Файзман Абдимуминов
Лауреат Нобеловской премии

Глава

Кишлак просыпался рано. Ещё не успевало солнце подняться над глинистыми крышами домов, как во дворах начинали скрипеть ворота, кашлять старики, перекликаться женщины. Пахло пылью, навозом и холодным утренним чаем. В этом кишлаке всё было известно заранее: кто кем станет, кто за кого выйдет, кто будет молчать, а кто приказывать.

Зариф просыпался позже всех — не потому что любил спать, а потому что ночью долго не мог уснуть. Он лежал на своей узкой постели у стены, слушал дыхание братьев и думал. Мысли у него были длинные, как дороги за кишлаком, и такие же пустынные.

Он был самым младшим в семье. Это означало не заботу, а контроль. Старшие братья смотрели за ним, словно он был чужим или опасным. Сёстры указывали, как сидеть, как говорить, куда смотреть. Отец, завхоз склада, редко поднимал на него глаза — уставшие, всегда занятые чем-то важным и недосягаемым. Мать хлопотала по дому и говорила с ним коротко, будто боялась задержаться у его лица дольше необходимого.

— Не мешай.— Иди в угол.— Ты ещё маленький, не лезь.

Так складывалась иерархия — молчаливая, жёсткая, не обсуждаемая.

У Зарифа не было своих вещей. Он носил одежду братьев — выцветшую, растянутую, с чужими складками памяти. Однажды, застёгивая пуговицу на потрёпанной рубашке, он вдруг замер: в кармане нашёлся клочок бумаги с чьей-то торопливой записью — пара строк, обрывок фразы. Он развернул его дрожащими пальцами, вчитался, будто это было послание лично ему. И в тот миг ему показалось, что каждая вещь, которую он донашивает, хранит чужой шёпот, чужие мечты — и заглушает его собственный голос.