Антология уральской уголовно-правовой мысли

70 лет кафедре уголовного права имени М. И. Ковалева Уральского государственного юридического университета имени В. Ф. Яковлева

Под редакцией
З. А. Незнамовой, И. О. Ткачева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343

ББК 67.408

А72

Под редакцией заведующей кафедрой уголовного права имени М. И. Ковалева Уральского государственного юридического университета имени В. Ф. Яковлева З. А. Незнамовой, доцента кафедры уголовного права имени М. И. Ковалева Уральского государственного юридического университета имени В. Ф. Яковлева И. О. Ткачева.

Книга представляет собой сборник ранее опубликованных работ профессоров и доцентов кафедры уголовного права Свердловского юридического института / Уральской государственной юридической академии / Уральского государственного юридического университета за период с 50-х годов XX века по 10-е годы XXI века, среди которых профессора М. И. Ковалев, Р. Р. Галиакбаров, Е. А. Фролов, И. Я. Козаченко, Г. П. Новоселов, Ю. А. Воронин, а также доценты Н. К. Семернева, Ю. Н. Юшков, П. С. Тоболкин и др.

Книга содержит статьи по проблемам уголовного, уголовно-исполнительного права и криминологии, которые были разработаны представителями кафедры и сформировали уральскую школу уголовного права. Статьи по теории соучастия в целом и групповой преступной деятельности в частности, по теории объекта преступления и объекта уголовно-правовой охраны, множественности преступлений, социальной и криминологической обусловленности уголовно-правовых запретов.

Издание предназначено для научных и практических работников, преподавателей, аспирантов, магистрантов, студентов и всех, кому интересны вопросы уголовного права и криминологии.

УДК 343

ББК 67.408

© Коллектив авторов, 2025

© Уральский государственный юридический университет имени В. Ф. Яковлева, 2025

© ООО «Проспект», 2025

Кафедра уголовного права
им. М.И. Ковалева выражает
благодарность членам кафедры
за работу по поиску, подготовке
и обработке материалов антологии:
Глазырину М.А., Ершовой К.С.,
Казанцевой О.Д., Калининой О.М.,
Кокотовой Д.А., Перевозчиковой Д.П.,
Тарасовой Е.В., Терских А.И.,
Шабалину Л.И.
Особая благодарность
Сергееву Данилу Назиповичу
за помощь в публикации
данного издания.

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

В июне 2024 года кафедра уголовного права Уральского государственного юридического университета им. В.Ф. Яковлева отметила сразу два юбилея: 90 лет со дня создания объединенной кафедры уголовного права и процесса и 70 лет со дня ее образования в качестве самостоятельного структурного подразделения Свердловского юридического института. За эти годы из-под пера сотрудников кафедры вышло огромное количество работ, многие из которых заслуживали включения в настоящий сборник. В связи с этим нам бы хотелось пояснить свой выбор.

Так, перед составителями настоящей антологии стояло несколько задач.

Во-первых, выход в свет этого сборника призван отдать дань памяти и уважения выдающимся педагогам, стоящим у истоков уральской уголовно-правовой школы. Неслучайно 2023 год, когда на кафедре уголовного права только задумывался этот сборник, был объявлен в нашей стране Годом педагога и наставника. Знаменательно, что именно в этот год решением ученого совета Уральского государственного юридического университета им. В.Ф. Яковлева самой кафедре было присвоено имя выдающегося ученого Митрофана Ивановича Ковалева (1922—2022), чьи труды стали украшением антологии. Именно поэтому в антологию прежде всего были включены труды тех авторов, которые, увы, уже закончили свой жизненный или активный творческий путь.

Во-вторых, антология призвана дать обобщенные представления об основных направлениях уголовно-правовых и криминологических исследований, которые в течение десятилетий разрабатывались и по-прежнему разрабатываются на кафедре. Так, в сборник включены труды, посвященные групповому способу совершения преступления и акцессорной природе соучастия в нем. Почетное место в нем заняли работы, обогатившие доктрину свежими идеями об объекте преступления, в том числе на примере преступлений против собственности. Не были обойдены вниманием составителей антологии вопросы множественности преступлений, ответы на многие из которых были даны именно представителями уральской уголовно-правовой школы. Нельзя было не отметить вклад работников кафедры в развитие учения об уголовно-правовой охране человеческой жизни. В рамках указанного направления особняком стоят работы, выполненные на стыке уголовного права и естественно-научных дисциплин (прежде всего генетики). Во все времена представителей уральской школы уголовного права волновали вопросы эффективности уголовно-правовых норм и институтов, их социальной и криминологической обусловленности. Соответствующие работы также представлены в настоящей антологии.

Читая включенные в антологию труды, не перестаешь восхищаться богатой палитрой идей и широтой юридического кругозора представителей уральской уголовно-правовой школы. Это заставило составителей отказаться от подготовки обзорной статьи подобно тем, которые часто предваряют похожие антологии. Мы сочли, что фундаментальные идеи и смелые, часто опережавшие время решения, изложенные в трудах представителей уральской уголовно-правовой школы, не требуют пересказа. А любой, пусть даже самый подробный их обзор, будет меркнуть на фоне самих включенных в антологию произведений. Мы надеемся, что любой читатель самостоятельно, без помощи составителей антологии, отыщет на ее страницах то, что созвучно именно его уголовно-правовым и криминологическим представлениям.

В-третьих, антология, по нашему замыслу, должна стать ориентиром, а может быть, и образцом для подражания для новых поколений молодых исследователей. В этом отношении нельзя не обратить внимание на высокий уровень аргументации, приводимой авторами включенных в сборник трудов, ювелирную точность используемых формулировок и совершенство предлагаемых юридических конструкций. Урал недаром считается центром камнерезного искусства. На примере составивших антологию работ можно наблюдать, как искусно отточен корифеями кафедры твердый, не поддающийся многим «гранит уголовно-правовой науки».

В-четвертых, антология призвана вдохнуть «вторую жизнь» в работы, опубликованные в вузовских сборниках научных трудов, которые были выпущены в «доцифровую» эпоху, не включены в РИНЦ и потому незаслуженно пылятся на библиотечных полках.

Справились ли составители с этими непростыми задачами, решать вам, уважаемые читатели. В любом случае это издание антологии трудов представителей уральской уголовно-правовой школы первое, но наверняка не последнее — ведь впереди новые памятные даты и юбилеи.

ТЕОРИЯ СОУЧАСТИЯ — ОСНОВА УРАЛЬСКОЙ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ ШКОЛЫ

К ВОПРОСУ О ПОНЯТИИ СОУЧАСТИЯ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

М. И. Ковалев¹

В Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, принятых второй сессией Верховного Совета СССР 25 декабря 1958 г., в отличие от Основных начал 1924 г., содержатся развернутые постановления о соучастии. Согласно ст. 17 Основ 1958 г. «соучастием признается умышленное совместное участие двух или более лиц в совершении преступления».

Предварительное обсуждение проекта упомянутых Основ, проходившее на страницах советской юридической печати, показало, что подавляющее большинство авторов выступало именно за подобную регламентацию этого важнейшего института уголовного права в союзном законодательстве². Содержащиеся в Основах постановления о соучастии выражают точку зрения большинства теоретиков советского уголовного права и практических работников органов юстиции.

Наличие таких постановлений о соучастии в общесоюзных Основах уголовного законодательства, однако, не означает умаления законотворческой роли союзных республик в этом вопросе. Руководствуясь основополагающими постановлениями союзного закона, союзные республики в своих уголовных кодексах должны предусмотреть соответствующие постановления о наказуемости заранее не обещанного укрывательства и недоносительства, о влиянии объективных и субъективных обстоятельств на характер и степень ответственности соучастников преступления, регламентировать порядок ответственности при неудавшемся подстрекательстве и пособничестве и при добровольном отказе соучастников от участия в преступлении. Представляется также необходимым в Общей части УК дать четкое определение отдельным формам организованного совершения преступления (банда, шайка, организованная группа и т. п.).

Понятие соучастия, сформулированное в ст. 17 Основ уголовного законодательства СССР и союзных республик, отвечает интересам соблюдения социалистической законности и выражает давно сложившуюся и совершенно правильную тенденцию судебной практики в СССР. Формулировка ст. 17, конечно, не представляет собой всеохватывающего определения понятия соучастия в преступлении, так как закон не может и не должен давать полных и законченных понятий институтов Общей части уголовного права, если эти понятия не имеют прямого практического значения. В определении соучастия, данном в ст. 17 Основ, совершенно правильно указано лишь на один признак соучастия в преступлении, имеющий самое решающее значение для практики. Таким признаком является умысел всех участвующих в преступлении лиц. Но соучастию свойственен и целый ряд других признаков, описание которых необходимо для научного определения соучастия. Поэтому в настоящей статье и делается попытка на основе постановления ст. 17 дать детальное определение понятия соучастия в преступлении.

В теории уголовного права распространен взгляд, что конструкция соучастия в преступлении в советском уголовном законодательстве отвергает концепцию акцессорной природы соучастия. Некоторые авторы утверждают, что именно антиакцессорная концепция выражает социалистические принципы уголовного права, а теория акцессорности — реакционные буржуазные принципы. Так, например, Г.И. Волков писал, что теория акцессорной природы соучастия не выдерживает критики по своей методологической порочности, непоследовательности, формализму и практической непригодности³.

«Методологическую порочность», «формализм» и практическую непригодность теории акцессорной природы соучастия Г.И. Волков усматривает: во-первых, в «механической трактовке причинности», во-вторых, в «презумпции общей вины», в-третьих, в том, что она заставляет смягчать по формальным признакам наказание пособникам и отказывается от наказуемости неосторожного соучастия, в то время как на практике такое соучастие вполне возможно⁴. Примерно в таком же духе высказывается и А.Н. Трайнин⁵.

Анализ законодательства и судебной практики опровергает точку зрения указанных авторов. По нашему мнению, и советскому уголовному праву свойственно признание на деле акцессорной природы соучастия. В чем ее суть? Ошибочно считают, что эта теория ставит зависимость наказуемости соучастников от наказуемости исполнителя. Это неверно. Акцессорность по наказанию — это один из видов акцессорности, и она признается далеко не всеми даже и буржуазными учеными. Она не проводится в жизнь в уголовных законах ряда капиталистических стран, стоящих на позициях этой теории. Сущность этой концепции в общем плане заключается в признании того очевидного факта, что особые условия и формы ответственности соучастников возможны только в том случае, если исполнитель выполнил задуманный соучастниками состав преступления. Основой общей ответственности соучастников является единство действий всех участвующих в преступлении лиц. Стержень этого единства — исполнитель, ибо он выполняет состав преступления, являющийся основанием уголовной ответственности. Если этого стержня нет, все соучастие рассыпается, как карточный домик. Такова основа акцессорной природы соучастия, и она по существу верна.

Действительно, если нет исполнителя — нет и преступления, следовательно, нет и состава. Но если нет преступления, то можно ли говорить об участии в том, чего в действительности нет?

Итак, если нет исполнителя, то невозможно и соучастие, хот если нет одного из других участников преступления (подстрекателя, пособника, организатора и т. п.), то соучастие вполне возможно. Но раз это так, то соучастие акцессорно по самой своей сущности, оно зависимо от действий исполнителя. Наша судебная практика давно признает за соучастием акцессорную природу. Она выступает против признания возможности неосторожного соучастия. Неудавшееся подстрекательство и пособничество рассматриваются ею не как соучастие, а по правилам о стадиях развития умышленного преступления. Принцип акцессорности признается исходным для конструкции соучастия в уголовном законодательстве и стран народной демократии (см. например, ст. 14 УК Албанской Народной Республики, регулирующую ответственность за неудавшееся подстрекательство и пособничество). На тот факт, что именно принцип акцессорности выражен в § 48—49 УК ГДР, обращает внимание Рейнер Каден в статье, помещенной в журнале «Новая юстиция»⁶.

Требование признания акцессорности соучастия было прогрессивным лозунгом классической школы уголовного права. Вот почему против этого принципа так резко выступали антропологи и социологи, которые, подобно Ферри, Фойницкому, Листу и другим, отрицая этот принцип, фактически отрицали и само соучастие как отдельный и самостоятельный институт уголовного права⁷. Естественно, что было бы грубейшей ошибкой сейчас огульно объявить этот принцип формальным, реакционным, методологически порочным.

Собственно говоря, то, что мы называем акцессорной природой соучастия, не составляет чего-то органически целостного. Науке уголовного права известны многие виды акцессорности, которые в значительной мере отличаются друг от друга: а) строгая акцессорность, или гиперакцессорность, которая ставит ответственность соучастников в прямую и неизменную зависимость от ответственности исполнителя, предписывая вменять в вину соучастникам все обстоятельства, влияющие на ответственность исполнителя⁸; б) логическая акцессорность, которая требует, чтобы ответственность соучастников устанавливалась в пределах санкции статьи закона, инкриминируемой исполнителю⁹; в) акцессорность по степени завершенности деяния и так называемая лимитированная акцессорность, выраженная в законодательстве Западной Германии. Ее сущность сводится к тому, что наказуемость соучастия связывается с совершением противоправного деяния при любой форме вины¹⁰. Принцип лимитированной акцессорности, по сути дела, означает отход от акцессорной природы соучастия, так как он допускает даже и неосторожное соучастие.

Нет, видимо, особой нужды доказывать, что советское уголовное право признает такую акцессорность, при которой все соучастники отвечают за одно преступление и в рамках санкции статьи, предусматривающей выполненный исполнителем состав преступления. Ровным счетом ничего не доказывает, как это пытаются представить некоторые авторы, то обстоятельство, что советское уголовное законодательство не выделяет исполнителя из числа других соучастников. Было бы неверно видеть в этом формальном моменте серьезное доказательство того, что наше законодательство не признает акцессорности соучастия.

Ничего не может доказать и тот факт, что принцип акцессорности был впервые выдвинут буржуазной наукой уголовного права. Советскому уголовному праву известны и другие институты Общей части, которые по своей форме сходны с аналогичными институтами буржуазного права, однако они с успехом служат делу борьбы с преступностью и в социалистическом обществе. Следует поэтому полностью согласиться с мнением М. Беньямина, который обоснованно указывает: «Не является доказательством ложности какого-либо положения тот факт, что это положение когда-либо в другой связи и с другими целями было уже выдвинуто буржуазными теоретиками. Это создает необходимость более тщательной его проверки, но его правильность или неправильность можно доказать лишь применением к социалистическим общественным отношениям путем проверки вытекающих из него выводов»¹¹.

Правильность признания в определенных пределах акцессорности соучастия проверена многолетней практикой советских судебных органов. Этот принцип сейчас четко закреплен в Основах уголовного законодательства, и задача теории уголовного права заключается в глубоком и всестороннем его исследовании и освещении. Почему же этот принцип долгое врем многими теоретиками считался формально-догматическим, реакционным, неприемлемым для советского уголовного законодательства, коль скоро он отражал такие важные особенности ответственности за соучастие, как определение всем соучастникам наказания в рамках санкции статьи, инкриминируемой исполнителю, умышленность действий всех соучастников, требование причинной связи и т. д.? Это объясняется отчасти тем, что институту соучастия теория советского уголовного права уделяла сравнительно мало внимания¹². Кроме того, в науке уголовного права долгое время имели значительное распространение концепции неосторожного соучастия, соучастия без причинной связи и т. п. Эти теории трудно совместимы с признанием акцессорности соучастия. Их сторонники поэтому и направляли основные усилия на то, чтобы опорочить принцип акцессорности, представить его формальным, методологически беспомощным, объективно-вредным и т. д. Многие же авторы, стоявшие в целом на правильных позициях в понимании соучастия, не задумываясь, вслед за Г.И. Волковым и А.Н. Трайниным, также объявили принцип акцессорности соучастия реакционным.

Судебная практика и новое законодательство справедливо отвергают эти теории. Тем не менее и в настоящее время не отпала необходимость показать их ошибочность и тот объективный вред, который могло бы причинить принятие их на вооружение советской судебной практикой и законодательством.

Точки зрения о возможности неосторожного соучастия в неосторожном преступлении всегда придерживался А.Н. Трайнин. Его позиция наиболее последовательно изложена в книге «Учение о соучастии»¹³ и в статье «Некоторые вопросы учения о соучастии»¹⁴. Такое понимание соучастия, отстаиваемое А.Н. Трайниным, нельзя признать правильным. Соучастие, конечно, не механическое объединение группы лиц, действующих в одном направлении, но единство внутреннее, сцементированное единой волей и единым стремлением к преступлению. Именно поэтому оно представляет собой повышенную опасность. Допущение неосторожного соучастия практически растворило бы этот институт в массе самых разнообразных действий, имевших отношение к преступлению, а число привлекаемых к ответственности за соучастие в преступлении резко бы возросло. Понятно, что такое расширение уголовной ответственности за соучастие причинило бы огромный ущерб интересам социалистического правосудия.

Вместе с этим против неосторожного соучастия имеется и ряд теоретических возражений. Известно, что деятельность подстрекателя и пособника создает благоприятные условия для действий исполнителя. Поэтому всякая деятельность соучастников, чтобы не быть беспредметной, должна отражаться каким-то образом в его сознании, ибо все те средства, которые предоставляются исполнителю, могут быть им использованы только сознательно. Так, например, если исполнитель не сознает, что его подстрекают к преступлению, то и средства, употребленные подстрекателем, не окажут на него никакого воздействия. А если он будет введен подстрекателем в заблуждение, то он окажется не соучастником, а лишь простым орудием в руках коварного и расчетливого преступника. То же можно сказать и о пособниках.

Если исполнитель не предполагает, что кто-то чем-то оказывает ему помощь, то можно ли обоих этих лиц считать соучастниками одного и того же преступления? Если допустить возможность неосторожного соучастия, то неизбежно возникает вопрос: каким критерием следует руководствоваться, чтобы определить, могли ли и должны или нет соучастники предвидеть преступный характер действий исполнителя при преступной небрежности, а при преступной самонадеянности — на что конкретно они надеялись, желая предотвратить эти последствия? Ведь в решении этого вопроса кроется ответ — виновен или невиновен соучастник.

Но такого критерия нет и не может быть, ибо соучастник может предвидеть, как поведет себя исполнитель, только тогда, когда исполнитель скажет сам о своем намерении совершить преступление или когда ему станет известно об этом из действий исполнителя или из других источников. Конечно, можно заранее знать, а поэтому и заранее предполагать, к какому решению может привести в человеке борьба известных мотивов. Но это предположение все же не может быть столь категоричным, чтобы человека можно было привлечь к уголовной ответственности за то, что, находясь в каком-либо контакте с другим лицом, он хотя и мог предположить заранее о преступных наклонностях, таящихся в этом лице, но своими неосторожными действиями оказал содействие в его преступном поведении.

В случаях, когда неосторожными действиями нескольких лиц причиняется преступный результат, все они подлежат ответственности лишь за собственные неосторожные действия. Только умышленные действия могут образовать соучастие.

Таким образом, концепция неосторожного соучастия вполне правильно отвергается судебной практикой и законодательством как не отвечающая интересам соблюдения социалистической законности.

Вторым направлением в понимании соучастия является концепция, не признающая причинную связь неотъемлемым элементом соучастия. К числу сторонников этой точки зрения следует отнести А.Я. Вышинского, который писал, что «для понятия соучастия необходимо наличие не причинной связи, а связи вообще данного лица с совершенным преступлением»¹⁵.

Отрицает причинную связь при соучастии и П.Г. Мишунин, который в статье, посвященной институту прикосновенности к преступлению в советском уголовном праве, утверждает, что причинная связь между деятельностью соучастников и наступившим от деятельности исполнителя преступным результатом не является теоретической основой для конструкции соучастия в советском уголовном праве. Однако в отличие от А.Я. Вышинского такую основу П.Г. Мишунин видит не в связи по делу, а в требовании наличия минимальной субъективной связи¹⁶. Конструкция соучастия А.Я. Вышинского представляет собой воспроизведение в известной степени английской доктрины соучастия, согласно которой соучастниками являются не только лица, содействующие совершению преступления, но и те, кто имел отношение к преступлению уже после факта преступления, т. е. укрыватели, недоносители, лжесвидетели и т. д. Это прямо признавал и А.Я. Вышинский, который писал по этому поводу: «В этом отношении представляется более правильной английская доктрина. По английскому праву участие вменяется в вину тому, кто, не будучи непосредственно выполнителем преступного деяния и не присутствуя при его совершении, оказывается тем не менее так или иначе с ним связанным»¹⁷. Вышинский, таким образом, подменяет материально-правовое понятие соучастия процессуальным, так как связь по делу является признаком процессуального соучастия. Процессуальное соучастие гораздо шире по своему объему, чем соучастие в материально-правовом смысле.

Процессуальное соучастие предполагает совместное рассмотрение судом одного или нескольких различных преступлений многих лиц, чем-либо связанных между собой. Оно, следовательно, включает в себя и соучастие в материально-правовом смысле, т. е. участие в одном и том же преступлении, и вместе с этим иные преступные действия, как то: недоносительство, лжесвидетельство, отказ от дачи показаний, дача заведомо ложных показаний и ряд других преступных действий, которые не являются соучастием, но в отношении которых интересы установления объективной истины требуют совместного их рассмотрения в суде.

Точка зрения А.Я. Вышинского значительно расширяет круг действий, которые должны рассматриваться как соучастие в преступлении, является теоретической базой для обоснования расширения репрессий, искусственного повышения степени общественной опасности недоносительства, попустительства и преступлений против правосудия до степени опасности главного преступления. Английская доктрина соучастия, принятая на вооружение уголовным законодательством США, потому не признается реакционной даже отдельными буржуазными учеными-юристами, что слишком расширяет круг действий, относимых к соучастию, и рассматривает в качестве соучастников и даже исполнителей преступления лиц, которые имели самое отдаленное отношение к нему и, уж конечно, не могли оказать никакого влияния на его совершение¹⁸. Англо-американская доктрина соучастия представляет собой живой анахронизм, созревший еще в недрах феодального уголовного права. Вышинский верно писал, что правильное понимание учения о соучастии можно составить, только исходя из понимания особенностей нашей эпохи, характера и особенностей классовой борьбы в настоящее время¹⁹. Но вряд ли представляющая собой пережиток феодализма в праве концепция выражает «правильное понимание особенностей нашей эпохи» (курсив наш. — М.К.) и отражает особенности классовой борьбы в социалистическом обществе.

Хоть П.Г. Мишунин и не приходит к тем выводам, которые делает А.Я. Вышинский, и относит к соучастию лишь любое укрывательство преступления, но практически его утверждение о том, что для соучастия необходима лишь минимальная субъективна связь, дает все основания к тому, чтобы отнести к соучастию не только укрывательство, но и недоносительство, попустительство, лжесвидетельство, дачу ложных показаний и многие другие преступления. Правда, П.Г. Мишунин не устанавливает конкретную дозу субъективной связи с главным преступлением, требуемую для соучастия, но поскольку он указывает, что она должна быть наименьшей, то для признания лица соучастником преступления необходимо только, чтобы оно в самых общих чертах сознавало преступный характер действий исполнителя, и совсем не нужно, чтобы оно объективно хоть чем-нибудь содействовало преступлению. Ясно, что и эта точка зрения ошибочна, так как она, независимо от воли ее автора, приводит в конечном счете к необоснованному расширению круга действий, относимых к соучастию.

Таким образом, причинная связь между действиями всех участников и конечным результатом преступной деятельности соучастников в целом должна быть признана необходимым элементом соучастия. В 1957 г. Смирнов В.Г. высказал мысль, что недоносительство и попустительство в отношении готовящегося преступления представляют собой один из видов соучастия²⁰. В отличие от А.Я. Вышинского он считал, что для соучастия необходимы и причинная связь между действиями всех участников и преступным результатом и вина в форме умысла²¹. Смирнов В.Г. полагает, что коль скоро попустительство и недоносительство о готовящемся преступлении являются одним из условий благополучного завершения преступной деятельности и на стороне недоносителя и попустителя имеется умысел, то, следовательно, они являются соучастниками преступления. Основная ошибка В.Г. Смирнова заключается в том, что связь, возникающую в этом случае между бездействием прикосновенных лиц и совершенным преступлением, он рассматривает как связь причины и следствия. Ошибочно и то, что в исключительных случаях автор допускает возможность уголовной ответственности за случайный преступный результат.

По мнению В.Г. Смирнова, те, кто считают, что ответственность может наступить только за необходимый преступный результат, «воскрешают позиции вульгарных материалистов». Даже если допустить, что В.Г. Смирнов прав, то и в этом случае его утверждение не имеет доказательственной силы, так как оно совершенно не имеет никакого отношения к рассматриваемому вопросу, поскольку преступление не может быть ни необходимым, ни случайным результатом бездействия недоносителя или попустителя. Но указанное утверждение противоречит признанному отличию марксистского материализма от вульгарного, поскольку общеизвестно, что именно вульгарный материализм не проводит никакого качественного различия между необходимым и случайным, тогда как марксизм считает, что причинной связью является не всякая связь предметов и явлений, а только связь необходимая, закономерная. В подтверждение этого достаточно привести известное высказывание В.И. Ленина относительно философских взглядов Н.Г. Чернышевского: «...для Чернышевского, как и для всякого материалиста, в действительности есть то, что представляется нам связью причины с действием, есть объективная причинность или необходимость природы»²².

В причинной связи с преступлением могут стоять только попустительство и недоносительство, заранее обещанные, так как фактом обещания у исполнителя укрепляется решимость совершить преступление, устраняются препятствия, появляется реальная надежда на безнаказанность, а это — весомый фактор для того, чтобы поставить упомянутое обещание в причинную связь с действиями исполнителя, а через них и с преступным результатом. Но недоносительство или попустительство, о котором неизвестно исполнителю, никак не может оказать влияние на его сознание, он действует на свой страх и риск, без надежды на помощь со стороны. Поэтому умолчание о готовящемся преступлении не может служить причиной действий исполнителя и преступного результата. Оно является всего лишь условием благополучного доведения преступления до конца, о котором исполнитель и не ведает.

Как уже указывалось, наиболее правильным является определение соучастия, данное в Основах уголовного законодательства СССР и союзных республик. Для того чтобы это определение было наиболее полным, его надо теоретически несколько уточнить и дополнить. В этом определении нет указания на то, что при соучастии виновные совершают одно и то же преступление. Специфика же соучастия в том и заключается, что соучастие представляет собой особую форму деятельности преступников при совершении одного и того же преступления, а следовательно, и специальную форму ответственности за него. Эту неточность отмечал и А.Н. Трайнин²³.

Необходимым условием соучастия, далее, является вменяемость всех участвующих в преступлении лиц. Нет соучастия там, где орудием в руках преступника оказался малолетний ребенок или душевнобольной. Поэтому указание на вменяемость участвующих в преступлении лиц должно быть включено в определение соучастия. Равным образом немыслимо соучастие, если одно из действующих лиц действует под влиянием обмана, непреодолимой силы или под влиянием подавляющего волю физического принуждения. Эти обстоятельства также должны найти отражение в определении соучастия в преступлении в советском уголовном праве.

Исходя из вышесказанного, предлагается следующее определение соучастия в преступлении:

Соучастие в преступлении по советскому уголовному праву есть совместные умышленные действия вменяемых и действующих по собственной воле лиц, представляющие собой совершение одного и того же умышленного преступления с разделением или без разделения ролей между участниками.

Представляется, что данное определение содержит все необходимые и наиболее существенные признаки соучастия в преступлении, которые должны быть положены в основу конструкции соучастия в преступлении в советском уголовном законодательстве.

ЮРИДИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ГРУППЫ ЛИЦ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

P. Р. Галиакбаров²⁴

Факт совершения преступления несколькими лицами до последнего времени рассматривался только в плоскости понятия соучастия. Однако осветить все вопросы, связанные с разбирательством дел названной категории в рамках соучастия, невозможно. Группа лиц в уголовном праве имеет и иные аспекты, которые требуют самостоятельного анализа.

В зависимости от конструкции конкретного состава требуется, например, чтобы в одних случаях все лица, составляющие группу, были субъектами уголовной ответственности, т. е. достигли определенного возраста и были вменяемы, в других достаточно, если такими признаками обладает один из ее членов. Можно выделить следующие разновидности совершения преступления группой или при ее участии, которые имеют самостоятельное юридическое значение.

Группа лиц как конституционный признак состава преступления. Группа лиц является в указанном случае обязательным, необходимым признаком, без которого нет преступления. Именно такую разновидность группы имел в виду законодатель, устанавливая уголовную ответственность за участие в антисоветской организации (ст. 72), массовые беспорядки (ст. 79), участие в банде и совершаемых ею нападениях (ст. 77), активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок (ст. 190.3), руководство группой, посягающей на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов (ч. 1 ст. 227), активное участие в деятельности такой группы (ч. 2 ст. 227) и др.

В перечисленных формах опасного поведения отсутствие группы заговорщиков, организации, банды всегда свидетельствует об отсутствии состава преступления.

Следует иметь в виду, что в названных статьях УК РСФСР группа лиц как необходимый, обязательный признак состава в классическом виде может быть выделена только в перечисленных выше формах совершения преступления. В других формах совершения преступлений, например предусмотренных ст. 72, 77, 190.3, 227, создание группы является конечной целью деятельности виновного. Учитывая эту особенность и повышенную опасность деяния, законодатель конструирует перечисленные составы так, что данные формы преступного поведения расцениваются как оконченные, хотя соответствующая группа практически еще не создана, т. е. наказуема сама деятельность по созданию таких групп.

Группа лиц как квалифицирующий признак состава преступления. Совершение преступного деяния группой характеризуется резким возрастанием степени общественной опасности преступления, поэтому законодатель за подобные преступления в ряде случаев установил повышенную ответственность. Так, совершение преступления «по предварительному сговору группой лиц» выделено в качестве квалифицирующего признака в ст. 89—93, 144—147, 156, 218.1 УК РСФСР. Совершение преступления «группой лиц» отнесено к числу квалифицирующих признаков в ст. 117, 238, 240 УК РСФСР.

Группа способна осуществить такие посягательства, которые не под силу одному лицу. То, что законодатель акцентирует основное внимание на способе совершения преступления, подтверждается и тем, что групповой способ выделен в качестве квалифицирующего признака наряду с другими опасными способами совершения преступления, как правило, обусловленными особой тяжестью последствий либо повышенной опасностью личности.

На этой же позиции стоит и сложившаяся судебная практика применения анализируемого квалифицирующего признака. Например, Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 25 марта 1964 г. «О судебной практике по делам об изнасиловании» подчеркнул, что «действия лиц, организовавших изнасилование группой, следует квалифицировать по ч. 3 ст. 117 УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик, независимо от того, что другие участники в соответствии со ст. 10 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик не были привлечены к уголовной ответственности». Аналогично вопрос решен в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 22 марта 1966 г. «О судебной практике по делам о грабеже и разбое», где говорится, что «действия участника разбойного нападения или грабежа, совершенные по предварительному сговору группой лиц, подлежат квалификации соответственно по ч. 2 ст. 90, п. «а» ч. 2 ст. 91, ч. 2 ст. 145, п. «а» ч. 2 ст. 146 УК РСФСР независимо от того, что остальные участники преступления в силу ст. 10 УК РСФСР или по другим предусмотренным законом основаниям не были привлечены к уголовной ответственности» (Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1966. № 6. С. 2—3). Данными разъяснениями высшие судебные органы практически подчеркнули, что повышенная опасность групповых преступлений заключена не в соучастии, а в объективных признаках их исполнения. Способ, а не что-либо иное существенно повышает опасность содеянного и требует выделения самостоятельного квалифицирующего признака, который поэтому обоснованно вменяется в вину субъекту и тогда, когда остальные члены группы, принимавшие участие в выполнении опасных действий, не являются субъектами уголовной ответственности и соучастия в преступлении нет.

Приведенные разъяснения руководящих судебных органов вызвали критические высказывания на страницах юридической печати. Основным аргументом критиков позиции Верховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР был тот, что эти руководящие указания противоречат требованиям института соучастия, а следовательно, и действующему законодательству (см. Орлов В.С. Виды и формы соучастия в преступлениях несовершеннолетних // Вестник Московского университета. 1967. № 1. С. 42—43 и др.). Такие критические высказывания обусловлены тем, что квалифицирующее обстоятельство — совершение преступления по предварительному сговору группой лиц — во многих научных разработках, учебниках и практических комментариях УК РСФСР традиционно освещается только в плане соучастия в преступлении.

Так, по мнению авторов «Комментария УК РСФСР», «группа» имеется там, где связь между соучастниками принимает форму любого соучастия с предварительным соглашением, причем это может быть и совиновничество и соучастие в тесном смысле слова. Поэтому «кража признается совершенной группой лиц и в том случае, если она была совершена одним лицом, а преступная деятельность остальных участников на основе предварительного сговора имела место уже после момента окончания преступления» (Научный комментарий к Уголовному кодексу РСФСР. Свердловск, 1964. С. 213). Мы хотели бы обратить внимание на то, что в целом сведение группы лиц как квалифицирующего признака только к соучастию и попытка решить все его важные проблемы через институт соучастия вызывают серьезные сомнения в их теоретической состоятельности. Ведь ст. 17 УК РСФСР распространяется в равной мере на все составы преступлений, совершенных в соучастии несколькими лицами, независимо от того, простые это преступления или квалифицированные. Далее, упускается из виду, что закон, наряду со ст. 17 УК, специально выделяет факт совершения преступления несколькими лицами в качестве квалифицирующего признака, акцентируя тем самым внимание не на соучастии, а на способе выполнения преступных действий. Следовательно, при совершении такого квалифицированного преступления несколькими лицами соучастие может быть, но оно может и отсутствовать.

Характеризуя группу лиц как квалифицирующий признак состава только в плане соучастия, некоторые авторы ссылаются на постановление Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества». Согласно этому постановлению «под хищением по предварительному сговору группой лиц следует понимать такое хищение, в совершении которого участвовали двое или более лиц, предварительно, т. е. до начала хищения, договорившиеся о совместном его совершении» (Бюллетень Верховного Суда СССР. 1962. № 3). Из этого единого определения для всех форм хищения и делается вывод о том, что совершение хищения группой лиц принимает форму соучастия. Такое решение по меньшей мере спорно.

В приведенном постановлении говорится о хищении, «в совершении которого участвовали двое или более лиц». Основной акцент делается на объективных признаках совершения преступления. Логически можно прийти к выводу, что если бы речь шла о соучастии, то в определении должно было бы содержаться положение об умышленном совершении преступления несколькими лицами, т. е. в нем формулировались бы, помимо объективных, и субъективные признаки соучастия, но в данном определении они не нашли отражения. В этом не было и надобности. Вышеуказанное постановление, на наш взгляд, совершенно обоснованно в этой части акцентирует внимание на способе совершения преступления, при котором опасность хищения значительно возрастает в результате изъятия имущества совместными усилиями нескольких лиц.

Общность деятельности нескольких лиц как признак объективной стороны состава, а не их соучастие в преступлении, является основанием для конструирования этого квалифицирующего признака и в законе. Если бы речь шла только о соучастии, то ст. 17 действовала бы и при отсутствии данного квалифицирующего признака в законе. Не дает оснований ограничивать настоящий квалифицирующий признак рамками соучастия и указание Пленума о том, что лица должны «предварительно, т. е. до начала хищения», договориться о совместном его совершении. Договориться о совместном (в составе группы) совершении опасного деяния могут, с одной стороны, лица, обладающие всеми признаками субъекта преступления, а с другой — лица, такими признаками не обладающие, в частности не достигшие 14 лет. Заметим, что применительно к посягательствам на собственность такая ситуация не является редкой. Криминологические исследования убедительно доказывают, что кражи группой малолетних с участием взрослого «соисполнителя» все еще составляют значительный процент в общем объеме посягательств на социалистическую и личную собственность.

Ограничение группы как квалифицирующего признака краж и других преступлений только рамками соучастия приводит к недооценке повышенной опасности группового способа изъятия имущества. Например, кражи, совершенные взрослым совместно с малолетними при наличии предварительной договоренности и фактического «соисполнительства», ныне квалифицируются по ч. 1 ст. 89 или ч. 1 ст. 144 УК по совокупности со ст. 210 УК РСФСР. Такая квалификация не учитывает того, что посягательство осуществлено не одним лицом, а группой. Поэтому действия надлежащего субъекта (взрослого) необходимо квалифицировать с учетом этого обстоятельства по ч. 2 ст. 89 или ч. 2 ст. 144 УК РСФСР. Вовлечение малолетних в преступную деятельность при этом одновременно причиняет ущерб иному объекту посягательства и вовсе не исключает ответственности виновного за групповой способ изъятия имущества.

На наш взгляд, Пленум Верховного Суда СССР должен занять последовательную позицию по этому вопросу и дать руководящие указания, аналогичные приведенным выше, применительно к групповому изнасилованию, групповому грабежу и разбою. Такое разъяснение, несомненно, оказало бы плодотворное влияние на стабилизацию судебной практики применения анализируемого квалифицирующего признака.

В судебной и следственной практике встречаются факты, когда к преступлению, совершенному группой лиц, относят любую предварительную договоренность между исполнителями и другими соучастниками о совместном совершении преступления. Например, К., намереваясь проникнуть в торговую палатку, попросил у своего приятеля Ф. ножовку и плоскогубцы для взлома запоров и договорился с ним , что после хищения тот спрячет на время украденные продукты. На предварительном следствии деяния К. и Ф. были квалифицированы по ч. 2 ст. 89 УК РСФСР как кража, совершенная «с применением технических средств» и «по предварительному сговору группой лиц». Народный суд, рассматривая данное дело, обоснованно исключил из предъявленного обвинения квалифицирующий признак «по предварительному сговору группой лиц», поскольку поведение Ф. ограничилось лишь пособничеством в преступлении, совершенном К. Ошибки такого рода обусловлены игнорированием органами следствия важнейшего элемента анализируемого квалифицирующего признака — выполнения действий, образующих объективную сторону состава, каждым из субъектов совместно с другими лицами, входящими в группу.

Определенные сложности в квалификации возникают при исполнении преступления организованной группой. Так, случаи, когда несколько субъектов заранее обсуждают план совершения преступления, обдумывают способ изъятия, сокрытия и последующую реализацию имущества, распределяют роли, хотя непосредственно изымает имущество, т. е. выполняет объективную сторону преступления, только один из них, ныне квалифицируются как совершение преступления группой лиц. Подобные рекомендации содержатся и в теоретических работах. На наш взгляд, такое решение вопроса вряд ли может быть признано удачным, так как противоречит ст. 7 УК РСФСР. Ни одна из статей Особенной части УК РСФСР не содержит такого квалифицирующего признака, как совершение преступления «организованной группой лиц» (шайкой).

Действующее законодательство обоснованно относит «совершение преступления организованной группой» к числу отягчающих обстоятельств (п. 2 ст. 39 УК). Такое решение вопроса имеет глубокий смысл. Назначая наказание в рамках санкции статьи Особенной части УК, суд обязан взвесить, оценить все смягчающие и отягчающие обстоятельства, поэтому вывод суда о том, что соучастники преступления объединились в сообщество, должен оказать влияние на избрание лишь меры наказания. Сложившаяся ныне практика квалификации таких дел как преступления, совершенного группой лиц, не имеет основания. Поэтому содеянное виновными при одном исполнителе должно квалифицироваться в точном соответствии со смыслом закона. Квалификация со ссылкой на анализируемый квалифицирующий признак допустима лишь при условии, что в рамках организованной группы установлено соисполнительство.

СВОЕОБРАЗИЕ И ПРИЗНАКИ ИНСТИТУТА СОУЧАСТИЯ В ПРЕСТУПЛЕНИИ

Р. Р. Галиакбаров²⁵

Своеобразие института соучастия заключается, на наш взгляд, в том, что он образуется комплексом правовых предписаний. Он включает правила, не только прямо сформулированные в ст. 17 УК РСФСР, но и закрепленные в иных статьях уголовного законодательства, которые изданы в развитие ст. 17 и специально регламентируют те или иные специфические, повторяющиеся проявления совместного совершения преступлений несколькими лицами. Здесь, очевидно, находит отражение не только «многоликость», сложность предмета регулирования, но и то, что статья закона может не совпадать с логической структурой правовой нормы. Само несовпадение норм права и их элементов со статьями закона диктуется жизнью, удобствами законодательства и целенаправленностью нормативных актов²⁶. Поскольку «развернутая», полная норма уголовного права или их комплекс чаще всего формулируют правила, определяющие признаки преступного деяния (состава)²⁷, то можно предположить, что всякий раз при конкретном юридическом факте (преступлении) «объединяются» в системное целое, имеют к нему отношение многие правила Общей и Особенной частей уголовного законодательства, которые в своей совокупности образуют как бы «общую» норму, применимую к данному случаю²⁸. Можно допустить, что к юридическим фактам — общественно опасным поступкам людей — обращены объединенные в своеобразное системное образование и нормы, сформулированные в статьях Особенной части и Общей части, например в ст. 3, 7, 8, 9, 10, 15, 17 и др. В совокупности они позволяют судить о том, что в содеянном налицо состав того или иного преступления, образуемый сочетанием ряда уголовно-правовых предписаний. Можно сделать вывод, что в уголовном праве нормы Общей и Особенной частей применяются всегда одновременно, взаимно дополняя друг друга в гипотезе, диспозиции и санкции. Данное обстоятельство не может не влиять на отдельные уголовно-правовые институты общего характера, ибо взятые изолированно, без иных общих правил и конкретных норм Особенной части, они в уголовном праве в большинстве случаев фактически ничего не регулируют.

То, что юридические факты (преступления) нередко регулируются связанными между собой предписаниями, особенно отчетливо проявляется в соучастии. Исследователи данного правового института не обращали внимания на то, что факты совершения преступления с участием нескольких лиц ныне регламентируются и общими правилами (ст. 17), и правилами конкретного характера, сформулированными в статьях Особенной части. Причем эти статьи сформулированы законодателем не как исключения из общего правила и не как совершенно самостоятельные постановления, оторванные от общей нормы. Они изданы в духе общего правила в целях его развития. Их назначение — в каком-то отдельном аспекте конкретизировать общее правило или дополнить его для учета большей или меньшей общественной опасности определенного типа поступков людей при множественности участников.

Анализ уголовного законодательства дает серьезные основания считать, что эти общие и конкретные предписания в единстве призваны обеспечить «сквозное» решение вопроса во всех его аспектах, когда преступление осложнено множественностью субъектов ответственности. Учитывая данное обстоятельство, можно утверждать, что существует реальная тенденция формирования усложненного уголовно-правового института соучастия в преступлении, который, помимо «выдвинутого» вперед общезакрепительного института соучастия (ст. 17), включает в себя ряд иных предписаний о «группе» общего и конкретного характера, размещенных в иных разделах уголовного законодательства, в частности в ст. 72, 77, ч. 2 ст. 89—93, ст. 144—147 УК и др. При функционировании уголовного права все эти предписания, наряду с общезакрепительным институтом (ст. 17), в комплексе позволяют точно оценить меру опасности группового преступления, а в конечном счете обеспечить относительно законченное решение данного вопроса, включая квалификацию и назначение наказания виновным.

Общезакрепительный институт соучастия (ст. 17) и изданные в его развитие другие, относительно самостоятельные уголовно-правовые предписания, посвященные, в частности, групповому преступлению, относятся к одному типу преступлений, осложненных множественностью участников, и при функционировании уголовного права образуют в его рамках самостоятельный «блок», известную правовую общность, которая, взаимодействуя с другими подразделениями уголовного законодательства, выступает как системно-целостное образование, регламентирующее определенный тип опасных поступков людей. Подход к уголовному праву как к системному образованию помогает уяснить механизм такой связи. Действительно, если представить совокупность норм уголовного права в виде объективно упорядоченного определенным образом множества взаимосвязанных элементов, составляющих некоторое целостное образование²⁹, или как «объективное объединение (соединение) по содержательным признакам определенных правовых частей в структурно упорядоченное целостное единство, обладающее относительной самостоятельностью, устойчивостью и автономностью функционирования»³⁰, то обнаруживается, что система норм уголовного права (как правовой отрасли), помимо таких неотъемлемых признаков, как объективный характер соединения его норм и институтов, обособленность группы норм и правовых институтов, регулирование качественно однородных общественных отношений на основе определенных признаков и специфическим методом, устойчивость (структурная упорядоченность частей), относительная автономность ее функционирования в пределах всей системы права, обладает и таким признаком, как относительная самостоятельность³¹.

Свойство относительной самостоятельности системного правового целого, подчеркивает Д.А. Керимов, «выражается в том, что, во-первых, ее качества не сводятся к качествам системообразующих частей; во-вторых, она обладает способностью существенно видоизменять составляющие ее части и создавать новые части в пределах своего единства; в-третьих, она может выступать в виде части или подсистемы другой, более объемной системы, равно как и в границах своего органического единства расчленяться на внутренние подсистемы (или системы иного уровня); в-четвертых, она необходимо связана с внешней средой…»³².

Подчеркивая свойство отрасли как самостоятельного системного образования, обладающего способностью существенно видоизменять составляющие ее части и создавать новые в пределах своего единства, мы хотели бы обратить внимание на то, что при решении тех или иных конкретных задач одни и те же нормы уголовного права могут включаться в различные «блоки». Это, в частности, позволяет уяснить, почему, например, общие правила обычно применяются в сочетании с постановлениями Особенной части и в сочетании друг с другом. Эта же особенность предопределяет правомерность анализа правового института соучастия как подсистемного образования уголовного права, которое, в свою очередь, обладает всеми признаками системы.

В юридической печати понятие правового института определяется как совокупность норм, регулирующих ту или иную область³³, или совокупность однородных общественных отношений³⁴, или типичное общественное отношение³⁵, или определенная разновидность общественных отношений³⁶, или «совокупность норм, регулирующих обособленные общественные отношения в пределах той группы общественных отношений, которые составляют предмет отрасли» и др.³⁷

Оригинальное понятие правового института предложено Ю.К. Осиповым. Он полагает, что институты права — «это обособленные группы юридических норм, регулирующие отдельные виды однородных общественных отношений (специальные институты) или отдельные стороны всех отношений данного рода, независимо от их видовой принадлежности (общие институты)»³⁸. Приведенное определение правового института основано на том, что общие и специальные институты имеют различные объекты правового воздействия. Одни из них регулируют все отношения, охватываемые отраслью права, другие — отдельные виды этих отношений. Представляется, что такое определение правового института передает специфику процессуальных отраслей права, но оно не может быть признано удачным для материальных отраслей и, в частности, для уголовного права. На уровне института соучастия в преступлении обнаруживается, например, что общие и специальные его нормы «работают» в неразрывном единстве, имея один и тот же объект правового воздействия — общественно опасное деяние, совершенное совместно несколькими субъектами ответственности. В отрыве от постановлений Особенной части правила, сформулированные в ст. 17 УК РСФСР, обычно не обладают специально-регулирующим воздействием.

Из приведенных понятий правового института следует несколько выводов. Для установления уголовно-правового института и выделения его из группы других, дающих в совокупности отрасль уголовного права, необходимы, во-первых, существование строго определенной группы родственных однородных общественных отношений, требующих правового регулирования³⁹ и поддающихся ему; во-вторых, наличие совокупности норм, запрещающих конкретное типизированное общественно опасное поведение; в-третьих, констатация того, что эти правовые запреты занимают в рамках отрасли права точное место, обусловленное их служебной ролью и назначением.

Все три признака правового института характерны для норм, регламентирующих соучастие в преступлении. Во-первых, совместное общественно опасное поведение нескольких лиц — типичная самостоятельная разновидность преступности. Данная форма опасной активности объективно требует правового регулирования (запрета) и поддается ему. Именно этим объясняется фактическое существование в рамках Общей и Особенной частей уголовного законодательства ряда составов и общих предписаний, с помощью которых соответствующие органы борются с соучастием в преступлении.

Во-вторых, существование в рамках уголовного законодательства единого комплекса нормативных предписаний, «регулирующих» сходные общественные отношения, связанные с негативными сторонами деятельности людей, — лишнее доказательство того, что эти нормы должны быть систематизированы в одном правовом институте. Нормы, образующие институт соучастия, выступают в рамках отрасли в качестве относительно обособленного, самостоятельного «блока», который вместе с другими институтами уголовного права обеспечивает всестороннюю охрану социалистических общественных отношений от преступных посягательств.

Единый, относительно обособленный комплекс норм института соучастия в преступлении обеспечивает цельное (на своем участке «законченное») регулирование данной разновидности отношений⁴⁰, или, иначе говоря, борьбу с самыми различными типичными, совместно учиняемыми общественно опасными поступками людей. Именно поэтому внутри данного института происходит специализация юридических норм, разделение сфер влияния между ними, т. е. каждая норма обеспечивает надежность охраны социалистических общественных отношений от конкретной разновидности типичных, наиболее распространенных, совместно учиняемых общественно опасных поступков людей.

Соучастие обладает и третьим свойством, необходимым для правового института. Оно как совокупность норм, призванных эффективно бороться с групповыми и иными посягательствами, занимает в уголовном праве определенное место. Отсутствие данной группы норм значительно снизило бы эффективность уголовного законодательства, поскольку большая группа общественно опасных деяний, характеризующихся возрастанием общественной опасности, выпала бы «из его поля зрения». Законодательная обособленность правил института соучастия нашла внешнее выражение в ст. 17 УК РСФСР и в других постановлениях уголовного законодательства, регламентирующих проявления специальных его разновидностей. Необходимо лишь еще раз заметить, что с учетом специфики уголовного права и особенностей предмета институт соучастия не ограничивается только общими правилами, закрепленными в ст. 17 УК РСФСР. Он практически охватывает и ряд других постановлений, сформулированных в иных разделах Уголовного кодекса, в частности в рамках Особенной части, когда они формулируют специальные правила, учитывающие определенное повышение или понижение общественной опасности совместно учиняемых преступлений за счет каких-то дополнительных объективных либо субъективных показателей.

Таким образом, фактически сложившийся правовой институт закреплен в нескольких различных постановлениях закона. Причем не все его аспекты общего характера реально и полно отражены в общих постановлениях о соучастии, сформулированных в ст. 17 УК РСФСР. В общетеоретической литературе обоснованно подчеркивалось: любой правовой институт нуждается в формальном обособлении, что предопределено одним из требований юридической техники. Реальное осуществление указанного требования, обеспечивающее логическую последовательность, стройность и техническое совершенство акта, а отсюда и удобство его использования в правоприменительной деятельности, имеет не только технико-юридическое значение. Важно и то, что в этом случае законодатель нацеливается на полное использование всех «резервов», заложенных в распределении правовых предписаний по институтам, в том числе и на максимально широкое применение нормативных обобщений, определение юридической конструкции данного комплекса норм, формулирование свойственных ему юридических начал, принципов⁴¹.

Совершенно ясно, что существующая ныне «разбросанность» постановлений о соучастии по различным предписаниям (например, вопросы о групповом преступлении решаются, причем даже не всегда единообразно, многими, часто дублирующими друг друга постановлениями) — свидетельство того, что институт соучастия в преступлении структурно еще окончательно не оформился. Общезакрепительный институт соучастия (ст. 17 УК) в действующем законодательстве сконструирован пока еще не полно. Он не включает в себя общих постановлений, посвященных групповому преступлению, так называемому необходимому соучастию, и не решает еще ряд других важных вопросов.

Суммируя выделенные моменты, можно утверждать, что институт соучастия в преступлении регламентирует вопросы, связанные с качественно однородными проявлениями преступности, когда налицо множественность участников. Будучи подсистемным образованием уголовного права как правовой отрасли, данный институт должен обладать в его рамках такими характеристиками, как объективная обособленность, предопределенная природой его предмета; единство компонентов, его образующих; законодательная обособленность его норм; известная автономность сферы применения в рамках уголовного права. Эффективность предупреждения групповой преступности и борьбы с нею в определенной мере зависит от совершенства института соучастия в преступлении, учета им всех типов совместных деяний, существенно повышающих общественную опасность для социалистических общественных отношений в сравнении с аналогичными деяниями, учиненными одним лицом.

В юридической печати справедливо утверждается, что четкое представление о правовом институте имеет не только познавательный, но и сугубо практический интерес. Законодательные органы в процессе создания новых запретов обязаны считаться с тем, что институт — основное структурное подразделение отрасли права. Поэтому совершенствование законодательства должно идти через развитие правовых институтов⁴². Это положение имеет прямое отношение и к институту соучастия в преступлении. Дело в том, что отдельная норма уголовного права не может урегулировать с надлежащей полнотой и всесторонностью все проявления общественной опасности совместных посягательств на объекты охраны. Такая задача под силу только комплексу подобных норм, четко сочетающихся, взаимодействующих между собой, объединенных в определенное самостоятельное системное образование (институт соучастия в преступлении), целью которого в конечном счете являются организация борьбы со всеми типичными, повторяющимися, реальными, совместно учиняемыми общественно опасными посягательствами и предупреждение их возможности в будущем. Именно поэтому эффективность анализируемого уголовно-правового института во многом зависит не только от органического единства норм, но и в рамках такого единства — от четкого взаимодействия и разделения сфер воздействия между нормами, его образующими.

ЮРИДИЧЕСКАЯ ПРИРОДА СОУЧАСТИЯ В СОВРЕМЕННОМ УГОЛОВНОМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ И ТЕОРИИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

З. А. Незнамова⁴³

Научное и творческое наследие М.И. Ковалева велико и разнообразно. Но, думается, вряд ли найдется специалист в области уголовного права, который бы не согласился с утверждением, что среди данного наследия значительное место занимает теория соучастия, разработанная М.И. Ковалевым в 60-е годы прошлого столетия, представленная в его двухтомной монографии «Соучастие в преступлении» (часть первая «Понятие соучастия»⁴⁴ и часть вторая «Виды соучастников и формы участия в преступной деятельности»⁴⁵), а также в его докторской диссертации. Вклад Митрофана Ивановича в разработку теории соучастия в российском уголовном праве столь весом, что в науке уголовного права стали говорить об уральской школе уголовного права и уральской теории соучастия. Разработка теории соучастия продолжена учениками Митрофана Ивановича, среди которых можно назвать Р.М. Галиакбарова, чьи работы по теории группового преступления и организованной группы до сих пор остаются новаторскими, A.Ф. Ананьина, Р.Р. Сабирова и ряд других ученых.

Не претендуя на анализ всего творческого наследия М.И. Ковалева и даже на исчерпывающий анализ его трудов по теории соучастия, в данной работе хотелось бы остановиться лишь на нескольких, по нашему мнению, ключевых вопросах теории соучастия (по Ковалеву) и проследить их влияние на современную доктрину уголовного права, нынешнее уголовное законодательство и правоприменительную деятельность. Представляется, что в современный период развития уголовного права данный анализ становится как никогда более актуальным и своевременным.

Работы М.И. Ковалева по соучастию появились в первой половине 60-х годов ХХ в. Таким образом, в его работах было представлено осмысление положений нового уголовного законодательства того периода — Основ уголовного законодательства Союза ССР и Союзных Республик 1958 г. и уголовных кодексов 60-х годов, в том числе УК РСФСР 1960 г.

Конец ХХ в. ознаменовался принятием нового УК РФ 1996 г. К счастью, Митрофан Иванович успел выразить отношение к своей теории соучастия с учетом нового УК РФ в монографии «Соучастие в преступлении»⁴⁶ 1999 г. Спустя восемь лет после принятия УК РФ уголовное законодательство вновь находится на пороге своего кардинального изменения, о чем свидетельствуют и принятый недавно Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162 «О внесении изменений и дополнений в УК РФ»⁴⁷, и известные нам законопроекты новых изменений в УК.

Безусловно, квинтэссенцией теории соучастия является вопрос относительно юридической природы этого института. Как известно, в теории уголовного права по этому поводу сложились две прямо противоположные позиции; первая заключается в признании акцессорной природы соучастия, вторая — в категорическом отрицании оной и утверждении о самостоятельной ответственности всех и каждого из соучастников за совершенное преступление.

Абсолютное большинство российских юристов отвергало и отвергает акцессорную природу соучастия⁴⁸. Более того, большинство ученых не только отрицало акцессорную природу соучастия, но и весьма активно критиковало ее как характерную для «буржуазной науки уголовного права»⁴⁹, считая ее порочной и неприемлемой для социалистического уголовного права⁵⁰. Ковалев М.И. был одним из первых ученых, выступивших в защиту акцессорной природы института соучастия, за что в свое время и был подвергнут критике практически всеми исследователями, которые в течение 40 лет занимались исследованием соучастия на диссертационном или монографическом уровнях. Сторонники этой теории немногочисленны, и сегодня среди них можно назвать П.Ф. Тельнова⁵¹, С.В. Афиногенова⁵², А. Пушкина⁵³.

В переводе с латинского языка акцессорность означает добавочность, придаточность, несамостоятельность, зависимость одного явления от другого. Применительно к институту соучастия акцессорность означает зависимость ответственности соучастников от поведения и ответственности исполнителя преступления. По мнению М.И. Ковалева, «основой общей ответственности соучастников является единство действий всех участвующих в преступлении лиц. Стержень этого единства — исполнитель, ибо именно он выполняет состав преступления, являющийся основанием уголовной ответственности. Если этого стержня нет, все соучастие рассыпается как карточный домик»⁵⁴.

Представляется, что Митрофан Иванович прозорливо точно определил истинную юридическую природу соучастия, которая используется в отечественном уголовном праве, справедливо отбросив те идеологические и политические мотивы, которые диктовали необходимость отрицания акцессорной природы соучастия в советском уголовном праве.

Мы полагаем, что современная доктрина уголовного права и современное уголовное законодательство более чем убедительно подтверждают правоту Митрофана Ивановича.

Во-первых, в основе учения об акцессорности соучастия лежит тезис о том, что основанием уголовной ответственности соучастников являются совершение преступления исполнителем, наличие в его поведении признаков состава преступления. Аргументируя этот тезис, М.И. Ковалев писал: «Если нет самого преступления, то можно ли говорить вообще о соучастии в преступлении, т. е. об участии в том, чего в действительности нет?»⁵⁵ «Без исполнителя нет и соучастия… условия и формы ответственности соучастников возможны только в том случае, если исполнитель выполнил задуманный соучастниками состав преступления или, по крайней мере, начал его исполнение»⁵⁶.

В противовес этому традиционное для науки советского и российского уголовного права понимание института соучастия основывалось на тезисе о том, что институт соучастия не порождает каких-либо особых дополнительных оснований уголовной ответственности. Основанием уголовной ответственности всех субъектов уголовного права, в том числе и соучастников, является совершение ими деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного УК РФ. Понимая, однако, что в поведении подстрекателя, организатора или пособника не содержатся и не могут содержаться признаки составов преступлений, указанных в статьях Особенной части УК, ибо они описаны законодателем исключительно под действия исполнителя, ученые придумали аргумент, что признаки состава преступления слагаются не только из признаков, перечисленных в статьях Особенной части, но и из признаков, которые содержатся в статьях Общей части, в частности в ст. 33 УК РФ.

Однако в ст. 33 УК описываются лишь функциональные роли соучастников (причем не только организатора, подстрекателя и пособника, но и исполнителя), но в этой норме не содержатся признаки тех преступлений, которые совершаются в соучастии. При квалификации действий виновных недостаточно применения ст. 33 УК, она обязательно должна применяться вместе со статьей Особенной части УК, выполнить которую может только исполнитель. Таким образом, основанием уголовной ответственности иных, кроме исполнителя, соучастников является наличие в его поведении признаков состава преступления, предусмотренного статьей Особенной части, выполненного исполнителем, и признаков состава, предусмотренных ст. 33, касающихся их функциональной роли в данном преступлении.

Иными словами, основание уголовной ответственности всех соучастников определяется основанием уголовной ответственности исполнителя, как и утверждал М.И. Ковалев.

Во-вторых, поведение исполнителя определяет не только основание уголовной ответственности остальных соучастников, но и ее пределы, что проявляется в правилах квалификации действий соучастников. Так, если исполнитель совершил оконченное преступление, то и соучастники отвечают за оконченное преступление со ссылкой на ст. 33 УК. Если же исполнитель прервал свое преступное поведение на стадии приготовления или покушения на преступление, остальные участники несут уголовную ответственность за неоконченную преступную деятельность. Например, при покушении на убийство исполнитель отвечает по ст. 30 и 105 УК, остальные соучастники по ст. 33 или 30 и 105 УК. Данное правило квалификации закреплено в ч. 5 ст. 34 УК и, на наш взгляд, весьма определенно подтверждает акцессорность соучастия по УК РФ.

В-третьих, в качестве одного из доказательств отсутствия акцессорности в институте соучастия обычно приводится норма права, в которой устанавливаются правила квалификации так называемого неудавшегося соучастия. Так, согласно ч. 5 ст. 34 УК РФ «за приготовление к преступлению несет уголовную ответственность также лицо, которому по независящим от него обстоятельствам не удалось склонить других лиц к совершению преступления» (неудавшееся подстрекательство). Теория уголовного права и правоприменительная практика распространяют эти правила квалификации также на неудавшееся пособничество и неудавшуюся организованную деятельность.

По мнению авторов курса советского уголовного права, правило квалификации неудавшегося соучастия «никоим образом не говорит об акцессорности соучастия, а, напротив, исключает ее, так как доказывает, что и в этом случае соучастник совершает именно то преступление, за которое он несет „ответственность наряду с исполнителем“…»⁵⁷.

По мнению большинства авторов, «общественная опасность подстрекательства и пособничества определяется не степенью опасности того преступления, к которому они подстрекают или которому содействуют, а тем обстоятельством, что преступление, совершенное в соучастии, есть лично каждым соучастником совершенное деяние и именно поэтому оно определяет ответственность и меру ответственности каждого из них»⁵⁸.

С данным утверждением согласны многие современные исследователи юридической природы соучастия. Так, по мнению А. Пушкина, принцип самостоятельной ответственности соучастников преступления <а не принцип акцессорности> позволяет привлечь к уголовной ответственности лицо за неудавшееся подстрекательство или неудавшееся пособничество преступлению⁵⁹.

Между тем трудно не согласиться с М.И. Ковалевым, что именно институт неудавшегося соучастия и закрепленные действующим уголовным законом правила его квалификации как никогда ярко подтверждают акцессорность соучастия по российскому уголовному праву. Действительно, что такое неудавшееся соучастие? Это приготовление к преступлению, которое должно было быть совершено в соучастии. Если отвергнуть теорию акцессорности, то подобного рода действия надо бы квалифицировать по ст. 30 (приготовление), ст. 33 (подстрекательство) и статье Особенной части. Законодатель же не предписывает иную квалификацию — ст. 30 плюс статья Особенной части, признавая тем самым, что без исполнителя соучастие исчезает, по словам Митрофана Ивановича, «рассыпается как карточный домик».

Соучастие будет признано неудавшимся и в том случае, если исполнитель, дав согласие на совершение преступления, в дальнейшем совершает добровольный отказ. Поведение неудавшегося подстрекателя в данном случае тоже надо квалифицировать как приготовление к преступлению. Возникает вопрос, а почему? Ведь в определенный промежуток времени соучастие было и обладало всеми признаками. С точки зрения принципа самостоятельности ответственности всех соучастников каждый из соучастников должен получить свое. Куда же оно исчезло и почему оно стало неудавшимся? Напрашивается единственный вывод: исключение из преступления исполнителя по любым причинам исключает и соучастие. Это ли не доказательство акцессорной природы соучастия⁶⁰.

В-четвертых, доказательствами акцессорной природы соучастия пронизаны практически все правила установления ответственности за него. Одним из специальных вопросов квалификации преступлений, совершенных в соучастии, является правило вменения остальным соучастникам квалифицирующих признаков, находящихся на стороне одного из соучастников. В упрощенном виде эти правила сводятся к следующему: все квалифицирующие признаки, характеризующие совершенное преступление, находящиеся на стороне исполнителя, вменяются остальным соучастникам, если они охватывались их умыслом. В то же время квалифицирующие признаки, характеризующие совершенное преступление, находящиеся на стороне подстрекателя, организатора и пособника, остальным соучастникам вменяться не могут, даже если они охватывались его умыслом. Так, Верховный Суд РФ неоднократно по конкретным делам указывал, что если исполнитель убийства действует по найму, то организатор, подстрекатели, пособники этого убийства, действующие по иным мотивам (ревность, месть, личные неприязненные отношения), тем не менее должны нести ответственность за соучастие в квалифицированном составе. На наш взгляд, это правило также свидетельствует о ведущей, определяющей роли исполнителя в определении пределов уголовной ответственности остальных соучастников.

Единственным контраргументом теории акцессорности может служить ст. 67 УК РФ, устанавливающая правила назначения наказания за преступления, совершенные в соучастии. Согласно данной норме «при назначении наказания за преступления, совершенные в соучастии, учитываются характер и степень фактического участия лица в его совершении, значение этого участия для достижения цели преступления, его влияния на характер и размер причиненного или возможного вреда. Смягчающие или отягчающие обстоятельства, относящиеся к личности одного из соучастников, учитываются при назначении наказания только этому соучастнику». По этой норме вид и размер наказания соучастников не зависят напрямую от меры наказания исполнителя, как это подразумевается при акцессорной природе данного института.

Появление такой нормы в УК РФ, по нашему мнению, не опровергает идеи М.И. Ковалева относительно юридической природы института соучастия, поскольку еще в 60-е годы он отвергал так называемую механическую акцессорность в части прямой механической зависимости вида и размера наказания, назначаемого остальным соучастникам, от вида и размера наказания, определяемого исполнителю преступления⁶¹.

Таким образом, действующее ныне уголовное законодательство убедительно свидетельствует о правоте научных разработок М.И. Ковалева сорокалетней давности и признает логическую акцессорность института соучастия, отвергая строгую механическую акцессорность этого института.

УЧЕНИЕ ОБ ОБЪЕКТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В ТРУДАХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ УРАЛЬСКОЙ ШКОЛЫ УГОЛОВНОГО ПРАВА

ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ ОХРАНЫ И ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ ХИЩЕНИЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ИМУЩЕСТВА

Е. А. Фролов⁶²

1. Постановка вопроса. Проблема общего понятия хищения на протяжении ряда лет неизменно привлекает к себе внимание советских криминалистов. Такой интерес далеко не случаен. Он объясняется тем серьезным значением, которое имеет правильное определение понятия хищения для решения многих вопросов, возникающих в связи с применением законодательства об уголовной ответственности за конкретные формы хищений государственного и общественного имущества.

Общее понятие хищения необходимо, в частности, для уяснения социальной сущности хищений большой группы наиболее распространенных преступлений против социалистической собственности, определения характера общественной опасности этих деяний, характеристики наиболее существенных свойств их объективной и субъективной стороны, установления момента, начиная с которого они должны признаваться оконченными преступлениями, для их отграничения от смежных и сходных по ряду признаков преступных деяний и т. д. Таким образом, определение общего понятия хищения имеет не только теоретическое, но и непосредственно практическое значение.

Понятие «хищение» употребляется в нашем уголовном законодательстве уже давно⁶³, но самостоятельный характер оно приобрело лишь с изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

Указ от 4 июня 1947 г., как известно, впервые в советском уголовном законодательстве отказался от определения ответственности за кражу, мошенничество, грабеж, разбой и т. д. как за самостоятельные преступления и ввел единое, независимое от конкретных форм, понятие хищения как особого рода преступного посягательства на социалистическую собственность. Именно поэтому со времени принятия указа от 4 июня 1947 г. и началась интенсивная разработка общего и единого понятия хищения. В настоящее время, когда действующее уголовное законодательство вновь вернулось к принципу дифференцированной ответственности за хищения в зависимости от их форм, проблема общего понятия хищения, казалось бы, утратила свою остроту⁶⁴.

Такое мнение, однако, представляется глубоко ошибочным. Действующее законодательство отнюдь не отказалось от родового понятия хищения как юридической категории, обозначающей преступные деяния известного содержания. Достаточно в связи с этим обратиться к анализу норм об ответственности за хищения в мелких или особо крупных размерах, а также к содержанию ст. 89—93¹ УК РСФСР⁶⁵, где, в отличие от ряда других статей, помещенных в главе о преступлениях против социалистической собственности, законодатель говорит о хищениях, хотя и совершенных в разных формах. Это свидетельствует о том, что, придавая серьезное значение форме (способу) посягательства, закон вместе с тем подчеркивает, что наличие определенного комплекса общих признаков является необходимым условием квалификации тех или иных преступных деяний по ст. 89—93¹ УК РСФСР.

Необходимость определения общего понятия хищения диктуется и методологическими соображениями. Общее понятие хищения — это, как вытекает из сказанного выше, не пустая и бессодержательная абстракция. Оно, как всякое общее, многими переходами и нитями связано с отдельным и единичным, т. е. применительно к нашему вопросу с конкретными формами хищений, составляющими отдельные составы преступлений. Диалектика соотношения общего и отдельного такова, что общее существует не само по себе, а только исключительно в отдельном и через отдельное (или особенное). Но, с другой стороны, именно при помощи общего «мы отделяем существенное от являющегося»⁶⁶, получаем возможность познать сущность того или иного явления, определить свойства предметов, которые позволяют рассматривать известную совокупность единичных и, казалось бы, разрозненных явлений как нечто качественно единое и однородное целое. «Мышление, восходя от конкретного к абстрактному, не отходи — если оно правильное — от истины, а подходит к ней», — отмечал В.И. Ленин⁶⁷. Из этого следует, что выработка общих (абстрактных) понятий является необходимой ступенью, важнейшим инструментом познания конкретной действительности. Эту особенность процесса познания весьма ярко охарактеризовал Ф. Энгельс. «…Всякое действительное, неисчерпывающее познание, — писал он, — заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность...»⁶⁸

Без общих понятий, отражающих существенное в явлениях, легко скатиться на чисто эмпирический подход к делу, а это, в свою очередь, может привести к тому, что качественные, определяющие свойства явлений могут быть при исследовании упущены из виду, тогда как случайным, поверхностным, специфичным только для отдельных явлений признакам, напротив, будет придано решающее значение. «...Кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, — указывал В.И. Ленин, — тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя „натыкаться“ на эти общие вопросы»⁶⁹.

Из этого, в частности, следует, что выяснение общих для всех форм признаков и свойств хищения, выработка общего понятия хищения являются необходимым условием глубокого понимания конкретных составов, предпосылкой правильного толкования признаков, их образующих, гарантией от ошибок в применении законодательства об охране социалистической собственности.

Вместе с тем нельзя упускать из виду и известную ограниченность общих понятий, их относительность и неполноту. «Всякое общее, — указывал В.И. Ленин, — есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее». Отражая наиболее важные, сущностные черты отдельных явлений, общие понятия и определения, конечно, не могут претендовать на исчерпывающую характеристику неизмеримо более богатых по содержанию единичных явлений и поэтому могут рассматриваться только как необходимая предпосылка исследования последних, как основа, дающая первоначальную ориентировку в направлении их познания.

В действующем законодательстве не дается определения хищения, поэтому определение общего понятия хищения должно быть выработано совместными усилиями судебной практики и уголовно-правовой теории. Нельзя сказать, чтобы эта задача уже полностью была решена. Так, если обратиться к обзору литературы, освещающей вопросы борьбы с хищениями на основе указа от 4 июня 1947 г., то можно увидеть, что понятие хищения различными авторами определялось по-разному, причем несовпадения в определениях были весьма существенными.

Хищение, в частности, определялось как незаконное (противоправное) приобретение имущества, являющегося государственной, колхозной, кооперативной или иной общественной собственностью⁷⁰, преступное приобретение государственного или общественного имущества с целью обращения с ним как со своим собственным⁷¹, либо как противоправное умышленное изъятие (или завладение) государственного или общественного имущества, совершенное с целью обращения этого имущества в свою собственность⁷², умышленное завладение социалистическим имуществом с корыстной целью⁷³, либо как умышленное незаконное обращение кем-либо государственного или общественного имущества в свою собственность⁷⁴, умышленное противоправное обращение преступником социалистического имущества в свою пользу⁷⁵, противозаконное обращение этого имущества в свою пользу или в пользу других лиц⁷⁶, как преступное обращение виновным в свою пользу с корыстной целью государственного или общественного имущества⁷⁷, преступное, безвозмездное обращение социалистического имущества в свою пользу с целью распорядиться им как своим собственным⁷⁸, либо, наконец, как умышленное, заведомо незаконное, совершенное по мотивам корыстной или иной личной заинтересованности изъятие, присвоение или завладение каким-либо иным преступным способом государственным или общественным имуществом с целью обращения его в свою собственность или распоряжения им как своим собственным⁷⁹.

Не лучше стало обстоять дело и после принятия в 1959—1961 гг. нового уголовного законодательства, в значительной мере ограничившего возможности чрезвычайно широкого толкования понятия хищения. Если не считать исчезновения из литературы определения хищения как преступного приобретения социалистического имущества (которое, кстати, являлось неприемлемым и на базе ранее действовавшего законодательства⁸⁰), то в остальном картина мало изменилась.

Хищение определяется, например, как обращение социалистического имущества виновным в свою собственность в формах и способах, указанных в законе⁸¹, как обращение этого имущества определенным способом (или в формах, прямо указанных в законе) в свою пользу или в пользу других лиц по корыстным мотивам⁸², умышленное незаконное обращение этого имущества из корыстных побуждений в свою пользу с целью распоряжения им как своим собственным или для передачи его по тем же мотивам другим лицам⁸³, либо как незаконное безвозмездное изъятие этого же имущества из социалистических фондов для его незаконного обращения в личное пользование отдельных лиц⁸⁴, как совершенные с корыстной целью преступное завладение или передача третьим лицам социалистического имущества, находящегося в фондах государственных или общественных организаций⁸⁵, умышленное противозаконное безвозмездное с корыстной целью обращение виновным государственного или общественного имущества в свою собственность или передача его с той же целью в собственность других лиц⁸⁶, либо как общественно опасное, противоправное изъятие, присвоение, растрата государственного или общественного имущества или завладение им иным способом с целью обращения этого имущества в свою собственность⁸⁷.

Обилие столь различных формулировок в определении такого важного понятия, каким является хищение социалистического имущества, естественно, не может положительно сказаться на практике применения соответствующего законодательства, тем более что и в разъяснениях высших судебных органов понятие «хищение» толковалось не всегда одинаково и не с той определенностью и четкостью, которые, на наш взгляд, совершенно необходимы. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 6 мая 1952 г. «О судебной практике по применению Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» говорилось, что «всякое присвоение государственного или общественного имущества независимо от форм и способов его совершения должно рассматриваться как хищение»⁸⁸, а в одноименном постановлении от 28 мая 1954 г. хищение определялось уже как умышленное незаконное обращение в свою собственность государственного и общественного имущества⁸⁹.

В изданном в разъяснение ныне действующего законодательства постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества»⁹⁰ единого определения хищения вообще не содержится, однако применительно к понятию хищения путем злоупотребления служебным положением говорится, что деяние, выразившееся «в незаконном безвозмездном обращении с корыстной целью государственного или общественного имущества в свою собственность или и передаче его с той же целью в собственность других лиц, должно рассматриваться как хищение». Что касается решений высших судебных органов по конкретным делам, то в них понятие хищения толкуется, пожалуй, почти так же разнообразно, как и в юридической литературе. Так, например, встречается характеристика хищения в форме злоупотребления служебным положением как похищения либо изъятия имущества, кражи — как присвоения и т. п.⁹¹ По-разному решается вопрос о цели и мотивах хищения.

В связи с изложенным возникает, естественно, закономерный вопрос: имеют ли сколько-нибудь серьезное значение отмеченные различия, не отражают ли они лишь расхождения в словесных формулировках, либо в худшем варианте — в случайных и несущественных моментах, никоим образом не затрагивающих правильно определенной социальной и юридической природы хищения? Подобного взгляда придерживался в свое время А.Н. Васильев, считавший, что все высказанные в литературе определения хищения, несмотря на их разнообразие, являются правильными по существу, а споры по поводу общего понятия хищения есть не более чем спор о словах⁹². С подобной позицией, однако, нельзя согласиться. И дело не только в том, что, как правильно заметила Т.Л. Сергеева, многим из определений недостает необходимой четкости и точности⁹³, но и главным образом в том, что различия в формулировках приводят к необоснованному расширению или сужению понятия хищения⁹⁴.

Действительно, в зависимости от той или иной формулировки общего понятия хищения, в зависимости от того, как в определении будут охарактеризованы признаки объективной и субъективной стороны, во многом по-разному должны пониматься состав хищения, момент окончания этого преступления, содержание умысла и т. п. Так, например, если в понятии хищения исключить наличие корыстных мотивов, то это будет означать, что для всякого хищения, в какой бы оно форме ни было совершено, корыстные мотивы обязательны. Напротив, умолчание по этому поводу неизбежно повлечет вывод о ненужности таких мотивов для всех или, по крайней мере, некоторых форм хищения. Это в не меньшей мере относится и к наличию и содержанию цели, описанию способа посягательства на собственность при хищении и т. д.

Отмечая неудовлетворительное положение, сложившееся в уголовно-правовой науке по поводу общего понятия хищения, мы не ставим здесь специальной цели подробно разобрать каждое из указанных выше определений, да в этом и нет особой необходимости, если учесть, что почти в каждой работе авторы той или иной формулировки критически анализируют позиции других авторов, фиксируя как их достоинства, так и недостатки. Значительно важнее другое: попытаться установить, какие элементы и признаки должны найти отражение в определении общего понятия хищения и каким должно быть содержание этих признаков, чтобы сформулированное в результате этого общее понятие в максимальной степени удовлетворяло своей основной функции — в сжатой форме содержать социально-политическую и юридическую характеристику хищений социалистического имущества и способствовать их отграничению от иных преступных (и непреступных) деяний.

Представляется, что при решении этой задачи весьма существенное значение имеет учет роли основного и дополнительного объектов уголовно-правовой охраны при посягательствах на социалистическую собственность. Более того, именно недооценка роли объекта, как мы постараемся показать в ходе дальнейшего изложения, обусловила, в частности, возможность разнообразных, а порой и противоречащих друг другу определений общего понятия хищения.

2. Методологические предпосылки решения вопроса. Общее понятие какого бы то ни было преступления или группы преступлений должно включать в себя признаки, в совокупности своей определяющие специфическую общественную опасность рассматриваемого вида человеческого поведения, обосновывающие признание этого поведения особым, самостоятельным преступлением (или родственной, единой группой преступлений). Только такая совокупность признаков единственно способна одновременно и показать социальную сущность преступления, и дать критерии для отграничения его от других преступлений. Нетрудно заметить, что по своей природе и назначению рассматриваемая совокупность признаков есть не что иное, как состав преступления, под которым в советском уголовном праве понимается «совокупность всех предусмотренных законом признаков, характеризующих общественную опасность деяния и отграничивающих его от других преступлений»⁹⁵.

Состав преступления, как правильно замечает В.Н. Кудрявцев, включает в себя признаки, необходимые и достаточные для признания данного деяния (или группы деяний) общественно опасным и противоправным и для отграничения его от смежных преступлений⁹⁶. Из этого следует, что дать понятие хищения социалистического имущества, совершаемого, к примеру, в форме кражи, значит, определить признаки состава хищения путем кражи, т. е. выработать юридически содержательную абстракцию, отражающую социальные и юридические свойства, общие для всех краж государственного или общественного имущества, и в то же время независимую от тех или иных индивидуально-неповторимых признаков отдельных краж. Но абстракция может обладать различной степенью обобщения. В ряде случаев возможна и целесообразна выработка и более общих абстракций подобного рода, включающих в себя признаки, общие не только для конкретного вида преступного поведения (каким является в нашем примере кража социалистического имущества), но и для родственных групп преступлений.

В связи с этим вполне правомерной и обоснованной представляется постановка вопроса о выделении общего состава хищения, общего состава преступного посягательства на социалистическую собственность⁹⁷ и т. д. Такие, общие для целых групп преступлений, составы и есть не что иное, как, соответственно, общее понятие хищения и общее понятие преступного посягательства на социалистическую собственность. Из сказанного можно сделать следующий вывод: общее понятие хищения должно включать в себя все те признаки, которые в равной мере обязательны для составов хищения, в какой бы форме они ни совершались⁹⁸.

Среди этих признаков особое место, как мы считаем, должно быть отведено общественно опасному последствию⁹⁹. Эта его особая роль вытекает из того значения, которое понятие вредного последствия имеет при решении вопроса о необходимости и целесообразности признания определенного человеческого поведения общественно опасным и преступным. Общественно опасные последствия, их характер и структура (независимо от того, включает их законодатель в число признаков конкретного состава или нет, идет ли речь о составах, требующих фактического наступления того или иного ущерба, установления реальной опасности его причинения, или же о составах, по которым не требуется для привлечения к уголовной ответственности в конкретном случае ставить вопрос о наличии ущерба) всегда оказывают, по нашему мнению, решающее воздействие на структуру состава любого преступления, на определение признаков субъективной и объективной стороны¹⁰⁰. Однако само понятие общественно опасного последствия, в свою очередь, целиком и полностью зависит от содержания и структуры охраняемого общественного отношения, т. е. от объекта¹⁰¹.

Следовательно, не установив в том или ином случае с достаточной определенностью содержания объекта уголовно-правовой охраны, нельзя определить и общественно опасные последствия, предотвращение которых составляет смысл установления уголовной ответственности, и, далее, объективных и субъективных признаков деяний, способных привести в указанным последствиям. Говоря об особой роли последствия в определении конкретного состава преступления или общего понятия родственной группы преступных деяний, следует более конкретно проследить зависимость соответствующих объективных и субъективных признаков деяния от содержания общественно опасных последствий. Связь последствия с особенностями действия или бездействия субъекта предопределяется философским решением вопроса о соотношении объекта и субъекта воздействия.

Диалектика соотношения, взаимосвязи, взаимообусловленности объекта и субъекта весьма многогранна, но при всех условиях первичным является объект, а производным, зависимым от него — субъект.

Практически это означает, что субъект всю свою деятельность по преобразованию мира и своей собственной природы («объект») вынужден подчинять, если желает чего-либо добиться, объективным закономерностям, соразмерять свои силы и средства, используемые для воздействия на объект, с реально существующими свойствами этого объекта¹⁰².

Касаясь вопроса об обусловленности тех или иных форм собственности, К. Маркс отмечал, что «присвоение прежде всего обусловлено тем объектом, который должен быть присвоен»¹⁰³. Это же положение, но уже в его всеобъемлющем значении, было подчеркнуто В.И. Лениным. «Человек в своей практической деятельности имеет перед собой, — писал В.И. Ленин, — объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность»¹⁰⁴.

Из этого следует, что для того, чтобы достигнуть известного результата, человек должен использовать такие средства и методы воздействия на объект, которые в конечном счете целиком и полностью зависят от реально существующих особенностей этого объекта, диктуются, определяются ими. Но это значит, что и при осуществлении преступного посягательства субъект для достижения общественно опасного результата объективно вынужден использовать строго определенные методы воздействия, действовать способом, обусловленным объектом преступления.

На эту зависимость объективной стороны соответствующего преступления от объекта посягательства со всей определенностью впервые в нашей литературе обратил внимание Б.С. Никифоров. «Нарушение охраняемого уголовным законом объекта, — пишет он, — может быть совершено не любыми, а только определенными действиями, характер которых определяется в первую очередь свойствами самого объекта»¹⁰⁵. В соответствии с этим и законодатель на основе обобщения реально существующих форм преступных посягательств на тот или иной объект уголовно-правовой охраны должен отразить возможные способы совершения преступления в законе, а следовательно, они и только они должны быть включены и в состав преступления, направленного против этого объекта.

Из этого следует, что та или иная структура признаков объективной стороны состава преступления основана на глубоком обобщении законодателем явлений действительности, произведенном с точки зрения необходимости усиленной охраны определенных видов общественных отношений. «Законодатель должен смотреть на себя как на естествоиспытателя, — отмечал К. Маркс. — Он не делает законов, он не изобретает их, а только формулирует, он выражает в юридических положительных законах внутренние законы духовных отношений»¹⁰⁶.

Таким образом, можно констатировать, что структура объективной стороны состава преступления главным образом, так сказать, генерально зависит от характера общественно опасных последствий, на предотвращение которых направлена данная уголовно-правовая норма, или, иначе, от формы и содержания ущерба, от причинения которого охраняется существующий объект. Но это, конечно, лишь общее решение.

Так, здесь оставляются в стороне два других важных вопроса: все ли возможные способы посягательства на объект должны быть включены в состав соответствующего преступления и одинаковое ли значение должно придаваться каждому из этих способов при конструировании ответственности. Решение этих вопросов зависит главным образом от специфики конкретного преступления (важность объекта, распространенность деяния, вероятность причинения серьезных последствий данным способом, особенности личности преступника, проявляющиеся в данном способе и т. д.), и поэтому оно должно даваться лишь применительно к каждому из преступлений в отдельности. Так, например, при убийстве преступным признается любой способ, приводящий к лишению жизни, но в то же время особо выделяются, как образующие состав квалифицированного убийства, способ, создающий опасность для жизни многих людей, способ, сопряженный с особой жестокостью, и т. д.

При посягательствах на личную собственность не признан преступным такой способ, как присвоение чужого имущества, а при неосторожном уничтожении или повреждении имущества граждан преступным признан лишь такой способ, который выражается в ненадлежащем обращении с огнем¹⁰⁷.

Необходимо, однако, в связи с уточнением роли объекта и последствий в определении объективной стороны состава остановиться еще на одном моменте. Среди возможных способов посягательства на объект, ради охраны которого создается уголовно-правовая норма, нередко можно выделить такой способ, который по своим объективным качествам оказывается сопряженным с неизбежным причинением (или созданием угрозы неминуемого причинения) ущерба еще и другому объекту, другому общественному отношению. Если это второе отношение заслуживает, по мнению законодателя, самостоятельной уголовно-правовой охраны, его нарушение при посягательстве на основной объект не может оставаться без соответствующей реакции со стороны государства.

В таких случаях в составе преступления должен быть выделен (в отличие от основного объекта) дополнительный объект охраны, причинение вреда которому свидетельствует о повышенной общественной опасности данного способа посягательства, находящей свое выражение либо в образовании особого квалифицирующего обстоятельства (т. е. в образовании квалифицированного