Аркадий Осиповский
Эхо чужого голоса

Глава. Сладкий яд вины

Оливия бежала очень долго по лесу и спряталась за широким деревом. В темноте не так просто было её увидеть. Но он словно знал, куда она бежит и оказался с другой стороны. Он не бежал за ней, а спокойно шёл. Он улыбнулся как ни в чем не бывало, как будто не бил её полчаса назад и не орал на неё как сумашедший.

— Куда ты идешь милая? Я не поспеваю за тобой. Ты все время заставляешь меня переживать. Я так люблю тебя. Но ты совсем не ценишь меня.

Оливия заставила себя дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия, хотя глупо было верить, что дерево защитит её. Юлиан стоял так близко, что она чувствовала едва уловимый запах его дорогого парфюма, смешанный со свежим ароматом раздавленной хвои. Юлиан. Само это имя раньше казалось ей синонимом безопасности. Мягкое, текучее, ласковое. Ей потребовались годы, чтобы понять: эта мягкость была змеиной.

Внутри неё, перекрикивая колотящееся в горле сердце, включился привычный, надрессированный им хор мыслей. «Он прав. Ты снова всё испортила. Зачем ты побежала в лес? Ты ведь знаешь, какой он вспыльчивый, у него был тяжелый день, а ты его спровоцировала. Посмотри на него — он ведь не кричит. Он ищет тебя в темноте. Он волнуется».

Этот внутренний голос Юлиан взращивал в ней по капле. Каждая его вспышка ярости всегда заканчивалась одинаково: её извинениями. Он бил её словами, иногда — руками, а потом садился рядом, брал её заплаканное лицо в свои ладони и мягко шептал, что это она довела его до крайности. И она верила. Верила, что её спасение — это предательство. Что её желание не испытывать боль — это эгоизм.

Но сейчас, глядя на его силуэт в лунном свете, Оливия впервые почувствовала не только удушающую вину, но и что-то новое. Крошечную, острую, как осколок стекла, злость. «Если он так сильно любит меня, почему у меня под кожей лопаются капилляры там, где он держал меня за шею?» — подумала она. Чувство вины не исчезло, оно сидело на её плечах тяжелой гранитной плитой, но этот осколок злости внутри впервые заставил её не сжаться в комок, а сильнее сжать кулаки.

Юлиан сделал шаг вперед, обходя ствол дуба. Лунный свет мягко подчеркнул его безупречные черты лица. Он выглядел не как монстр, а как глубоко несчастный, покинутый человек. В его глазах стояли слезы. Он протянул к ней ладонь — открытую, без оружия, без намека на угрозу.

— Посмотри, что этот дикий лес делает с твоими ногами, Оливия, — тихо, с искренней скорбью в голосе произнес он, глядя на её исцарапанные щиколотки. — Ты бежишь от меня, как от чудовища. Ты ломаешь меня изнутри. Мое сердце оно просто не выдержит, если ты пропадешь здесь. Куда ты пойдешь? Одна? В этой темноте? Ты же пропадешь. Умрешь от холода. Пожалуйста, вернись. Ради нас.

Внутри Оливии развернулась настоящая бойня. Крошечный осколок её личной злости требовал развернуться и бежать глубже в чащу, плевать на темноту. Но липкий, многолетний страх оказался сильнее. Лес вокруг вдруг показался бездонным, черным, леденящим капканом. Юлиан мастерски сгустил краски: без него мир казался смертельно опасным. Остаться здесь, одной в темноте — означало неминуемую гибель. А он он хотя бы был знаком. Он был теплым. Он обещал защиту, пусть и платил за нее побоями.

Страх одиночества и смерти в этой глуши перевесил. Оливия задрожала, чувствуя, как остатки её воли утекают в сырую землю. Навязанная вина победила злость.