Андрей Букрин
Просто Норма

Первая встреча: Норма и Эндрю (Нью-Йорк, 1955 год)

Дождь смывал с Таймс-сквер неоновые отражения. В маленьком полуподвальном кафе на окраине Гринвич-Виллидж пахло пережаренным кофе, корицей и старой бумагой. Заведение держал пожилой итальянец, который не читал газет и ненавидел радио. Именно поэтому Эндрю любил здесь писать.

Эндрю сидел за угловым столиком. На его блокноте лежала раскрытая книга Томаса Вулфа, а рядом остывала третья чашка эспрессо. Как писатель, он привык наблюдать за людьми, вылавливая из толпы скрытые сюжеты. Но женщина, вошедшая в кафе полчаса назад, ломала все его маркеры.

Она сидела у окна, укутавшись в безразмерный, явно чужой мужской свитер крупной вязки. Огромные темные очки закрывали половину лица, а на голову был небрежно повязан простой платок. Она долго грела пальцы о кружку с чаем, глядя на то, как капли стекают по стеклу.

Для любого обывателя это была просто продрогшая девушка. Но Эндрю, обладавший почти болезненной чуткостью к чужому состоянию, видел другое. От нее исходило тяжелое, осязаемое одиночество — такое глубокое, что оно казалось физической стеной между ней и остальным залом. И еще — жуткая, изнуряющая усталость. Так выглядят люди, которые долго бежали, и у них больше нет сил делать даже шаг.

В какой-то момент ее рука дрогнула. Чайная ложка со звоном упала на каменный пол и покатилась прямо к ботинкам Эндрю.

Она вздрогнула, словно от выстрела, и инстинктивно вжала голову в плечи, будто ожидая, что сейчас на нее набросятся.

Эндрю спокойно наклонился, поднял ложку и подошел к ее столику.

— Вы уронили, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучат максимально буднично и мягко. — Принести вам чистую?

— О… нет, спасибо, не нужно, — прошептала она.

Голос был приглушенным, с легким придыханием, но в нем промелькнула музыка, которую Эндрю где-то слышал. Женщина чуть приподняла голову, и очки немного сползли на кончик носа. На секунду он увидел ее глаза — огромные, беззащитные, полные такой детской ранимости, которая никак не вязалась с ее подчеркнуто скрытным видом.

В этот момент Эндрю всё понял. Под платком прятались платиновые локоны. Перед ним сидела Мэрилин Монро. Женщина, чьи плакаты украшали стены казарм и спален по всей стране. Самая желанная женщина мира.

Но Эндрю не замер в шоке. Писатель внутри него победил фаната. Он увидел не кинодиву. Он увидел испуганную девушку, которая забилась в угол кофейни, чтобы просто побыть живой. Настоящей.

— Знаете, — Эндрю аккуратно положил грязную ложку на салфетку и указал на пустой стул напротив. — Мой персонаж в новой главе сейчас чувствует себя точно так же. Будто если он снимет маску, мир вокруг просто рассыплется, потому что все любят маску, а не его. Можно я присяду? Обещаю молчать, если хотите.

Она удивленно замерла. Никакого панибратства. Никакого блеска в глазах при виде звезды.

— Вы… пишете книги? — спросила она, и в ее голосе вместо страха появилось робкое любопытство.

— Пытаюсь, — улыбнулся Эндрю, садясь напротив. — Меня зовут Эндрю.

Она помолчала, всматриваясь в его лицо через темные стекла, словно проверяя, нет ли подвоха. Убедившись, что этот парень видит в ней человека, а не заголовки таблоидов, она медленно сняла очки. На лице не было ни грамма грима, вокруг глаз залегли бледные тени, но она улыбнулась — искренне, без голливудского глянца.

— А я Норма, — тихо сказала она, протягивая ему тонкую руку. — Просто Норма.

Между ними протянулась та самая редкая, необъяснимая духовная нить. Эндрю не собирался расспрашивать ее о Голливуде, контрактах и режиссерах. Они заговорили о стихах Уитмена, о том, как пахнет Нью-Йорк после грозы, и о том, как страшно бывает проснуться в комнате, где тебя никто не ждет. В это дождливое утро в грязном кафе Мэрилин Монро перестала существовать. Осталась только Норма Джин — и парень, который наконец-то ее услышал.

Улица встретила их прохладой и все тем же упрямым, мелким нью-йоркским дождем, но Норма даже не подумала натянуть платок обратно на лоб. Она шла рядом с Эндрю, подставив лицо сырому воздуху, и впервые за долгое время дышала полной грудью.

Они гуляли всю ночь. Гринвич-Виллидж сменялся полупустыми улочками Сохо, затем они вышли к набережной Гудзона, где вода казалась черным жидким стеклом. Они не ловили такси, не смотрели на часы и никуда не спешили.

Их разговор тек сам собой, ломая все привычные социальные барьеры:

Они говорили обо всем: Эндрю рассказывал сюжеты своих ненаписанных книг, а Норма делилась воспоминаниями о детстве, о сиротских приютах и о том, как сильно она боится темноты.

Они молчали: И это молчание не было тягостным или неловким. Они могли пройти два квартала, просто слушая стук своих шагов по мокрому асфальту и редкие гудки пароходов на реке. Это было безопасное, исцеляющее молчание, в котором Норме не нужно было «держать лицо» или улыбаться своей фирменной сияющей улыбкой.

Эндрю ни разу не упомянул Голливуд, киностудию 20th Century Fox или ее громкие замужества. Для него она была умной, начитанной и бесконечно хрупкой девушкой, которая запуталась в собственной жизни. Чуткость писателя позволяла ему угадывать ее мысли до того, как она облекала их в слова.

Когда небо над Ист-Ривер начало окрашиваться в грязно-розовый цвет рассвета, они остановились у крыльца ее отеля. Норма повернулась к Эндрю. На ее бледном лице, умытом дождем, не было и следа от экранной богини, но глаза светились.

Эта одна ночь дала Норме больше чистой, настоящей энергии для жизни, чем все то, что она получала до этого: вся суррогатная любовь миллионов фанатов, миллионные контракты, бриллианты и вспышки фотокамер. Вспышки давали только холодный блеск, а Эндрю дал ей внутреннее тепло и ощущение того, что она имеет право существовать — просто как Норма Джин.

— Я думала, что полностью пуста, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Оказывается, нет. Спасибо тебе.

Они обменялись номерами телефонов. Эндрю записал свой рабочий номер на клочке салфетки из того самого кафе. Норма бережно спрятала его в карман свитера, зная, что этот клочок бумаги — ее главный спасательный круг в наступающем дне.

На съемочной площадке «В джазе только девушки» (Калифорния, Коронадо, 1958 год)