Алекс Глиттер
Измена и страсть на Лазурном берегу

Июль на Лазурном берегу всегда пах так, словно кто-то щедро плеснул в Средиземное море дорогих духов и растопленного золота. На вилле «Л’Омбр», спрятавшейся среди пиний и оливковых рощ Эза, время текло иначе — густо, лениво и опасно.

Элиза стояла у открытого французского окна, держа в руке бокал с едва тронутым шабли. Ей было тридцать два, и она обладала той редкой, хрупкой красотой, которая не кричит о себе, а шепчет на ухо, заставляя мужчин терять равновесие. Она была реставратором искусства, человеком, чья жизнь заключалась в том, чтобы снимать века лака с чужих тайн.

За ее спиной, на простынях цвета слоновой кости, лежал Максимилиан. Макс. Человек, чье состояние измерялось девятью нулями, а прошлое было надежно заперто в сейфах швейцарских банков. Он курил, глядя, как дым от его сигареты сливается с морским бризом. В нем было что-то от героев Фицджеральда — меланхоличная элегантность, умение тратить миллионы на капризы и та самая «зеленая лампа» в глазах, которая горела только для нее.

— Ты снова думаешь о том, чего не должно быть, — его голос был низким, с хрипотцей, от которой у Элизы всегда предательски сводило живот.

— Я думаю о том, как легко все это разрушить, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Мы как те фрески, которые я реставрирую. Стоит одному лучу солнца попасть не туда, и пигмент выгорает.

Макс встал. Его шаги по паркету были бесшумными. Он подошел сзади, обхватил ее за талию, и его губы коснулись ее шеи — там, где билась тонкая, почти прозрачная вена.

Их страсть никогда не была тихой. Она была похожа на шторм, который они оба боялись, но от которого не могли отказаться. Когда он развернул ее к себе и поднял на руки, бокал упал на ковер, но никто не обратил на это внимания.

Он нес ее к кровати, жадно целуя, и Элиза чувствовала, как рушится ее привычный, выстроенный из иронии и сарказма мир. В постели Макс был не миллиардером и не коллекционером. Он был голодным. Его руки, сильные и шершавые, помнили каждую ее родинку, каждый изгиб. Он раздевал ее не как любовник, а как археолог, снимающий пыль с бесценного артефакта.

— Посмотри на меня, — прошептал он, укладывая ее в прохладное белье. В его глазах читалась та самая тоска по вечности, замешанная на животном эгоизме.

Элиза провела ладонью по его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Когда он вошел в нее, она издала тихий, почти жалобный звук. Это было не просто физическое соединение; это был акт поглощения. Каждый толчок был вопросом, каждый ее выдох — ответом. Кожа скользила по коже, влажная, горячая, пахнущая солью и туберозой. Макс целовал ее ключицы, спускался ниже, его язык дразнил и требовал, заставляя ее выгибаться, цепляться ногтями за его плечи. Она хотела, чтобы он был грубее, хотела, чтобы он стер границы между ними, и он слышал ее мысли. Ритм их тел был гипнотическим, нарастающим, как прилив, который вот-вот смоет виллу в море. Когда разрядка настигла их, Элиза уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как дрожат его мышцы, и понимала, что любит его до саморазрушения.