожидаясь, пока зажжётся кнопка вызова, я вдруг остановилась. В памяти всплыла одна деталь, которую я вначале пропустила мимо сознания, но которая теперь всплыла и засела занозой.

В кабинете, у двери, висело большое зеркало в тёмной раме.

И когда Эдриан Морро провожал меня до выхода, он прошёл мимо него.

Я вспомнила это отчётливо: он прошёл мимо зеркала, и в зеркале никого не было. Только я — бледная, с прикушенной губой и всё ещё влажными от непролитых слёз глазами. И пустота рядом со мной. Никакого отражения. Никакого доктора Морро.

Лифт пришёл, двери разъехались, и я шагнула внутрь. Только когда кабина тронулась и поползла вниз, я сказала себе: показалось. Освещение. Угол. Игра света. У меня был тяжёлый приступ паники утром, я не выспалась, я перенервничала, поэтому неудивительно, что мерещится всякое.

Но когда я вышла на улицу, под серое ноябрьское небо, и вдохнула холодный воздух, от которого запершило в горле, я поймала себя на том, что уже жду пятницы.

И дело было не только в том, что мне впервые за долгое время стало легче. Дело было в нём. В этом странном человеке с серебряными глазами и холодными руками. В его голосе, который окутывал, как тёплый плед. В его запахе — сандал и что-то ещё. В том, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Я хотела снова его увидеть.

И это пугало меня сильнее, чем все панические атаки вместе взятые.

Глава 2. Запретный аромат

Есть вещи, от которых невозможно отказаться, даже зная, чем это кончится

Эдриан

Я закрыл дверь за её спиной и замер, прижав ладонь к деревянной панели. Пальцы подрагивали. Я смотрел на них как на что-то чужеродное, потому что мои пальцы не дрожали уже множество лет, с тех пор как я перестал быть человеком, а человеческие слабости, одна за другой, отпали, точно сухие листья с осеннего дерева. И вот теперь они дрожали.

За дверью стихали её шаги — быстрые, лёгкие, чуть неровные, как у человека, который только что пережил сильное потрясение и ещё не решил, радоваться ему или пугаться.

Я слышал, как она прошла через приёмную, как тихо звякнул колокольчик на стойке секретаря, как щёлкнула входная дверь. И только когда лифт в конце коридора издал свой механический вздох и пополз вниз, я позволил себе оторвать ладонь от двери и выпрямиться.

В кабинете всё ещё стоял её запах.

Нет, не запах — аромат. Духи, которыми она пользовалась, были простыми, едва уловимыми: ваниль, мускус, что-то цветочное, возможно, пион. Но поверх этого, перекрывая и духовитую композицию, и запах уличного ноября, и даже мой собственный сандал, витал тот самый, неповторимый, невозможный аромат, от которого у меня до сих пор кружилась голова. Эмоциональное поле…

Я отошёл от двери и медленно, стараясь не делать резких движений, вернулся к своему креслу. Опустился в него, откинулся на спинку, закрыл глаза. И вдохнул — глубоко, полной грудью, хотя лёгкие мои не нуждались в кислороде уже второе столетие.

Тёмный шоколад, дым и ночная фиалка...

Я знал этот аромат. Знал двести лет назад, когда у него ещё не было названия, по крайней мере, такого, которое можно было бы отыскать в человеческих классификациях. Тогда я называл его иначе. Тогда я называл его Катрин.

Но Катрин умерла до того, как я стал тем, чем стал. Умерла по моей вине — это я помнил смутно, обрывочно, как помнят сон через минуту после пробуждения: знаешь, что он был, чувствуешь его отголосок в груди, но деталей не восстановить. Только это лицо, которое стёрлось из памяти на двести лет и вдруг проступило сегодня, как проступает на старой фотографии изображение, проявленное заново.

Лиса Ветрова. Двадцать шесть лет. Панические атаки. Направлена неврологом.

Я открыл глаза и посмотрел на графин с водой, стоявший на столике между креслами. Вода была спокойной, поверхность гладкой как зеркало. Хороший графин, дорогой, из богемского стекла. Я купил его лет сорок назад на аукционе в Вене и с тех пор не менял, потому что вещи, которые служат долго, становятся чем-то вроде молчаливых свидетелей. Этот графин видел сотни пациентов. Видел их слёзы, их признания, их прозрения. Но сегодня он видел то, чего не видел никогда.

Сегодня он видел, как я потерял контроль.

Я ведь едва не сорвался. Едва не сделал то, чего не делал с тех пор, как Камилла вбила в меня железное правило: никогда не пить клиентов.

Правило было простым и жестоким, как всё, чему учила Камилла: если пьёшь клиента, привязываешься; если привязываешься, теряешь бдительность; если теряешь бдительность, умираешь. Не от голода, а от тоски, которая для нашего брата страшнее серебра и осинового кола.

И всё же сегодня, когда она сидела передо мной и рассказывала о чёрной воде, о лицах под поверхностью, о мёртвых, чей страх она впитывает, точно губка, я чувствовал, как клыки сами собой удлиняются, задевая внутреннюю сторону губы.

Чувствовал, как зрачки расширяются, заливая радужку чернотой, и как горло сжимается в спазме — не от жажды, нет. От древнего, первичного, неутолимого голода, который я научился контролировать столетия назад и который сегодня, за какие-то двадцать минут в присутствии этой рыжеволосой девчонки, разорвал все сдерживающие оковы и заявил о себе в полный голос.

Её поле было… невозможным. Другого слова я подобрать не мог, а я знал много слов — за двести лет поневоле становишься филологом.

Невозможным, потому что обычный человек, даже самый эмоциональный, даже самый травмированный, не пахнет так. Страх пахнет кислым, гнев — горьким, печаль — пресным, как стоячая вода. А её страх пах тёмным шоколадом и дымом. В нём была глубина, которой не могло быть у простого невротика с паническими атаками.

В нём были слои — десятки, может быть, сотни слоёв, наложенных друг на друга, как годичные кольца на спиле старого дуба. Я чувствовал в её поле чужие смерти. Не одну, не две — десятки. Мужчины, женщины, молодые, старые — все они оставили свой предсмертный ужас в этой хрупкой рыжеволосой девушке, которая, возможно, даже не подозревала, что носит в себе целое кладбище.

Нексус. Бессознательный нексус.

Я знал это слово из старых книг, которые Камилла заставляла меня читать в первое десятилетие после обращения. Нексус — человек, способный впитывать эмоции смерти. Редчайший дар, встречающийся раз в столетие. И проклятие, потому что нексусы не живут долго: их дар пожирает их изнутри, если не находится тот, кто умеет его обуздать. Или тот, кто умеет его пить.

Я поднялся с кресла, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, по набережной канала, спешили прохожие, подняв воротники против ноябрьского ветра. Обычные люди. Обычные жизни. Обычные смерти — одна на брата, без остатка, без посмертного эха. Им невдомёк, что этажи выше находится тот, кто мог бы выпить их страх, как воду из графина, и даже не заметить.

А вот её страх я заметил. Её страх я не смог бы не заметить, даже если бы захотел.

Я отошёл от окна, подошёл к столу и взял папку, которую утром положила передо мной секретарша. Лиса Ветрова. Анкета, направление от невролога, результаты анализов — всё как у обычного пациента. Ничего, что указывало бы на её истинную природу. Да и откуда? Человеческая медицина не знает слова «нексус». Человеческая медицина вообще многого не знает.

Я закрыл папку и отложил в сторону. Потом взял телефон и набрал номер секретаря.

— Ирма, — сказал я, когда она сняла трубку. — Пациентка Ветрова. Я перенёс её следующий приём на среду. Да, на среду. В то же время. Нет, пятница отменяется. Просто перенесите, пожалуйста.

Я положил трубку и уставился на телефон так, словно тот превратился в змею.

Что я делаю?

Я должен был отказаться от неё. Должен был передать коллеге — любому из дюжины знакомых психотерапевтов, которые понятия не имели о вампирах, но отлично справлялись с паническими атаками.

Должен был вычеркнуть её имя из своего расписания и забыть, как я забывал сотни других пациентов, чьи эмоции были недостаточно яркими, чтобы вызвать у меня хоть искру интереса.

Вместо этого я перенёс её приём на день раньше.

Я закрыл глаза и сделал то, чего не делал уже очень, очень давно: попытался вспомнить лицо Катрин. Не обрывок видения, которое мелькнуло сегодня, когда наши руки соприкоснулись, а настоящее лицо, живое, из плоти и крови, такое, каким оно было до выстрела, до крови на снегу, до всего. И не смог. Там, где раньше зиял провал, теперь маячило что-то смутное, размытое, словно отражение в тёмной воде.

В чёрной воде. Той самой, которая снилась Лисе.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в оконном стекле. Из зеркала на меня никто не смотрел — зеркала меня не отражали, и это было первое, к чему я привык после обращения. Но в тёмном стекле, на фоне ноябрьского неба, я видел свой силуэт: высокий, сухощавый, с размытыми чертами. Человек, который давно не человек. Вампир, который поклялся не пить клиентов. Психотерапевт, который лечит людей от страха, питаясь им же.

Я усмехнулся своему невидимому отражению и покачал головой.

Что ж, правило есть правило. Я не буду пить её эмоции — по крайней мере, не так, как пью у обычных людей. Я буду делать свою работу, и помогу ей справиться с паническими атаками.

Я выясню природу её дара и, если получится, научу её контролировать его настолько, насколько это вообще возможно для нексуса. А потом… А потом передам её кому-нибудь из Совета. Или Камилле — она, с её многовековым опытом, точно знает, что делать с такими, как Лиса.

Я кивнул сам себе, убеждённый этим стройным, разумным, абсолютно логичным планом, и уже почти поверил в него, когда заметил, что мои пальцы всё ещё дрожат.

День тянулся бесконечно. Пациенты сменяли друг друга с обычной предсказуемостью: тревожный менеджер с нервным тиком, студентка с паническими атаками перед экзаменами, пожилой господин с депрессией, женщина средних лет с навязчивыми мыслями.

Я слушал их, кивал, задавал вопросы, применял техники, которые отточил за десятилетия практики. Но часть меня — та часть, что жила не разумом, а инстинктом, — отсутствовала. Она всё ещё была там, в утреннем кабинете, наедине с рыжеволосой девушкой, чей страх пах тёмным шоколадом и дымом.

Я пил их эмоции — понемногу, едва заметно, ровно столько, чтобы поддерживать силы. И каждый глоток был пресным. Водянистым. Никаким. Я сравнивал их с ней, и это сравнение было настолько не в их пользу, что к концу рабочего дня я чувствовал себя не сытым, а, напротив, более голодным, чем утром.

Когда за последним пациентом закрылась дверь, я отпустил Ирму домой, а сам остался в кабинете. Сидел в темноте, не зажигая лампы, и смотрел на город за окном. Огни, отражающиеся в канале. Спешащие прохожие. Машины, ползущие по набережной. Всё это было чужим, далёким, не имеющим ко мне никакого отношения — так смотрят на аквариум с рыбами, не испытывая ни симпатии, ни антипатии к его обитателям.

Когда часы на стене пробили девять, я поднялся, надел пальто и вышел на улицу.

Ноябрьский воздух был холодным и влажным, пахнущим прелой листвой и речной водой. Я не мёрз — вампиры не мёрзнут, — но холод всё равно чувствовал, просто он не причинял мне неудобств.

Я пошёл вдоль набережной, не разбирая дороги, позволяя ногам нести меня туда, куда они хотели. И ноги принесли меня к ночному клубу.

«Морок» был одним из тех мест, где вампиры моего типа могли кормиться без лишних вопросов. Никаких задних комнат с донорами, никаких кровавых ритуалов — просто музыка, толпа, танцпол, алкоголь и та тягучая, густая смесь эмоций, которую выбрасывает в пространство разгорячённая толпа. Похоть, зависть, пьяная тоска, дешёвый адреналин, мимолётная радость — для такого, как я, это был шведский стол. Не изысканный, но сытный.

Я спустился по лестнице в подвал, где басы долбили так, что вибрировали стены, и окунулся в толпу. Меня никто не замечал, потому что за двести лет я научился быть незаметным, когда нужно: не исчезать, нет, просто становиться частью фона, тенью среди теней. Я прислонился к колонне и открылся.

Эмоции хлынули в меня, как вода в пересохшее русло. Похоть — горьковатая, с металлическим привкусом. Зависть — кислая, едкая, как незрелый лимон. Тоска — пресная, водянистая. Я пил их одну за другой, сортируя, как сомелье сортирует вина на дегустации: это — столовое, это — на каждый день, это — в мусор. Ничего выдающегося. Ничего, что сравнилось бы с…

Я оборвал мысль на полуслове и сжал кулаки в карманах пальто. Нет. Я не буду думать о ней. Я пришёл сюда, чтобы насытиться, и я насыщусь, даже если для этого придётся выпить всю танцплощадку до дна.

Я провёл в клубе два часа. К полуночи я был сыт — настолько, насколько это вообще было возможно после сегодняшнего утра.

Голод отступил, притаился в глубине, как зверь, которого покормили, но не досыта. Я знал, что он вернётся. Знал, что с каждым днём, с каждым сеансом с Лисой он будет становиться всё сильнее и требовательнее. И знал, что однажды он возьмёт верх.

Но это будет потом. Не сегодня.

Я вернулся домой около часа ночи. Мой пентхаус — верхний этаж старого доходного дома на Фонтанке, перестроенный под современное жильё лет двадцать назад, — встретил меня тишиной и темнотой. Я не стал зажигать свет: вампирское зрение позволяло видеть в темноте не хуже, чем днём, а мне нравилась эта иллюзия покоя, которую дарил ночной город за панорамными окнами.

Я снял пальто, повесил его в шкаф, стянул рубашку через голову и прошёл в ванную. Включил горячую, почти обжигающую воду и встал под душ, упёршись ладонями в мраморную стену.

Вода хлестала по плечам, по лопаткам, стекала по позвоночнику. Я закрыл глаза и снова увидел её. Лиса на кушетке: глаза закрыты, ресницы подрагивают, губы приоткрыты, рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо. Она погружается в свой страх, а я чувствую, как этот страх течёт ко мне — густой, тёмный, ароматный. И я пью его. Не так, как пил в клубе, — жадно, без разбора, а медленно, смакуя каждый оттенок.

Я выругался сквозь зубы и ударил ладонью по мрамору. Звук получился глухим, неудовлетворительным.

Всё было неправильно. Всё шло к тому, чего я боялся больше всего: к импринтингу. К той самой привязке вкуса, о которой вампиры-эмпаты рассказывали шёпотом и только в кругу самых доверенных.

Если ты нашёл человека, чьи эмоции идеально резонируют с твоим голодом, ты пропал. Ты можешь пить кого угодно, но сыт не будешь. Ты можешь не видеть его месяцами, но думать будешь о нём каждый день. Ты можешь пытаться забыть, но твой организм, твоя вампирская сущность не забудет. Она будет требовать, выть и сводить с ума, пока ты не сдашься и не вернёшься к источнику.

Я выключил воду и вышел из душа, не вытираясь. Прошёл в спальню, лёг на кровать и уставился в потолок. Сна не было — вампиры редко спят, — но иногда я позволял себе лежать неподвижно, с закрытыми глазами, имитируя человеческий ритуал. Это помогало думать. Или не думать, что в моём случае было почти одним и тем же.

Но сегодня не помогало ничего.

Я лежал и видел её. Её веснушки, разбежавшиеся по переносице. Её зелёные глаза, меняющие оттенок при каждом движении. Её руки, нервно теребящие ремешок сумки. Её губы — пухлые, с приподнятыми уголками, которые не опускались, даже когда она рассказывала о самом страшном. И её запах. Этот невозможный, сводящий с ума запах, который я чувствовал даже сейчас, в своей собственной спальне, за много километров от неё.

Я открыл глаза и сел на кровати.

Нет. Так не пойдёт. Я должен отказаться от неё. Завтра же. С утра позвоню Ирме и скажу, что пациентку Ветрову нужно передать другому специалисту. Придумаю причину — конфликт расписания, непрофильный случай, что угодно. Ирма не станет задавать лишних вопросов, она вообще никогда не задаёт лишних вопросов, за что я ей и плачу.

Я встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и посмотрел на город. Где-то там, в одном из тысяч освещённых окон, спала она — рыжеволосая девушка, которая не знала, что носит в себе кладбище чужих смертей. Девушка, чей страх сводил меня с ума. Девушка, которая видела во сне чёрную воду — ту самую, в которой я тонул двести лет назад, когда умирал человеческой смертью.

Девушка, которую я не мог и не должен был видеть снова.

Я простоял у окна до рассвета, а когда ноябрьское солнце — бледное, негреющее, едва пробивающееся сквозь серую пелену облаков — показалось над крышами, я принял окончательное решение.

Я знал, что это ошибка. Знал так же точно, как то, что солнце никогда не взойдёт на западе, а мёртвые не возвращаются.

И всё же я не мог иначе.

Где-то глубоко внутри, под слоями столетнего цинизма и врачебной этики, под правилами Камиллы и страхом перед Советом, шевелилось то, что я давно считал похороненным. Любопытство, интерес и желание — не голод, а другое, более тонкое, почти забытое.

Я хотел её увидеть, но не как пациента, не как нексуса и не как источник пропитания.

Просто увидеть.

И это, пожалуй, было самым страшным из всего, что произошло со мной за последние двести лет.

Глава 3. Голод

Голод бывает разным. Самый страшный — тот, что живёт не в теле

Эдриан

До среды оставалось три дня.

Я прожил их в странном, неестественном для себя ритме — не работал, а функционировал. Принимал пациентов, пил их пресные эмоции, возвращался домой, смотрел в потолок, снова шёл в клинику. Механизм, отлаженный десятилетиями практики, работал исправно, но шестерёнки скрежетали. Я знал почему, просто не хотел называть причину вслух.

Во вторник вечером я сорвался.

Это случилось не в кабинете и не в клубе, а в собственной спальне, где я провёл последние два часа, лёжа на кровати и изучая трещину на потолке, которой раньше не замечал. Трещина была тонкой, едва заметной, и шла от люстры к углу комнаты. Я разглядывал её с тем бессмысленным вниманием, с каким человек, лишённый сна, разглядывает узоры на обоях, и пытался не думать о завтрашнем утре.

Не получалось.

Я встал, прошёл в ванную, даже не включая свет — вампирское зрение прекрасно обходилось без него, — и встал под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не чувствовал её тепла. Вернее, чувствовал, но оно не приносило ни расслабления, ни облегчения — просто касалось кожи и стекало вниз в сливное отверстие.

Я упёрся ладонями в мраморную стену душевой, опустил голову, закрыв глаза, и увидел её.

Это было не воспоминание — воспоминания у вампиров тускнеют, теряют чувственную окраску, остаются чем-то вроде старой фотографии: знаешь, что было, но не помнишь, как пахло, как звучало, как касалось. А то, что я видел сейчас, было ярче реальности. Лиса сидела в моём кресле — рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо, — и её губы были приоткрыты, а ресницы подрагивали, потому что она снова погружалась в свой страх. И запах — тёмный шоколад, дым, ночная фиалка — плыл ко мне, окутывал, проникал в каждую клетку моего мёртвого тела.

Я застонал сквозь зубы и сжал ладонью член. Грубо, без нежности, потому что я не заслуживал нежности, и она, та, что сидела сейчас в моём воображении, не заслуживала того, что я с ней делал, но остановиться я уже не мог.

В моей фантазии она не была пациенткой. Не было кресла, не было кабинета, не было врачебной этики, которую я сам себе придумал, чтобы оправдать восемьдесят лет воздержания. Была только она — на коленях передо мной, с расширенными от страха зрачками и приоткрытыми губами. И её густой, ароматный, невозможный страх тёк ко мне, и я пил его, пил жадно, не сдерживаясь, как не позволял себе пить ни разу за двести лет.

Я двигал рукой быстро, резко, почти причиняя боль — боль была единственным, что ещё связывало меня с реальностью, с водой, хлещущей по плечам, с мраморной стеной под ладонями, с тихим гулом вентиляции под потолком. Всё остальное было там — с ней.

Я представлял, как она смотрит на меня снизу вверх, и в её зелёных глазах страх смешивается с желанием, как её пульс учащается, как её пальцы сжимаются на моих бёдрах, как её хрипловатый голос шепчет моё имя…

Я кончил с глухим, злым рычанием, и в тот же миг видение разбилось вдребезги. Никакого облегчения, только пустота, только холод и вода, всё ещё хлещущая по плечам, и отвращение к самому себе, липкое и густое, как масло.

Я стоял под душем ещё долго, хотя вода давно остыла и даже начала жечь кожу — вампиры чувствительны к перепадам температур, но сейчас мне было всё равно. Потом выключил воду, вышел, не вытираясь, и прошёл в спальню. Лёг на кровать, уставился в потолок.

Трещина всё ещё была там — тонкая, едва заметная, идущая от люстры к углу. Я смотрел на неё и думал о том, что всё идёт не так. Что завтра я увижу Лису снова. Что завтра мне придётся сидеть в трёх метрах от неё и делать вид, что я врач. Профессионал. Что я не хочу впиться клыками в её эмоциональное поле и выпить его до дна.

Я закрыл глаза и позволил себе короткую, горькую усмешку.

Профессионал. Врач. Целитель душ.

Двести лет я убеждал себя, что стал кем-то большим, чем просто вампиром. Что моя работа — не прикрытие для охоты, а настоящее призвание. Что я помогаю людям. Что я, чёрт возьми, приношу пользу. И вот теперь, спустя два столетия самодисциплины и самоконтроля, одна-единственная девушка с рыжими волосами и паническими атаками разнесла все мои убеждения вдребезги быстрее, чем я успел произнести слово «контрперенос».

Я лежал без сна до самого рассвета, а когда серое ноябрьское утро заползло в окна, поднялся, оделся — тёмный костюм, светлая рубашка, никакого галстука, всё как обычно, — и отправился в клинику. Ирма встретила меня в приёмной и сообщила, что пациентка Ветрова подтвердила приём на десять.

— Кофе? — спросила Ирма, хотя прекрасно знала, что я не пью кофе. Это был наш ритуал: она предлагала, я отказывался, и так каждое утро.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Ирма, пациентку Ветрову, когда придёт, пожалуйста, проводите сразу в кабинет. Без ожидания.

Ирма кивнула, и я прошёл к себе, закрыл дверь, сел в кресло и стал ждать.

Часы на стене отсчитывали минуты. Девять тридцать. Девять сорок. Девять пятьдесят. Я смотрел на циферблат и думал о том, что за всю свою двухсотлетнюю жизнь я никогда, ни разу не ждал ни одного человека с таким нетерпением и таким ужасом одновременно. Даже Катрин. Даже в ту ночь, когда…

Я оборвал мысль. Не сейчас. Только не сейчас.

В десять ноль две дверь кабинета открылась, и вошла Лиса.

На ней был горчичный свитер крупной вязки, который я видел во время нашей первой встречи, или похожий, и тёмные джинсы.

Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей. Веснушки на носу выглядели ярче, чем в прошлый раз, словно она провела выходные на солнце, хотя солнца в ноябре не бывает. И глаза — зелёные, в крапинку, смотрели на меня с плохо скрываемым волнением.

— Доброе утро, — сказала она, и голос у неё был чуть более напряжённым, чем в прошлый раз. — Я пришла, как вы просили.

— Доброе утро, Лиса. — Я указал на кресло. — Садитесь.

Девушка села, поставила сумку на пол, сцепила пальцы на коленях — точь-в-точь как три дня назад. Только теперь в её позе было что-то ещё, кроме волнения.

Любопытство? Настороженность?

Я не мог понять, а лезть в её эмоциональное поле до начала сеанса не хотел. На самом деле попросту боялся, что не смогу остановиться.

— Как вы себя чувствовали эти три дня? — спросил я, откидываясь в кресле и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Странно, — сказала она и вдруг усмехнулась. — Вообще-то, хорошо. Слишком хорошо. Я не хочу сглазить, но после нашего первого сеанса у меня не было ни одной панической атаки. Даже в метро или в лифте. Я спала спокойно две ночи подряд. Две ночи, доктор Морро. Вы понимаете, что это для меня значит?

Понимал ли я? О, да. Я понимал даже слишком хорошо.

Я выпил из неё столько накопленного страха, что её нервная система впервые за год получила передышку, но я не мог ей этого сказать.

— Это хороший знак, — произнёс я, старательно изображая профессиональное удовлетворение. — Значит, мы движемся в верном направлении.

— Да, но… — она замялась, и я заметил, как её пальцы крепче сжали колени. — Мне снился тот же сон. С чёрной водой. Только теперь…

— Что теперь?

— Теперь там был человек. На берегу. Мужчина. Я не видела его лица, но я знаю, что он смотрел на меня. И он… ждал.

У меня внутри всё похолодело. Чёрная вода. Мужская фигура на берегу. Ожидание. Если это было тем, о чём я думал, — если её сон был эхом моей собственной смерти, моего собственного перехода, — то всё было гораздо хуже, чем я предполагал. Нексус не просто впитывает чужие смерти. Она впитывает мою…

— И как вы себя чувствовали, когда проснулись? — спросил я, тщательно скрывая дрожь в голосе.

— Странно, — повторила девушка и вдруг покраснела — густо, пятнами, от шеи к щекам. — Мне было… не по себе. Но не страшно, а скорее…

Лиса замолчала, и я не стал её торопить. Я видел, как эмоции кружатся вокруг неё — смущение, стыд, что-то ещё, более тёплое, более интимное, во что я не позволил себе вслушиваться. И поверх всего этого всё те же тёмный шоколад, дым и ночная фиалка, от которых у меня снова начали расширяться зрачки.

Я с трудом заставил себя остаться на месте.

— Давайте попробуем ещё раз то упражнение, которое мы делали в прошлый раз, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, даже скучающе. — Закройте глаза. Представьте себе сон. Чёрную воду. Фигуру на берегу. Но теперь не стойте на месте, а попробуйте подойти ближе.

Лиса кивнула, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Я видел, как расслабляются её плечи, как замедляется дыхание, как ресницы перестают подрагивать. Она погружалась в транс быстро, слишком быстро для обычного человека, но для нексуса это было естественно.

Я ждал. Она молчала. Прошло полминуты, минута, две. Я уже собирался заговорить, когда девушка вдруг вздрогнула всем телом, словно от удара током, и её дыхание перехватило.

— Я вижу его, — прошептала она. — Ближе. Почти лицо. Но оно…

— Какое?

— Размытое, как будто под водой. — Её голос задрожал. — Он протягивает руку. Я хочу подойти, но что-то меня не пускает.

— Что именно?

— Не знаю. Страх. Но не мой. Чужой. Как будто кто-то другой боится, чтобы я подошла.

У меня перехватило горло. Чужой страх. Страх, который она впитала. Мой страх, потому что две ночи назад, лёжа без сна в своей спальне, я до смерти боялся именно этого: что она подойдёт слишком близко и увидит то, что не должна видеть.

— Это хороший прогресс, Лиса, — сказал я, и это было самой большой ложью из всех, что я когда-либо произносил в этом кабинете. — На сегодня достаточно. Мы продолжим в следующий раз.

Девушка открыла глаза, и я увидел, как в них мелькнуло разочарование. Может быть, она ждала, что я объясню ей, что это значит. Может быть, ждала, что я скажу что-то ещё — что-то утешительное, врачующее, но я молчал.

Я не мог говорить, потому что всё моё существо было занято одним-единственным желанием: выпить её страх. Прямо сейчас, без церемоний, без врачебной этики, без дурацкого правила, которое я сам себе придумал. Просто наклониться, вдохнуть и забрать всё.

Я не сделал этого.

Лиса встала, взяла сумку, попрощалась вежливо, чуть холоднее, чем в прошлый раз, и вышла. А я остался сидеть в кресле, сжимая подлокотники так, что дерево захрустело.

Когда за ней закрылась дверь, я поднёс ладонь к лицу и посмотрел на пальцы. Они снова дрожали. Совсем как три дня назад, только теперь дрожь была сильнее, глубже, она шла откуда-то изнутри, из той древней, животной части меня, которая жила инстинктами и не признавала никаких правил.

Импринтинг.

Я закрыл глаза и произнёс это слово вслух тихо, почти неслышно, словно боялся, что сам звук придаст ему реальность. Но реальность уже наступила. Она сидела в этом кресле, пахла тёмным шоколадом и дымом, видела во сне мою смерть и краснела, рассказывая о том, что чувствовала после пробуждения. А я… Я сидел напротив и делал вид, что могу это контролировать.

За окном занимался серый ноябрьский день. Где-то внизу, на набережной, спешили по своим делам обычные люди. Они не знали, что где-то совсем рядом находится вампир, который только что понял: он пропал. Бесповоротно и окончательно. Навсегда.

Я открыл глаза, взял телефон и набрал номер.

— Ирма, — сказал я. — Запишите Ветрову на пятницу. В то же время.

Пауза. Ирма что-то говорила — кажется, про плотность расписания и про то, что пятница уже занята, — но я не слушал. Я смотрел на пустое кресло напротив, на примятую подушку, на едва заметный след от её ладони на подлокотнике, и думал о том, что правило, которое я не нарушал восемьдесят лет, только что перестало иметь значение.

Осталось только одно правило. Самое древнее и самое страшное. То, которое вампиры моего типа передают из уст в уста, не записывая ни в каких книгах:

«Если ты встретил свой вкус — ты уже мёртв. Вопрос только в том, как долго ты будешь падать».

Я положил трубку и улыбнулся — криво, горько, без тени веселья.

Что ж. Видимо, пришло время падать.

Глава 4. След

Иногда мы чувствуем чьё-то присутствие задолго до того, как увидим лицо

Лиса

Из клиники я вышла в странном состоянии — лёгкая, почти невесомая, словно кто-то вынул из моей груди камень, который я таскала там последний год, и выбросил за ненадобностью.

Дышалось глубоко, ровно, без привычного спазма в горле. Но внутри, где раньше лежала эта тяжесть, теперь поселилось что-то другое — смутное беспокойство, неоформленное, безымянное. Как будто я потеряла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно.

Я остановилась у выхода из бизнес-центра и подняла лицо к небу. Серое, низкое, ноябрьское — оно висело над городом, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки. Пахло сыростью, прелой листвой и речной водой из канала. Обычный петербургский ноябрь, беспросветный и промозглый, но сегодня даже он казался мне почти красивым.

Я сунула руки в карманы джинсов и пошла вдоль набережной, не разбирая дороги. В голове крутился сегодняшний сеанс. Вернее, не сам сеанс, а он. Эдриан Морро. То, как он смотрел на меня сегодня, — иначе, чем в прошлый раз.

Тогда, три дня назад, его взгляд был профессиональным, оценивающим, с лёгким холодком. Сегодня в нём появилось что-то ещё — голодное, острое, почти опасное. И вместе с тем он выглядел хуже: бледнее, осунувшееся, с тенями под глазами. Как человек, который не спал несколько ночей подряд. Или как человек, который борется с чем-то внутри себя и проигрывает.

Я вспомнила, как он попросил меня закрыть глаза и представить сон. Как его низкий, обволакивающий голос вёл меня к чёрной воде, к фигуре на берегу. Как страх начал уходить — не сам, не постепенно, а сразу, рывком, словно кто-то открыл невидимый клапан и спустил давление. И как, открыв глаза, я увидела его лицо — белое, с расширенными зрачками и пульсирующей жилкой на виске.

«Ничего особенного. Простая релаксационная техника. Вы хорошо поддаётесь».

Врёт. Определённо врёт. Я не знала, что именно он делал, но это не было «простой релаксационной техникой». Никакая релаксация не могла вытянуть из меня год накопленного ужаса за десять минут. И никакая релаксация не могла оставить самого психотерапевта в таком состоянии, словно он только что пробежал марафон.

Я свернула с набережной в переулок и вскоре оказалась перед кофейней — маленькой, уютной, с деревянными рамами и жёлтым светом внутри. «Фонарь» — гласила вывеска. Я заходила сюда пару раз, когда училась в университете, но потом забыла. Сегодня кофейня показалась мне спасением: горячий кофе, двадцать минут покоя, возможность разложить мысли по полочкам.

Я толкнула дверь, и звякнул колокольчик.

Внутри было тепло и почти пусто, только пара студентов с ноутбуками в углу да пожилая дама с книгой у окна. Я заказала капучино и села за столик у стены, спиной к залу, чтобы никто не мешал. Кофе принесли быстро — густая пенка, присыпанная корицей, — и я обхватила чашку ладонями, впитывая тепло.

Итак, что мы имеем? Психотерапевт, который лечит панические атаки без таблеток и без обычных техник. Который выглядит так, словно не спит и не ест. Который не отражается в зеркале, и это не галлюцинация, я проверила сегодня дважды, пока шла к двери. И который смотрит на меня так, будто я не пациентка, а… кто? Лакомство? Добыча?

Я отхлебнула кофе и обожгла язык. Поморщилась. Ладно. Я допускаю невозможное, и он не человек. Допустим, всё, что я читала в подростковом возрасте про вампиров, эмпатов и прочую нечисть, — не выдумка. Что тогда? Почему ему плохеет после сеанса? Почему он просит меня закрывать глаза и представлять страх? И почему мой страх уходит, а он остаётся бледным и дрожащим?

Ответ напрашивался сам собой, но я боялась его формулировать, потому что если я права — если он каким-то образом забирает мой страх себе, — то это объясняло всё. И его состояние после сеансов. И моё неожиданное исцеление. И то, что он продолжает вести меня, хотя явно что-то скрывает.

И то, что я продолжаю к нему ходить, хотя в глубине души понимаю: это опасная игра.

— Прошу прощения.

Я вздрогнула и подняла глаза. Перед моим столиком стоял мужчина. Молодой, лет двадцати пяти на вид, светловолосый, с голубыми глазами и улыбкой, которая должна была показаться обаятельной, но почему-то не показалась. Что-то в ней было неправильное — слишком широкая, слишком ровная, словно он долго тренировал её перед зеркалом.

— Я не хотел вас напугать, — сказал он, и голос у него оказался приятным — тёплый баритон с лёгкой хрипотцой. — Вы пролили кофе.

Я опустила взгляд и только теперь заметила, что чашка в моих руках накренилась и коричневая лужица растеклась по столу, капая на пол. Чёрт. Я так глубоко задумалась, что перестала контролировать собственные руки. Вот тебе и исцеление: от панических атак избавилась, зато приобрела рассеянность.

— Ой, — сказала я и схватила салфетку. — Спасибо. Я просто задумалась.

— Бывает. — Мужчина продолжал стоять, не уходя, и я почувствовала лёгкий укол раздражения, потому что не люблю, когда незнакомцы зависают над душой. — Разрешите? — Он указал на стул напротив.

Я хотела сказать «нет». Честное слово, хотела, но он уже садился — плавно, уверенно, с той особой грацией, которую я недавно видела у другого человека. И это сходство заставило меня еще больше насторожиться.

— Меня зовут Марк, — сказал он, протягивая руку. — Я тут часто бываю, а вас раньше не видел.

— Лиса, — ответила я и пожала его ладонь, которая оказалась прохладной. Не ледяной, как у Эдриана, но определённо холоднее, чем должна быть у человека, который только что зашёл с улицы в тёплую кофейню.

— Лиса, — повторил он, пробуя моё имя на вкус, и улыбнулся ещё шире. — Красивое имя. Редкое.

— Спасибо.

Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем следовало. Я почувствовала, как его большой палец скользнул по моему запястью — лёгкое, почти невесомое движение, но от него у меня по коже побежали неприятные мурашки.

Я отдёрнула руку и сделала вид, что занята пролитым кофе.

— Вы живёте где-то рядом? — спросил Марк, не обращая внимания на мою очевидную неловкость. — Я бы запомнил такую девушку.

— Нет, — ответила я коротко. — Проходила мимо.

— Жаль. — Он откинулся на спинку стула, и я заметила, что он не сводит с меня глаз. Не так, как смотрят мужчины, пытающиеся познакомиться, — с интересом, с прикидкой, с лёгким флиртом.

Нет. Он смотрел так, как смотрят на диковинный экспонат в музее. Изучал. Оценивал. И ещё — принюхивался. Я видела, как его ноздри чуть расширяются, словно он пытается уловить запах.

Внутри у меня всё сжалось от ужаса.

— Мне пора, — произнесла я и встала, комкая в руке мокрую салфетку. — Приятно было познакомиться.

— Взаимно. — Марк тоже встал, и я заметила, что он высокий — почти как Эдриан, только сложён более атлетично. — Надеюсь, ещё увидимся, Лиса.

Я не ответила. Бросила на стол купюру, подхватила сумку и вышла из кофейни быстрее, чем следовало. Колокольчик звякнул за моей спиной, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, отрезвляя.

Я прошла полквартала, прежде чем позволила себе остановиться и перевести дух. Сердце колотилось — не панически, как раньше, а тревожно, предупреждающе.

Что это было? Случайная встреча или нет? И почему этот Марк тоже смотрел на меня так, словно я была не человеком, а… добычей?

Я помотала головой и пошла к метро. Хватит. Хватит с меня загадок на сегодня. Сначала Эдриан Морро с его серебряными глазами и холодными руками, теперь этот — с голодным взглядом и странной манерой принюхиваться.

Может, у меня просто паранойя? Может, паническое расстройство перешло в какую-то новую стадию — манию преследования, например. Может, мне нужно не к психотерапевту, а к психиатру, и желательно стационарно?

Но что-то внутри — то самое чутьё, которое я привыкла игнорировать последний год, — говорило: нет, не паранойя. Всё, что происходит со мной в последние дни, — реально. И Эдриан, и Марк, и мой дар, и эти дурацкие сны с чёрной водой — всё это части одной картины, которую я пока не могла сложить.

Дома я первым делом скинула кеды, прошла на кухню и выпила стакан воды — холодной, прямо из-под крана. Потом села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в окно. За стеклом темнело — ноябрьский день короток, сумерки сгущались уже к четырём. Где-то в доме напротив зажглись окна — жёлтые прямоугольники, чужие жизни, в которых не было ни вампиров, ни эмпатов, ни чёрной воды.

Я завидовала им. Тем, кто не знает, что мир устроен сложнее, чем написано в учебниках.

Потом я вспомнила про сон. Сегодня, на сеансе, Эдриан попросил меня подойти к фигуре ближе, и я почти увидела лицо. Почти. Ещё немного, и… Что? Что бы я увидела? Его лицо? Лицо человека, который стоит на берегу чёрной воды и ждёт меня уже много лет?

Я спрыгнула с подоконника и пошла в спальню. Раздеваться не стала, а просто легла поверх покрывала, натянула плед до подбородка и закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось понять. Хотелось снова оказаться там — у чёрной воды, — и на этот раз не бояться. Подойти, протянуть руку и увидеть.

Я не заметила, как заснула.

Чёрная вода была спокойной. Гладкой, как зеркало. Она не плескалась, не бурлила, не пыталась затянуть меня в свою глубину — просто лежала у моих ног, отражая небо, которого не было. Я стояла на берегу босиком, в том самом горчичном свитере, в котором была днём, и смотрела на противоположный берег.

Он был там. Мужская фигура. Высокая, сухощавая, смутно знакомая. Я не видела лица, но знала — это он. Тот, кто снился мне каждую ночь. Тот, кто ждал.

Я сделала шаг к воде. Ещё один. Холод коснулся пальцев ног — не обжигающий, а мягкий, почти ласковый. Вода расступилась, принимая меня. Я вошла по щиколотку, по колено, по пояс. Чёрная гладь смыкалась вокруг моего тела, но не душила, не тянула на дно, а словно обнимала. И я поплыла — медленно, размеренно, не сводя глаз с фигуры на том берегу.

Когда я выбралась на сушу, он стоял совсем близко. Протягивал мне руку — длинные пальцы, бледная кожа, серебряный перстень на указательном. Я подняла глаза. Лицо всё ещё было размытым, но черты проступали яснее, чем раньше: высокие скулы, прямой нос с горбинкой и серые глаза с тёмным ободком.

— Эдриан, — прошептала я.

Он не ответил, но его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и это прикосновение было тёплым — не холодным, как в кабинете, а тёплым, живым, человеческим. И от этого тепла внутри у меня что-то дрогнуло, распахнулось, раскрылось навстречу.

Я проснулась в четыре утра. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце колотилось часто-часто, но не от страха, а от чего-то другого.

Тело горело. Внизу живота пульсировало тепло, которое не имело никакого отношения к панике. Я все ещё чувствовала его прикосновение, словно он держал меня за руку не во сне, а наяву. И мне хотелось, чтобы он держал меня не только за руку.

Я перевернулась на бок и сжала бёдра. Зажмурилась. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — не размытое, как во сне, а чёткое, такое, каким я видела его сегодня в кабинете. Острые скулы. Серые глаза, темнеющие у зрачков. Губы — чётко очерченные, сжатые в вежливую полуулыбку. И голос — низкий, обволакивающий, вибрирующий где-то в груди.

Я застонала и провела ладонью по животу, спускаясь ниже. Бельё было влажным. Я не хотела этого и хотела одновременно. Хотела представить, что это не мои пальцы, а его. Что он здесь, рядом, в этой комнате, в этой постели. Что он наклоняется ко мне и его дыхание касается моей шеи. Что его низкий, обволакивающий голос шепчет что-то, чего я не могу разобрать, но от чего внутри всё сжимается в сладком спазме.

Я двигала рукой быстро, почти отчаянно, не заботясь о том, что могу разбудить соседей скрипом кровати. Перед глазами плыли образы — его лицо, его руки с длинными пальцами, его волосы, упавшие на лоб.

Я представила, как он смотрит на меня — не профессионально, не оценивающе, а так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет. И от этого взгляда внутри меня всё взорвалось — ярко, остро, почти болезненно. Я вскрикнула, зарывшись лицом в подушку, и спустя минуту затихла, тяжело дыша.

В комнате было тихо. Фонарь за окном всё так же рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце постепенно замедлялось. Медленно-медленно возвращался стыд — липкий, горячий, знакомый.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Я схожу с ума, — произнесла вслух.

Я лежала так долго, глядя в темноту и пытаясь понять, что со мной происходит. Пациентка влюбилась в своего психотерапевта — классика, Фрейд был бы доволен. Но всё было сложнее. Я не просто влюбилась. Я чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом даже когда его не было рядом. Я видела его во сне. Знала о нём то, чего не должна была знать. И он знал обо мне то, чего не знал никто. Даже я сама.

Когда за окном начало сереть, я встала, прошла на кухню и поставила чайник. Руки дрожали, но не от паники, а от предвкушения, потому что завтра — то есть уже сегодня — пятница. И в десять утра я снова увижу его.

Я села за стол, обхватила кружку с чаем ладонями и улыбнулась сама себе, устало, безрадостно.

— Ты пропала, Лиса Ветрова, — вынесла я вердикт сама себе. — Окончательно и бесповоротно.

Чай был горячим и горьким. Совсем как правда, которую я пока не готова была принять.

Глава 5. Приглашение

В каждом мире есть те, кто следит из тени. И те, кто решается выйти на свет

Эдриан

Приглашение пришло в четверг вечером — белый конверт без марки, без обратного адреса, только моё имя, выведенное каллиграфическим почерком на плотной бумаге. Ирма положила его на мой стол поверх истории болезни какого-то пациента, и я сразу узнал и бумагу, и почерк. Совет клана пользовался такими конвертами последние лет пятьдесят, потому что Виктор любил традиции, особенно те, что подчёркивали его власть.

Я вскрыл конверт. Внутри — карточка из того же плотного кремового картона: «Совет старейшин Северного клана приглашает Эдриана Морро на внеочередное собрание. Пятница, девятнадцать часов. Особняк на Большой Конюшенной. Присутствие обязательно». Ни подписи, ни печати. Только голая, неприкрытая власть, не нуждающаяся в формальностях.

Я отложил карточку и посмотрел в окно. За стёклами уже темнело — ноябрьский вечер наваливался на город, как одеяло. Где-то там, в лабиринте улиц и каналов, жила своей обычной жизнью Лиса Ветрова. Сегодня утром я снова её принимал и снова едва не сорвался. С каждым сеансом становилось всё труднее удерживать дистанцию. Она пахла всё ярче, всё гуще, и её страх теперь преследовал меня не только во снах, но и наяву. Я ловил его в офисе, на улице, в собственной спальне. Он въелся в мою одежду, в мою кожу, в мои мысли.

А теперь ещё и Совет.

Я знал, что это значит. Совет не собирается по пустякам. Если Виктор вызывает всех старейшин и требует присутствия рядовых членов клана, значит, случилось что-то серьёзное. Или вот-вот случится.

В пятницу я закончил приём на час раньше обычного, отпустил Ирму и поехал на Большую Конюшенную. Особняк Совета — старый, дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде и чугунными воротами — стоял в глубине двора, скрытый от посторонних глаз.

Смертные проходили мимо, не замечая его: на доме лежало старое вампирское заклятие, отводящее глаза. Никто из людей не помнил, что находится за этими воротами, и никто не задавал вопросов.

Я толкнул калитку и вошёл во внутренний двор. Фонари уже горели — жёлтые шары света в ноябрьской мгле. Дорожка, выложенная брусчаткой, вела к парадному входу. На ступенях стояли двое молодых вампиров из охраны Совета — новенькие, я их не знал. Они скользнули по мне взглядами, узнали, расступились.

Внутри особняк не изменился за последние сто лет. Та же анфилада, тот же паркет, натёртый до зеркального блеска, те же портреты на стенах — бывшие старейшины, давно ушедшие в небытие или покинувшие город. Тяжёлые шторы на окнах, приглушённый свет канделябров, запах воска и старого дерева. И тишина — та особая, глубокая тишина, какая бывает только в домах, где никто не спит.

Я прошёл через гостиную в малый зал, где обычно проходили собрания. Зал был почти полон — вампиры Северного клана, человек тридцать, сидели на стульях, расставленных полукругом. Кто-то обернулся на мой приход, кто-то кивнул, кто-то сделал вид, что не заметил. Я ни с кем особенно не дружил, за двести лет одиночество становится привычкой, от которой трудно отказаться.

В центре, на возвышении, стояло кресло старейшины — массивное, с высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым бархатом. Рядом с ним, чуть позади, расположился Марк. Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей неизменной улыбкой — слишком широкой и ровной. Я заметил его сразу, но не подал виду. Марк был из тех вампиров, кто любит играть на публику: молодой, амбициозный, с вечной иронией в голосе и вечным чувством собственного превосходства.

Сам Виктор появился минуту спустя. Он вошёл через боковую дверь — высокий, грузный, в неизменном сером костюме, с серебряными висками и тяжёлым лицом, на котором время оставило больше следов, чем на лицах большинства вампиров.

Говорили, что Виктор был обращён уже в зрелом возрасте — ему было под шестьдесят, когда он переступил черту, — и потому его внешность сохранила печать прожитых лет. Это делало его ещё более внушительным.

Молодые вампиры часто выглядели слишком совершенными, слишком гладкими и оттого ненастоящими. Виктор был настоящим. От него веяло силой и опасностью, как от старого медведя, который уже не молод, но всё ещё способен сломать хребет одним ударом лапы.

— Господа, — произнёс он, опускаясь в кресло. Голос у него был глухим, низким, с хрипотцой. — Благодарю всех, кто пришёл. Прошу садиться.

Я нашёл свободный стул в третьем ряду и сел, стараясь не привлекать внимания. Виктор обвёл зал взглядом — медленно, тяжело, задерживаясь на каждом лице, — и начал.

— Как вам известно, в последние недели в городе участились случаи нелегальной охоты. Трое молодых вампиров — из тех, что были обращены без разрешения Совета, — напали на людей в Василеостровском районе. Двое смертных госпитализированы. Один мёртв. Полиция ищет объяснения, и пока что списывает всё на бандитские разборки, но долго так продолжаться не может. Если люди начнут подозревать правду, нам всем придётся туго.

По залу прокатился шёпот. Кто-то справа от меня выругался вполголоса. Я молчал. Нелегальная охота была проблемой старой, как сам вампиризм, потому что всегда находились те, кто не желал соблюдать правила. Обычно Совет сам разбирался с нарушителями, но, судя по тону Виктора, на этот раз всё было серьёзнее.

— Я усилил патрули, — продолжал он. — Охрана Совета будет работать в две смены. Кроме того, я прошу всех членов клана, имеющих доступ к смертным в профессиональной или личной сфере, быть особенно осторожными. Никаких лишних контактов. Никаких подозрительных ситуаций. Если кто-то из вас привлекает внимание людей, избавьтесь от этого внимания. Любым способом.

Он сделал паузу и снова обвёл зал взглядом. На мгновение его глаза задержались на мне — дольше, чем на других, — и внутри у меня всё похолодело. Неужели знает? Неужели Марк доложил о моей пациентке?

Но Виктор ничего не сказал и перешёл к другим вопросам: распределение охотничьих территорий, спор из-за клуба в центре города, какой-то конфликт между молодыми вампирами и старейшинами на юге. Я слушал вполуха, думая о том, что мне нужно как можно скорее убраться отсюда, пока никто не задал лишних вопросов.

Собрание закончилось около девяти. Вампиры потянулись к выходу, обсуждая услышанное. Я тоже встал и направился к двери, но не успел сделать и трёх шагов, как дорогу мне преградил Марк.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и улыбался — всё той же неестественно широкой улыбкой, которая не затрагивала голубых глаз. Свет канделябров падал на его светлые волосы, делая их почти золотыми. Красивый, сволочь. И знает об этом.

— Морро, — произнёс он, растягивая мою фамилию, как дорогую карамель. — Давно не виделись.

— Марк, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты прекрасно знаешь, что виделись мы на прошлом собрании. Месяц назад.

— Месяц — это много. За месяц многое может случиться. — Он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне.

Мы были почти одного роста, но Марк держался агрессивнее — расправленные плечи, вздёрнутый подбородок.

— Как твоя практика? Говорят, у тебя новые пациенты.

Я почувствовал, как внутри закипает холод. Не гнев — гнев для вампира слишком горяч, слишком человечен. Нет, что-то другое, древнее, инстинктивное. Охранительное. Он говорил о практике, но смотрел при этом так, словно знал что-то ещё. Знал о ней.

— Практика в порядке, — ответил я. — А твои дела? Всё так же бегаешь на посылках у Виктора?

Улыбка Марка дрогнула — на долю секунды, но я заметил. Попадание. Он не любил, когда ему напоминали о его положении. При Викторе он был кем-то вроде личного помощника — не старейшина, не член Совета, а мальчик на побегушках с красивой улыбкой и полезными знакомствами.

— У каждого своя роль, — сказал он, и голос его стал чуть холоднее. — Кстати, о ролях. Я тут на днях встретил одну интересную девушку. Рыженькая такая. С веснушками. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Сказала, что проходила мимо, но от неё пахло тобой. Странно, да? Для пациентки, которая просто проходит мимо.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него и ждал. Марк был из тех, кто любит говорить, и рано или поздно он проговаривался.

— Ты же знаешь правило, — продолжил он, поигрывая запонкой на манжете. — Клиентов не пьют. Старое доброе правило, утверждённое Камиллой, верно? Ты его, кажется, сам придумал, когда открывал практику.

— Я её не пью, — сказал я, и голос прозвучал ровно, даже скучающе.

Хорошо. Значит, я ещё способен контролировать себя.

— Врёшь. — Марк прищурился и подался вперёд, почти вплотную.

Я почувствовал его запах — дорогой одеколон, что-то цитрусовое, а под ним холод, всегдашний холод вампирской кожи.

— От тебя разит ею. Я почувствовал это ещё в кофейне, когда она пролила кофе. Знаешь, у неё очень интересный запах. Необычный. Я таких раньше не встречал.

Я сжал кулаки в карманах пальто. Она пролила кофе. Случайно? Или он сам подстроил встречу? Марк был достаточно ловок, чтобы разыграть случайное знакомство, и достаточно любопытен, чтобы проверить пациентку, от которой пахло мной.

— Ты следил за ней, — сказал я, и это был не вопрос.

— Наблюдал, — поправил он. — Из чистого любопытства. И знаешь, что я заметил? Она не простая смертная. У неё есть что-то в эмоциональном поле. Я не смог разобрать, что именно, но ты, я думаю, уже в курсе. Ты же у нас специалист.

Повисло молчание. Свечи в канделябрах потрескивали. Где-то в глубине особняка хлопнула дверь, последние гости расходились. Мы стояли в пустом коридоре, друг напротив друга, и воздух между нами был натянут, как струна.

— Чего ты хочешь? — спросил я, наконец.

— Я? — Марк улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Ничего. Просто предупреждаю. Виктор тоже заметил. Точнее, заметил, что ты ведёшь себя странно. Пропускаешь собрания, отказываешься от общих охот, выглядишь так, будто не спишь вторую неделю. А теперь ещё и девушка с необычным полем, от которой разиттобой за километр. Сам понимаешь, к каким выводам можно прийти.

— Я разберусь.

— Разберись. — Он отступил на шаг, давая мне пройти. — Потому что если не разберёшься ты, разберутся другие. Ты знаешь Виктора. Он не любит, когда члены клана скрывают что-то, что может быть полезно Совету.

— Ей нечего скрывать. Она обычный человек.

— Обычные люди не пахнут так, — сказал Марк, и его улыбка, наконец, погасла. — Я не знаю, что она такое, но я узнаю. И тебе советую поторопиться.

Я прошёл мимо него, не прощаясь, и вышел во двор. Холодный ноябрьский воздух обжёг лицо, но мне было всё равно. Мысли неслись галопом. Марк знает. Пока не всё — он не понял, что она нексус, — но уже достаточно, чтобы заинтересоваться. А если заинтересовался Марк, то рано или поздно заинтересуется Виктор. И тогда мне придётся либо защищать её от Совета, либо…

Либо обратиться к Камилле. К той, кого я избегал последние восемьдесят лет.

Я остановился посреди двора, поднял голову к небу — серому, низкому, беззвёздному, — и впервые за долгое время произнёс про себя имя своей создательницы. Камилла. Если кто и мог помочь мне защитить нексуса от Совета, то только она. Но она же была и причиной, по которой я поклялся никогда не пить клиентов. Она же была и той, кто обратил меня в ту ночь, когда Катрин умерла.

Я сунул руки в карманы и пошёл к воротам. Решение ещё не созрело, но я знал, что оно близко. А пока мне нужно было вернуться домой, запереть дверь и постараться не думать о том, что Лиса завтра снова придёт на приём. И послезавтра. И послепослезавтра. И что с каждым сеансом я буду привязываться к ней всё сильнее, а Совет будет придвигаться всё ближе.

И однажды эти две линии пересекутся, и тогда мне придётся выбирать.

Я не знал, что выберу, и это было самым страшным.

Глава 6. Прикосновение

Некоторые встречи не случайны — они просто ждали своего часа

Лиса

В пятницу я пришла за пятнадцать минут до приёма и полчаса просидела в приёмной, листая один и тот же журнал по дизайну, который не видела перед собой. Строчки расплывались, картинки сливались в серо-голубые пятна, а мысли крутились вокруг одного: он. Эдриан.

То, что случилось со мной в ночь после второго сеанса — этот странный сон, это пробуждение в четыре утра, это жгучее, стыдное желание, — всё это не укладывалось в голове. Я никогда не была склонна к наваждениям. У меня были мужчины, немного, но были, и ни один из них не вызывал у меня и десятой доли того, что вызывал этот холодный, странный, невозможный человек, с которым я провела в общей сложности от силы пару часов.

Ирма за стойкой печатала что-то на компьютере, не поднимая глаз. Часы на стене отсчитывали минуты: девять пятьдесят две, девять пятьдесят три, девять пятьдесят пять.

Я перевернула очередную страницу, смутно осознав, что на ней изображена гостиная в скандинавском стиле, и вдруг поймала себя на том, что задерживаю дыхание. Как перед прыжком в воду или как перед чем-то неизбежным.

В десять ровно дверь кабинета открылась, и он появился на пороге — сам, без обычного приглашения через Ирму.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким, обволакивающим голосом, у меня по спине пробежала дрожь. — Проходите.

Я встала, чувствуя, как ватные ноги несут меня к двери, и вошла в кабинет. Сегодня шторы были задёрнуты, и свет — тот самый мягкий, приглушённый, что я запомнила с первого раза, — делал пространство похожим на аквариум. Или на подводный грот. Или на тот самый сон, где чёрная вода отражает небо, которого нет.

Я села в кресло, поставила сумку на пол и наконец, подняла на него глаза. Эдриан выглядел хуже, чем три дня назад. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились ещё сильнее, и общая бледность его лица теперь казалась не просто аристократической, а болезненной.

— Как вы? — спросил он, опускаясь в кресло напротив. Тот же вопрос, что и в прошлый раз, те же слова, но интонация иная. Он не спрашивал из вежливости, а спрашивал так, словно ответ был ему жизненно важен.

— Хорошо, — ответила я, и это было правдой — по крайней мере, отчасти. — Приступов больше не было. Я сплю почти нормально, но сны… они изменились.

— Каким образом?

Я замялась. Как объяснить ему, что в моих снах он больше не стоит на противоположном берегу, а подходит ближе? Что я чувствую тепло его руки, хотя в реальности его пальцы холодны как лёд? Что я просыпаюсь среди ночи с желанием, которого не должна испытывать к собственному психотерапевту?

— Фигура на берегу, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Она приближается. В прошлый раз я видела только силуэт. Теперь я вижу руку. Лицо всё ещё размыто, но я знаю, что это мужчина. И он… зовёт меня. Не словами. Просто я знаю, что он хочет, чтобы я подошла.

Эдриан молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотник. Заметила, как дёрнулась жилка на виске. И ещё — как расширились его зрачки, заполняя серую радужку чернотой.

— Давайте попробуем упражнение, — сказал он после долгой паузы. — Как в прошлый раз. Закройте глаза и представьте себе этот сон. Только теперь не останавливайтесь на берегу. Подойдите к воде, а потом — к нему.

— Вы хотите, чтобы я вошла в воду? — Мой голос дрогнул.

— Да. Но вы не утонете, потому что я здесь. Я рядом. — Он чуть подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее. — Доверьтесь мне.

Я посмотрела в его глаза — серые, с тёмным ободком, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков, — и кивнула. Потому что, вопреки всему, я действительно ему доверяла. Может быть, зря. Может быть, это было самое глупое решение в моей жизни. Но я доверяла ему так, как не доверяла ни одному врачу, ни одному человеку за последний год.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

Чёрная вода появилась сразу — она ждала меня. Гладкая, неподвижная, отражающая пустоту. Я стояла на берегу босиком, в своём горчичном свитере, и смотрела на противоположный берег. Он был там. Та же фигура, что и раньше, но теперь ближе. Я видела его силуэт отчётливее — высокий, сухощавый, с широкими плечами и узкими бёдрами. И рука, протянутая ко мне, была бледной, с длинными пальцами.

Я вошла в воду. Холод коснулся щиколоток, коленей, бёдер, но не обжигал, а обнимал, принимал в себя. Я шла медленно, чувствуя, как вода смыкается вокруг моего тела, как она поднимается к груди, к шее, к подбородку. А потом я поплыла, и это было странно, потому что я никогда не умела плавать во сне.

Когда я выбралась на противоположный берег, он стоял прямо передо мной. Протянутая рука — длинные пальцы, серебряный перстень на указательном, бледная кожа. Я подняла глаза. И увидела лицо.

Эдриан. Но не тот Эдриан, что сидел сейчас в кресле напротив меня. Этот был моложе — лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Одет не в рубашку с закатанными рукавами, а в старинный мундир — тёмно-синий, с серебряным шитьём, с эполетами на плечах. Волосы длиннее, собраны в низкий хвост. И глаза — те же, серебряные, с тёмным ободком, — смотрели на меня с такой любовью и с такой болью, что у меня перехватило дыхание.

— Катрин, — прошептал он. Не мне, а ей. Той, другой, чьё лицо было моим лицом, чьи глаза были моими глазами, чьё сердце билось в моей груди.

Я хотела ответить, но не успела, потому что видение разорвалось. Чёрная вода исчезла. Вместо неё — бальная зала, залитая светом сотен свечей. Пары кружатся в вальсе, дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах. И мы — он и я, — танцуем посреди этого сияющего водоворота. Его рука лежит на моей талии, моя ладонь — на его плече. Мы кружимся, кружимся, кружимся, и мир вокруг расплывается в золотое пятно.

А потом — выстрел.

Яркая вспышка. Кровь на снегу. И его лицо — белое, мёртвое, с остановившимися глазами. И мой собственный крик — не Лисы, а Катрин, — разрывающий зимнюю ночь.

Я вскрикнула. Уже в реальности. Уже в кресле, в кабинете, с открытыми глазами, из которых текли слёзы. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Лёгкие горели, горло сжимал спазм — предвестник панической атаки, который я знала слишком хорошо.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла та зала, те свечи, та кровь на снегу. И его лицо — мёртвое, а потом снова живое, но уже другое, сегодняшнее, склонившееся надо мной с выражением, которого я никогда раньше не видела.

— Лиса. — Его голос прорвался сквозь пелену. — Лиса, вы меня слышите?

Я попыталась ответить и не смогла. Горло сжалось. Паника накатывала жаркими, удушающими волнами, и я судорожно хватала ртом воздух, но он не шёл. Мир начал сужаться до размеров игольного ушка. Я умираю, мелькнула мысль. Вот так глупо — в кабинете психотерапевта, от собственного сна, от собственного видéния, от собственного…

И тогда он взял меня за руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья крепко, но не грубо, и я почувствовала холод. Но не тот холод, что был раньше, и не холод мёртвого тела. Другой холод — чистый, отрезвляющий, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Он прошёл от запястья вверх по руке, к плечу, к шее, к затылку, и паника отступила. Не ушла совсем, но отступила, словно зверь, которого ударили по носу.

Я сделала вдох. Настоящий, глубокий, полной грудью. Воздух пах сандалом и чем-то пряным. Его запах.

А потом пришло видение. Не сон — другое. Короткая, ослепительная вспышка, которая длилась долю секунды, но вместила в себя целую вечность.

Я увидела ночь. Зимнюю, морозную, с полной луной над заснеженным садом. Увидела особняк с колоннами — тот самый, из бальной сцены. Увидела мужчину в мундире — Эдриана, но живого, человеческого, с румянцем на щеках и кровью на губах. Он лежал на снегу, и снег вокруг него был красным. Над ним склонилась женщина, я не видела её лица, только затылок, тёмные волосы, собранные в высокую причёску. Она держала его голову на коленях и плакала, а потом подняла глаза, и это была я. Не Лиса, а Катрин. Женщина с моим лицом, с моими глазами, с моими веснушками на носу.

Видение погасло. Я моргнула и увидела перед собой Эдриана. Настоящего. Живого — в той мере, в какой он вообще мог быть живым. Он стоял на коленях перед моим креслом, сжимая мою ладонь в своих руках, и смотрел на меня так, словно увидел призрак.

— Вы видели? — прошептала я, и голос был хриплым, чужим.

Он не ответил, но я знала: видел. Всё, что видела я и, может быть, что-то ещё, чего я не поняла или не запомнила.

— Кто такая Катрин? — спросила я.

Его лицо дрогнуло. Всегда неподвижное, всегда контролируемое, оно вдруг утратило свою безупречную маску. На долю секунды я увидела под ней другое лицо — растерянное, испуганное, полное боли. Лицо человека, который потерял что-то очень давно и только что нашёл это снова.

— Я не знаю, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным. — Клянусь вам, Лиса. Я не знаю.

— Но вы видели то, что видела я. Бальную залу. Выстрел. Женщину с моим лицом.

Он молчал. Его пальцы всё ещё сжимали мою ладонь, и я чувствовала их холод — теперь уже не отрезвляющий, а просто холодный. Холод мёртвой кожи. Холод того, кто не дышит, не спит, не отражается в зеркалах.

— Катрин умерла очень давно, — сказал он, наконец. — Это всё, что я помню.

— Но я видела её. Я была ею.

— Я не знаю, что это значит. — Он отпустил мою руку и поднялся.

Движения его были резкими, неуклюжими — не те плавные, текучие движения, к которым я привыкла, а дёрганые, почти человеческие. Он отошёл к окну и встал там спиной ко мне, глядя на серый ноябрьский город за стеклом.

— Возможно, ваш дар сильнее, чем я предполагал. Возможно, вы способны не только впитывать эмоции, но и считывать чужую память.

— Чужую? — Я поднялась с кресла, ноги держали плохо, но я всё равно встала. — Это была ваша память, Эдриан. Та ночь, особняк. Та женщина. Вы знали и любили её.

Он обернулся. Лицо снова было спокойным — маска вернулась на место. Только глаза оставались чёрными, и это пугало сильнее, чем всё остальное.

— На сегодня сеанс окончен, — сказал он, и голос его был голосом врача, а не мужчины: холодным, профессиональным, отстранённым. — Я запишу вас на следующую неделю. Ирма согласует время.

— Эдриан…

— Всего доброго, Лиса.

Я стояла посреди кабинета и смотрела на Морро. Он смотрел на меня. Между нами было три метра ковра и много лет неразрешённой боли, и я не знала, как преодолеть ни то, ни другое.

— Хорошо, — выдохнула я, беря сумку. — Но я вернусь, потому что должна знать, что со мной происходит. И что произошло с вами.

Он ничего не ответил. Я вышла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось, но паника ушла. Вместо неё внутри разрасталось странное чувство. Не любопытство, а нечто большее.

Узнавание.

Словно часть меня, которая спала много лет, вдруг проснулась и заговорила на языке, которого я не знала, но понимала.

Я отлепилась от двери и пошла к выходу. Ирма проводила меня равнодушным взглядом. Лифт пришёл сразу, и я спустилась вниз, на улицу, под серое небо, в холодный ноябрьский день. Но холод больше не пугал меня. Я несла внутри себя что-то, что было теплее любого солнца.

Память о жизни, которой я не жила, и чужую любовь, которая длилась много лет.

Глава 7. Ночной гость

Правда приходит без стука и

остаётся навсегда

Лиса

Дома я первым делом включила чайник, потом — ноутбук, затем снова выключила чайник, потому что поняла, что не хочу чая. Я вообще не понимала, чего хочу. Вернее, понимала и хотела узнать, кто такой Эдриан Морро на самом деле, но не знала, с чего начать.

За окном шёл дождь. Мелкий, ноябрьский, почти ледяной — он стучал по жестяному отливу, и этот звук обычно меня успокаивал. Сегодня не помогал. Я сидела на диване, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях, и в сотый раз прокручивала в голове сцену в кабинете. Его лицо — белое, с расширенными зрачками. Его пальцы, сомкнувшиеся вокруг моего запястья. Видение: особняк, снег, кровь, женщина с моим лицом. И его голос, когда он сказал: «Катрин умерла много лет назад».

Много лет…

Я открыла поисковик и вбила: «Эдриан Морро». Результатов вышло немного — страница клиники, несколько отзывов пациентов, статья в каком-то психологическом журнале десятилетней давности. Ничего из того, что было раньше.

Я пролистала дальше, потом ещё дальше — ничего. Никаких упоминаний до середины восьмидесятых годов прошлого века, когда он вдруг появился в городе и открыл практику. Я проверила другие поисковики, зашла в архивы, даже в какой-то сомнительный сайт с оцифрованными газетами — пусто.

Человек с такой внешностью, с такой речью, с такими манерами не мог возникнуть из ниоткуда в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. У него должны были быть родители, школа, университет — все те бумажные следы, которые оставляет за собой любой человек, живущий в современном мире. Но у него их не было. Совсем.

Я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Ладно. Допустим. Допустим, он действительно тот, о ком я думаю. Допустим, вампиры существуют. Допустим, он — один из них. Допустим, женщина из видения — это я в прошлой жизни. Что тогда? Что мне делать с этой информацией? Бежать? Прятаться? Заявить в полицию со словами: «меня лечит вампир, примите меры»?

Я усмехнулась, и смех получился невесёлым.

Чайник на кухне снова закипел и выключился с тихим щелчком. Я не двинулась с места. Дождь за окном усилился, теперь он не стучал, а барабанил, и ветер швырял капли в стекло. Где-то в доме напротив хлопнула оконная рама, и этот резкий, неожиданный звук заставил меня вздрогнуть.

А потом раздался стук в дверь.

Я замерла. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Гостей я не ждала. Подруг, которые могли бы заявиться без предупреждения, у меня было немного, а Яна жила на другом конце города и в такое время сидела дома с ребёнком.

Соседи? Курьер?

Нет, для курьера слишком поздно.

Стук повторился — три коротких удара, тихих, но настойчивых.

Я встала, на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной площадке горел тусклый свет, и в его жёлтом круге стоял Эдриан Морро. Без пальто. Без зонта. В одной рубашке, насквозь мокрой от дождя. Волосы, обычно зачёсанные назад, упали на лоб мокрыми прядями. Он стоял, опустив голову, и было в его позе что-то такое потерянное и сломленное, что я, больше не раздумывая, открыла дверь.

— Вы? — вырвалось у меня.

Эдриан поднял голову. Глаза — серые, не чёрные, как в кабинете, — смотрели на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела. Не врач, не хищник, не загадочный незнакомец из прошлого. Просто человек. Уставший, испуганный, промокший до нитки человек, который не знал, куда идти, и почему-то пришёл сюда.

— Я должен вам кое-что рассказать, — сказал он.

Голос звучал глухо, надтреснуто — совсем не так, как в кабинете. Я посторонилась, пропуская его в прихожую. Он вошёл, и с его одежды на пол закапала вода.

— Подождите здесь, — сказала я и пошла в ванную за полотенцем.

Когда я вернулась, Морро стоял на том же месте, не решаясь пройти дальше. Я протянула ему полотенце. Он взял его — наши пальцы соприкоснулись, и я снова почувствовала холод его кожи, — и принялся машинально вытирать лицо и волосы.

— Садитесь, — указала ему на диван. — Я сейчас чай поставлю.

— Не нужно чая. — Он поднял на меня глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на благодарность. — Я не пью чай.

— Что вы пьёте?

Мужчина не ответил, и я сама поняла глупость вопроса. Вампиры не пьют чай. Они пьют другое…

Я прошла в комнату и села в кресло напротив дивана. Эдриан опустился на край сиденья, напряжённый, как натянутая струна, и положил полотенце на колени.

— Я эмпат, — начал он. — Это правда. Я действительно чувствую эмоции других людей, но я не просто чувствую их. Я… питаюсь ими.

— Питаетесь, — повторила я. Слово прозвучало странно, почти неприлично.

— Да. Эмоции для меня как пища. Без них я слабею, теряю силы, в конце концов, умираю. Поэтому я стал психотерапевтом. Пациенты приходят ко мне со своим страхом, болью, виной, и я впитываю эти эмоции. В небольших количествах, чтобы не навредить. Это позволяет мне жить среди людей, не причиняя им зла.

Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то медленно, со скрипом, встаёт на место. Вот почему после сеанса мне становилось легче. Он забирал мой страх. Пил его. А потом сидел бледный и обессиленный, потому что то, что он пил, было слишком сильным для него.

— А что насчёт зеркал? — спросила я. — Вы не отражаетесь в них.

Он вздрогнул, едва заметно, но я уловила.

— Вы заметили.

— Заметила. В первый же день. И во второй. И сегодня.

Он помолчал, глядя в пол. Потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени у меня внутри всё перевернулось. — Я не всё могу вам рассказать. Не сейчас. Есть вещи, которые вам пока не нужно знать ради вашей же безопасности. Но я хочу, чтобы вы знали главное: я не причиню вам вреда. Никогда.

— А тот человек из моего сна? Из видения? Кто он?

— Это я. До того, как стал тем, чем стал.

— А женщина?

— Катрин. — Он произнёс это имя так, словно оно жгло ему губы. — Она была моей невестой. Она умерла, спасая меня. Это всё, что я помню.

— А я?

Морро поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, — сказал он. — Возможно, вы — это она. Возможно, просто похожи. Возможно, ваш дар открывает вам доступ к моей памяти. Я не знаю, Лиса. Я ничего не знаю.

Он замолчал. Дождь за окном стих, только редкие капли стучали по отливу. В комнате было тихо, тепло, и свет от торшера падал на его мокрые волосы, на бледное лицо, на руки, сжимавшие полотенце.

Я встала с кресла и подошла к нему. Сама не знаю зачем. Ноги сами несли. Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, и в этом взгляде было что-то, что заставило меня забыть обо всём: о врачебной этике, о том, что он, скорее всего, не человек, о том, что мы знакомы меньше двух недель. Всё это перестало иметь значение.

Я опустилась на диван рядом с ним. Он не шевелился, а только смотрел на меня, и его зрачки медленно расширялись, заполняя радужку чернотой.

— То, что вы видели во сне, — сказал он тихо, — это не просто видение. Это моя память. Когда вы прикоснулись ко мне, вы открыли канал. Теперь мы связаны.

— Что это значит? — прошептала я.

— Это значит, что я чувствую вас. Даже когда вас нет рядом. И вы, возможно, чувствуете меня.

Я вспомнила ту ночь после второго сеанса. Пробуждение в четыре утра. Желание, которое не было моим или было? Вспомнила, как представляла его лицо, его руки, его голос. Как кончила, думая о нём. И поняла: да, я чувствовала его. Чувствовала всё это время.

— Вы пили мои эмоции, — сказала я.

— Да.

— И я чувствовала это.

— Да.

— А вы? Вы чувствовали то, что чувствовала я?

Он закрыл глаза — на секунду, не больше, — и когда открыл их снова, в них стояла такая мука, что я невольно подалась вперёд.

— Каждую ночь, — сказал он. — Каждую минуту. Ваш страх, ваша боль, ваше… желание. Я чувствовал всё и не мог остановиться.

Я протянула руку и коснулась его лица. Кожа была холодной как всегда, но под моими пальцами она словно потеплела. Эдриан замер. Я провела ладонью по его щеке, по линии скулы, по виску, где всё ещё пульсировала жилка. Он закрыл глаза и выдохнул — долгий, прерывистый выдох, похожий на стон.

— Лиса, — прошептал он. — Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю.

Я наклонилась и поцеловала его.

Это был странный поцелуй. Не такой, как я ожидала, — не горячий, не жадный, не торопливый, а медленный, изучающий, как разговор на языке, которого никто из нас не знал, но оба понимали.

Его губы были прохладными, но не холодными, и от них исходил тот самый запах — сандал, пряности, что-то ещё, — который я запомнила с первого сеанса. Я чувствовала, как он пьёт меня — не кровь, нет, что-то другое, — и от этого по телу расходилось тепло, мягкое и густое, как мёд.

А потом я прикусила губу. Случайно или не случайно, и капля крови выступила на коже.

Морро сначала замер, а потом резко, почти испуганно отстранился, и я увидела его лицо. Зрачки залили радужку полностью, и глаза теперь были не серыми, не чёрными даже, а какими-то бездонными, как два колодца, ведущие в пустоту. Губы приоткрылись, и я увидела клыки — удлинившиеся, заострившиеся, — и на одном из них блестела капля моей крови.

— Вы даже не представляете, что делаете со мной, — сказал он, и голос его был не голосом, а рычанием — низким, гортанным, вибрирующим где-то глубоко в груди.

Он встал — резко, одним текучим движением, — и отступил к двери.

— Мне нужно идти.

— Эдриан…

— Я пришёл сказать вам правду. Я сказал то, что мог. Остальное — позже. Когда будет безопасно.

— Безопасно для кого?

Морро не ответил. Бросил полотенце на стул и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась сидеть на диване одна, в тишине, прижимая пальцы к губам. Они всё ещё чувствовали его поцелуй. И кровь — свою кровь, которую он попробовал.

Я слизнула каплю с губы. И в тот же миг меня захлестнуло — волна чужих эмоций, не моих, его. Страх, голод, желание, отчаяние, нежность, боль. Всё это смешалось в один коктейль, от которого закружилась голова и подкосились ноги. Я откинулась на спинку дивана и зажмурилась.

Он хотел меня. Не как пациентку и не как воплощение давно умершей невесты, а как женщину. И это желание было таким сильным, что пугало его самого.

Я открыла глаза и улыбнулась — глупой, пьяной улыбкой, которую никто не видел. Потом встала, прошла на кухню и наконец, включила чайник. Теперь мне действительно хотелось чаю.

За окном снова начался дождь. Я стояла у плиты, грела руки о горячий чайник и думала о том, что только что переступила черту, за которой моя жизнь уже никогда не будет прежней. Что теперь я связана с Эдрианом каналом, о котором он говорил, и что эта связь будет только усиливаться. Что он опасен, и я это знаю.

И что, несмотря на всё это, я жду следующей встречи с таким нетерпением, какого не испытывала никогда и ни к кому.

Я налила чай, села за стол и сделала глоток. Чай был горьким, потому что я забыла положить сахар, но мне было всё равно.

Глава 8. Откровение Совета

У любой силы есть иерархия. У любой иерархии — свой страх

Эдриан

Вызов пришёл через два дня после ночного визита к Лисе. Не конверт, не записка, а личный звонок. Виктор никогда не звонил сам, предпочитая общаться через секретарей, помощников и прочую свиту. Но в этот раз на экране моего телефона высветился именно его номер: короткий, из четырёх цифр, известный только членам Совета. Я смотрел на экран несколько секунд, прежде чем ответить. Знал: если Виктор звонит сам, значит, разговор будет серьёзным.

— Морро, — произнёс он без приветствия. Голос, как всегда, глухой, с хрипотцой. — Завтра в восемь. Особняк. Приходи один.

И отключился.

Я положил телефон на стол и посмотрел в окно. За стёклами темнело, ноябрьский день угасал быстро, словно кто-то прикручивал фитиль. Я думал о том, что Виктор не вызвал бы меня одного, если бы речь шла об обычном деле. Охота, распределение территорий, внутренние склоки — всё это решалось на общих собраниях. Личный вызов означал одно: он точно знает. Или догадывается. Или и то, и другое.

Я не стал тянуть. Ровно в восемь я уже стоял перед воротами особняка на Большой Конюшенной. Те же фонари, та же брусчатка, та же тишина, нарушаемая только шорохом ветра в голых ветвях. Но сегодня двор был пуст: ни охраны на ступенях, ни молодых вампиров у входа. Особняк словно вымер или затаился.

Дверь открылась сама — точнее, её открыл невидимый слуга из тех, кого Виктор держал для хозяйственных нужд. Я вошёл в холл, миновал гостиную, поднялся по лестнице на второй этаж, в личный кабинет старейшины. Этот кабинет видели немногие, потому что Виктор редко приглашал кого-либо в своё приватное пространство. И уж точно не для светских бесед.

Кабинет оказался меньше, чем я ожидал. Никакой показной роскоши, никаких портретов на стенах и канделябров. Письменный стол красного дерева, два кресла, книжный шкаф с томами в тёмных переплётах, камин, в котором горел настоящий огонь. Виктор сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Он не предложил мне сесть, и я остался стоять у двери.

— Закрой дверь, — приказал он.

Я закрыл.

— Садись.

Я сел в кресло напротив. Оно было неудобным — жёсткая спинка, низкое сиденье, — и я невольно подумал, что это сделано намеренно. Виктор любил, чтобы посетители чувствовали себя неуютно.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — произнёс он, и это был не вопрос.

— Предполагаю, что не для того, чтобы обсудить мою практику.

— Твоя практика, — повторил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на насмешку. — Твоя практика — это отдельная тема. Мы к ней ещё вернёмся, но сначала поговорим о девушке.

Я ждал. Лицо моё оставалось неподвижным, я слишком давно научился контролировать мимику, чтобы позволить себе дрогнуть при слове «девушка». Внутри всё сжалось в ледяной ком, но снаружи я был спокоен.

— Лиса Ветрова, — продолжил Виктор, выкладывая на стол тонкую папку.

Откуда она у него? Кто-то из Совета навёл справки? Или у него свои люди в клинике?

— Двадцать шесть лет. Панические атаки. Направлена неврологом. Твой пациент уже… сколько? Почти две недели. И за это время ты успел нарушить как минимум три правила.

— Я не нарушал правил, — сказал я ровно.

— Первое: ты пьёшь клиента. — Он поднял руку, пресекая мои возражения. — Не перебивай. Я знаю, что пьёшь. От тебя разит ею даже сейчас, хотя она, насколько я понимаю, находится в другом конце города. Второе: ты скрываешь от Совета информацию, которая может быть полезна клану. И третье — самое интересное: ты связался с нексусом.

В кабинете повисла опасная гнетущая тишина. В камине потрескивали дрова. Где-то в глубине особняка скрипнула половица.

— Ты, видимо, думал, что я не узнаю, — усмехнулся Виктор, откидываясь в кресле. — Что старая информация из архивов Камиллы, которую ты читал сто лет назад, никому больше не доступна. Что нексусы — это легенда. Миф. Сказка для молодых вампиров. Ошибка. Но я знаю, что такое нексус. И знаю, какую ценность он представляет.

— Она не ценность, — осмелился возразить я. — Она всего лишь человек.

— Она — эмоциональный резервуар, который собирает в себе страх смерти. Ты представляешь, что это значит? Если нексус выпить досуха — полностью, до последней капли, — вампир, который это сделает, получит такую силу, какая не снилась и старейшинам. Он станет практически неуязвимым. А если такого нексуса обратить, то он сам станет оружием. Источником бесконечной подпитки. Или бесконечного страха, который можно направлять на врагов.

Я молчал. Каждое его слово било точно в цель, потому что я сам думал об этом. Сам представлял, что будет, если кто-то из Совета узнает о даре Лисы.

— Кто ещё знает? — спросил Виктор.

— Марк догадывается. Он следил за ней. Почувствовал запах.

— Марк — щенок. Он не понимает, с чем имеет дело. Ему интересно, потому что интересно тебе, а не потому, что он видит картину целиком. Но со временем поймёт. И когда поймёт, придёт ко мне, потому что сам не справится. — Виктор помолчал, глядя на огонь в камине. — Вопрос в том, что ты собираешься делать дальше.

— Лечить её, — сказал я. — Она пришла ко мне с паническим расстройством, и я помогаю ей справиться с ним.

— Помогаешь. — Виктор снова усмехнулся. — Ты пьёшь её страх, Морро. Ты подсел на неё, как на наркотик. Я знаю, что такое импринтинг. Видел таких, как ты. Они все говорили то же самое: «я помогаю», «я контролирую», «я не причиню вреда». И все они рано или поздно срывались.

— Я не сорвусь.

— Может быть, ты действительно умеешь держать себя в руках лучше, чем кто-либо из твоего вида. Но дело не в тебе. Дело в ней. — Он подался вперёд и упёрся локтями в стол. — Её дар растёт, и ты это знаешь. С каждым днём она впитывает всё больше, и если рядом не будет того, кто умеет этот дар обуздать, она умрёт. Нексусы не живут долго без контроля. Год, может, два. А она ходит с этим уже почти год, я прав?

Я кивнул.

— Значит, времени у неё осталось немного. Ты можешь продолжать её лечить — пить её страх, облегчать симптомы. Это продлит ей жизнь на несколько месяцев, но не спасёт. Единственный способ спасти нексуса — это обратить его.

Я знал это. Знал с того самого дня, когда понял, кто она такая, но слышать это от Виктора было всё равно что получить удар под дых.

— Ты предлагаешь мне обратить её?

— Я предлагаю тебе выбор. — Виктор откинулся в кресле и снова стал похож на старого медведя — спокойного, уверенного в своей силе. — Первый вариант: ты обращаешь её сам. Как можно скорее. Тогда она становится одной из нас, и Совет признаёт её членом клана. Ты отвечаешь за неё, она отвечает перед тобой, все довольны. Второй вариант: ты отказываешься. Тогда Совет забирает её под свою опеку. Мы сами решим, что с ней делать. Обратим её, используем её дар для нужд клана, может быть, выдадим замуж за кого-нибудь из наших — у Марка, кстати, давно нет пары.

Я сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Третий вариант, — сказал Виктор, и его голос стал мягче, почти вкрадчивым, — ты увозишь её из города. Прячешь. Пытаешься спасти своими силами, но ты же понимаешь, что это не сработает. Ты не сможешь прятать её вечно. Рано или поздно её найдут. И тогда уже ни я, ни Совет не сможем тебе помочь.

— Почему ты даёшь мне выбор? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты мог бы просто забрать её. Приказать. У тебя достаточно сил.

Виктор помолчал. Потом встал, подошёл к камину и взял кочергу. Поворошил угли. Пламя вспыхнуло ярче, отбросив на его лицо красноватые тени.

— Потому что ты — один из лучших, Морро. Ты был одним из лучших, когда я только пришёл в этот клан. Ты держался в стороне от политики, не лез в интриги, не претендовал на место старейшины, и именно поэтому я тебе доверяю. Ты не хочешь власти. Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое. И если я сейчас заберу у тебя девушку, ты возненавидишь Совет, а мне не нужны враги внутри клана.

Он положил кочергу и обернулся ко мне.

— У тебя есть три месяца. За это время ты должен либо обратить её, либо убедить Совет, что она не представляет угрозы и не нуждается в обращении. Если не справишься — мы вмешаемся. И тогда последствия будут уже не на мне, а на тебе.

Три месяца. Я смотрел на огонь в камине и думал о том, что три месяца — это не срок. Это отсрочка, и она пролетит быстрее, чем я успею понять, что делать.

— Я сделаю то, что будет лучше для неё, — сказал я, наконец.

— Я в этом не сомневаюсь. — Виктор вернулся в кресло и взял со стола тонкую папку. — А теперь иди. И постарайся больше не попадаться Марку на глаза. Он, конечно, щенок, но у щенков острые зубы.

Я встал и направился к двери. Уже у порога Виктор окликнул меня.

— Морро.

Я обернулся.

— Она — твоя пара? Та самая, из-за которой ты был обращён?

Я не ответил. Просто смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то медленно, тяжело переворачивается.

— Молчишь, — констатировал Виктор. — Значит, да. Или ты сам ещё не понял, но когда поймёшь, не делай глупостей. Такие истории редко заканчиваются хорошо.

Я вышел, закрыл дверь и спустился по лестнице. Во дворе меня встретил холодный ноябрьский ветер. Я стоял, подняв воротник пальто, и смотрел на небо: серое, низкое, беззвёздное. Три месяца. За три месяца многое может случиться. Она может умереть. Я могу сорваться. Совет может решить, что ждать больше не стоит.

Я пошёл к воротам. Под ногами хрустел гравий. В голове крутились слова Виктора: «Такие истории редко заканчиваются хорошо». Я знал это. Знал не понаслышке, ведь одну такую историю я уже прожил двести лет назад, и она закончилась кровью на снегу.

Но тогда у меня не было выбора, а сейчас — был. И я собирался его использовать, даже если для этого придётся пойти против Совета. Даже если придётся обратиться к Камилле. Даже если придётся поставить на кон всё, что у меня есть.

Потому что Лиса Ветрова была не просто нексусом, не просто пациенткой и не просто женщиной, на чей страх я подсел. Она была чем-то большим — тем, чего я не понимал до конца, но чувствовал каждой клеткой своего мёртвого тела.

Она была моим шансом на искупление.

И я не собирался его упускать.

Г