Милена Де Вейн
Подводная одиссея оловянного века

Глава

Эмиграция — это не смена географических координат. Это затянувшийся и довольно унизительный обыск на границе собственного здравого смысла. Когда ты упаковываешь всю свою прошлую жизнь в два чемодана, выясняется, что самое ценное туда как раз и не влезает. Например, привычка, чтобы тебя понимали с полуслова.

Наташа уехала в девяносто четвёртом. Великая империя к тому времени уже не просто распалась с грохотом, а начала тихо и отчётливо издавать специфический запах лёгких денег, разбавленных тяжёлым криминалом. Новый уклад жизни Наташа не приняла, поскольку для этого требовался либо врождённый цинизм, либо полное отсутствие воображения. Впрочем, и старый советский режим её не то чтобы баловал. В Ленинграде у неё оставались: диплом библиотечного института — вещь в эпоху первичного накопления капитала абсолютно бесполезная, две трети комнаты в коммунальной квартире на Мойке с видом на глухую стену и стойкая привычка по вечерам пить жидкий чай, вглядываясь в серую, экзистенциальную сырость за окном.

Во Франции довольно быстро выяснилось, что французский язык, который Наташа старательно учила по романам Бальзака и Стендаля, имеет пугающе мало общего с тем говором, на котором парижские таксисты и продавцы зелени кроют погоду, правительство и друг друга. Но Наташа выжила.

Эмигранты из бывшей империи вообще обладают удивительной, почти мистической живучестью, напоминающей биологические свойства постельных клопов. Их травят невыносимыми обстоятельствами, лишают документов, презирают в прессе, а они лишь слегка меняют окраску, приспосабливаются к местному климату и благополучно перебираются в соседнюю складку европейского бытия.

Через десять лет мытарств, смены съёмных углов и случайных заработков Наташа наконец осела в тихом, респектабельном пригороде Парижа. Ей повезло устроиться на полулегальную работу в небольшую частную галерею. Там она и познакомилась с местным бомондом — обломками той ушедшей эпохи, когда для достижения финансового благополучия ещё не требовалось быть компьютерным гением или сыном министра. В семидесятые и восьмидесятые годы во Франции вполне можно было преуспеть, обладая лишь парой мозолистых рабочих рук, приличной долей здоровой наглости и полным, абсолютным отсутствием художественного вкуса.

Особенно среди этой публики выделялись пожилые семейные пары, сколотившие свои первые солидные состояния на том, что сами французы снисходительно и даже как-то поэтично называют «бижутерией». В переводе на сухой язык здравого смысла это означало массовое изготовление копеечных, грубо сработанных побрякушек из олова. Олово — металл удивительно податливый, мягкий, не требующий от мастера никакого благородства.

Субботний день дышал ленивым, сытым европейским покоем. Наташа ехала в гости к чете Моран — Жоржу и Оливии. Своё старое оловянное производство они давно уже передали повзрослевшим сыновьям. Те, будучи людьми новой формации, тут же закрыли мастерскую под Парижем и перенесли все заводы в Тунис, сделав семейный бизнес ещё более доходным и окончательно бездушным.

Дом Моранов располагался в том благословенном местечке, где в воздухе отчётливо пахло лавандой, нагретой на солнце черепицей и очень старыми деньгами. Наташа вошла в дом без стука — в здешней провинции это всё ещё считалось изящным признаком хорошего тона и близкой дружбы, а не верхом наглости.

На кухне, сияя начищенными медными боками тяжёлых кастрюль, привычно суетилась Оливия. Ей было уже глубоко под восемьдесят, но выглядела она так, словно её каждое утро аккуратно покрывали тонким слоем дорогого мебельного лака. Оливия резала лук-шалот с такой яростью и остервенением, будто лично мстила этому несчастному овощу за свою безвозвратно ушедшую молодость.

— А, Наташа! — не оборачиваясь и не прерывая своего занятия, крикнула она. — Жорж в саду. Точнее, у окна. Иди к нему, он сейчас трезв ровно настолько, чтобы казаться утончённым философом, но ещё не настолько, чтобы начать учить тебя жизни.