На обратной стороне луны

Парю один в скафандре - мозг свой парю

.

С этими стариками я познакомился случайно, когда на окраине Казани забрел в квартал панельных хрущевок. Меня привлекли старые кряжистые тополя. Они потрескались от времени и нелюбви людей.

Но эти деревья гордо и с вызовом возвышались посреди двора. Словно заявляли всему миру, мол, мы росли здесь, растем и - будем…

Среди мясистых темно-зеленых листьев набухли гирляндами коробочки семен. Еще пара деньков и накроет все кругом сухим пушистым снегом. На радость пацанам - поджигателям и на горе аллергикам.

«Надо же,– подумал,– в городе все тополя извели, а здесь какой-то заповедный тополиный оазис.»

– Пускай растут,– послышался прерывисты мужской голос, словно его обладателю было тяжело дышать. – Не надо рубить. Скоро они сами издохнут от выхлопных газов…

Поворачиваюсь на голос.

Рыхлый старик с пышной седой шевелюрой на голове широко, но как-то неестественно улыбается мне. Рядом с ним на деревянной скамейке сидит, выставив вперед худые ноги с острыми коленями, другой дед. Этот насупился. Колет взглядом. Лицо вытянутое вперед.

– Вы из управляшки? – смотрит настороженно.

– Упаси боже, – отвечаю, – шел мимо и увидел такую красоту… – киваю в сторону тополей. Редкость в города по нынешним временам. Умирающий вид. Выкорчевывается под корень везде.

– И мы умирающий вид, – продолжает улыбаться рыхлый старик. – И нас повсеместно выкорчевывают…

– Не болтай ерунды, – заворчал жилистый дед. – Кто тебя выкорчевывает? Вон какая ряшка… Сам любого завалишь.

– Да я же образно. Пенсионеры уходят… Их болезни косят. Невнимание… Ну и вообще, время приходит уйти соответственно законам природы, – старик говорил, не переставая улыбаться

Хмурый отмахнулся, всем видом показывая, что не хочет слушать эту чушь. Обратился ко мне:

– Ворчит и ворчит… Надоел. А посмотришь божий одуванчик. Улыбается постоянно… Так говоришь, тополя наши понравились? Сами еще будучи пацанами помогали родителям сажать. Грозятся скоро убрать их отсюда. Постарели. Начнут падать – не дай бог кого покалечат… Вот сидим, жалеем их. И себя жалеем. Вроде прощаемся.

– А я о чем?– широко и неестественно продолжает беспрестанно улыбается толстяк. – Куда не ткнешься – нигде старики не нужны. Вся пенсия уходит на лекарства. Бесплатных не дают. Не знают куда нас девать. В одно старом фильме показывали, как в старину в Японии дети своих престарелых родителей уносили в горы умирать…

Худой старик прервал:

– Это чушь… В Японии больше всего долгожителей бодреньких.

Улыбающийся не унимается – гнет свое.

– Потому что они боятся, если станут немощными их в горы отнесут. Хи-хи-хи… У нас этот обычай не приживется - на всех гор не хватит. Разве только на луну стариков отправлять. На ее обратную сторону, чтобы глаза не мозолили.

– Ты и оттуда своим ворчанием достанешь,– оппонент улыбающегося старика разъясняет мне. – У него после инсульта так парализовало лицевые мышцы. Превратился в человека, который все время улыбается и постоянно ворчит… Видать, в мозгах что-то тоже заклинило.

.

Мне нравилось слушать незлобное пикирование стариков. Кажется, что я их давно знаю.

Но официально познакомились мы только, когда я засобирался уходить.

Улыбающегося звали Павел Петрович Хрустов. Он, пожимая мне руку сказал:

- Хруст.

Худощавый засмеялся:

– Детство у него все еще гуляет в одном месте… По кликухе пацанской живет. Вот он казанский феномен на излете…

– А сам-то, сам… – начал было возмущаться Павел Петрович.

Худой отмахнулся от него, как от мухи и протянул мне руку:

– Называй меня просто Мансур. Иногда можно и по отчеству.

– Какой ты скромняга, Мансур Габдрахманович, – улыбка Павла Петровича не изменилась. – Знаешь какая у него фамилия? Шулайбулаев. И погоняло соответствующее – Шулайбулай.

Мансур Гадрахманович видимо успел заметить мелькнувшие в моих глазах вопрос.

– В далекие царские времена в деревне моего пра, пра и еще много раз пра, мой предок и царский писарь не могли понять друг друга. На каждый вопрос предок, не знавший русского языка отвечал – шулай була. По - татарски это озаначает дословно - так будет. Правильно, Петрович?

– Шулай була!

– И записали моего предка в государственный переписной толмут по фамилии Шулайбулаев.

Павел Петрович хихикнул:

– И стали его потомки получать погоняло Шулайбулай.

– Ты вроде не сидел Петрович, – сказал Мансур Габдрахманович, а манеры у тебя зековские. Или я чего-то про тебя не знаю?

– А у тебя, Шулайбулай, ментовские повадки… Одно от другого иногда мало чем отличается.

.

Следующий раз мы свиделись только через два года. Я на этот раз специально заглянул в этот двор.

Старики будто и не уходили никуда. Также сидели рядышком на тай же самой скамейке. Но вокруг ни одного тополя. Только короткие толстые култышки стволов сочились соком.

– Вот так оно… – продолжал улыбаться своей вечной улыбкой инсультник. – Порезали и порубали наших тополят. Старушки - наши соседки неуемны жалобоми забросали все службы. До мэрии добрались. Приехали молодцы с топорами и пилами. И все - за час было дело кончено. Обещали выкорчевать корни и рябин насажать. Когда они еще вырастут. Не увидим мы… Сердце сжало… Аж, скорую вызывал.

– Да ладно тебе... Опять начинаешь ныть. Ты и без этого скорую в день по два раза вызываешь. Молодцы, что срубили. Два дерева рухнули минувшей зимой. Хорошо никого не покалечили. У самого же была аллергия на тополиный пух… Ты же, настырный, маскировался… Лапшу всем на уши вешал. Мол это от инсульта глаза слезятся и прочие гадости в организме происходят… А до инсульта от чего все это было? Плавали – знаем, что от чего бывает.