Алиса Калина
Слышно и точка. Как жить эту жизнь, не смотря ни на что

Знакомство

С чего должен начать неизвестный науке автор?

Если автор вежливый, то, наверное, со знакомства. Этим мы сейчас и займёмся, а заодно разберёмся, откуда взялось название этой книги.

Зовут Меня Алиса, и за последние несколько лет все мои друзья поняли, что моё имя опасно произносить вслух, ведь можно вызвать демона из умной колонки, когда он тебе совсем не нужен.

Я всегда говорю, что живу самую обычную жизнь, с одним лишь нюансом — у меня полностью отсутствует зрение. Когда люди узнают об этом, у них возникает ряд самых разных вопросов, большинство из которых, однако, повторяются. Я обычно не ухожу от ответа, потому что считаю, что чем больше в обществе знают об особенностях незрячих людей, тем лучше это самое общество будет к ним относиться. К сожалению, у многих сложились свои стереотипы, которые мешают нас адекватно воспринимать. Есть, например, мнение, что если человек не видит, то большую часть жизни он проводит в четырёх стенах собственной квартиры; или что литературу он может потреблять только в формате аудиокниг… Или взять хотя бы самый распространённый штамп из кино, когда слепой при знакомстве ощупывает лицо собеседника — это, как минимум, неэтично, не говоря уже о том, что удовольствия от такой процедуры мало. В реальности такое не принято, и ни я, ни мои друзья, не можем привести пример человека, который заводил бы новые знакомства таким способом. Однако рассказывали мне, что некоторые современные родители приучают к этому своих незрячих детей, потому что устоявшиеся штампы берут вверх над здравым смыслом.

Я, конечно, стараюсь подобные мифы развенчивать, а уж когда кто-то замечает у меня обычный сенсорный смартфон или узнаёт, что я сама снимаю видео для своих социальных сетей, то я даже невооружённым глазом вижу, как у человека рушится привычная картина мира.

Я потеряла зрение с рождения, поэтому другой жизни у меня и не было. Однако это не помешало мне дважды окончить университет, освоить ряд музыкальных инструментов, выучить несколько иностранных языков и преподавать их, а ещё объездить внушительный список стран. В дальнейшем я обязательно расскажу вам про то, как провела месяц в Индии и семестр в Австрии, как ездила в Малайзию и Грузию с толпой незнакомых людей, как четверо практически слепых устроили отпуск в Таиланде, и много чего ещё… Поговорим мы и о том, как учиться в школе, и почему инклюзивное образование в нашем случае — идея сомнительная; попробуем понять, можно ли наладить отношения с кино и искусством, и посмотрим, как современные технологии и AI облегчают нам жизнь — без них я бы точно не разработала ряд своих проектов, ведь для этого надо было становиться программистом, а не филологом.

Конечно, сейчас в интернете информации о современных незрячих людях намного больше, чем какие-то десять лет назад; даже книги по теме написаны моими коллегами. И тогда может возникнуть вопрос, а зачем я взялась за это, раз уже всё сказано?

Ну, во-первых, опыт каждого уникален, и наверняка есть то, о чём другие и не говорили; а во-вторых, я верю, что на каждого автора найдётся читатель — читатель думающий, где-то спорящий, где-то поддерживающий...

И пусть с чем-то, написанным здесь, можно не соглашаться, но тем и хорошо разнообразие источников, что оно позволяет ознакомиться с несколькими мнениями и сформировать своё.

Только, пожалуйста, постарайтесь не включать чувство жалости — цели его вызвать у меня нет и никогда не будет; я всего лишь хочу описать, как живётся без зрения на самом деле, без прикрас. Да, иногда это сложно, иногда неудобно, но почти всегда весело и с приключениями.

И прежде чем пуститься в полноценное повествование, пара слов о том, почему книжка называется именно так. А возможно, вы уже и сами разобрались, по крайней мере с первым словом — раз уж нет зрения, то есть слух; вот как жить ещё и без него, я себе слабо представляю. А что за точка такая?

А это намёк на шрифт Брайля, к которому мы ещё не раз вернёмся. Думаю, вы знаете про специальную азбуку для слепых, состоящую из этих самых выпуклых точек. Сейчас государство обязывает некоторые заведения размещать у себя таблички, напечатанные по брайлю — например, на дверях кабинетов или на стенах, или на спинках сидений поездов, чтобы можно было найти своё место. Но иногда происходит забавное, и эти таблички вешают вверх ногами или закрывают под стекло — чтобы лучше сохранились. Но ведь они созданы как раз для того, чтоб их руками читали, а для прощупывания мелких точек сквозь стеклянную поверхность надо обладать ещё и экстрасенсорными способностями. Их, конечно, незрячим тоже частенько приписывают, но это уже совсем другая история.

О хулиганских песнях и самодельных книгах

Когда в семье рождается незрячий ребёнок, у родителей есть два пути — принять этот факт и воспитывать полноценного человека, или же войти в состояние безнадёги и не способствовать становлению самостоятельной личности. В моём случае, к счастью, сработал первый сценарий, и я точно могу сказать, что от детства получила всё и даже больше.

Я родилась в середине 1990-х, и в то время народ не знал ни интернета, ни искусственного интеллекта. Честно, я даже не очень представляю, где мои родители добывали информацию о том, что вообще со мной делать.

Это сейчас можно найти огромное количество статей о воспитании незрячих детей, можно обратиться к разным, в том числе молодым, специалистам, а тогда многое приходилось постигать методом проб и ошибок. Но, кажется, у моей семьи неплохо получилось.

Я была тем счастливым человеком, который имел двух бабушек, дедушку и прабабушку. Точнее, дедушек тоже было двое, только одного я совсем не помню - зато сохранился его старенький кларнет, на котором дед играл в военном оркестре. Долгое время все в семье почему-то думали, что он окончательно сломан, но года два назад я убедила отца отвезти его на осмотр знающим людям. Оказалось, что пациент вполне жив и даже может издавать звуки. Инструмент этот старый, и сейчас уже никто на подобных не играет, но я всё-таки не теряю надежды когда-нибудь выйти на сцену и с ним.

На этом музыкальные способности членов нашей семьи заканчиваются, поэтому бонус в виде абсолютного слуха я получила явно не генетическим путём, равно как и место в мозгу для десятка иностранных языков. Лингвистических склонностей тоже ни у кого не наблюдалось, ну или почти не наблюдалось. Папа учился в английской школе советского качества, и когда, спустя полтора десятка лет после её окончания жизнь забросила нас в Америку, он смог там объяснятся, несмотря на то, что со школы язык не вспоминал. Бабушка учила немецкий, и как-то мы выяснили, что в свои почти 80 она всё ещё помнила склонение прилагательных, которое у немцев далеко не простое, и эту тему ненавидит большинство изучающих язык.

Второй мой дедушка был моряком, и я, конечно, всегда хотела, чтобы он взял меня с собой в рейс, но в ту пору я была ещё слишком маленькой, а когда выросла, в плавание он уже не ходил. Бабушке в этом отношении повезло больше) Но в качестве компенсации дед иногда развлекал меня всякими словами из европейских языков - кажется, как поздороваться на итальянском и назвать кошку, собаку, корову и лошадь, я знала ещё до того, как научилась читать на русском.

Кстати, о чтении — вместе со мной этому ремеслу училась вся семья, ведь чтобы объяснить азбуку Брайля мне, надо было сначала освоить её самим. Поэтому в нашем доме был период, когда точечный шрифт в разной степени знали все. Больше всех в этом деле преуспели мама с бабушкой; Папа тоже знал, и потом у него был ни один повод пожалеть об этом, потому что в какой-то момент я вошла в роль учителя и заставляла его писать диктанты и сочинения, подчас изобиловавшие ошибками.

Я наловчилась читать и писать довольно быстро, и мне в целом понравилась идея читать книжки. Нам повезло жить в Москве, поэтому визиты в специализированную библиотеку для слепых происходили регулярно вплоть до окончания начальной школы — дальше уже в бой вступили электронные форматы.

Но выбор литературы по Брайлю в тысячи раз уже, чем зрячих книг. И если художественной классики вполне хватало, то познавательных жанров было практически не найти. А я была ребёнком любопытным — Если верить маме, самым частотным словом в лексиконе в первые года полтора у меня было «почему».

Постепенно в дом стали попадать детские энциклопедии, и родственники мне их, конечно, читали вслух, но мне и самой хотелось. Тогда бабушка начала переписывать книги со зрячего на Брайль. Часто к ней присоединялась и я, и тогда для меня устраивались своего рода диктанты. А ночью, когда я уже спала, бабушка продолжала книгопечатание, чтобы на следующий день у меня была своеобразная альтернатива утренней прессы. Можете представить, сколько это занимало времени, если одна страница зрячего текста равна примерно трём-четырём страницам нашего шрифта. Впереди ещё будет глава про Брайль, но уже сейчас понятно, что это не самая лёгкая и быстрая задача. Существует, конечно, специальный принтер, но он был и остаётся игрушкой для богатого сословия.

А когда статус ещё позволял мне не уметь складывать из букв слова, всё та же бабушка создавала аналоги книжек с картинками. Помните сказку про трёх поросят?

Они там ещё в трёх разных домиках жили. Вот бабушка брала оригинальную детскую книжку, и в тех местах, где для зрячих детей были крупные картинки, делала рельефные копии из подручных материалов — был в сказке соломенный дом, значит, в книжке тоже будет соломенный, и глиняный, и деревянный, и поросёнок с волком тоже из чего-нибудь будут… Две таких работы до сих пор хранятся в школе у моей учительницы начальных классов, хотя прошло уже 25 лет. Сейчас тактильные детские книги делают во многих библиотеках, и процесс стал легче, в том числе, благодаря технологиям 3d печати, но тогда ничего этого не было.

Не было и специальных спектаклей в театрах. Сейчас всё больше театров предлагают адаптированные показы для незрячих людей. Если приходит такой человек, ему выдают специальное устройство с наушниками, через которые он слышит комментарий. Где-то в скрытой от глаз будке сидит обученный специалист, который описывает происходящее на сцене — то, что нельзя услышать или понять здравой логикой; то, что простым зрителям видно, а нам нет. Это называется «тифлокомментирование» или «аудиодескрипция», но в моём детстве в России таких страшных слов не знали. Однако в театры мы всё равно ходили, а личным комментатором была мама, чем, вероятно, раздражала сидевших рядом зрителей. Часто после спектакля чужие родители спрашивали её, зачем она вообще водит меня в такие места, и тогда приходилось объяснять, что отсутствие зрения — не повод отрываться от культуры. Та же история была и в музеях, когда мы отбивались от суровых смотрителей, готовых убить нас за прикосновение к экспонатам. Это, к сожалению, до сих пор приходится делать, но всё-таки не так часто. Впрочем, разговор о культурном досуге у нас ещё впереди.

Помимо прочих детских увлечений я любила петь - голосила лет с пяти - не в ноты, но уверенно, и исключительно за закрытыми дверями. Я включала радио или кассету с детскими песнями и учила всё, что цепляло ухо. Но слушать эти вопли никому было нельзя. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался дедушка. Как-то раз он спел мне, пятилетней, шуточную песенку про водку , которая гласила следующее:

Перестанем водку пить, будем денежку копить.

Как накопим рублей пять, купим водочки опять.

А дальше случилось неожиданное - я выдала это бабушке, маме по телефону, а потом в школе в первом классе на уроке музыки, изрядно удивив учительницу. Примерно тогда же в моём репертуаре появился шедевр одесского фольклора "шаланды полные кефали", и меня нисколько не смущало, что мне известно значение только одного из трёх слов в первой строчке, да и в следующих немногим больше. Странно даже, что я не попросила деда рассказать, кто такие биндюжники, и почему они вставали, когда главный герой входил в пивную. Но с тех пор страх сцены куда-то испарился, и домашним приходилось терпеть мои детские концерты — я созывала всех в комнату и выкладывала всё, что успела выучить за очередные пару недель. Вдобавок эти шоу ещё и на диктофон записывались, и как-то, лет в 14, я нашла одну такую кассету — только тогда я осознала, как же больно было родительским ушам, ведь нормальным пением это назвать было ну никак нельзя. Зато репертуар там колебался от совсем детского до очень взрослого, а отдельной строкой шли песни про море. Его любили и я, и дедушка, и рядом с морем мы проводили каждое лето. У бабушки была квартира на Украине, в Мариуполе. Её продали, когда мне стукнуло десять лет, но я до сих пор могу назвать и адрес, и даже номер телефона. Я бы многое отдала, чтобы оказаться там хоть на несколько минут, заодно сорвать и съесть шелковицу по дороге с пляжа, но теперь дома по тому адресу уже нет, и трубку там уже никто не возьмёт... И драматического театра, где я пересмотрела весь детский репертуар, тоже нет…

Мне нравилось слышать украинскую речь на радио и по телевизору, и я даже вела блокнот, в который выписывала зацепившие меня слова с переводом. Этот самодельный словарь по сей день у меня дома лежит, а если я включу что-то несложное на языке, то, думаю, основную мысль смогу понять.

Живя в двух шагах от моря, было бы странно не научиться плавать. Водную стихию я полюбила с очень ранних лет, и вытащить меня из моря было весьма непросто. Как любого нормального ребёнка, купаться меня запускали в нарукавниках, но в один прекрасный день мне просто надоело с ними ходить, и я решила проверить, а что будет, если их не надеть. Как видите, эксперимент увенчался успехом, и я даже не утонула.

Возвращались из Мариуполя мы ближе к сентябрю, и в течение года я ходила в детский сад — в самый обычный, вместе с обычными детьми. Только вот мне там было не очень интересно, и даже не из-за того, что я не вижу, а просто потому, что всю программу развития я уже выполнила. Зато вот тамошним воспитателям я доставляла великое удовольствие, и они даже не хотели, чтобы я уходила, хотя признавались, что порой им было сложно придумать, чем бы таким меня занять, чего я ещё не пробовала. Ну а где-то в пять с половиной лет я отчаянно начала проситься в школу. Я даже помню один момент, как летом мы сидели в какой-то мариупольской поликлинике, и я кричала, что хочу учиться. В конце концов, родители сдались и по возвращение в Москву повели проверять меня на профпригодность в первый класс.