Российский колокол
№ 1 2026

© Российский колокол

© Интернациональный Союз писателей

Слово редактора

Этим выпуском журнала «Российский колокол» мы открываем новый, 2026 год!

Мы ждём от этого года новых блестящих побед, открытий, прозрений и долгожданного мира. И не иссякает поток прекрасных произведений, посвящённых борьбе наших воинов за всё, что связано для нас с Родиной: за русских людей, за исконно русские земли, за все языки и верования нашей России.

В рассказах Сергея Кардо и Екатерины Соловьёвой, опубликованных в рубрике «Время героев», вы увидите и будни, и великую миссию Специальной военной операции. Приходится только удивляться, как неисчерпаема в наше время эта тема, сколько нового, неожиданного о мире она открывает!

В этом номере рубрика «Проза» необычайно богата и разнообразна. Каждый из авторов по-своему уникален. Колоритна историческая проза и в отрывке из романа Владимира Демьяновича Василиненко «Чей конь заржёт первым», и в маленьком лирическом рассказе Татьяны Демиховой «Маска Арлекина», но это совершенно разное понимание исторического процесса. К жанру психологической прозы можно отнести и бережные наблюдения Александра Бычевского над судьбами людей, и жёстко реалистичный рассказ Романа Клыча, почти мистическую историю Геннадия Литвинцева, тонкое наблюдение и бережный диалог с читателем Надежды Серединой. Неожиданна по форме детективная история в рассказе Анатолия Сахоненко. Доходит до высот философии и до глубин абсурда реалистическая проза Сергея Конышева. Трагична тонкая лирика рассказа о детстве, представленного Юлией Труфановой.

Читатели журнала «Российский колокол» уже хорошо знакомы с творчеством писателя Александры Разживиной. В её новых рассказах рубрики «Метафора» загадочные герои, мистические образы, события, переворачивающие наше представление о мире. Несомненно, удивит читателя странная история на грани реальности в рассказе Алексея Вайзеля. В этой же рубрике опубликована первая часть повести Андрея Прокофьева «У чёрта на Куличках». Что же это: история, религия, мистика, народные сказания?

Поэтические произведения Романа Башкардина, Аль Квотиона и Елены Колесниковой, опубликованные в рубрике «Поэзия», заинтересуют читателей необычной формой, образностью, свежестью метафор.

По сложившейся традиции добрый друг нашего журнала писатель, кинодраматург и публицист поколения 60-х годов, кавалер государственных наград, лауреат многих литературных премий Ирина Ракша представит читателям в рубрике «Золотой фонд» воспоминания о детстве и об удивительных людях эпохи «хрущёвской оттепели».

В небольших рассказах авторов рубрики «Фантастика» Ярослава Петричковича и Ивана Царицына вы найдёте глубокие размышления о том, что происходит в современном мире, какую судьбу готовит человечество самому себе, без конца заблуждаясь, принимая, отвергая, возвращаясь и снова заблуждаясь.

Без сомнения, удивит читателей своей яркостью и эмоциональностью первая часть публицистического очерка Аркадия Польшина «По старине и не только».

На редкость богата интересными работами в этом выпуске журнала рубрика «Литературоведение». Русская древность и золотой век отечественной литературы, забытые имена русской классики и западная литература XX века – обо всём этом в очерках Ольги Камарго, Дмитрия Аникина, Николая Маркелова, Екатерины Соловьёвой и Юлии Буравлёвой.

Новых впечатлений и радостных открытий, дорогие читатели!

Ольга Грибанова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»,

филолог, прозаик, поэт, публицист

Время героев

Сергей Кардо

73 года, родился и живёт в Москве.

Писать начал уже в достаточно зрелом возрасте, пятнадцать лет назад. За это время принял участие в качестве автора в восьми ежегодных сборниках конкурса прозы «Новые писатели» под эгидой прогрессивного московского издательства «Дикси Пресс». В качестве соавтора отметился в двух издательских проектах: «Путь дилетантов (книга о поэзии и прозе)» (2021) и детективах про следователя Максима Тугодумова «Остановка» (2019) и «Как насчёт кофе, господин майор?» (2021).

Автор книг «И жизнь твоя, как повесть без конца» («Дикси Пресс», 2017), «Прогулка по Москве» (Lulu Press, 2024), а также книги, выпущенной в электронном виде, «И кем ты сегодня был?» («Дикси Пресс», 2023).

Круто было
(рассказ)

– Дед, ты воевал? – Десятилетний внук бросил ранец в прихожей.

– Чего вдруг спросил? – насторожился старик, приподнимая голову от подушки.

– Мы с классом на стадионе батл-перформанс смотрели. Там гитлерюги на броневике с крестами приехали, в касках таких прикольных, с рожками, а наши на них… Всех вверх тормашками покидали, поубивали, остальные сдались. Круто было!

– На стадионе… Понятно. Май, значит, скоро.

– Дед, нам училка задание дала – спросить у стариков, если в семье есть, кто чего помнит, рассказать классу, как там было.

Дед криво усмехнулся:

– Ответь ей, что там было хреново.

– Ладно тебе. Я честно спросил. Скажи лучше: ты сколько фашистов убил?

– Ни одного.

– Как это? Ты разве в атаку не ходил?

– Не ходил. Я служил в медсанбате.

– А что это? У тебя автомат вообще был?

– Нет. В медсанбате лечат. Автоматы ближе к середине появились. А так всё больше «мосинка», винтарь-трёхлинеечка, и обойма в пять патронов, и то не у всех. У меня и её не было.

– Как же ты тогда воевал? Страшно было?

– Было. Не все в армии стреляют. А страшно всем.

– Ты боялся? – удивился внук. – Чего? Мы же сила!

– Они – тоже, иначе бы не полезли. Иначе бы не четыре года воевали. На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника. Раненый в строй рано или поздно вернётся, лучше его добить, пока он беспомощный, безоружный и заодно врачей до кучи, чтоб никто не вставал снова. Так немцы и поступали. Логика простая.

– А мы тоже их раненых убивали?

– Нет. Не знаю таких случаев.

– Когда ты бояться стал?

– Cчитай, с сорок первого, с первого свидания с фашистом. Боишься тогда, когда делать нечего. А когда занят, не думаешь о страхе, но он никуда не девается.

– А что ты вообще там делал? Как оно всё происходило? Вот самый первый раз?

– Обыденно и просто. Получил батальон приказ следовать на указанное место и приготовиться к приёму раненых. Пришли. Разгрузились на опушке, рядом зенитки стоят, чуть дальше – фальшивый аэродром с муляжами самолётов, ещё подальше – настоящий аэродром. Тогда ещё плохо соображали, что так нельзя. Август. Красота. Птицы поют. Как будто нет никакой войны. Вдруг сирена с неба завыла. Пикировщики стали на фальшак падать. Зенитки молчат: приказа открывать огонь не было. Немцы встали в круг, бомбят обманку, боекомплект расходуют. Наши притихли, военный аэродром хорошо замаскирован, фашист его не видит. Отбомбятся «юнкерсы», полетят обратно, наши им вслед вылетят и отметят, откуда они поднялись. Но, видать, у кого-то нервы сдали. Сначала одна, потом вторая, за ней следом забухало… Командиры зениток орут, в воздух из пистолетов стреляют… Балаган прекратили, да уж поздно.

Медсёстры наши – студентки – та же история: как канонада началась, так всё побросали, за руки взялись и побежали парами к зенитчикам. Болеть за наших, аплодировать, смотреть, как те фашистов посбивают.

А один лапотник меж тем вышел из круга – и на орудия. Из пулемётов пострелял, бомбу бросил.

Вышел из пике мастерски, низко-низко, жаром обдал. Видно было, как очки лётчика бликуют. И улетел вслед своим. Бомба хлопнула. Пыль осела, снова солнце светит, полная безмятежность. Птицы щебечут, кузнечики стрекочут, листва шелестит. Кукольные самолёты в щепу разлетелись, чадят, батарея разбита, считай, подавлена, есть погибшие и раненые. А кто? Да мои медсёстры и орудийная прислуга. Вот когда увидел, что пули насквозь прошили ствол зенитки, тогда и стало страшно. На финской кампании такого видеть не доводилось. Потом особисты приехали, командиров зенитных увезли.

На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника.

– Куда?

– В никуда. На войне таких вопросов не задают.

– А так чтоб совсем-совсем испугался, помнишь?

– Ещё бы! Хотел бы забыть, да не забывается. В сентябре сорок первого за нашими линиями я оказался. Аккурат после шифрограммы за номером сорок девять семьдесят шесть командующего Ленинградским фронтом товарища Жукова. Помню её слово в слово: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». Сочинил как обрезал. И кто эти «они», не пояснил. Там и оставайтесь, обратно вам дороги нет.

– Ты разве был в плену?

– Повезло, не был. С двадцать второго июня в мыслях – только биться, а тут ещё и родных пристегнули… В голове каждого отложилось: не попадать! Но наши так быстро отошли, что медсанбат оказался за линией фронта. Про нас забыли. Когда немцы мимо стали ездить, мы очнулись и давай драпать к своим. Раненых кое-как тишком отправили. Последние мы, с санитаром нестроевым и водителем, уже ближе к полночи сели на полуторку и погнали. Фары не зажигали. Подъехали к мосту через Волхов. Темень. С другой стороны кто-то стоит, моторы вроде гудят, огоньки синие мерцают. Вышел из машины, слушаю: на каком разговаривают? Наши или ещё кто – не разберу. Запахи ловлю: по-другому немцы пахнут. Выхлоп моторов на эрзац-бензине тоже с нашим чадом не спутаешь. Ветра нет, ночь тиха, только вода под мостом шумит. Непонятно. Санитару приказал сапоги снять, чтобы подковками по настилу не цокать, и аккуратно выяснить. Тот разулся, в темень ушёл и исчез. Пропал. Вдруг слышу оттуда окрик и дружный смех. Я обрадовался: свои. А там хлопок винтовочный, жужжание и cкрип. Фары вспыхнули на секунду, но я успел разглядеть: с той стороны немцы гурьбой и танк. Башня его поворачивается на прямую наводку. Ахнул он болванкой, полуторку с шофёром смело, как будто их и не было, меня через перила в воду скинуло, оглушило, течением понесло. Через день к своим вышел. В неразберихе никто мной не занимался, откуда я появился, где более полутора суток болтался, а страх был великий. Семью-то за что? Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда. Лётчикам особенно с этим приказом не везло. Их пачками за линией фронта сбивали.

– Ты на военном самолёте летал?

– Два раза. На всю жизнь хватило. Зато вот твой дед Иван – настоящий герой. Служил военлётом.

– Он же был слепой!

– После войны наш Ваня ослеп. От ранений.

– А он сколько сбил самолётов?

Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда.

– Нисколько. Его самого дважды сбивали.

– Какой же он тогда герой?

– Самый настоящий. Был Иван Александрович не скороспелкой, а кадровым лётчиком – командиром бомбардировщика ТБ-3. Сейчас поезда ходят быстрее, чем тогда летал ТБ. Тяжёлый бомбардировщик Туполева – здоровенный, четырёхмоторный, с деревянными винтами, неубирающимся шасси, с открытой кабиной. Выше двух километров забраться не мог, но других в тот момент не осталось. Мы почти всю авиацию потеряли на земле в первые дни. Короче, получил полк приказ днём уничтожить объект. Скорость нашего – под двести при попутном ветре. А у сто девятого «мессера» – пятьсот против ветра. Уже за линией фронта зашёл немец на ТБ сверху, вне сектора обстрела задних стрелков, и убил обоих. Настал «туполю» конец. Фашист нареза́л круги, пристраивался сзади и стрелял короткими. Из-за разницы в скорости он долго не мог на одной высоте с ТБ держаться, уходил на второй круг, затем снова снижался и жалил. Иван самолёт убрал почти до земли, но это не помогло. Пули немца прошивали его от хвоста до кабины, как копну соломы. Защита лётчика – бронеспинка восемь миллиметров. Управление было брошено, скрючились наши за этими спинками. Разлетелись в брызги приборы, фосфор из циферблатов заклубился зелёным туманом, занялась проводка, самолёт горел и падал. Иван приказал покинуть борт. Кто-то из оставшихся в живых выскочил, а Ваня так и не успел. Самолёт упал, развалился на куски и сгорел. Выбрался он, раненый, обожжённый, переполз линию фронта, добрался до своих, а наши его арестовали: боевая задача не выполнена, где твои люди, где самолёт? Чем докажешь, что был сбит, а не сдал врагу боевое имущество?

Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно. Освободили Ваню и отправили переучиваться на истребителя. Переучили по-быстрому, потом он ещё год ждал в части самолёт и в первом боевом вылете снова был сбит. Над Керченским проливом. Шёл он ведомым и не потому был сбит, что не умел воевать, а потому что ведомый должен беречь спину ведущего ценой своей машины и своей жизни. Ваня и сберёг, сам под пули подставился.

Упал в море, плавать не умел, зацепился за какие-то обломки, а немец крутится над ним и стреляет, добить захотел. Но свои, кто ещё оставался в небе, фашиста отогнали. После этого Ивана отправили в тыл, в транспортную авиацию.

– А ты кем летал?

– Пассажиром. Приказали, и полетел. Нашу дивизию в конце октября сорок первого самолётами срочно перебрасывали из-под Ленинграда к Тихвину. Ранним утром, по полной темноте, при светомаскировке, аэродромные уложили в транспортник Ли-2 госпитальный скарб, потом мы забились в хвост и взлетели. Немного рассвело, видим, что самолёт побывал в передрягах: фюзеляж кое-где пробит пулями и осколками, холод и свет через дыры проникают. Чувствуем: ещё кто-то рядом есть. Пригляделись, а над нами из потолка торчат ватные штаны в валенках. Оказался бортовой стрелок, сам на подставочке стоит, над ним блистер – колпак прозрачный, турель с пулемётом. Пролетели минут пятнадцать, и началось. Нам ни черта не видно, слышим только: движки заревели. Стал самолёт виражи закладывать, нас с тюками, ящиками и носилками валять начало от одного борта к другому. Валенки эти задёргались, затоптались. Пулемёт крупнокалиберный – двенадцать миллиметров – молотком застучал, на пол дымными струями гильзы посыпались. Грохот, звон, горелым маслом и порохом завоняло, по нам разок врезали, «клац-клац-клац», новые дыры появились, ветрище, холодище, пыль клубится. В мутное окошко видно, что на бреющем идём над соснами, верхушки цепляем. Медсёстры за меня схватились, заголосили…

Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно.

– А ты?

– А мне не положено. Зубы стиснул, еле разлепил потом, несладко было. Но приземлились. Дверь откатили, выскочили наружу как ошпаренные, а лётчики моторы не глушат, в форточку кричат: «Ну, все целы? Дуську благодарите, на нашей корове она одна с пулемётом». Мы не поняли, какая Дуська, какая корова… А когда стрелок следом за нами спрыгнул, оказалась девица, сержант. Плюхнулась в иней на траве, шлемофон скинула – от головы пар идёт, волосы слиплись, лицо бледное, злое, руки трясутся. Закурить пытается и не может… Мои девки ахнули, снова заревели, побежали обнимать, знакомиться. Оказалась сержантом не Дуся, а Нина. Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь. Дусей звали предыдущую.

Пока мы своё имущество из самолёта выгружали, экипаж самолёт обходил, ощупывал. Дыры потрогали, покрышки осмотрели, обстучали, цинки с патронами загрузили и через минуту улетели. За следующей партией. А на посадку уже другой самолёт заходит.

Второй раз летел на «дугласе» из Владивостока, в самом конце войны. Там по сравнению с Ленинградом было неплохо. Из Америки по программе ленд-лиза шёл мощный поток помощи, порт не успевал её обрабатывать, даже близлежащие улицы были забиты ящиками и контейнерами. Купил твоей бабушке трёхлитровую банку американского компота, даже шампанское достал. Консервы ещё крабьи, их по продаттестату никто брать не хотел. Задание выполнил, доложился. Командование приказало срочный возврат, и я снова полетел. И как раз над Байкалом в чистейшем небе один мотор хрясь и встал, как обрубили. Искры из него посыпались, белый дымок кудрявый потянулся. Винт колом повис. Лётчики до этого в салон выходили, балагурили, курили, выпивали даже, все же свои – фронтовики. Война к концу идёт, мы живы, враг повержен, жизнь продолжается…

А тут гурьбой в кабину, дверь сразу захлопнули и заперлись. Видать, пилоты ребята были бывалые. Паника, может быть, или ещё что. Офицеры-то с личным оружием. Кое-кто уже и кобуры расстегнул, стреляться собрался: вода в Байкале такая, что в ней долго не протянешь… И то если успеешь выскочить, если самолёт не сразу на дно уйдёт. Другое тоже нельзя со счетов сбрасывать: мало ли что в башку человеку в ужасе придёт? Вот они, лётчики, во всём виноваты! Расстрелять к чёртовой матери, всё равно погибать!

Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь.

Начали мы через крыло резко валиться вниз и падать. Перегружен был самолёт, все что-то везли домой. Падали долго… со свистом, с треском. Над головой шампанское рвануло, компот лопнул, обсыпало меня, облило, часть багажа из багажных сеток на головы посыпалась. Хорошо, что я швейную машинку не вёз. Но тоже пронесло – выправились кое-как, дотянули до берега и завалились в поле. Перед самой посадкой бортмеханик наружную дверь открыл, чтобы от удара о землю её не заклинило – мало ли, пожар, авось, кто уцелеет. Но оказалось зря, потому что при посадке хвост отвалился. Пропахали мы борозду и встали. Накувыркались внутри салона до кучи-малы, до переломов. Грохнулись знатно: сиденья от пола поотрывало. Кто смог вылезти – выбрались на траву и повалились. Кто корчится, блюёт, кто ничком тут же землю нюхает, целует. Кто плачет, кто смеётся. И каждый подумал: не сейчас. А лётчики, хоть и раненые были, полезли с движком разбираться. Разобрались быстро – шатун оборвался, сказали.

«Отлетался старичок… хорошую жизнь прожил, верой-правдой служил и сейчас не подвёл. Мучили мы тебя, не держи зла. Прости и прощай, боевой друг, царствие тебе небесное».

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

– Дед, а медали у тебя есть?

– Имеются.

– За что?

– Тогда всем давали.

– Ты же никого не убил!

– Награды, чтоб ты знал, за выполнение боевой задачи, милок, назначаются. А задачи у всех разные и всякие.

– Ты их выполнял? Героически? Расскажи! Я перед классом выступлю.

– Лучше не надо. Я тебе расскажу, а другим это знать необязательно.

Глаза внука загорелись.

– Почему? Ты не был герой?

– Да как тебе сказать. За этот случай, я знаю точно, не наградили бы.

– Тогда какой случай был? Ты не выполнил боевую задачу?

– Это как посмотреть. Слушай, мотай на ус.

Когда голод наступил, а медсанбат набран был из ленинградцев, только я на финской кампании успел побывать, считай, кадровый офицер, так вот, когда стали просачиваться слухи, что дела в городе плохи, жестокий голод пришёл, наши стали понемножку откладывать из довольствия, чтобы послать родным. Начальник госпиталя, человек по сути своей гражданский, хоть и погоны носил, сжалился, по-тихому разрешил развезти посылочки. Расстояние до города – всего ничего. Меня как кадрового, с выправкой попросил сопровождать машину, чтобы там патрули и заслоны проезжать без задержек.

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы. А за неисполнение приказа два наказания: расстрел на месте или трибунал, у которого приговоров тоже два: штрафбат или высшая мера. Дважды два – четыре. Стоило подумать. Тем более что бабушку твою к тому времени уже эвакуировали.

Но мы решили, и я поехал. Всё прошло удачно, нам потом поцелуев от врачей и медсестёр немало досталось. А если разобрались бы, что везли, – ни меня, ни отца твоего, ни тебя бы не было. Да и кто знает, может, и родных личного состава медсанбата – тоже. Так что награда мне выпала совсем другая.

– Дед, медсанбат – это типа больница?

– Ну да.

– Ты говоришь: вы лечили?

– Резали и зашивали. Как могли. Смена – шестнадцать часов, выходной – раз в месяц. Не хватало йода, шёл в ход бензин. Не хватало бинтов, стирали старые. Кровь порой переливали от медсестёр и самих хирургов, когда срочно требовалось. Не хватало белков в рационе – выводили ходячих собирать малину, на ней червячки – чистейший белок. И врачи почти все их ели. У нас были только хирурги. Простых болезней встречалось совсем мало. На четыре года все забыли, что такое простуда, язва, радикулит. Терпели люди, жили надеждой: вот победим, тогда и болеть будем. Раненые тоже непростые были. Дырка в шкуре – полдела. Основная – в голове. Сначала досада – попали, потом страх – успеют ли к врачам доставить, потом эйфория – жив, из ада выскочил, уцелел. А потом паника: как жить с этим? Кому я нужен штопаный-перештопанный на скорую руку? Психовали люди, что говорить… Поступали шоковые и порой сильно не в себе. Истерили, с кулаками лезли, оружием угрожали…

Но потом брали себя в руки, никаких психологов и санаториев, потому что мысли не приходило жаловаться: тремор, сон плохой, живот слабый, писюн вялый. Слово «реабилитация» совсем в другом смысле существовало.

Лечили строго всех. При первичном осмотре зорко следили, куда ранен боец, нет ли самострела, не пулевое ли ранение в спину у офицера? Если видели, что солдат сам себя повредил, то таких ставили последними в очередь на оказание медпомощи. Их судили тройкой военно-полевого суда, затем конвоировали в свою часть, где вешали или расстреливали перед личным составом. А дела офицеров передавали в военную прокуратуру. Вот так-то. Не все выдерживали первую линию.

На передовой, чтоб не рехнуться, больше двух недель нельзя. Ротному жизни – две-три атаки. Или одна, если скотина. Свои уложат. Полностью уходит что-то такое, что держит палец на курке под контролем. Для этого артистов по войскам возили, чтобы не теряли связь с людьми. Политруки газетки читали. Не на всех это действует. Человек с ружьём всегда опасен. После войны шалить стали победители, вернулись и те из молодых, кто, кроме как убивать, ничему не успел научиться.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы.

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Как это?

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Дедушка, а ты, получается, за всю войну ни разу не выстрелил?

– Один раз пальнул.

– Из чего?

– Из пистолета.

– Промазал?

Дед улыбнулся:

– Как раз попал. В потолок стрелял. Меняли мы дислокацию. В деревне развернулись, приготовились к приёму. Меня определили в какую-то избу. По законам военного времени зона в тридцать километров от линии фронта должна быть освобождена от гражданских. Не покинувших её расстреливать на месте. Толпы беженцев в кино – это не только от немцев люди уходили, наши тоже их гнали. Так вот, к вечеру пришёл я и слышу: кто-то в подполе есть. Стукнул, крикнул – вылезают из погреба двое. Он и она. Спрашиваю: «Вы почему здесь? Приказа не слышали?» Они – в ноги: «Некуда нам идти, как-нибудь здесь пересидим, вы же их скоро погоните?» Достал я пистолет и бахнул: «А ну вон отсюда!» И выгнал.

А потом подумал: попадётся парочка заградотряду, те допросят с пристрастием, они и выложат – военный их отпустил. И придут тогда за мной. Оба вполне могли и подсадными быть, и шпионами – такое тоже бывало. Приказ-то я не выполнил! Надо было пристрелить их к чёртовой матери! В заградотрядах отпетые головорезы служили, ой-ёй-ёй! Их потом тоже демобилизовали, по домам распустили… Кто в милицию пошёл, а кто – наоборот… Между ними порой такие битвы бывали – будь здоров! Их после в одну больницу свозили, они и там продолжали…

В комнату ворвалась разгневанная бабушка:

– Замолчи! Сколько можно? С ума сошёл? Зачем ты мальцу всё это рассказываешь?

– А кто ему скажет правду? Забыла, как тебя в Малаховке в сорок шестом чуть не убили за какие-то паршивенькие часики и рубль с мелочью? У любого дела есть изнанка, и замалчивать её преступно. А им на стадионах ряженых дурней показывают. Да ещё и по всем каналам, да так красочно, так счастливо про войну. Спроси его, ему, небось, на фронт хочется. Побеждать. И молчат, не говорят, что воевать – тяжёлый труд. Труд! Тяжёлый! Круглосуточно! Который без знаний и навыков очень быстро заканчивается братской могилой.

А что они видят? На экране наши, даже умирающие и убитые, – красивые, румяные, а живые – весёлые, ловкие, симпатичные. Там подвиги, девки с завивкой на все вкусы, любовь. И враги у них киношные: сигареты курят и коньяк пьют – прям напиток негодяев. А в конце, к великой радости зрителя, помирают в корчах. В каждом их штабе наш разведчик служит обязательно. А то, что он, чтобы не спалиться, должен ещё и штабную работу исполнять, то есть на немцев работать, с нами воевать, – про то молчок. В кино фрицы, получается, только в окопах сидели, а русские им в ставках все четыре года карты путали? Так, что ли? В наших фашисты стреляют, как водой из шланга поливают, и не попадают, а мы их одиночными кладём и так и сяк, пачками. Патроны в обоймах у советских никогда не кончаются.

Только вот что делать с ямами три на три у медсанбатов, куда вёдрами сносили ампутированные руки и ноги, и кладбищами при эвакопунктах для скончавшихся от ран и травм? И тех, кто умер в очереди?

Они думают, что воспитывают своими красивыми байками? Убеждают, что восстанавливают историческую истину? Замалчивая правду и грязь человеческую, только путают, мутят историю, морочат, вредят. Победили мы их, ура! Договаривайте уж тогда всё: про то, как героев наших раненых и искалеченных родная власть потом из городов вытолкала, чтоб они здоровым гражданам и гражданкам с детьми увечьями и язвами глаза не кололи.

Помнишь, в пятьдесят первом «самовары Сталина» с улиц и рынков вдруг все исчезли?

Куда фронтовиков-инвалидов свезли? В какие райские кущи? Задумка-то правильная была, заслужили они заботу и уход, да вот исполнили всё – как в душу плюнули. Поэтому молчок? Оттого что «некрасиво»?

Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».

Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.

Перевяжи под пулями, а потом, не поднимая головы, дотащи как хочешь бойца с оружием до своих траншей. Бог в помощь, если раненый без сознания, а то орущего, обосравшегося, на плащ-палатке, на ватнике, за подмышку, за ремень. По снегу – одно дело, а по болоту, по пашне, по кустам? Вытащишь восемьдесят живых – орден тебе Ленина. Обязательно только, как в приказе 281 от сорок первого указано, с винтовкой или ручным пулемётом. Мёртвые не в счёт. Знаю, о чём говорю, – самому довелось, когда нашу атаку кинули в стык их частей, а разведка купилась, и немец всех наступавших подчистую положил. В торфяник. Ровно столько, сколько встало. Санитарок нет – санитарки повыбиты, и окопы наши пустые. Прибежали в эвакопункт перепуганные штабные, приказали живых собрать, потому что курсантов туда бросили, детей высоких командиров. И мы пошли – весь световой день таскали. Услышал, нашёл, «потерпи, браток», стянул в воронку, если она рядом и без болотной жижи, жгут, перевязка, тащишь и чувствуешь: совсем неподъёмный стал парень, пульса нет, значит, отошёл, отмучился. Винтовку, медальон, если есть, забрал, погибшему глаза закрыл и назад. Снова головой вертишь, смотришь, ветерок нюхаешь: кровь, пока не запеклась, пахнет. Окликаешь тихонько, слушаешь, где стонут, где ещё зовут. Слух от страха обостряется стократно: лягушка в воду бульк – сердце в пятках колотится, в висках стучит, дыхание спирает. Потому что знаешь: ты на мушке у фрица, он тебя видит, он тебя слышит, он знает, чем ты занимаешься, и разрешает тебе. Надоест ему за тобой следить – пошлёт ауфвидерзеен.

Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».

Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.

Живой хоть на чуть-чуть, да полегче. Притащил, свалил в траншею, глотнул спирта и обратно.

По потерям сестрички шли вторыми после пехоты. Доставалось бабам нашим не только на поле боя.

Вот раз было. Рад бы забыть, ан нет!

Принимал пополнение. Подростки из Ленинграда, полудети, бледные, исхудавшие, испуганные. Выделялась среди них редкой красоты женщина. Статная, гордая. Вдова морского капитана. И фамилия её от моей на одну букву отличалась.

Такую не только я отметил.

Командиру полка доброхоты доложились, выпил он как-то вечерком и затребовал новенькую к себе в землянку. Что там было, не знаю, то есть знаю: получил офицер от рядовой по морде, не дала она ему руки распускать, и тотчас он приказ ей на передовую, на другой берег Волхова. Снабжалась передовая плотами и лодками по ночам. Плот попал под миномётный огонь, ранило бедную осколком в живот ещё на подходе к берегу, да транспорта обратно уже не было – светало. Днём скончалась она, и к вечеру тело вернули нам. В окровавленном ватнике, залепленном песком и тиной. Ваша она, оформляйте и хороните.

Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию. Никакие мамы и папы не защитят, и второй жизни нет. Но без этой грубости и жестокости никак! Без дисциплины нет победы, без единоначалия и беспрекословного выполнения приказа армия – банда головорезов. А им, молодым, совсем про другое толкуют. Их «воспитывают» взрослые дяди – киношники! Режиссёры, артисты и артистки. У них это, простите, «ничего личного, работа такая» – снять увлекательно и кассово. Выгодный ракурс, побольше крупного плана, свет отсюда, свет оттуда, кудри поправить, дыму добавить… Мой зритель… мой режиссёр… рейтинги, сборы. Потом полстраны смотрит, как товарищ сценарист, артист-режиссёр, который, к слову, может, и в армии не служил, но деньги на съёмки пробил, себе войну представляет, и верят! А она – совсем другая! Я на войне один раз заплакал, а порой хотелось выть от безысходности, а нынешнее кино смотрю и плачу, но слёзы мои не от воспоминаний – от бессилия. Молчу про фанерные муляжи в кадре, про чистенькие гимнастёрки и сапоги из костюмерной, про ляпы с обмундированием, но ведь тогда у нас даже лица были совсем другие! Наши были на десяток сантиметров ниже и на пару десятков килограммов легче. Наша рота в глазах фрицев выглядела как стая обезьянок. К нам раненых важных фашистов тоже, бывало, понятно, под охраной, чтоб не растерзали, привозили, было с чем сравнить. Русский солдат – приземистый, мелкий, жилистый; немецкий – рослый, здоровый. «Мосинка» со штыком имела сто семьдесят четыре сантиметра высоты, наши были хорошо ниже её, стоящей на прикладе, а немцы – заметно выше. То, что мы их в рукопашной всегда били, трудно представить. Может, и били, но каких сил, моральных и физических, это стоило! Это была, по сути, драка подростков и мужиков. Только когда дивизии сибирского набора на фронт пошли, тогда ещё худо-бедно по антропометрии мы к ним немного подтянулись.

Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию.

Скажу, что это была стычка не двух идеологий – двух рас, из которых одной не место на свете. Соответственно, и работали круглосуточно. Убивали. Уничтожали. Чем хитрее, тем лучше результат. И не было дублей. Понимаю, что искусство – это искусство допущений, ну так хоть предупреждали бы, как теперь пишут наши заботливые на табаке, что просмотр может привести к розовым соплям и всплеску патриотизма. Чтобы победить, надо убить врага быстрее, чем он тебя, и сделать это без всяких запретов и зазрений совести. Независимо от вероисповедания, воспитания, моральных устоев и тем более раздумий. Сначала убей. Опомнишься и замолишь потом. Но не отмоешься никогда.

Поэтому и говорю: нельзя ничего забывать! Девятое мая – никак не повод веселиться! Повод гордиться и не забывать. Ну да, мы победили. Но скольких и как мы потеряли? Об этом надо помнить, чтобы снова всё не пошло как тогда. Кому в семье погибшего или тем паче пропавшего без вести придёт в голову на годовщину смерти или исчезновения песни петь и устраивать эти спектакли с ряжеными? Спляшите ещё на костях! До сих пор непохороненных бойцов ищут; и находят, и находят, и находят. И не держава – поисковики, энтузиасты. Не горько ли это, не стыдно – от праздника к празднику вспоминать? Потери даже сосчитать не могут до сих пор.

На похожих граблях перед войной уже отплясались – пусть попробуют напасть! На их территории будем врага громить! Малой кровью! Прыгающими танками и сталинскими соколами на краснозвёздных «ястребках»…

Не вмешивайся, мать, правду мальцу надо знать. В натуре людской – жадность и зависть. Так и получается, здесь у каждого поколения своя война. Пусть не лезет на рожон, но знает, что к чему. И готов будет.

– К чему, дед?

– Ко всему. Если что-то не ценится, то оно исчезает. Мир оберегать надо.

Поэтому и говорю: нельзя ничего забывать! Девятое мая – никак не повод веселиться! Повод гордиться и не забывать.

Екатерина Соловьёва

Живёт в Нижнем Тагиле, увлекается этимологией, фольклором, поисковым движением. Руководитель литературной мастерской «Особый случай». Публиковалась в альманахах «Пришельцы-1», «О чём к ночи не говорят», «Лакуны», «Пульсар», «Световой год» (№ 1–4). В 2017 году вышел сборник «В темноте», в 2023-м – повести «Быня» и «Тайна строго дома». Стихи выходили в журналах «Макар», «Всем!», «Междуречье», «В тысячу солнц», «Сезон дождей», «Сны и Рифмы» (2025), «Русский смех» (2025), «Дорога надежд» (2024–2025). В 2022 году публиковалась в литературном журнале «Искатель», в сборниках «Письма из старой бутылки», «ЛиФФт». В 2023 году вышла книга о советских офицерах «Непобеждённые», в 2024-м – авторский сборник стихов «Танцующая с ветром», в 2025-м – соавторские книги «Бажовинки», «Смех и не только».

1-е место в конкурсе «Стилисты добра», дипломант «Сезона дождей» (стихи), финалист конкурсов «Герои Великой Победы», «Яблочный Спас – V», 1-е место в номинации «Семейный ансамбль» городского литературно-музыкального конкурса «Сочиняем всей семьёй», победитель в номинации «Художественная проза» в конкурсе «Уральский книгоход», дипломант «Сны и рифмы», 2-е место в номинации «Документальная проза» в конкурсе «Уральский книгоход».

Многие люди ко мне приходят, чтобы судьбу своих родных узнать. Затерялась она где-то в реке времени, и не видно простым глазом. Поэтому я достаю свой хрустальный шар. Смотрю в него долго. Внимательно. И потом раскладываю карты. Одну за другой.

Таро
(рассказ)

Судьбы у всех людей разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. И печальное, и радостное.

И сами карты разные. Всякий раз новые попадаются. Бывает, и те, что уже были в колоде. Но главное – такие карты нужно уметь читать. Большое терпение и опыт в этом деле нужны…

Вот, например, это большая карта, размером с лист А4. Пожелтевшая от времени. Двухсторонняя. Свёрнутая надвое, с надписью Wenden! («Переверни!») Очень важная. Вся в печатях синих и красных, вся в записях разными чернилами и карандашом. Много людей её в руках держали. Много читали, да мало поняли.

Тут и родной дом, и казённый дом, и дальняя дорога. Многое такая карта расскажет. Но главное – что человек этот на войне попал в плен.

И цифры, что идут по краю, нужно смотреть в хрустальном шаре… если хватит сил. Потому что это номера пересыльных лагерей, через которые везли человека. И даже заговорённый хрусталь звенит от его криков, от глухих звуков ударов конвоиров по телу пленного, от довольного смеха врагов, которые его грабят до белья…

Простые чёрные цифры иногда рассказывают слишком много. Не каждый вынесет.

На одной стороне этой карты самый настоящий отпечаток пальца пленного, его домашний адрес и самые близкие люди, имена родителей. Звание, должность, когда и где в плен попал, откуда прибыл. А переверни – там тебе и про ранения карта расскажет, и про неделю в холодном карцере за попытку отстоять свою обувь, когда её отбирали, и про прививки. И про то, как погнали человека на принудительные работы. Тяжёлые работы… А вот и лазарет, госпиталь. И снова в рабочую команду, пока… пока не обрывает судьбу отпечатанная на машинке короткая надпись «Застрелен при побеге»… И чёрные буквы, оттиснутые клавишами, говорят об этом с каким-то немецким недоумением: мол, чего ему ещё надо было, если даже зарплату рейхсмарками платили? А русские буквы повыше, выписанные рукой человека и чернилами, молчат гордо и презрительно. В них тайная сила, которую врагу не понять никогда.

Вот светло-зелёная карта. Тоже про плен рассказывает. И цвет у неё, знаете, как цвет травы, какая была, когда человека в плен захватили. Лето было, тепло, июнь… А штамп красный с датой уже про август говорит: значит, сама карта только в конце августа легла в картотеку вместе с другими такими же картами. И только надпись Oflag¹ перебивает запах ромашек нестерпимой вонью немытых человеческих тел в переполненном бараке пленных. И запахом гнилья от какой-то жидкой похлёбки.

О смерти нет отметок, значит, человек был куда-то дальше отправлен. Открыта его дорога, неясен путь. Один туман впереди: белая карта выпала, как чистый лист.

Вот тёмно-зелёная карта. Карта смерти. Почему? Вон на ней красная печать с датой смерти Verstorben² и подпись самого узника, видите? А под ней подпись Scharfuhrer³. Это карта узника концлагеря. А вот два креста рядом с датой гибели. Это значит, убили человека, да ещё и дважды: когда в концлагерь привезли и под землю в железный мешок упрятали, а потом казнили и второй крест на карте поставили.

Вот светло-зелёная карта. Тоже про плен рассказывает. И цвет у неё, знаете, как цвет травы, какая была, когда человека в плен захватили. Лето было, тепло, июнь…

Тяжело читать такие карты: они не рассказывают, они кричат от боли и отчаяния. Требуют возмездия за преступления, совершённые над этим человеком. Они кричат так, что хочется зажать уши и зажмуриться. Но нет. Нельзя. Права такого не имею. Уж коли выпала такая карта, мой долг – сказать всё как есть. Ведь документы говорят голосами их владельцев. Представляете?

А вот другая карта, такая же. Но без печати о гибели. А что же дальше было, какова судьба человека? Вот пометка сверху: Au. Значит, переведён человек в концлагерь Аушвиц. А если Da – то в Дахау. А дальше – карта целиком чёрная. Это темнота, неизвестность, самая печальная карта. Тут гадай не гадай – кануло всё в реку Времени и утонуло. Значит, путь человека там и окончен, там его последнее место пребывания в этом мире. Можно ещё, конечно, в хрустальный шар посмотреть. Но и там темно, как в бездонном жерле печи лагерного крематория.

Вот ещё карта. Старая, потрескавшаяся. Жёлтая. Цвет болезни. И правда, человек на ней от болезни умер. Да не от одной, тяжело он болен был. Надорвался на непосильной работе на заводе, куда его враг пригнал, грозя оружием. А человек в последний свой час на койке в лазарете о родном доме думал. О любимой жене и дочке. И младшем брате, которым так гордился.

Ещё одна карта болезни – список болезненно-коричневого цвета. И правда, пациенты там – в основном дети, и все с кожными болезнями. Список русских детей в больнице, а больница эта не до́ма, а на вражеской территории. Это дети людей, которых насильно угнали в плен на работы. И вот в списке мама с маленькой дочкой – те самые, ради которых их муж и отец в плену решается на восстание и побег. Он не знает, живы ли они. Они уверены, что он погиб: его сослуживец видел, как в боевой расчёт друга попал снаряд. Война разделила их навсегда. И зелёная карта узника концлагеря, карта смерти, вдруг становится красной. Она горит! Пышет жаром искренней любви и кричит: «Всё ради них! Жизнь моя ради них!» И гаснет, осыпавшись чёрным пеплом… Редко, конечно, случается, когда выпадает такая комбинация карт. Но забыть невозможно. Каждый случай в капсуле памяти хранится.

А вот хорошая, добрая карта. УПК, учётно-послужная карточка офицера. Расскажет она, где он родился, какую школу окончил, куда учиться поступил. Всё как на ладони: где воевал, награды, какие есть, женат ли, как жену и детишек зовут. Бывает, часами такая карта рассказывает: о забытых сражениях на конях, о старых обувных фабриках, о НЭПе, о том, как ценят человека на работе и скоро повысят в должности.

За что люблю эту карту больше других: она, бывает, самого человека показывает, молодого, красивого и счастливого. Прямо как с фотографии. И родственники смотрят на него и радуются, как при личной встрече. Воспоминаниями тёплыми делятся, смеются.

Маленькая какая карта… Серая, покрытая зелёным налётом старости и забвения. Цвет отчаяния. Это донесение из журнала боевых действий, написанное карандашом на обрывке газеты. Карта сухо сообщает, что пищи ещё много, боевой дух в подразделении не угас, а вот боеприпасы подходят к концу. Ещё держится карта и срочно запрашивает помощь, но в голосе уже слышны нотки отчаяния. Потому что совсем рядом вой вражеских бомб, слишком близко. Нет, не успеть нашим войскам…

За что люблю эту карту больше других: она, бывает, самого человека показывает, молодого, красивого и счастливого. Прямо как с фотографии. И родственники смотрят на него и радуются, как при личной встрече. Воспоминаниями тёплыми делятся, смеются.

А вот какая карта интересная. Цвета старой меди с кракелюрами, сизая с прозеленью. Вообще это справка, и она официально-деловым тоном строго сообщает, что четырёх курсантов эвакуированное Высшее артиллерийское училище на учёбу не приняло, потому что нет мест. И надлежит им ехать утром в Челябинск на сборы снайперской школы. Да не опаздывать на станцию! Всё понятно? Шагом марш! Левой! Левой!

Вот тоже зеленоватого оттенка карта. Такого оттенка, когда человеку страшно или стыдно за что-то. Это немецкий лист разыскной, и он трусливо шепчет, что сбежали три пленных советских лейтенанта из рабочей команды. Что страшно немцам по улицам ходить, ведь эти русские – они же на всё способны, даже если в одном рванье и весят по сорок восемь килограммов. Какова же судьба этих троих? Грязно-зелёный лист злорадно шепчет, что вот-вот поймают их бдительные бюргеры и донесут в тайную полицию, чтобы беглецов вздёрнули поскорее. И в такие моменты очень жалеешь, что карты не врут.

И эта карта тоже зелёная. Но она цвета зелёного чая – крепкого, настоянного на верности и отваге. Защитного цвета. Справка о службе в партизанском отряде. Она говорит смело и гневно, что жена офицера, не зная, жив ли он ещё, прячет их ребёнка в оккупированном городе. Рискуя жизнью, идёт к партизанам, чтобы рассчитаться с фашистами за мужа. Оперирует тайком подпольщиков, лечит их и передаёт в штаб бесценные медикаменты. Эта карта бьёт и карты плена, и карту узника. Потому что тоже кричит и плачет: «Всё ради тебя! Жизнь моя ради тебя!»

Судьбы у всех разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. Главное – уметь их читать. И слушать.

У меня свои карты Таро. Я – поисковик.

Судьбы у всех разные. Редко, когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. Главное – уметь их читать. И слушать.

Проза

Владимир Демьянович Василиненко

Родился в 1942 году в Иркутске.

Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров при Госкино СССР в Москве. По окончании работал режиссёром на Дальневосточной студии кинохроники в Хабаровске, на студии телевидения в Нижнем Новгороде, в телекинокомпании «Велес».

Снял по своим сценариям более восьмидесяти фильмов. Член Союза кинематографистов России, лауреат и призёр всесоюзных, всероссийских и международных кинофестивалей. Лауреат Национальной премии за сериал об амурском тигре.

Член Союза писателей России. Лауреат Международного литературного конкурса им. А. Платонова «Умное сердце».

В результате тяжело перенесённого заболевания умер 11 февраля 2026 года.

Чей конь заржёт первым
(повесть, часть I)

Был у Дария конюх, сметливый парень по имени Эбар. Этому человеку Дарий сказал: «Чей конь первым заржёт при восходе солнца, тот и будет царём.

Сделай так, чтобы я получил царский престол».

Геродот. «История»

1

Мальчишки заигрались. Бардия так ловко спрятался, что Гаумата никак не мог его найти. Скорее всего, потому, что оказался здесь во второй раз, а друг его жил тут вместе с матерью. Увлечённые игрой шалуны даже не заметили, как в просторном гареме наступила тревожная, выжидательная тишина. Все жёны и наложницы мигом разошлись по своим покоям и сидели, смиренно готовясь ко всему. Послышались негромкие голоса и быстрые, проворные шаги…

Бардия, затаившись в дальнем углу длинного коридора, опустился на корточки, сдерживая дыхание и гулкий стук сердца, поджидая, когда Гаумата приблизится, чтобы с криком напасть на него. А тот, крадучись, осторожно двигался в полутьме, стараясь уловить малейший шум…

Но вдруг за его спиной раздались шаркающие шаги и довольный голос:

– Вот он!.. А ну постой!..

Мальчуган не успел обернуться, как мягкая, но сильная рука легла ему на плечо.

– Пойдём с нами! Тебя хочет видеть сам царь…

Высокий грузный человек с улыбкой смотрел на него. Гаумата покорно повернулся и в сопровождении толстяка – это был главный евнух с кучкой помощников – направился в покои Великого Куруша. Они располагались в сотнях шагов от царского гарема.

Главный евнух придирчиво осмотрел мальчика: его наряд и лицо. Благо тот не был слишком растрёпан и нечист. В белой дорогой рубашке, в круглой, расшитой яркими цветами шапочке. Пригладив ему волосы, евнух сокрушённо вздохнул:

– Его величество пожелал видеть тебя немедленно…

Гаумата покорно склонил вихрастую голову, хотя совсем не понимал, зачем он понадобился самому владыке Персии. Тем более во дворце, где он никогда не был. Перед входом туда стояли стражники с мечами, луками в колчанах и короткими копьями. Они враз распахнули двери перед главным евнухом и мальчуганом, и те вошли внутрь, а остальные служители гарема остались снаружи.

Мальчик, идя рядом с высоким толстым провожатым, почти ничего не видел вокруг. И не замечал, что тот упорно старается подстроиться под детские короткие, неуверенные шажки и, неловко семеня, даже не пытается поторопить его. А Гаумата, конечно же, не испытывал ничего: ни волнения, ни страха, хотя в первые секунды, когда ему сказали, что его ждёт сам царь, мальчуган испытал что-то похожее на внезапный, ошеломляющий удар в голову…

Будь он на десяток лет старше, ему бы наверняка кое-что пришло на ум. Он мог бы удивиться, обрадоваться или ужаснуться. Только шестилетний ребёнок ещё не хранил в памяти никаких похожих чувств. Пожалуй, он был лишь подавлен и растерян. Что-то подобное испытывает муравей или жучок, подмятый безжалостной, равнодушной стопой. Однако глаза его и уши урывками ловили чьи-то тихие голоса и фигуры застывших людей, пол и стены огромного зала, куда его зачем-то ввели…

Наконец грузный провожатый замер, склонившись в поясном поклоне, и мальчик тоже остановился.

– Это он? – раздался громкий, властный голос.

– Да, мой повелитель, – ответил евнух высоким, гнусавым тоном.

– Подойди ко мне, Бардия! – голос заметно смягчился.

Мальчуган поднял голову. Высоко, ему показалось, что почти под самым потолком, в сверкающих одеждах и золотой тиаре сидел на золотом троне густобородый грозный человек и манил его рукой. Гаумата не шевелился. Евнух чуть тронул его рукой, подавая знак, но тот даже не двинулся. Бородач нахмурился:

– Ты не узнаёшь меня?..

Гаумата покорно склонил вихрастую голову, хотя совсем не понимал, зачем он понадобился самому владыке Персии? Тем более во дворце, где он никогда не был.

Малыш молчал. По обе стороны от трона стояли придворные, и повелитель, слегка улыбнувшись, оборотился к ним:

– В прошлый мой приезд он был гораздо смелее!..

– Но это было год назад, Ваше величество, – осторожно подсказал верховный жрец, – а у детей короткая память…

– Наверно, это так… – согласился царь и повернулся к молодому человеку, стоявшему ближе всех к трону: – А ты, Камбуджия, в его годы был гораздо смелее…

Юноша снисходительно усмехнулся:

– Я всё-таки старший сын, Ваше величество…

Все придворные угодливо улыбнулись. Царь – это был Великий Куруш (греки звали его Киром), и вчера он вернулся из похода на Вавилон, умело и решительно подчинив его, пленив тамошнего властителя Набонида, убив его сына Валтасара и короновав там своего старшего сына. Младшего он не видел больше года.

– Не бойся, Бардия! Подойди ко мне…

Один из ближайших придворных, великий визирь, желая услужить владыке, быстро приблизился к мальчику, но тот едва слышно произнёс:

– Я – Гаумата…

И, несмотря на еле различимый голосок, многие уловили его, особенно главный евнух. Он вздрогнул с головы до пят.

– Что ты сказал? – не поверил царь своим ушам. – Кто ты?..

– Гаумата… – прошептал малыш.

Среди придворных заклубилась паника. А злосчастный евнух тут же грохнулся навзничь, закрыв руками лицо.

– Встань, сын собаки! – загремел голос царя. – Ответь, кого ты привёл?..

Визирь, шедший к мальчику, склонился над евнухом и повторил вопрос:

– Кого ты привёл? Где младший сын Его величества?..

У бедного служителя гарема не находилось слов. Минута-другая, и он готов был умереть от страха.

– Кто этот малец? Как он попал сюда?! – властитель обратил взгляд на своё окружение.

– Кажется, это мой брат… – негромко ответил один из придворных, молодой вельможа по имени Патизиф.

– Кажется? – удивился царь. – Ты что, тоже не видел его больше года?..

– Нет, я видел его вчера… – смиренно ответил юноша.

– А почему ты сразу не предупредил меня, что это… Как его зовут?..

– Гаумата… – прозвучал короткий ответ.

Владыка перевёл взгляд на старшего сына:

– И ты молчал, Камбуджия… – Царь покачал головой в золотой тиаре. – Зачем вы оба морочите меня?!

Обстановка накалялась. Остальные вельможи, невольно попав в переделку, склоняли повинные головы. Каждый, хотел он того или нет, готовился принять всесильный гнев властителя.

Все придворные угодливо улыбнулись. Царь – это был Великий Куруш (греки звали его Киром), и вчера он вернулся из похода на Вавилон, умело и решительно подчинив его, пленив тамошнего властителя Набонида, убив его сына Валтасара и короновав там своего старшего сына. Младшего он не видел больше года.

– Они очень похожи… – пытался выкрутиться Камбуджия, стараясь отвести от себя любые подозрения в желании обмануть грозного родителя.

– Кто? – рявкнул царь.

– Бардия и этот… – сын запнулся. – Я тоже не видел его больше года…

– Это Гаумата, – осторожно подсказал Патизиф.

Великий Куруш подозрительно окинул его взглядом:

– Они похожи? Да неужто?! – Он недоверчиво хмыкнул. – Тогда найдите Бардию!.. Живо!..

Распластавшийся на полу главный евнух неожиданно вскочил на ноги, словно в воздух его поднял здоровенный, внушительный пинок. Проворно пятясь задом, он засеменил к выходу. Царь кивнул начальнику охраны:

– Ступай за ним…

Тот, придерживая рукой короткий меч, мгновенно нагнал служителя гарема и, цепко схватив его за локоть, вывел за порог. Великий визирь, подошедший к мальчику, потрясённо качая головой, вернулся на место. Другие вельможи исподтишка переглядывались.

То, что происходило на их глазах, могло иметь самые непредсказуемые последствия. Одно было ясно: властитель Персии явно встревожен, если не сказать хуже. Чем это могло обернуться для каждого, оставалось лишь с тревогой ждать…

И только несчастный мальчуган, стоя в центре огромного зала, растерянно оглядывался по сторонам, не различая никого, даже родного брата. Царь взглянул на него, и сердитый взгляд его невольно смягчился. Наверное, он понял, что жалкий мальчишка тут ни при чём, и всё-таки…

Он повернул голову к молодому вельможе:

– Как твоё имя?..

– Патизиф, – прозвучало в ответ.

– Ты перс?..

– Нет, я мидянин, Ваше величество. Маг…

Куруш хмуро кивнул. Большинство его придворных, как и сам владыка, были из персидского рода пасаргадов. И то, что юноша оказался мидянином, точнее магом, вряд ли ему понравилось. Но большой беды в этом не было.

– Я тоже маг, мой повелитель, – деликатно напомнил о себе верховный жрец.

Конечно, он и в мыслях не держал ничего сверхъестественного, вовсе не считая себе всесильным волшебником и чародеем. Просто так звалось его племя. (Лишь спустя столетия слово «маг» стало именем нарицательным – лишь потому, что его носители в большинстве своём становились жрецами.) А для маленького мальчика, невольного виновника всего происходящего, принадлежность к этому роду отнюдь не стала благоприятной. Но он всего этого до поры до времени не знал.

Распахнулись двери, и в огромный зал в сопровождении начальника стражи и главного евнуха ввели ещё одного мальчугана. Тут все невольно заметили, что он казался живей и бойчее своего двойника. И на первый взгляд поразительно походил на него, но только на первый. Властитель Персии сурово сдвинул брови…

То, что происходило на их глазах, могло иметь самые непредсказуемые последствия. Одно было ясно: властитель Персии явно встревожен, если не сказать хуже. Чем это могло обернуться для каждого, оставалось лишь с тревогой ждать…

2

Мальчишки стояли рядом. Они были одного роста и телосложения, даже одеты почти одинаково: в длинные светлые рубашки, шальвары и круглые шапочки. Царь, внимательно окинув их взглядом, пытливо взглянул на старшего сына:

– Скажи, Камбуджия, их можно различить?..

Юный владыка Вавилона немного помялся и негромко ответил:

– Да, если приглядеться…

– А если не слишком приглядываться?..

Камбуджия пожал плечами. Властитель Персии перевёл тяжёлый взгляд на юношу-мага:

– А ты что скажешь, Патизиф?..

Вельможа неожиданно ответил:

– Большого сходства, Ваше величество, я не вижу. Едва ли оно есть…

Это оказался ловкий, почти спасительный ход. Царь отметил про себя, что мидянин далеко не глуп. И почти все придворные подумали: соплеменник верховного жреца умело обезопасил себя. Они взглянули на двух мальчиков…

Несмотря на некоторое отличие в нарядах (Бардия выглядел богаче), сын царя и отпрыск знатного мага были удивительно похожи. Одного роста, оба одинаково упитанные и подвижные, с правильными чертами лица и тёмно-карими большими глазами. Отличить одного от другого представлялось весьма затруднительным.

В глубине души Великий Куруш готов был себе признаться, что, случайно встретив любого из них, он вряд ли сказал бы наверняка, это Бардия или мальчишка-маг.

Но для него это было неважно. Гораздо важнее другое: как поведут себя его подданные? Если они не видят различия между сыном царя и потомком мага, то дальнейшая судьба обоих станет непредсказуемой.

– Бардия, – обратился он к сыну, – где ты был недавно?.. – Царь старался придать своему голосу ласковые, успокоительные нотки.

Юный принц бойко кивнул на стоящего рядом приятеля:

– Мы играли в гареме с Гауматой…

– А как он попал туда?..

– Я его позвал… – чистосердечно признался младший сын.

Царь перевёл взгляд на главного евнуха, смиренно стоявшего на коленях:

– Ответь, сын собаки, как он оказался там? И почему?!

– Моя безмерная вина, повелитель… – Евнух уронил голову на жирную грудь. – Нет мне прощения!..

– И не будет! – сурово отрезал царь и кивнул начальнику охраны: – Уберите этого негодяя…

Два стража из «бессмертных» вместе с начальником охраны подняли на ноги провинившегося слугу и вывели его вон. Придворные, видя всё это, прекрасно понимали, что подобный конец может постичь каждого. И только два мальчика, будучи невольными виновниками происходящего, ни о чём мрачном не думали. Они лишь недоумённо переглядывались…

Это оказался ловкий, почти спасительный ход. Царь отметил про себя, что мидянин далеко не глуп. И почти все придворные подумали: соплеменник верховного жреца умело обезопасил себя.

А кроме них, о подобном финале, конечно же, не думал и старший сын повелителя. Но старший брат Гауматы лихорадочно искал ответ на самый пристрастный вопрос, который мог задать ему властитель. Но Великий Куруш размышлял о другом.

– Нам думается, что наш дорогой сын и маленький маг не виноваты… – Он скупо улыбнулся. – Ведь бывают же, да простят меня боги, такие шутки творения…

Верховный маг, великий визирь и вельможи сошлись взглядами на двух ребятишках. Их разительное сходство, которое царь назвал «шуткой творения», оказалось предосудительным. Из слов владыки выходило, что его необходимо скорее исправлять…

И каждый придворный представлял это по-разному. Брат Гауматы решил, что малыша прикажут убить. Старшему сыну царя было всё равно. Он уже был властителем Вавилона. А верховный жрец старательно искал в памяти слова знаменитых пророков, дабы объяснить всё капризной волей богов и отвести праведный гнев повелителя. Великий визирь готовился к любому исходу и, если что-то случится, рад был взять всё на себя…

Пожалуй, единственный из невольных участников происходящего, знатный вельможа по имени Виштаспа, в глубине души ужасался этому. Он вдруг вспомнил своего сынишку Дараявауша, который мало чем отличался от двух мальчуганов, стоявших напротив. И, глядя на ребят, похожих на единокровных близнецов, сердобольный отец был уверен, что мальчишку-мага ждёт неминуемая смерть.

– Уберите ему… – негромко бросил царь и показал рукой на своё ухо.

Верховный жрец, великий визирь и пожилые вельможи поняли и оценили милосердие властителя: он решил оставить мальчугана в живых, лишь круто изменив ему внешность. Кто знает, что может случиться с двойником в будущем. И зачем царю и его близким излишне тревожиться об этом?

Визирь, мигом уловив желание властителя скорее покончить с досадной нелепицей, быстро приблизился к маленькому магу и, бережно обняв его за плечи, по-отечески вывел из зала. Старший брат Гауматы, удерживая слёзы, опустил голову. Камбуджия невольно вздохнул. А Великий Куруш ласково улыбнулся и позвал младшего сына:

– Подойди ко мне, Бардия!.. Мы так по тебе соскучились!..

Верховный жрец молча потупился, а знатный вельможа Виштаспа смотрел на всё озадаченным взглядом…

3

Утром следующего дня Виштаспа отправился в далёкую Бактрию. Царь назначил его наместником (сатрапом) в эту, совсем недавно примкнувшую к персидской державе, провинцию. Отправился он со всем своим семейством: жёнами, детьми, среди которых был его старший сын Дараявуаш, слугами и телохранителями.

Верховный маг, великий визирь и вельможи сошлись взглядами на двух ребятишках. Их разительное сходство, которое царь назвал «шуткой творения», оказалось предосудительным. Из слов владыки выходило, что его необходимо скорее исправлять…

Но, чтобы добраться до места назначения, нужно было минуть ещё три области: Сагартию, Арейю и Маргиану. Они подчинились Великому Курушу гораздо раньше, поскольку входили в состав Мидийского царства, против которого персидский владыка безрассудно поднял восстание тринадцать лет назад…

Юный Виштаспа, будучи из одного с ним рода – Ахеменидов, – с охотой к нему присоединился. И война с мидянами растянулась на годы. Куруш одержал верх лишь благодаря измене в рядах мидийского царя Иштувегу. Слывя могущественным и строгим властителем, тот не привык давать спуску ни своим подданным, ни ближайшему окружению. Но, к несчастью, сыновей у деспотичного царя не было, а муж его старшей дочери, знатный мидянин Спитама, люто ненавидел тестя и тщательно это скрывал…

Однако все военные действия, предпринятые Курушем, складывались для персов весьма плачевно. Мидийское войско громило повстанцев почти повсюду. Бунтовщики не могли противостоять регулярной мидийской армии, они даже не сумели собрать воедино все свои силы. Разрозненные отряды смутьянов старательно укрывались по глухим ущельям и малым крепостям.

Куруш, ещё не ставший «Великим», от бессилия и отчаяния уже готов был пасть духом и подумывал о том, чтобы бежать без оглядки или сдаться на милость победителя. В персидской столице Пасаргады царила паника. Со дня на день её жители ждали кровопролитного штурма. И не только сам предводитель, все боеспособные мужчины прятались по дальним углам.

Но к чести прекрасных персиянок следует сказать, что слабые женщины стали гневно упрекать своих мужей и сыновей за постыдную трусость. Те из последних сил набирались отваги и храбрости. А юный Виштаспа во главе небольшого отряда скрывался в старой крепости недалеко от Пасаргад. Он уже и сам был не рад, что поддержал дерзкий порыв своего единоплеменника. До падения столицы и конца мятежа оставалось всего-то несколько дней…

И тут ему донесли, что прискакал какой-то гонец от большого мидийского военачальника.

– Кто его послал? – осведомился Виштаспа.

– Зять царя Спитама, – прозвучало в ответ.

Молодой вельможа не сомневался, что ему будет предложено сдаться. Другого исхода ждать было нечего.

– Пусти его, – кивнул он телохранителю.

Через несколько минут тот привёл воина-мидийца.

– Мой господин, Спитама желает крепкого союза с главою персов Курушем… – без всяких обиняков заявил он.

– Я не ослышался? – оторопел Виштаспа. – Зять царя передаёт нам желание самого мидийского владыки?!

– Нет, – твёрдо ответил гонец, – это желание только господина Спитамы…

– А как же сам великий царь? – не поверил своим ушам вельможа.

Но, чтобы добраться до места назначения, нужно было минуть ещё три области: Сагартию, Арейю и Маргиану. Они подчинились Великому Курушу гораздо раньше, поскольку входили в состав Мидийского царства, против которого персидский владыка безрассудно поднял восстание тринадцать лет назад…

Гонец молча чиркнул ладонью по горлу.

– Уже?! – едва не поперхнулся Виштаспа.

– Ещё нет, но если Куруш согласится…

Виштаспа покачал головой:

– Хорошо, я передам всё моему владыке…

И после ухода посланца молодой вельможа отправился в Пасаргады, с трудом нашёл своего повелителя и всё ему пересказал. Но, против ожидания, Куруш согласился на то, чтобы мидийского царя пленили и, оставив в живых, передали ему в руки. Виштаспу это, конечно, удивило, но разубеждать своего единоплеменника он не рискнул. Вероятно, тому желалось умертвить своего врага самолично.

По уговору с посланцем, через день явившимся в крепость, вельможа передал ему пожелание главы бунтовщиков.

– Ладно, – согласился гонец. – Царя Иштувегу мы уже повязали и приковали цепью…

– Везите его в Пасаргады, – качнул головой Виштаспа.

Закованного в цепи царя привезли в персидскую столицу. Сопровождал его зять Спитама. Куруш радушно встретил обоих, приказал освободить царя от оков, а вероломного, подлого зятя – немедля казнить. Виштаспу и других вельмож это изумило и озадачило. А бывший мидийский властитель, глава обширной, богатой, знаменитой восточной державы, был несказанно обязан своему мятежному избавителю, горячо и униженно восхваляя его:

– Когда я вернусь в Экбатану, то сразу приглашу тебя в гости! Устрою тебе достойный и пышный приём!.. Вся Мидия будет благодарить тебя!..

– Это я вернусь туда!.. – сурово оборвал его Куруш. – А тебя отправлю… – Секунду подумал и отрезал: – В Гирканию… (Далеко на север, на южный берег Каспийского моря.)

И всё случилось незамедлительно. Приняв в своё войско мидян, новый царь Персии и Мидии захватил бывшую столицу – Экбатану, дочиста ограбив и разорив её. Мало того, он взял в жёны дочь свергнутого царя – Мандану, жену казнённого Спитамы, и привёз её в свой гарем.

Неожиданная победа обрадовала и воодушевила персов, но поступки царя кого-то привели в недоумение. И Виштаспа тоже был растерян.

– Вижу, ты почему-то не одобряешь меня? – напрямую спросил Куруш своего помощника.

– Я ничего не понимаю, – откровенно признался молодой вельможа. – Зачем ты взял в жёны вдову Спитамы?..

Новоявленный властитель Персии и Мидии снисходительно окинул взглядом своего сподвижника:

– Ты, надеюсь, помнишь, кто я?.. – И, не успел Виштаспа ответить, тут же добавил: – Обычный перс из рода Ахеменидов, а Иштувегу – законный царь Мидийской державы, которую чтут и страшатся Вавилон, Египет, Сирия, Армения и десятки других стран… – Он ткнул себя в грудь: – Кто я для них?.. В лучшем случае – наглый самозванец и выскочка, волей слепого случая свергнувший настоящего, природного правителя!..

Закованного в цепи царя привезли в персидскую столицу. Сопровождал его зять Спитама. Куруш радушно встретил обоих, приказал освободить царя от оков, а вероломного, подлого зятя – немедля казнить.

Виштаспа с возрастающим интересом и смутными догадками слушал своего собеседника. Оказывается, он его недостаточно хорошо знал.

– Настоящий негодяй и преступник – Спитама, пытавшийся подло устранить своего царственного тестя… – Куруш скупо улыбнулся. – А я сохранил Иштувегу жизнь!.. Не так ли?..

– А зачем ты взял в жёны его дочь?..

Собеседник немного помедлил, потом ответил:

– Пусть владыки соседних стран думают, что царь Мидии сам отдал мне трон как более достойному, чем бывший негодный зять Спитама…

Они некоторое время молчали.

– И что мы теперь будем делать? – озадаченно полюбопытствовал молодой вельможа.

– Воевать! – не раздумывая, ответил Куруш.

– Воевать? С кем?!

– Пока – с ближними соседями! – прозвучал решительный ответ. – А там посмотрим…

У Виштаспы пошла кругом голова. А его безрассудный, полный самых дерзких и хитроумных замыслов властитель вдохновенно рисовал перед ним картины будущих кровопролитных, жарких, славных побед над ближними и дальними могучими державами, должными униженно пасть перед храбрым персидским воинством…

Он слушал и не противоречил. Ему казалось, что опьянённый нежданной удачей соплеменник ловко пересказывает ему древние сказания и легенды, слышанные им в детстве от стариков. Он не забыл, как ещё совсем недавно их женщины стыдили своих мужчин за малодушие и трусость…

Но, будучи одного с царём роду и племени и подчиняясь общим устоям и правилам, не мог не следовать за ним. Тем паче что Куруш стал победителем. По его приказу он перебрался в бывшую мидийскую столицу Экбатану и стал набирать там новую армию.

И однажды к нему пришёл тысяченачальник и доложил:

– Высокий господин, к тебе хочет пожаловать какой-то удивительный старец…

– Кто он? Что ему нужно?..

– Он мидянин. Из рода магов. Зовут его Спитама-Заратуштра…

Виштаспа хорошо понимал мидийские наречия. Имя Заратуштра значило «хозяин золотистого верблюда».

– Он кочевник, – уточнил вельможа, – или родственник покойного зятя царя?

Тысяченачальник пожал плечами:

– Он не сказал. Только умолял принять его…

– Пусть войдёт… – устало согласился Виштаспа.

У Виштаспы пошла кругом голова. А его безрассудный, полный самых дерзких и хитроумных замыслов властитель вдохновенно рисовал перед ним картины будущих кровопролитных, жарких, славных побед над ближними и дальними могучими державами, должными униженно пасть перед храбрым персидским воинством…

4

– Спросил Ахура-Мазду Спитама-Заратуштра:

«Скажи мне, Дух Святейший, Создатель жизни плотской,

Что из Святого слова – и самое могучее, и самое победное,

И наиблагодатное, что действенней всего?»

Высокий худой старик в длинной белой рубахе, перехваченной широким поясом, в круглом тюрбане на голове, с густыми прядями седых волос и живыми, лучистыми глазами сделал неожиданную паузу, взыскующе глядя на молодого вельможу. Виштаспа не выдержал:

– Ахура-Мазда? Это значит Властитель Мудрости?.. Так?..

– Ну да, – с готовностью ответил старец. – Когда-то Он явился мне навстречу. Возник прямо из воздуха… Огромный, нечеловеческого роста, с белыми крыльями за спиной…

– Где?..

– На берегу реки. Я шёл набрать воды…

Вельможа верил и не верил.

– А когда это случилось?..

Взгляд старика ушёл куда-то внутрь. Он, видимо, вспоминал своё далёкое прошлое.

– Сколько лет тебе? – прозвучал прямой вопрос.

– Двадцать пять, – ответил Виштаспа.

– Мне было на пять лет больше… – Старик вздохнул. – И прошло почти полвека с тех пор, когда я задал эти вопросы. Они давно мучили меня…

Молодой вельможа смягчился. Временами его тоже одолевали всякие сомнения.

– И что Он тебе ответил?..

Странный гость оживился и вдохновенно произнёс:

– Ахура-Мазда молвил:

«Моё то будет имя,
Спитама-Заратуштра,
Святых Бессмертных имя —
из слов святой молитвы.
Оно всего мощнее,
Оно всего победней,
и наиблагодатней,
и доблестней всего!»

Он вознёс кверху худые бледные ладони и умолк.

– И это всё? – Виштаспа не мог скрыть удивления.

Заратуштра пытливо взглянул на него:

– Тебе этого мало?.. – Он покачал седой головой в тюрбане. – Если во имя Ахура-Мазды ты научишь людей бороться за истину и во всём следовать праведности – Он подарит тебе долгую и счастливую жизнь!..

Молодой вельможа помолчал, потом спросил:

– А сколько лет тебе?..

«Скажи мне, Дух Святейший, Создатель жизни плотской,

Что из Святого слова – и самое могучее, и самое победное,

И наиблагодатное, что действенней всего?»

– Ты молод. Твоя душа и тело ещё готовы внимать голосу истины и справедливости… И твой дух и взор пока не затуманены тлетворными пара́ми лжи, корыстолюбия и тщеславия…

– Семьдесят семь… – охотно признался старик и чуть улыбнулся: – Но я, ничтожный, щедро пользуюсь милостями Ахура-Мазды и надеюсь нескоро оставить этот свет!.. (Он умер год спустя.)

– А где твой золотистый верблюд? – полюбопытствовал вельможа.

– Мой любимый дромадер давно ушёл к праотцам! – Лицо его помолодело от воспоминаний. – А как мне завидовали все мои родичи, когда он горделиво выступал, неся меня на своём сверкающем позолотой крупе!.. Что было, то было…

Виштаспа тоже улыбнулся:

– А где ты родился?..

Старик показал рукою на восток:

– Это далеко отсюда. В Бактрии…

Бактрия ещё не была присоединена к персидской державе, все взгляды нового царя почему-то устремлялись на запад.

– Зять бывшего царя – кажется, твой родственник? – спросил вельможа спустя минуту.

– Спитама? – старик нахмурился. – Дальний. Но мы из одного рода магов… – Он немного помолчал. – Твой повелитель Куруш казнил его?..

Виштаспа молча кивнул. Заратуштра подумал и заключил:

– Спитама не следовал по пути добра и справедливости… – Он вздохнул. – И царь Иштувегу – тоже…

Молодой вельможа почему-то никак не отваживался спросить его о новом властителе Мидийского царства. Старец ответил сам:

– Имя твоего царя – Куруш? Это значит «пастух, пастырь»?..

Виштаспа кивнул.

– А сколько ему лет?..

– Тридцать четыре года…

Заратуштра покачал головой:

– Ему тоже неведомы заветы Ахура-Мазды. Будучи пастырем, он ведёт свой народ совсем не туда, куда следует…

Вельможа безмолвствовал. Диковинный старик пристально взглянул на него:

– Ты молод. Твоя душа и тело ещё готовы внимать голосу истины и справедливости… И твой дух и взор пока не затуманены тлетворными пара́ми лжи, корыстолюбия и тщеславия… – Он на мгновение умолк и неожиданно спросил: – Дети у тебя есть?..

– Недавно родился сын… – признался Виштаспа.

– А как его зовут?..

– Дараявауш…

– Как?! – удивился старик. – Его зовут Дараявауш? «Добронравный»?!

Вельможа слегка смутился. Заратуштра не сводил с него глаз.

– Ахура-Мазда благоволит тебе!.. Он дарит тебе и твоему сыну духовную силу и радость, дабы они могли одолеть ненависть врагов ваших!..

– Но я не знаю Его! – слабо возразил Виштаспа.

– Если у тебя чисты душа и мысли – значит, ты нацелен на добрые деяния и будешь отважно бороться за истину, неуклонно следуя праведности!.. – Заратуштра был непреклонен и не принимал возражений. – А это – заповеди Властителя Мудрости!.. Следуй им всю свою жизнь!..

Молодой вельможа не возражал. Само появление и слова диковинного старца были настолько внезапны и головокружительны, что молодой перс никак не мог собраться с мыслями. Но то, что он услышал, сразу проникло в его сердце. Он чувствовал себя совершенно нагим и беззащитным, словно с него сняли все покровы, его оберегавшие, и ничего не дали взамен…

Только удивительный старик как нежданно появился, так и нежданно исчез, молча кивнув головой в высоком тюрбане. И до конца дня Виштаспа не мог прийти в себя. А на следующее утро ему вновь пришлось заниматься военными делами…

Куруш задумал начать войну с соседями: вначале – с Парфией, потом – с Арменией и Гирканией. Но те сдались без малейшего противодействия. Царь Армении Тигран охотно перешёл на сторону персидского владыки вместе со своим войском. А следом пришла очередь Киликии и Каппадокии. Они тоже не отважились сопротивляться. Но дальше простиралась могущественная Лидия…

Там правил знаменитый Крез, навсегда оставшийся в мировой истории сказочно богатым персонажем, прямым символом фантастической роскоши и довольства. Кстати, этому способствовала сама земля, которой он владел. Она была буквально нашпигована золотом, и царь одним из первых в мире стал чеканить золотые монеты. (Обычно в ходу преобладало серебро.) И занятые Курушем страны до этого охотно признавали власть щедрого лидийского владыки.

Он принял вызов и сам повёл своё войско навстречу захватчикам. Вместе с персами решил принять участие в сражениях и армянский царь Тигран. Первая битва произошла на берегах реки Галис. Ни та ни другая сторона не одержала победы. Обеспокоенный Крез решил укрыться за стенами своей столицы Сарды и дожидаться помощи от давних союзников: Египта, Спарты и Вавилона. Но Куруш и тут лишил его вожделенной надежды – он пришёл с войском под стены столицы…

И Крез не стал отсиживаться: он вывел свою славную, испытанную в боях кавалерию навстречу врагу. Это был отчаянный и решительный шаг: у противника подобной силы не имелось. Куруш заколебался, но мидийский военачальник Гарпаг, перешедший на его сторону, подсказал ему совсем невероятный выход: поставить в первых рядах верблюдов и посадить на них лучников.

Персидский властитель так и сделал, не очень веря в успех. Но едва лошади врага увидели перед собой высоченных, горбатых и непривычно пахнущих страшилищ, как тут же взбрыкнули, сбросили седоков – тогда ещё не придумали стремян – развернулись и понеслись кто куда… Персидским лучникам ничего другого не оставалось, как дружно кинуться на пеших, беспомощных врагов и без особого труда расстрелять каждого…

Сам Крез успел укрыться в акрополе своей столицы, и Курушу пришлось две недели осаждать и морить его голодом. Но, взяв в плен знаменитого богача, персидский царь сохранил ему жизнь. Он превратил это в традицию. И не оставил своей захватнической тактики. Теперь перед ним лежали Иония, Кария и Ликия. Это были приморские области, населённые в основном малоазийскими греками. А дальше простиралось бескрайнее Средиземное море… Пока оно было единственной преградой для дерзкого честолюбца…

Там правил знаменитый Крез, навсегда оставшийся в мировой истории сказочно богатым персонажем, прямым символом фантастической роскоши и довольства. Кстати, этому способствовала сама земля, которой он владел.

5

Почти десять лет бывший смутьян и бунтовщик потратил на то, чтобы стать одним из самых известных и почитаемых властителей древнего мира, неуклонно становясь «Великим». (Окончательно он будет им назван, конечно же, после своей смерти.) Но, чтобы бесспорно утвердиться в этом звании, ему необходимо было подчинить себе крупнейшие и сильнейшие монархии.

Первой из них слыл Вавилон. И Куруш двинул к берегам Тигра (он тогда назывался Опис) свою огромную разноплемённую армию. Она множилась сама собой вследствие нескончаемых завоеваний, которые вёл тщеславный, неустрашимый царь, охотно принимая в её ряды любых вояк и головорезов…

Вавилонский владыка Набонид, с тревогой наблюдая за беспрерывными победами своего неумолимого противника, всё-таки надеялся на мощные крепостные стены, храбрость своих военачальников, стойкость и выучку наёмных войск. Но тактика Куруша была настолько изворотливой и гибкой, что полагаться на очевидный успех было делом почти безнадёжным. Так думали его полководцы и военачальники соперника.

Угбару – ближайший наместник вавилонского царя, – стоило персидской армии достигнуть берега реки Гинд (притока Описа-Тигра), сразу перешёл на сторону врага. Но тут случилось знаменательное и досадное происшествие: при переправе через воды реки в ней утонула священная белая лошадь. Куруш разгневался и приказал отвести речные стоки на окружающие поля…

Около месяца его воины трудились землекопами, «наказывая» непокорную водную стихию, но дело было сделано – река превратилась в сотню мелких, жалких ручейков. (Правда, дотошные историки спустя столетия поступок царя расценили как трезвую военную хитрость: ему нужно было исключить неизбежные потери при форсировании коварной водной преграды.)

Так это или нет, нынче можно только гадать. Однако в те лихие времена обойтись без мистики и священнодействия вряд ли было возможно. Никто бы этого не понял: ни царь, ни последний оборванец…

А вавилонское войско между тем прикрывало основную переправу через главную водную артерию страны – реку Опис. Но Куруш и здесь перехитрил противника: он обошёл его, переправившись в другом месте. И корпус изменника Угбару осадил древний город Вавилон, охраняемый сильным гарнизоном под началом Валтасара – сына царя. Да-да, того самого Валтасара, последние дни которого так красочно описала Библия.

Вавилонский владыка Набонид, с тревогой наблюдая за беспрерывными победами своего неумолимого противника, всё-таки надеялся на мощные крепостные стены, храбрость своих военачальников, стойкость и выучку наёмных войск.

Пожалуй, редкий писатель или кинорежиссёр не вдохновился бы этими интригующими строками: «Царь и вельможи его, жёны его и наложницы его пили вино и славили богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных. В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала».

А выводила она непонятные слова: «Мене, текел, упарсин…» И царь, и его вельможи, и весёлые придворные дамы (эти меньше всего), конечно же, были потрясены. Но, согласитесь, картина случилась довольно странная: город во вражеском кольце, а его главный защитник беззаботно пирует, напропалую развлекается с придворными и наложницами, даже не думая о гибельном финале…

И сильнее всего его волнуют лишь необычные письмена, судя по всему составленные на незнакомом языке. Иначе зачем бы Валтасар стал так настырно выспрашивать своё окружение, что сие значит… Но никто: ни вельможи, ни мудрецы и чародеи – не мог прочесть и расшифровать написанное. А Валтасар, как гласит Библия, «изменился в лице своём, мысли его смутили его, связи чресл его ослабли, и колени стали биться одно о другое».

Проще говоря, у царя случилась дрожь в коленках. Но тут совсем неожиданно пришло избавление в лице его жены. (Видимо, самой главной.) Она вошла и сказала: «Царь, вовеки живи! Есть в царстве твоём муж, в котором дух живого Бога!» Ни больше ни меньше…

Трудно сказать, на что надеялась вездесущая супруга. Хотела ли она нескончаемо долгой, счастливой жизни своему беспечному, сластолюбивому мужу или, втайне ревнуя его, желала приблизить неминуемую кончину. В священной книге об этом ни слова. Лишь имя иудейского пророка. Это был некий Даниил…

По приказу царя пророка мгновенно доставили, а он, судя по всему, слыл полиглотом. И тут же безо всякого труда прочёл вслух мудрёную надпись. Она значила: исчислено, взвешено и поделено…

На каком языке это прозвучало, бог весть. Но, скорее всего, на персидском. (Возможно, какой-то тайный лазутчик Куруша прокрался в покои Валтасара и до смерти перепугал его.) Только с какой целью?..

Но самое удивительное – услышав печальный итог своей суетной судьбы в словах пророка: «Исчислил Бог царствие твоё и положил конец ему. Взвешен ты на весах и найден очень лёгким. Разделено царство твоё и дано Мидии и Персии», – Валтасар отнюдь не расстроился, а приказал одеть Даниила в дорогие одежды и повесил на него золотую цепь!

Мало того, он провозгласил иудейского предсказателя третьим человеком в государстве, после своего отца и самого себя. Так это или нет, но наследник престола оказался на редкость пустым и ничтожным человеком. Иначе и невозможно представить.

Дни же самого Вавилона были, конечно, сочтены. Персидское войско взяло штурмом знаменитый город. Валтасар был убит, его отец Набонид, которого Библия называет Навуходоносором, – взят в плен, но по традиции пощажён…

Дни же самого Вавилона были, конечно, сочтены. Персидское войско взяло штурмом знаменитый город. Валтасар был убит, его отец Набонид, которого Библия называет Навуходоносором, – взят в плен, но по традиции пощажён…

А простые жители славного города – одного из столпов человеческой цивилизации – встретили своего покорителя шумным восторгом и радушием. Улицы были усыпаны ветвями кипариса – символа славы и благоденствия.

И Куруш, на белом коне, в дорогом облачении, неспешно двигался среди ликующей толпы, широко улыбаясь и кивая гордой головой в золотой тиаре. Виштаспа и Угбару в числе других придворных следовали за ним. Он был вполне удовлетворён победой и шумным приёмом, решив незамедлительно занять пустующий трон. Через несколько дней страна получила нового царя – Камбуджию, старшего сына персидского властителя.

По замыслу отца, всё выглядело как торжественная, пышная коронация законного правителя с участием всех жрецов и придворных. Юный царь Вавилона предстал перед всеми горожанами как их природный владыка, якобы получивший корону из рук Верховного бога вавилонян – Мардука.

А изменника Угбару поставили сатрапом в покорённую страну. Потом Куруш возвратился в свою старую столицу, Пасаргады, решив пышно отпраздновать победу и заодно повидать младшего сына, Бардию. И там могучий властитель Персии, славный покоритель Вавилона стал невольным участником безобразной сцены с неожиданным двойником.

Трудно сказать, чем руководствовался бравый воитель, ведь, недолго думая, он приказал обрезать уши бедному мальчишке-магу. Хотя по тем временам это вполне могло слыть великой милостью…

6

Приехав в столицу Бактрии, заняв небольшой дворец бывшего мидийского наместника, Виштаспа стал понемногу обживаться на новом месте. Жители, без особых волнений принявшие власть чужого царя, довольно равнодушно взирали на все указы и распоряжения персидского сатрапа.

Однако к чести Куруша следует заметить, что он сам и его ближайшие подчинённые не принимали никаких крутых, карательных мер и старались ничего не менять в обычаях и укладе жизни покорённых племён. Более того, они чаще прилагали усилия по наведению порядка и ослаблению гнёта когда-то бездумно ограбленных, закабалённых, униженных народов…

По распоряжению персидского владыки безо всяких условий освободили из «вавилонского плена» (по словам Библии) бедных иудеев, позволив им возвратиться в Иерусалим. Даже разрешили возвести новый храм, вернув всю священную, ранее разграбленную утварь. Те бесценные золотые сосуды, из которых, хвастливо роскошествуя, пил Валтасар со своим окружением. И взяты они были «из святилища дома Божия в Иерусалиме».

А Виштаспа вдруг вспомнил, что оказался на родине диковинного старца по имени Заратуштра. Он приказал своим слугам разыскать родственников покойного «хозяина золотистого верблюда». И вот неделю спустя слуги доложили ему, что в окрестностях Бактры проживают два его младших брата, а старшие братья умерли.

Трудно сказать, чем руководствовался бравый воитель, ведь, недолго думая, он приказал обрезать уши бедному мальчишке-магу. Хотя по тем временам это вполне могло слыть великой милостью…

– Дети у него есть? – спросил сатрап.

– С нами пришёл его сын, Исад-вастра…

– Приведите его…

В покоях наместника находился его старший сын, Дараявауш. Хотя мальчику было всего одиннадцать лет, отец охотно его принимал, видимо поощряя желание отпрыска принимать участие в делах взрослых мужчин.

И глазам подростка предстало необыкновенное зрелище: в покои вошёл высокий худой чернобородый мужчина в белоснежной длинной рубахе, перепоясанной широким поясом. На голове его красовался круглый тюрбан. Он вошёл и гордо выпрямился. А Виштаспа невольно улыбнулся:

– Узнаю сына славного Заратуштры!..

Исад-вастра даже глазом не моргнул. Замечание наместника он, скорее всего, понял по-своему. И не успел Виштаспа задать ему какой-то вопрос, как сын пророка, возвысив голос, вдохновенно произнёс:

– «Молись Мне, Заратуштра, и днём молись, и ночью,

Свершая возлиянья, как это подобает.

Я сам, Ахура-Мазда, приду к тебе на помощь.

Придут к тебе на помощь и воды, и растенья, и праведный Заступник…»

Юный Дараявауш, глядя на необычного посетителя и слыша его звучный, проникновенный голос, словно погрузился в какую-то волшебную сказку и готов был внимать ей без конца, но его властный отец поднял руку, призывая оратора к молчанию:

– Скажи мне, сын блаженного, что ты нам возвестил?..

Исад-вастра не раздумывая ответил:

– Это «Гаты», молитвы из книги Заратуштры, которая зовётся «Авеста»…

– У тебя есть эта книга?..

– Да, я записал её на воловьих шкурах…

Кроме старшего сына наместника в покоях находились ещё двое вельмож, и все они озадаченно переглянулись.

– У твоего отца было четверо братьев, и старшие уже умерли? – уважительно осведомился Виштаспа.

– К сожалению, да… – Сын пророка вздохнул. – Остались в живых Нотарига и Ниветши. Отец был трижды женат, я – сын его младшей жены, у меня ещё три сестры…

– Он сам родился в этом городе?..

Исад-вастра неожиданно улыбнулся:

– Мой покойный дядя, который был скотоводом, рассказывал мне: когда отец родился, он не заплакал, как все новорождённые дети, а громко и весело рассмеялся… И его радостный смех убил сразу две тысячи демонов зла!..

Наместник и его свита уважительно качнули головами.

И глазам подростка предстало необыкновенное зрелище: в покои вошёл высокий худой чернобородый мужчина в белоснежной длинной рубахе, перепоясанной широким поясом.

– Потом его, как это принято, омыли коровьей мочой и завернули в овечью шкуру, а он продолжал смеяться…

Юный Дараявауш не сводил глаз с рассказчика. Даже упоминание о моче, при всей её гадливости и скверне, не оттолкнуло его от личности того, о ком шёл рассказ. И Виштаспа согласился:

– Твой отец с первых дней был отмечен милостью Ахура-Мазды…

Тут сын пророка нахмурился и неожиданно сказал:

– Это так, но силы Ахримана очень велики, и они не хотят сдаваться… – Он окинул пристальным взглядом сатрапа, его вельмож и мальчика. – А все праведные люди должны неустанно бороться с ними! Всю свою жизнь. Во имя Властителя Мудрости!..

Виштаспа и его помощники были, конечно, согласны, только едва ли они ясно представляли себе, что нужно для этого делать. Вдохновенные слова сына Заратуштры проникли в сознание присутствующих, правда, каждому по-своему, но вряд ли они настроили их на благие дела и поступки. Таково уж свойство человеческой природы…

Щедро наградив новоявленного прорицателя, наместник с миром отпустил его, взяв обещание представить во дворец священную «Авесту». Когда Исад-вастра в сопровождении вельмож удалился, Дараявауш спросил отца:

– Досточтимый родитель, а почему младенца помыли в моче?..

Виштаспа, не будучи потомком скотовода, кое-что всё-таки слышал об их обычаях, но очень немного и смутно.

– Ну, может, у них было мало воды. Только чтобы напиться… – И, видя недоумение в глазах мальчика, добавил: – Но Заратуштру это не осквернило!..

Он был по-своему прав. Младенцу это ничуть не помешало. Более того, корова для многих народов: индусов, египтян, африканских масаев – всегда слыла священным созданием. А египетская богиня Хатхор, с телом женщины и головой парнокопытного животного, всеми почиталась как богиня любви, красоты и радости. И купание в её моче – завидная привилегия… (Масаи до сих пор моют ею головы.)

Виштаспа всего этого, разумеется, не знал и объяснил как мог. И сын, похоже, этим удовлетворился. Но его интересовало и другое.

– Ахура-Мазда – это кто?..

– Это наш Главный Властитель, Творец всего живого… Он сотворил горы, реки, моря и людей…

– А коров и овец? – не отступал подросток.

– Их тоже… – Отец насупился.

– А почему Ахриман такой сильный? Кто он такой?..

Это уже было выше понимания наместника. Он с трудом осознавал, что в мире творится что-то не совсем справедливое и милосердное, но изменить это ему едва ли по силам. А как донести всё до ума одиннадцатилетнего мальчишки? Тем более что тот желал услышать чёткий и понятный ответ. Только Виштаспа не мог его дать и опасался уронить свой вес и образ. Для него это было недопустимо.

Щедро наградив новоявленного прорицателя, наместник с миром отпустил его, взяв обещание представить во дворец священную «Авесту».

– Мы поговорим об этом потом!.. – Отец сердито свёл брови, и Дараявауш понял, что дальнейшие расспросы неуместны.

Хотел этого Виштаспа или нет, но этот невразумительный, туманный ответ выручил его. Подросток-сын невольно подумал, что здесь скрывается какая-то страшная тайна, раскрыть которую время ещё не наступило…

7

А неугомонный Куруш не переставал и не уставал воевать. Он захватывал одну область за другой. Подчинив Вавилон и присоединив к нему Сирию, Палестину и Финикию, он вознамерился пойти войной на Египет, но там владычествовал деятельный и неустрашимый фараон Амасис, и персидский царь решил не рисковать. Он отправился на покорение далёкого Востока, желая расширить пределы своей державы вплоть до берегов могучего Инда…

Ещё почти десять лет неутомимый воитель распространял свою власть на Парфию, Дрангиану, Арию, Хорасмию, Бактрию… – в общем, более чем на десяток чужих стран и областей, достигнув наконец правого берега стремительного, полноводного Инда. Трудно сказать, почему неистовый вояка не двинулся дальше. Может, его остановили неукротимые воды могучей реки или непроходимые джунгли, простиравшиеся за ней…

Но остановиться в своём неодолимом желании подчинить себе новые земли с их исконными обитателями бывший смутьян уже не мог. Это стало каким-то наваждением, страстью или судьбой. Говоря современным языком, Куруш был неисправимым фаталистом.

Начав своё удачное восхождение победой над мидийским монархом, он уже не мог изменить самому себе. (И как тут не вспомнить его роковых подражателей: Александра Македонского, Чингисхана и Наполеона?) Но, не пойдя вглубь Востока, Куруш тут же отправился на далёкий, почти неведомый север, в своём, конечно, представлении…

Минуя правый берег Каспия, персидский завоеватель углубился в жаркие степи и опалённые зноем пустыни Средней Азии, выйдя к берегам Сырдарьи (тогда – Яксарта). Там жили племена таинственных массагетов – «рыбоедов». И в жестокой схватке с ними величайший воитель древности сложил свою буйную голову. Было ему шестьдесят три года…

Все обстоятельства его скоропостижной, загадочной смерти покрыты непроницаемо-густым историческим мраком. Хотя сама кончина человека такой величины и размаха не может остаться без широчайшего, шумного отклика. Он, наводивший страх и ужас на все тогдашние «цивилизованные» страны, попросту не смел упокоиться мирно, без самых невероятных легенд и мифов. И они посыпались как из рога изобилия…

Поверьте, нет ни малейшей необходимости приводить и перечислять их, поскольку все «авторы» не доискивались правды, а стремились перещеголять друг друга в нагромождении всяческих, самых невероятных, чудес и грозных прорицаний, связанных с уходом величайшего завоевателя…

Ещё почти десять лет неутомимый воитель распространял свою власть на Парфию, Дрангиану, Арию, Хорасмию, Бактрию… – в общем, более чем на десяток чужих стран и областей, достигнув наконец правого берега стремительного, полноводного Инда.

Но на родине Великого Куруша, в городе Пасаргады, был возведён весьма скромный многоступенчатый монумент, отдалённо схожий с привычной кухонной печью. Трудно сказать, чем руководствовались его создатели, явно не желая принизить либо намеренно упростить личность того, в чью честь возводили этот памятник. Скорее всего, они считали, что прижизненная и посмертная слава их властителя так велика, что не нуждается ни в каком преувеличении или украшении. Там оставлена лишь одна короткая надпись: «Я – Куруш, царь, Ахеменид». И всё.

А трон его, оставшийся без властителя, занял старший сын, Камбуджия (греки называли его Камбизом). И, как всякий отпрыск царя, он был излишне самонадеян, взбалмошен, вспыльчив и жесток. По крайней мере, таким его запечатлела история. Более того, многие летописцы считали сына Куруша мрачным деспотом и невменяемым человеком, чуть ли не отвратительным извергом.

И странное дело: после гибели его отца жители покорённых стран, дотоле относительно спокойно, мирно соседствовавшие друг с другом, вдруг начали бунтовать. Причём везде и всюду. Держава заполыхала со всех углов.

На первый взгляд это могло казаться почти невероятным, ведь повсюду смягчались административные, религиозные или этнические притеснения. Купцы и путешественники были очень довольны отсутствием всяких границ, возможностью свободно передвигаться в любой конец огромной державы, и тем не менее…

В областях, недавно вошедших в состав Персидской империи, ещё живы были воспоминания о былой независимости. А их правящие верхушки никак не могли примириться с утратой собственной власти. Молодой же царь, в отличие от гибкого, умудрённого житейским опытом отца, был чересчур крут и прямолинеен.

Став властителем громаднейшей страны, Камбуджия и не думал входить в интересы и заботы своих подданных. Они должны лишь беспрекословно ему подчиняться. В далёкой Бактрии, где когда-то был наместником Виштаспа, новый царь сменил его на младшего брата, восемнадцатилетнего Бардию…

Трудно сказать наверняка, зачем он так поступил. Но вероятнее всего, недоверчивый и мнительный Камбуджия вознамерился убрать как можно дальше своего возможного соперника. Юноша был сыном второй жены покойного Куруша, царицы Манданы – дочери свергнутого мидийского властителя Иштувегу. И, значит, он имел не меньше шансов занять престол.

А вместе с ним на дальнюю окраину империи отправился мидийский вельможа Патизиф – давний преданный сторонник Камбуджии, старший брат несчастного Гауматы, которому в детстве отрезали уши. Обезображенный юноша, ровесник и двойник Бардии, тоже поехал вместе с ними. Это было искренним желанием царственного друга, не понимавшего и не одобрявшего жестокого поступка великого отца.

И странное дело: после гибели его отца жители покорённых стран, дотоле относительно спокойно, мирно соседствовавшие друг с другом, вдруг начали бунтовать. Причём везде и всюду. Держава заполыхала со всех углов.

Однако ещё до приезда на родину пророка Заратуштры до слуха Бардии и его окружения донеслись отзвуки начавшихся там волнений. Жители глухой провинции как будто бы только и ждали, когда неистовый воитель в конце концов уйдёт в мир иной и можно будет сбросить ненавистный гнёт. И по мере приближения к столице всё суровее и напряжённее казались им лица местных жителей, и куда охотнее и послушнее встречали они юного сатрапа и его многочисленную свиту…

С трудом добравшемуся до дворца новому наместнику часто вслед неслись громкие проклятия и коварные стрелы. Патизиф, будучи опытнее и старше, сокрушённо качал головой:

– Чтобы навести здесь нужный порядок, мой господин, – он взглянул на юного сатрапа, – придётся нижайше просить нашего повелителя (то есть Камбуджию) прислать сюда целую армию!..

Бардия, поморщившись, отвернулся от окон, из которых неслись шумные вопли и проклятия:

– А чего хотят эти люди?..

Патизиф усмехнулся:

– Чего они хотят – трудно сказать, а вот чего не хотят – понятно…

– И чего же?..

Вельможа не успел ответить, как его младший брат, безухий Гаумата, негромко бросил:

– Они не хотят видеть нас…

Он по-прежнему походил на своего двойника, только лицо у него стало длиннее и суше, а отсутствие ушей скрывали густые пряди, спускавшиеся к шее. Наместник перевёл на него внимательный взгляд:

– Ну что за дурачьё?! Ведь мы ещё ничего им не сделали!.. Ни плохого, ни ужасного…

– Это неважно… – усмехнулся Патизиф. – Для них мы – чужаки, и этого вполне достаточно!..

– А как же мой предшественник – Виштаспа? – не согласился Бардия. – Он же перс!..

– Мой господин, его назначил сам Великий Куруш! – парировал вельможа.

Все трое замолчали. Их новый царь, конечно, не шёл ни в какое сравнение со своим знаменитым предшественником. Кто же этого не знал и не понимал? А восемнадцатилетний сатрап с растущей тревогой сознавал: ненавистный Камбуджия решил навсегда от него избавиться.

– Но моя мать – мидийская царица… – слабо возразил он.

– Но твой отец – перс! – заметил Гаумата.

– Верно, – подхватил его старший брат, – а здешнее население – это маги, бактрийцы, мидийцы, бусы, сагартии… И персидские купцы здесь бывают только наездом…

– А мать Камбуджии – царица Кассандана из персидского рода Ахеменидов, я же – внук царя Иштувегу! – не сдавался Бардия.

Их новый царь, конечно, не шёл ни в какое сравнение со своим знаменитым предшественником. Кто же этого не знал и не понимал?

Патизиф и Гаумата тихо переглянулись. Братья-маги понимали, что любые доводы юного наместника вряд ли пойдут ему на пользу. Если вспыхнет и займётся пламя неохватного, всесокрушающего мятежа, его не погасить никакими доводами рассудка…

8

С немалым трудом подавив-таки волнения в близлежащих провинциях, Камбуджия решил продолжить завоевания отца. Он понимал: для усиления и упрочения собственной власти следует многократно умножить свою славу и величие. А что это, если не победа над сильным, признанным государством? Тогда это мог быть только Египет…

Фараон Амасис, против которого не отважился выступить Великий Куруш, к сожалению, несильно остерегался его тридцатилетнего сына. Хотя тысячелетняя монархия, которой он привычно управлял, изрядно состарилась и одряхлела.

А главное – её военные силы, как это часто случается в странах с подобной историей и традициями, были в большинстве наёмными. Фараон благоволил малоазийским грекам и охотно принимал их у себя. Они же возглавляли всю египетскую армию. Её испытанный главнокомандующий – некий Фанес, – стоило Камбуджии лишь направить своё войско на захват Палестины, тут же перебежал к персам! И оставил на произвол судьбы не только армию, но и собственную семью…

Более того, предательство созрело даже в самом ближайшем окружении фараона. Главный евнух Комбафей, желая стать персидским наместником, через своих подручных отправил к Камбуджии тайного агента с подробными планами дорог и мостов, по которым интервенты смогли бы без малейших угроз и потерь достигнуть самого сердца богатой державы и пленить её властителя!..

Главным же препятствием на пути к вожделенной победе была Синайская пустыня. Она словно высшей волей главных богов древней страны – Ра и Гора – преграждала дорогу любым захватчикам. Но для Камбуджии это не было помехой. Он знал, что голая, отверженная земля вовсе не безлюдна. Через неё беспрестанно движутся караваны кочевников-арабов, столетиями враждующих с мирными земледельцами, населяющими Египет…

И как тут не вспомнить страницы Библии, где красочно описана лютая вражда пахаря Каина и пастуха Авеля? Правда, Авель – кроток и добродушен, а Каин – завистлив и мстителен: «Восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его».

Ведь древние иудеи, как известно, были кочевниками-скотоводами, и отсюда их нелюбовь к земледельцам, в которых они подспудно подозревали коварство и жестокость. А в жизни всё случалось зачастую совсем наоборот. И персидский царь наверняка об этом знал. Поэтому он с такой завидной лёгкостью сумел договориться с арабами, чтобы те снабдили его водой и сопроводили армию через мрачную пустыню…

На сильных, выносливых верблюдах с бурдюками, полными живительной влаги, персидское войско за неделю пересекло безжизненные, глухие долины и холмы и вышло на берег Средиземного моря, к мысу Пелусий, где стояла одинокая крепость, называемая «ключом к Египту». В ней располагался внушительный гарнизон, состоявший из египтян и греков.

Главным же препятствием на пути к вожделенной победе была Синайская пустыня. Она словно высшей волей главных богов древней страны – Ра и Гора – преграждала дорогу любым захватчикам. Но для Камбуджии это не было помехой. Он знал, что голая, отверженная земля вовсе не безлюдна.

Всё-таки не все наёмники оказались гнусными негодяями и предателями, многие остались верны присяге. Мало того, среди стойких защитников находились сыновья перебежчика Фанеса. Их было решено использовать в качестве наглядных искупительных жертв, зная, что их отец состоит в рядах неумолимых врагов…

Представьте картину: крепость со всех сторон окружили лихие персидские пращники, лучники, копьеносцы и конники, а на её стенах неожиданно появились осаждённые, выставив впереди себя связанных по рукам и ногам юношей (их количество, к сожалению, неизвестно). Но их бедный отец – Фанес – мигом узнал своих несчастных детей.

Камбуджия и престарелый Крез, сопровождавший его, с явным интересом и сочувствием наблюдали за происходящим. И разноплемённое персидское воинство тоже замерло в интригующем молчании, видя это. В те времена любое театральное, священное или жизненное действо практически ничем не отличалось от другого. Люди внимали всему с жадным любопытством…

И к пленникам неспешно приблизились для большей наглядности искусные палачи с громадными ножами и большими серебряными чашами в руках. Зрители замерли. А осаждённые только того и ждали. Палачи, умело и ловко перерезав жертвам горло, тут же подставили чаши под струи крови…

Фанес, Камбуджия и Крез хмуро переглянулись. Они с трудом понимали смысл и цель происходящего. А всё войско встревоженно и сердито загудело. Воинам показалось, что их изо всех сил стараются запугать. Но тут к чашам с кровью долили вина, и осаждённые залпом выпили ужасающую смесь. Царь персов и его окружение решили, что враги подают им знак: что эта участь ждёт каждого…

И не успел Камбуджия дать сигнал к началу сражения, как ворота крепости широко распахнулись, осаждённые с дикими, остервенелыми воплями и лютой бранью бросились на врага. Завязалась жестокая, беспощадная битва…

Знаменитый «отец истории» Геродот, побывавший на месте страшного сражения семьдесят лет спустя, ещё видел кошмарные следы того, что там произошло. Как ни странно, кости и черепа участников обеих сторон ещё сохранились и лежали беспорядочными кучами, но в стороне друг от друга. Здесь – скелеты египтян, там – кости персов…

Любознательный исследователь не только внимательно осмотрел побоище, но и попробовал «на крепость» то, что осталось от непримиримых бойцов: их черепа. Солидный бородатый мужчина (таким его изображали скульпторы и живописцы), как шкодливый, озорной мальчишка, бросал камешки в останки погибших бойцов и слушал хруст ломавшихся костей.

Вот что он пишет: «Кости воинов, павших в этой битве, были свалены в отдельные кучи. На одной стороне лежали кости персов, как они были погребены, на другой – кости египтян. Черепа персов оказались такими хрупкими, что их можно было пробить ударом камешка. Напротив, египетские черепа были столь крепкими, что едва разбивались от удара большим камнем».

Знаменитый «отец истории» Геродот, побывавший на месте страшного сражения семьдесят лет спустя, ещё видел кошмарные следы того, что там произошло.

Представляете? Прославленный историк не просто развлекался бросанием камней в чужие безымянные могилы, он почему-то испытывал на прочность костные останки чьих-то голов! Зачем ему это понадобилось?

А вот зачем: «Причина в том, что египтяне с раннего детства стригут себе волосы на голове, так что череп под действием солнца становится твёрдым».

Вот и вся загадка! Жгучие, безжалостные лучи тропического светила, как оказывается, только закаливают немудрящие головы беспечных египтян! И значит, «отец истории» был ещё и пытливым естествоиспытателем. Созерцая следы былого побоища, он старался понять первопричину чьей-то победы и чьего-то поражения.

Однако результат выходил парадоксальный: «У персов черепа хрупкие вот почему: они с юности носят на голове войлочные тиары и этим изнеживают свою голову».

Вот так. И особо гадать тут нечего!

Тогда почему «твердолобые» египтяне потерпели жесточайшее поражение от «хрупколобых» персов? Как это понять? И Геродот не пытается объяснить это никакими естественными либо историческими причинами. Битва – так уж случилось – была вконец проиграна, и перед персидским царём открылась широкая, просторная дорога – река Нил – к столице Египта, Мемфису…

И победитель незамедлительно отправил своего посла к фараону Амасису с предложением сдаться. Он не знал, что престарелый владыка, сорок четыре года счастливо правивший крепколобыми подданными, внезапно скончался, был набальзамирован и похоронен в роскошной усыпальнице, возведённой заранее. А сын его, Псамметих III, едва-едва занял престол и был, очевидно, в трауре.

Тем временем к персидскому владыке прибыл гонец из далёкой Бактрии. Он доставил тревожное послание от Патизифа. Верный вельможа сообщал царю, что его брат, Бардия, вместо того чтобы жестоко подавить мятеж, готов возглавить его. Камбуджия вознегодовал. И недолго думая отправил Патизифу письмо с приказом тайно умертвить младшего брата. И в награду за это взять управление в свои руки. Но знать об этом не должен никто…

Гонец ускакал, но спокойствия у главы захватчиков не прибавилось. А корабль с послом достиг столицы Египта, Мемфиса, и там его захватила обезумевшая толпа. Посланника, его охрану, всех матросов жестоко убили и, мало того, разрубили судно на части и сожгли. Ярость и месть египтян за поражение под Пелусием не имели границ…

9

В середине месяца афаним (сентябрь), наскоро перекусив и по привычке старательно прикрыв густыми прядями оба обезображенных уха, Гаумата отправился во дворец. Поднявшись по лестнице главного входа и войдя в большую приёмную, он почти нос к носу столкнулся со старшим братом.

И победитель незамедлительно отправил своего посла к фараону Амасису с предложением сдаться. Он не знал, что престарелый владыка, сорок четыре года счастливо правивший крепколобыми подданными, внезапно скончался, был набальзамирован и похоронен в роскошной усыпальнице, возведённой заранее.

– Доброе утро, Патизиф. Наш повелитель уже проснулся?..

Вид у вельможи был заметно встревоженный, хотя тот старался это скрыть.

– Повелитель, мне кажется, приболел… – Патизиф вздохнул. – Я послал к нему лекаря…

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– А что с ним?..

Патизиф пожал плечами, как бы желая стряхнуть с них тяжёлое, мрачное предчувствие. Гаумата хотел направиться в покои захворавшего приятеля, но старший брат остановил его:

– Погоди. Лекарь ещё там…

Юноша недоумённо взглянул на него, давая понять, что никто не может помешать ему поздороваться с другом. Но Патизиф цепко ухватил его за локоть:

– Не ходи!.. Там что-то нехорошее…

Противиться старшему брату Гаумата попросту не мог. Этого не позволяли их строгие семейные привычки. В приёмной появился старичок лекарь, небольшой, седобородый, в высокой круглой чалме. Низко кланяясь, он просеменил к вельможе.

– Что с ним? – озабоченно спросил Патизиф.

Лекарь покачал головой в увесистом тюрбане.

– У господина наместника… – он понизил голос, – проказа…

– Что?! – ужаснулся вельможа, но ужаснулся как-то чересчур картинно, хотя произнёс это полушёпотом. – У него проказа?!

Лекарь скорбно опустил глаза. Гаумата впервые видел его, а по причине искалеченных ушей слышал не очень отчётливо.

– Что он сказал? – спросил брата юноша.

Вельможа сделал суровое, обеспокоенное лицо, давая понять, что ответит потом. Покровительственно положил руку на плечо лекаря, как бы благодаря его за службу и напоминая о чём-то тайном, известном только им. Гаумата был по природе наблюдателен, а невольное уродство лишь усилило эту привычку. И действия старшего брата навели его на тревожные мысли. Но тот, не говоря ни слова, отпустил старика лекаря и, заметив встревоженное лицо Гауматы, покачал головой:

– Пойдём отсюда…

Младший брат не посмел ослушаться. Они спустились в просторный двор перед дворцом. Прислужники и стража, попадавшиеся им на пути, низко кланялись обоим, ведь они были главными фигурами из окружения юного сатрапа. И наблюдательный Гаумата в растерянности даже не заметил, что старший брат держал себя так, будто он являлся главной персоной в далёкой провинции.

Войдя в собственные покои, Патизиф не таясь возвысил голос и сказал:

– У Бардии беда… он подхватил проказу…

– Проказу?! Где?! – недоумевал калека.

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– Откуда мне знать? – Вельможа нахмурился. – Только бы об этом никто не пронюхал!..

– А лекарь? Он же всё знает!..

– Я ему строго-настрого приказал молчать! – В голосе Патизифа прозвучали угрожающие нотки.

– И как теперь быть?..

– Как быть? – Вельможа прошёлся по залу. – Придётся тебе перебраться туда…

– Куда? – не понял младший брат.

– Во дворец… – Патизиф вздохнул.

Гаумата оторопел:

– А что скажет Бардия?..

– Он ничего не скажет, – твёрдо ответил вельможа.

– Как, не скажет? – Калека оправился. – А когда выздоровеет?..

– Проказа не лечится! – отрезал Патизиф.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец. Патизиф, поняв это, пошёл в наступление:

– Постой! Ответь-ка мне: кто изувечил твоё лицо?!

Гаумата чуть обмяк.

– Ну, что молчишь?.. Или ты всё забыл?! Забыл или нет?..

Юноша с трудом выдавил:

– Нет, не забыл…

– Ну тогда ответь!..

– Великий Куруш… – прозвучало еле слышно.

– А за что? – не отступал вельможа.

– Ты сам знаешь… – Калека не поднимал головы.

Старший брат осклабился в едкой усмешке:

– Разве это твоя вина, что ты и Бардия похожи как две маслины?..

– Но Бардия в этом не виноват…

– А ты? – Патизиф с трудом перевёл дыхание. – В чём твоя вина? За что тебя так жестоко наказали?! Безо всякой вины…

Несчастный юноша не находил ответа. В больших чёрных глазах его стояли слёзы. Брат, хмурясь и вздыхая, напомнил:

– Куруш приказал визирю сделать это…

– А зачем? – беззвучно произнёс Гаумата.

Патизиф пожал плечами:

– Думаю, затем, чтобы не случилось какой-то случайной путаницы… – И, видя недоумение в лице брата, добавил: – Вы были так похожи с Бардией, что главный евнух вас перепутал и вместо него привёл тебя, как будто ты – младший сын царя…

Судя по всему, несчастный калека до конца не понимал всех обстоятельств давней трагедии или не желал её вспоминать.

– Великий Куруш не любил неясностей… – Вельможа иронично усмехнулся. – Если у его сына появился двойник – значит, кому-то это может пригодиться!

– Как пригодиться? – не понял младший брат.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец.

– По-разному… – Вельможа выдержал многозначительную паузу.

– Я должен идти во дворец? – Гаумата не поднимал глаз.

– Не сейчас… – Патизиф вздохнул. – Завтра или послезавтра…

Калека взглянул на него. По выражению его лица вельможа понял, что в голове юноши роятся тревожные и опасные мысли, возможно, он даже готов постичь тайный замысел старшего брата. Тут Патизиф, даже неожиданно для самого себя, крепко обнял и прижал его к себе и ласково заметил:

– Не горюй. Всё будет хорошо. Помни: мы оба – маги…

10

На десятый день после взятия Мемфиса Камбуджия приказал своим слугам и телохранителям вывести за стены города фараона Псамметиха, всех его вельмож и усадить их прямо наземь. Посрамлённый владыка Древнего Египта, глава XXVI династии, переживший грозное нубийское нашествие и едва-едва обретший свободу и власть, правил родной страной всего полгода.

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя. Впрочем, в те времена это было событием довольно привычным. Будь он сам на месте персидского царя, то поступил бы едва ли мягче и добрее.

Но, сидя на голой земле, под прямыми, палящими лучами августовского солнца, Псамметих и его придворные с тоскою думали о том, что их ждёт дальше. А народ, теснившийся поодаль, с любопытством, волнением и жалостью смотрел на бесславное поругание своих владык. (Персидский царь, по всей вероятности, затеяв всё, именно этого и желал – всеобщего позора.)

Только, судя по всему, простые «твердолобые» египтяне ничуть не отождествляли самих себя со своей бывшей властью, которой они безропотно подчинялись не одно столетие. Лишь теперь, видя фараона и его свиту не в роскошных парадных одеждах и не в безмерном удалении от себя, а в пыли и у своих ног, они потрясённо переживали увиденное…

Но тут из городских ворот появилась вереница молодых девушек, почти раздетых донага и наскоро обмотанных короткой повязкой вокруг бёдер. В руках у каждой был пустой глиняный кувшин. Псамметих низко опустил голову. Впереди шла его дочь, а за ней – дочери его придворных. В толпе пронёсся сочувственный, жалостливый ропот…

А бедные девушки, подобно жалким рабыням, понуро направились к реке, к благодатному Нилу, чтобы доверху наполнить кувшины. Толпа не сводила глаз с фараона, понимая, что сильнее унизить его уже невозможно. Однако Псамметих лишь молча вздыхал и не поднимал головы. Не мог же он стенать, вопить, бить себя по щекам и рвать волосы, взывая к богам и моля о пощаде. Его свита пока не роптала…

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя.

Кое-как набрав воды, несчастные девушки, спотыкаясь, проливая потоки слёз и громко рыдая, с трудом возвращались назад, еле ступая мимо посрамлённых отцов, открыто выставляя им свои нестерпимые страдания и жгучий стыд. И те, не выдержав, горько заплакали. Но и тут фараон не изменился в лице…

Камбуджия не видел всего этого, однако, продумав всё заранее, приказал своим слугам внимательно следить за происходящим, отмечая любую мелочь и подробность. И те старательно следили за всем, ничего не упуская из виду. Поза и действие, вернее, бездействие фараона приводили их в недоумение. А когда мимо Псамметиха провели его старшего сына, осуждённого на смерть, отец даже глазом не моргнул!..

Вот тогда персидский царь решил прекратить постыдное зрелище, не принёсшее ему ничего желаемого. Телохранители, подняв фараона с его свитой на ноги, повели их к городским воротам. И здесь случилось то, что привело главу персидских захватчиков в полное недоумение. Псамметих вдруг остановился вблизи полуголого нищего старика, усердно просившего подаяние, и горько, взахлёб, ни от кого не таясь, расплакался. Нищий тоже разрыдался…

Когда персидскому царю донесли об этом, он не раздумывая приказал доставить к себе плачущего фараона. Телохранители привели Псамметиха в его бывший дворец и хотели поставить на колени перед новым хозяином. Но Камбуджия сделал знак рукой, дав понять, что в этом нет нужды. Бедный египетский владыка всё ещё не пришёл в себя после необъяснимой сцены.

– Почему ты, – спросил его победитель через толмача, – не пролил ни капли слёз, видя своих униженных дочерей и сына, ведомого на казнь, а горько расплакался, встретив жалкого попрошайку? Это твой близкий родственник?..

– Нет, – искренне ответил Псамметих, шмыгая носом, – это мой давний близкий приятель…

Царь скупо улыбнулся:

– Вы с ним вместе охотились и славно воевали?..

– Нет, – фараон подавил вздох, – мы сидели с ним за одним столом, когда пировали…

Камбуджия недоумённо взглянул на бывшего владыку Древнего Египта:

– Тогда почему ты так расстроился и лил слёзы?! – Он правда ничего не понимал.

Псамметих попытался объяснить:

– Мне до глубины души стало жаль его… – Он сочувственно вздохнул. – Теперь он – хозяин огромного состояния – дотла разорён, гол, бос, голоден и вынужден униженно просить подаяния, словно последний побирушка!.. Как же ему не сострадать?!

И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.

Подавив вздох, Камбуджия пристально всмотрелся в лицо египетского владыки: гладко выбритое, чуть одутловатое, с мешочками под слезящимися, подкрашенными тушью глазами и скудной, приклеенной к дрожащему подбородку бородёнкой, оно вызывало смирение и жалость. А на голове у Псамметиха вместо гордой двойной короны была скромная синяя повязка, охватывающая лоб и завязанная на затылке, а два конца её лежали на плечах фараона.

И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.

Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать. Но он сам, будучи сыном Великого Куруша, строго чтившего и сохранявшего чужую власть, дал знак слугам увести поверженного монарха, подарив ему жизнь. Однако покойному отцу Псамметиха – фараону Амасису – победитель не думал ничего прощать.

Взломав вход в его просторную усыпальницу, расписанную красочными, яркими фресками, повествующими о славной жизни и деяниях покойного, дерзкие налётчики разбили саркофаг и извлекли из него мумию, размотали бинты, расхитили все бесценные священные амулеты, сопровождавшие усопшего в загробный мир, и старательно надругались над ним. Яростно бичевали, остервенело кололи мёртвое тело ножами, мечами и вконец изгадили. А потом сожгли… (Так сообщает Геродот, но многие учёные считают это досужим вымыслом египетских жрецов.)

Возможно, сжигая мумию на костре, Камбиз хотел почтить прах бывшего властителя, но для египтян, в отличие от персов, всё это представлялось вопиющим святотатством и кощунством. Они не считали огонь божеством и символом очищения. Зато персидский царь был всем вполне удовлетворён и решил отправиться далее: в поход на карфагенян, аммониев и эфиопов…

– Никто не должен этого знать!..

Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать.

Татьяна Демихова

Филолог по первому образованию (ВГУ, Россия), литературовед и педагог – по второму (университет г. Карлсруэ, Германия), сценарист.

Работы входили в шорт-листы «Сценарной ярмарки», конкурса «Уральский книгоход» (2025), курсов от CWS и Band. Роман «Шесть месяцев Заката» привлёк внимание издательства «Эксмо».

C 1998 года живёт в Германии, работает в школе. Специализируется на литературе XIX века и пишет в традициях русской классической прозы. Готовит к публикации сборник рассказов, выдержанный в эстетике той эпохи. Уверена, что и сегодня есть читатель, которому близка эта стилистика.

Ожидание почтовой кареты затягивалось. Станционный смотритель, время от времени заглядывавший в комнату, горестно разводил руками: свежих лошадей покамест не было. Кроме меня оказии ожидали ещё двое: молчаливый князь Вяземцев, имя которого, если не ошибаюсь, нередко мелькало в сводках русско-турецкой войны и войны на Кавказе, и титулярный советник Пётр Михалыч Кобелев, путешествующий по казённой надобности. Между последним и мною завязался привычный для случайных попутчиков разговор. Но чем дольше длилось наше невольное соседство, тем более доверительные вещи рассказывал Пётр Михалыч о своей многострадальной жизни: дожив до седин, он так и не удосужился ни семьи создать, ни выше чина «титуляшки», как он сам уничижительно выразился, подняться.

Маска Арлекина
(рассказ)

– Да что вы знаете о судьбе! – неожиданно вспылил князь Вяземцев, чем удивил нас обоих этой непонятной грубостью.

Чтобы сгладить впечатление, как мне думается, он предложил нам иранского табаку. Раскурив трубку, князь поведал нам историю, которая полностью объясняла его несдержанность.

Спустя пару лет, услышав несколько таких поразительных историй, я решил записать их для потомков. Тешу себя мнением, что кому-то из них будет интересно узнать, как жили и любили их предки.

* * *

Летом 1816 года, будучи ещё студентом военного училища, Николай Вяземцев пригласил сокурсника из обнищавшего, но благородного рода Градецких провести отпуск в своём имении.

С первого момента появления Градецкого в кадетском корпусе оба стали, как говорится, не разлей вода. Алексей Градецкий обладал, по словам Вяземцева, тем природным обаянием, жизнелюбием и весёлостью, которые невольно заражали и не давали хандрить ни при каких обстоятельствах. Для Вяземцева, от природы не склонного к учению и муштре, новый друг был глотком свежего воздуха, что отвлекал от ненавистных казённых стен и мог развлечь в любой, даже самой неподходящей, ситуации. Вяземцев не желал расставаться с ним и на время отпуска.

В имении Алексей был представлен соседям – генерал-губернатору и его домочадцам: дородной супруге и четырём отпрыскам. Старшая, Лиза, в играх с которой Вяземцев проводил все лета за неимением других товарищей, просто не могла не влюбиться в белокурого красавца Алексея. Да и как было не влюбиться, если его любили все? Младшие дети, заслышав его голос в зале, прибегали из комнат и висли на нём, умоляя рассказать очередную страшную историю или устроить представление в саду. Втроём с Лизой они разыгрывали сценки из известных комедий, чем потешали не только детей, но и губернаторшу, вновь начавшую спать на папильотках, и дворовых, видевших «спектаклю» только на ярмарках. Даже генерал-губернатор иногда выглядывал из окна и, попыхивая сигарой, наблюдал за представлением, радуясь, что супруга наконец перестала канючить, как ей тут скучно. Но если положительные перемены в супруге он заметил, то перемены, происходящие со старшей дочерью, вовсе остались без его внимания.

Как там у поэта: «Пришла пора, она влюбилась…»? Вяземцев, в отличие от невнимательного отца семейства, подмечающий всё, с интересом наблюдал за развитием нежных чувств двух дорогих его сердцу людей (сам он уже года три крутил шашни со вдовой графиней по соседству, а Лизу воспринимал, скорее, как сестру). Он показал Алексею любимое место Лизы у пруда, где были привязаны качели, на которых раньше катались они, рискуя слететь прямо в воду, а ныне Лиза качала младших сестёр и брата. Иногда они специально прогуливались там, чтобы дать возможность нашим Ромео и Джульетте обменяться парой слов, прежде чем младшие уговаривали друзей устроить с ними игру в салочки или покачать посильнее, а не так, как Лиза.

Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели. Пока дети были заняты своими ребяческими играми, Лиза украдкой исследовала тайник и, если находила послание, прятала его под лифом платья, чтобы прочесть в одиночестве перед сном и написать ответ при свете свечи. Так ей, выросшей на романах Шатобриана и Карамзина, казалось romantique.

Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели.

Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее, об их отсутствии, отказал.

Но каждое лето имеет обыкновение заканчиваться. Лиза с семьёй вернулась в N, а друзья – в казарму, располагавшуюся, к счастью, верстах в двадцати от города.

Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее об их отсутствии, отказал. Узнав об этом от maman, Лиза закрылась в комнате и проплакала три дня.

На балу графини *ейской Алексею удалось потанцевать с Лизой. Влюблённые договорились бежать и тайно обвенчаться. Алексей обещал всё подготовить.

Генерал-губернатор, заметив их шушуканье во время танца, решил поговорить с дочерью дома. Вызвав её в кабинет, он запретил Лизе впредь заносить имя Градецкого в бальную книжку. Расплакавшаяся Лиза осмелилась бунтовать, и генералу-губернатору ничего не оставалось, как наказать жене на время не принимать приглашений на балы, а лакею было велено следить за корреспонденцией дочери.

Накануне Нового года по традиции в доме генерал-губернатора состоялся бал-маскарад. Он лично перепроверил все приглашения и разорвал одно, адресованное князю Вяземцеву, – в его глазах виновнику всей этой истории с никчёмной влюблённостью дочери.

Друзья, узнав от модистки, что барышня заказала маску печального Арлекина, решили передать Лизе письмо с сыном графа Луцкого, единственным из училища, кто получил приглашение. Молодой Луцкий был детально инструктирован.

Искренне желая помочь Алексею, Луцкий всё выполнил в точности: найдя Лизу по маске Арлекина, он вежливо просил её о танце. А во время мазурки тайно передал ей записку, шепнув, что она от друга. В записке стояло следующее: «Мой милый Арлекин, всё приготовлено. Утром нас обвенчают. Буду ждать Вас с санями сегодня в полночь у заднего двора Вашего дома. Решайтесь! Навеки Ваш, Вас преданно любящий Алексей».

Алексей с Вяземцевым прождали до утра, заморозив и лошадей, и ямщика, и себя. Лиза не вышла… Наутро Алексей подал рапорт о своём переводе на Кавказ. За ним последовал и Вяземцев.

Лиза, узнав через несколько дней о неожиданном отъезде Алексея, сильно обиделась и, погоревав месяцев шесть, вышла замуж за человека хоть и немолодого, но искренне её любящего.

Но на этом повествование не заканчивается. Через пару месяцев замужества, подружившись с младшей сестрой мужа, Лиза узнала от той прелюбопытную историю. Семнадцатилетняя Наташа доверила невестке свою тайну: она влюблена в незнакомца Алексея, с которым танцевала год назад на балу в доме Лизы. Статный молодой брюнет в маске предлагал ей бежать и обвенчаться, но Наташа не решилась, а сейчас сильно жалеет и всё ещё надеется на новую встречу. Наташа с гордостью показала подруге письмо незнакомца. Узнав почерк Алексея, Лиза побледнела. Она успела отдать Наташе письмо, прежде чем с ней случился обморок.

Позже ей удалось успокоить перепуганную золовку, объяснив всё «интересным положением». Лиза просила показать ей маску, в которой Наташа была на балу. Немного удивлённая, та принесла маску Арлекина. Лиза чуть не расплакалась…

Точно такая же маска пылилась где-то в доме генерал-губернатора…

Лиза долго не решалась, но в итоге просила матушку князя Вяземцева переслать сыну её письмо, в которое она вложила одно для Алексея. В нём Лиза объясняла все обстоятельства той ночи и фатальную ошибку какого-то брюнета, перепутавшего арлекинов. Градецкий тут же захотел вернуться в N, так что Вяземцеву пришлось показать ему письмо матери, где та рассказывала о посетившей её Лизоньке, подруге его детства, сделавшей отличную партию и находящейся на сносях…

В следующем же месяце при защите крепости Градецкий бездумно бросился на вал и был зарублен горцами на глазах Вяземцева.

* * *

И ведь что удивительно, князь наверняка мог рассказать нам другие истории, напрямую связанные с его судьбой, с событиями на Кавказе, с русско-турецкой войной, но в его памяти эта история с другом как нельзя лучше иллюстрировала злые выверты судьбы, так часто играющей нашими жизнями…

В следующем же месяце при защите крепости Градецкий бездумно бросился на вал и был зарублен горцами на глазах Вяземцева.

Роман Клыч

Родился, но ещё не умер. Пишет о том, что у всех на уме, и о том, о чём никто бы не догадался.

Под колёсами шуршал снег. Старенькая «Тойота Ленд Крузер» замедлилась и остановилась на обочине.

За шишками
(рассказ)

– Чего так далеко от тропы встал? – спросил Сашка, сидящий на пассажирском сиденье.

– Не канифоль, не проедем дальше, грузовики колею набили ещё в начале осени, – ответил Мишка и с треском затянул стояночный тормоз.

Сашка вышел и с наслаждением втянул морозный воздух носом. По обе стороны долины высились тёмные с белоснежными прогалинами горы, словно гигантские куски шоколадного торта, политые сгущённым молоком.

Мишка всю дорогу весело болтал о своих любовных похождениях. Хвастался, что встречается с двумя, причём одна из них замужем, а в августе за неделю сменил семь девиц, каждую ночь проводил с новой. Сашка слушал о похождениях казановы да молча кивал. Не заткнёшь же старого друга, с которым давно не виделись, вот и терпел. А заткнуть очень хотелось: в делах любовных у Сашки не ладилось. Жена ушла. Любил он её всем сердцем, как говорится, до гроба любил.

Хлопнула дверь машины.

– Боты у тебя модные, Санька.

– «Лова». Прикупил вчера, старые запропастились куда-то, не нашёл.

– Э, друг, в новых попёрся?

– Дома потоптался. Не жмут, не трут. Сидят как влитые.

– Уж лучше берцы, чем эта твоя «Льово», – на французский манер проговорил Мишка.

– Ага, – не желая спорить, согласился Сашка.

Дорога, истерзанная колёсами грузовиков, теснилась между сизыми кедрами. Глубокие рытвины, словно следы гигантских гусениц, присыпанные снегом, тянулись вглубь тайги. Мишка шёл впереди. Снег под ногами хрустел, будто свежая вафля. Сашка остановился и, задрав голову, разглядывал игольчатые ветви.

– Идёшь? – крикнул Мишка.

– Шишку здесь ободрали подчистую!

– Дык ноябрь уже, а идти надо было в октябре.

– Занят был.

– Три осени подряд?

– Чё, три года не ходили?

– Ну даёшь, Санька! Променял ты нас с тайгой на свою Ксению.

– Не мою, разбежались мы.

– Слава те господи. Блудный сын вернулся. Чего разбежались-то?

– Я и сам не понял. Расстаться надо, говорит. Сперва не поверил, а она пакует чемоданы. Я налил кружку пива, включил телик, развалился на диване, потягиваю пенное, рыбкой закусываю. Сижу, каналы щёлкаю. Думал, поигнорю, она и успокоится, как обычно. Так нет же! Всё серьёзно – смотрю: чемоданы на пороге, шубу уже надела, обувается. Тут-то у меня забрало и упало.

– Натворил чего?

– Схватил её за плечи и тряхнул со всей дури. В чувство хотел привести. А она – в крик, визг, «помогите!» орёт. Меня как холодным душем ошпарило. Стою и понимаю: вот до чего дошло. В груди ком, сердце ноет. – Сашка постучал себя в грудину и скривился. – Хоть здесь ложись в колею да помирай.

– Не кисни, диагноз ясен. Будем лечить. Фартовый ты перец, Саня.

– Ты каким задом слушал?

– Перед тобой, – Мишка обвёл себя рукой, – врачеватель разбитых сердец, Эрос, Амур и Купидон, триединый бог любви.

– Бог совращения и лжи.

– Лжи? – переспросил Мишка, его брови выгнулись дугами от искреннего удивления.

– Лжи, вранья и обмана. А ведь вы с ней похожи. Она тоже: «Люблю-люблю, я навсегда твоя, ты навсегда мой, детей от тебя хочу». Так говорила, а потом – на!

– Никого я не обманываю, – серьёзно проговорил Мишка.

– Мне-то сказки не рассказывай, – усмехнулся Сашка.

– Теперь понятно, почему она тебя бросила.

– За базаром следи, – прошипел Сашка.

Мишка хмыкнул, прибавил шагу и скоро потерялся из виду. Сашка плёлся в одиночестве. Лишь хруст снега под подошвой да издевательское карканье ворона нарушали таёжную тишину.

«А ведь неправда, не похожа она на Мишку ни капли, – думал он, нехотя переставляя ноги. – Ксюша от трудностей никогда не убегала, наоборот – не раз пыталась поговорить, достучаться. Жаловалась, что после работы сил не оставалось заниматься готовкой, уборкой, просила помочь. Умоляла бросить пить каждый вечер».

И вдруг – отрезвляющая мысль, будто вылитый на голову ковш ледяной воды, даже не мысль, а осознание прошибло его: это он не шёл навстречу, не откликался на просьбы, отмахивался. Он после каждой ссоры дарил одни и те же, пусть любимые, белые розы и уверял, что всё будет хорошо. И всё было хорошо, но не двоим, а только ему одному.

И вдруг – отрезвляющая мысль, будто вылитый на голову ковш ледяной воды, даже не мысль, а осознание прошибло его: это он не шёл навстречу, не откликался на просьбы, отмахивался.

Мишка ждал под размашистым кедром, сидел на замшелом стволе поваленного дерева и курил сигарету, отпуская облачка дыма.

– Так кого я обманываю? – прищурившись, спросил он.

– Женщин своих.

– Вот те на, приплыли. Разве я обещаю кольца с бриллиантами и сдохнуть в один день? Что там выдумывают бабы – это их дело. Я отдаю любовь и получаю любовь.

– Получаешь любовь и бросаешь любовь.

– Не мы такие, природа такая.

– Какая?

– Жестокая. Думаешь, меня ни разу не динамили? Алинка ушла молча. Ни ответа ни привета. Звоню – маты, агрессия, брошенные трубки. И что? Себя гнобить? Не, брат. Претензии, недовольства – первый признак того, что любви конец.

– А поговорить ты не пробовал?

– Пробовал. Бабы же так устроены: им один раз покажешь слабину, сядут на шею и уже не слезут.

– Ага, – вырвалось у Сашки.

– Смотри, следы копыт. Косуля проходила.

Все эти мысли о Ксюше, о равнодушии к её просьбам так заняли Сашку, что он только сейчас заметил отсутствие ружья на плече у Мишки, без которого тот по завету отца никогда в тайгу не совался.

– Миха, где ружьё?

– Не брал я его.

– С дуба рухнул? А как же «мужик должен охотиться»?

– За шишкой идём? Вот и идём, – ответил Мишка, бросил окурок в снег и тяжело так, прерывисто вздохнул, будто на грудь ему положили двухпудовую железную гирю.

– Ох и выдал мне твой батя тогда, – вспомнил Сашка. – Я первый раз на охоте. Сидим в засаде. Валерий Саныч шепчет: «Подпусти ближе, стреляй в сердце, чтоб не мучилась». У меня руки ходуном: вот она, изящная, глядит по сторонам, ушками трепыхает. Ну я не выдержал, шмальнул поверх – косуля в кусты, только копыта сверкнули. Матюков выучил на полжизни вперёд. Если батя узнает, что ты в тайге без ружья…

– Не узнает, – тихо сказал Мишка и посмотрел задумчиво вдаль, будто пытался рассмотреть кого-то среди кедров.

Где-то далеко в долине взвыл волк. Затянул с ноткой обиды и печали.

– Зря ты ружьё не взял, Миха.

– Не боись, они нас как огня – ближе не пойдут.

– Тоскливо завывает. Будто жалуется на свою волчью судьбу. Или скорбит по кому-то? Как думаешь?

– Да жрать он хочет, косулю заловит и успокоится. Чё, мож, по одной, а?

Все эти мысли о Ксюше, о равнодушии к её просьбам так заняли Сашку, что он только сейчас заметил отсутствие ружья на плече у Мишки, без которого тот по завету отца никогда в тайгу не совался.

– На голодный желудок? Не. Дойдём до места, перекусим, там и накатим.

– Здесь сворачиваем, – сказал Мишка и свернул с дороги.

– В гору?

– Минут десять-пятнадцать до перевала. Или полдня в обход?

Сашка отрицательно мотнул головой и покорно последовал за другом.

Подъём по крутому склону давался тяжело. Ноги не слушались. Он с трудом выталкивал себя наверх, цепляясь за шершавые стволы кедров и тоненькие ветви рябины, увешанные гроздьями красных ягод. Сашка остановился и сорвал одну, отправил в рот, но ягода оказалась невкусной, кислой. Накатила на него вдруг слабость, даже не слабость, а приятное бессилие, и потерял он всякое желание двигаться; не хотел ни шишек, ни тайги, ни Мишкиной рожи с раскрасневшимися щеками, ничего не хотел. Его счастье столько лет было рядом, под боком, стоило только протянуть руку, поговорить, выяснить, договориться, сделать шаг навстречу, откликнуться. На душе стало паршиво. Теперь хотелось как следует напиться, опрокинуть залпом целый стакан, залить в горло чего-нибудь покрепче да попротивнее, а затем ещё один и ещё, до беспамятства.

– Ну, друг, – заговорил сам с собой Сашка, – совсем ты раскис. Сейчас возьмёшь себя в руки – и вперёд. Понял меня?

Первые шаги дались с трудом, будто ноги налились свинцом, будто жалость к себе осела там ядовитым металлом. Сашка, борясь со слабостью и болью в мышцах, ожесточённо, с презрением к себе поднимался по склону; набирал обороты, пыхтел, как паровоз, что много лет гнил под открытым небом, а теперь в его топке разгорелся настоящий пожар, в котле закипела вода, двинулся поршень, тяги со скрипом заходили и вращали ржавые колёса, набирали обороты.

– Второе дыхание? – спросил Мишка на перевале и подмигнул.

– Или третье, со счёта сбился.

Сашка стянул лямки, бросил вещи к корням – на ковёр из рыжих иголок, уселся на рюкзак и привалился спиной к стволу кедра. С перевала открывался вид на соседнюю долину, простирающуюся до гряды гор на горизонте. В голубом небе кружила пара орлов.

– Ты знаешь, – сказал Сашка, – наша жизнь чем-то похожа на тайгу. Шишку находит тот, кто не боится трудностей. Любви достоин тот, кто готов трудности преодолевать.

– Кислород в башку ударил?

– Получается, тайга – это как бы изнанка жизни, – продолжал Сашка. – Мы вроде приходим за шишками, но на самом деле приносим в тайгу свои, взбираемся по склону, чтобы оставить наши шишки здесь и взамен набрать кедровых. Пройти испытание и доказать себе, что мы чего-то стоим и достойны таёжных даров.

– Эк тебя завернуло. Хорош болтать, идём, солнце уже высоко.

– Мих, сладкого очень хочется. У тебя шоколадки случаем нет?

– Сахар упал. Потерпи пять минут. Спустимся к реке, перекусим.

Мишка впереди, Сашка следом, они спускались по рыхлому, как взбитый крем, снегу, будто на лыжах, по диагонали, меняя направление, зигзагом. Под снегом шуршали хвойные иголки. Кедры здесь встречались вековые – не обхватить и вдвоём. Только шишек всё не было.

Его счастье столько лет было рядом, под боком, стоило только протянуть руку, поговорить, выяснить, договориться, сделать шаг навстречу, откликнуться.

Крутой склон сменился пологим. Идти стало легче. По тайге разносились звуки журчащей воды. Запахло смолой. На поляне у оврага высились бурые кучи перемолотых и выпотрошенных кедровых шишек.

– И здесь побывали. Ладно, на той стороне что-нибудь соберём, – сказал Мишка.

В низине между валунов струился напористый ручей.

– Место верное, вот и пень… только бревна нет, – удивился Мишка. – Да и хрен с ним, так перемахнём.

– Гонишь? – спросил Сашка, подошёл ближе и оценивающе осмотрел возможную переправу. – Камни как глазированные.

– Плавки взял?

Не успев ответить на подколку, Сашка вдруг поскользнулся и, размахивая руками, грохнулся в воду. Он тут же вскочил на ноги и, поскользнувшись снова, едва не упал, но вовремя поймал баланс и навалился грудью на заснеженный берег. Мишка подал руку и помог выбраться.

– Миха, у меня ботинки полные воды, замёрзну.

– А я говорил: берцы надёжнее. Значит, так, сейчас по-бырому накатим для согрева и костёр разведём, – со знанием дела заключил Мишка.

На срубе пня экстренно организовали подобие стола: разложили полураскрытые пакеты с квашеными огурцами и грибами, сало, лук и чёрный хлеб. Из-за пазухи Мишка вынул блестящую фляжку с гравировкой, оскалившейся волчьей головой, крутанул крышку и разлил горячительный напиток по металлическим кружкам.

– Будем.

– Хорошо пошла, – прохрипел Сашка и с хрустом откусил огурец. – У Валерий Саныча точь-в-точь такая же фляжка.

– Да его это. Его, – ответил Мишка задумчиво.

Сашка снял ботинок, вылил воду и надел обратно.

– Как батя, кстати?

– Нет его с нами, месяц как нет.

– Миха… я не знал…

– Ещё бы. Всё со своей Ксюшей тусишь.

– Тусил, – поправил его Сашка. – Почему не позвонил?

– Ты же занят постоянно.

– Не гони, я бы приехал. Ты-то как?

– Держу свой стакан наполовину полным.

Сашка подвинул кружки. Мишка плеснул из фляжки.

– Земля пухом.

Выпили залпом. Помолчали.

– Как он? – спросил Сашка.

– Что?

– Как умер?

– Умер и умер, нечего тут сопли жевать.

Не успев ответить на подколку, Сашка вдруг поскользнулся и, размахивая руками, грохнулся в воду. Он тут же вскочил на ноги и, поскользнувшись снова, едва не упал, но вовремя поймал баланс и навалился грудью на заснеженный берег. Мишка подал руку и помог выбраться.

– Ладно… Если захочешь рассказать, выплеснуть всё, что накопилось, я рядом. Важно, чем именно стакан наполнен, понимаешь?

– Философ хренов.

– Миха, от себя ведь не убежишь. Выговорись – легче станет. Правда. Я про Ксюшу никому, кроме тебя, не рассказывал, а как рассказал, сразу всё понял. Права ведь она была.

– Слабак. Не зря она тебя бросила.

Слова резанули по живому. Сашка сдёрнул ботинок, взял за подошву и перевернул над импровизированным столом. Вода струйкой полилась в Мишкину кружку.

– Ну что, силач, – вытаращился Сашка, – наполовину пустой или наполовину полный?

Мишка набычился и секунды три сопел молча.

– Пошёл ты! – выкрикнул он и смахнул кружки.

Брызги разлетелись веером, и пустые кружки упали в снег. Мишка закинул рюкзак за плечи и устремился обратно к перевалу.

– Миха, стой! Погоди. Прости меня!

Тот замедлился и остановился, развернулся вполоборота и посмотрел другу в лицо, затем скинул рюкзак, расстегнул и выудил оттуда запасные носки.

– Бери. Расчисти место для костра, я за дровами. Просушим твои «Льово» и обратно двинем.

– Жаль, что шишек так и не нашли.

– Ничего, завтра вернёмся. Принесём свои и кедровых соберём.

Слова резанули по живому. Сашка сдёрнул ботинок, взял за подошву и перевернул над импровизированным столом. Вода струйкой полилась в Мишкину кружку.

Сергей Конышев

Родился 10 июня 1986 года в г. Владимире. В 2009-м окончил МГТУ им. Н. Э. Баумана, факультет «Энергомашиностроение», по специальности «Компрессорная техника».

По окончании института остался в Москве. Проживает в г. Реутове. Разведён. Работает инженером. С командировками объездил все республики СССР, два года жил в Казахстане. Некоторое время работал и жил в США.

Писать начал в 2019 году. В 2022-м вышла первая книга – роман «ОК», рассказывающий о жизни автора в Оклахоме, Алма-Ате и Москве. В 2023 году издана вторая книга – сборник прозы «Альбом», посвящённый городу Владимиру. В 2024-м вышла третья книга – роман «Счастливая сколопендра».

Публиковался в журнале «Российский колокол» и в литературном приложении к «Независимой газете» НГ-Exlibris. Финалист XXIV общенациональной литературной премии им. П. П. Бажова (2023). Финалист Российской литературной премии (2023) в номинации «Писатель года», в подноминации «Малая проза». Победитель конкурса короткого рассказа Интернационального Союза писателей (2024). Победитель в номинации «Роман» Московской литературной премии-биеннале – 2022–2024.

Привет, меня зовут Люся, и я – домашнее животное Олега.

Анонимное домашнее животное
(рассказ)

Познакомились мы с ним пять лет назад на выставке кошек. Я была там участницей, а вот Олег, как выяснилось потом, зашёл туда случайно. Он, конечно, выделялся на фоне кошатников. Молодой и красивый парень. Симпатичный, обаятельный, с широкой улыбкой. Я стала наблюдать за ним, и вдруг наши взгляды встретились. Олег подошёл ко мне и улыбнулся. С выставки в итоге мы ушли втроём: я, Олег и кошка Голди, которую Олег купил, чтобы я не скучала. Мне тогда это показалось очень милым.

И первое время наши отношения действительно складывались замечательно. На день рождения Олег подарил мне прелестный чокер. Он и сейчас на мне, хотя я несколько раз порывалась его сорвать, но так и не решилась. Уж больно вещь эта красивая. Что-что, а вкус у Олега был. Этого отрицать никак нельзя. Одевался он стильно. Прямо настоящий принц. Ему только белого коня не хватало для полного комплекта. Но и без этого белого коня я чувствовала себя как в сказке. Я тогда не понимала, что сказки не сбываются. Ведь если бы они сбывалась, то не умер бы Александр Грин от болезней и голода. «Алые паруса» – это одно, а реальность – совсем другое.

Тучи начали сгущаться незаметно. Олега уволили с работы, и он долго не мог найти другую, отчего стал раздражительным. Я пыталась его успокаивать. Пыталась приласкать и приободрить. Садилась к нему на колени и мурлыкала что-нибудь весёлое. Но Олега это только ещё больше распаляло. Он спихивал меня и шёл на кухню, где заедал свой стресс всем, что находил в холодильнике. Мне было, конечно, обидно, но всего лишь чуточку. Я отгоняла от себя дурные мысли: мол, недостатки есть у всех, а мелкие конфликты – это всего лишь притирка друг к другу.

Но притирка затянулась. Лучше не становилось, только хуже. Олег из милого парня превратился в капризного хозяина. Он стал постоянно выражать недовольство тем, что я не ем вместе с ним. Скрывать не буду, такая настойчивость, пожалуй, мне тогда даже льстила, и я тоже начала по вечерам набивать пузо, что, конечно, быстро сказалось на моём весе.

На этой почве произошёл наш первый серьёзный конфликт. Олег упрекнул меня в том, что я потолстела. Представляете, сам есть заставлял и сам же теперь обвиняет в полноте. Меня это взбесило. В голове что-то перещёлкнулось, и я начала нечленораздельно шипеть. В ответ Олег рассмеялся и, погладив меня, сказал, что злиться не надо – он просто пошутил. Ругаться мне тогда совершенно не хотелось, и я проглотила обиду, чем ещё сильнее развратила начинающего тирана. С тех пор Олег превратился уже не просто в капризного хозяина, а в ядовитого. Он взял моду обращаться ко мне в уничижительной форме. В какой-то момент дошло до того, что он запретил мне играть с Голди. Якобы наши забавы мешают ему смотреть телевизор.

Жизнь моя стала нелепой. Придирки сыпались как из рога изобилия. Я поняла, что удавка затягивается всё сильнее вокруг моей шеи. Я стала сторониться Олега, не отвечала на его ласки. А однажды, когда он ушёл с друзьями смотреть футбол, я… не сбежала, нет. Просто ушла продышаться и долго не возвращалась домой. Я хотела этим показать, что между нами назрела проблема.

Олег меня тогда быстро нашёл. В три часа ночи мы уже были дома. Он гладил меня по голове и шептал извинения. Казалось, что Олег искренне раскаялся и всё осознаёт. Я растаяла, простила… И первое время опять всё было хорошо, будто я снова попала в сказку. Но закончилась она уже через месяц, и всё снова пошло как по накатанной: вечное недовольство, критика и тотальный контроль.

Я так истерзалась от всего этого унижения, что внушила себе: во всём виновата одна только я. Ведь, когда к нам приходили гости, Олег был само добродушие. Никто бы не мог заподозрить, что такой рубаха-парень может быть тираном. Я решила, что заслуживаю подобного отношения к себе. Жила в вечном страхе, только и думая о том, как сегодня меня унизит Олег. Я стала панически его бояться. Была тише воды, ниже травы, стараясь не отсвечивать. Даже Голди в своих поступках была свободнее, чем я.

Я тогда не понимала, что сказки не сбываются. Ведь если бы они сбывалась, то не умер бы Александр Грин от болезней и голода. «Алые паруса» – это одно, а реальность – совсем другое.

Она, кстати, меня игнорировала. Видела мой забитый вид, чувствовала, что я – слабое звено в этой квартире. Я осталась одна, и эта изоляция привела меня к чудовищной мысли: никому, кроме Олега, я не нужна, потому что я – жирная уродина. Поняв это, я забивалась в угол кровати и несколько часов просиживала там, уставившись в стену, размышляя над тем, что же мне теперь делать.

Каким же сейчас это кажется наивным, но я решила, что наши отношения с Олегом ещё можно исправить. И только я услышала скрежет ключа, как тут же бросилась ко входной двери, чтобы встретить хозяина. Я стала тереться о него, но он грубо отпихнул меня ногой, рявкнув, что из моей пасти воняет, как из помойки.

Потом я сделала ещё несколько попыток спасти наши отношения, но все они провалились и закончились тем, что однажды Олег ударил меня. Было больно, но, уверяю вас, психологическое насилие гораздо больнее. Просто от физического остаётся след. У меня опух нос, будто пчела его укусила.

Олег, конечно, опять начал извиняться. Волосы на себе рвал. Даже на колени упал, объясняя, что ударил меня из-за любви, мол, так проявляется его забота. И… я опять поверила. Хозяин опять смог меня обмануть. На самом же деле всё его раскаяние было только ухищрением. Так заботятся о ломовых лошадях. Сначала нагружают до полубессознательного состояния, а потом кормят, чтобы не сдохли. Я этого тогда не поняла. С Олегом у нас опять начался период сказки. Стоит ли говорить, что не прошло и недели, как рукоприкладство повторилось. А дальше – всё по кругу. И, поверьте, жить в таком колесе – это тяжкое испытание. Но привыкнуть можно ко всему, и я привыкла.

Следующие несколько лет прошли в постоянных издевательствах. Они бы так и продолжались до бесконечности, если бы не очередной скандал, который закончился трагически для… Голди. Олег настолько почувствовал себя безнаказанным, что в порыве ярости убил её. Сначала задушил, а потом для пущей убедительности перерезал ей горло.

Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные. Тот горячечный месяц я, по сути, не жила, а ходила по минному полю, нервно ожидая, когда же Олег сорвётся и прикончит меня. Я чётко понимала, что следом за Голди обязательно придёт и моя очередь. Рано или поздно. Выход из этого кромешного ада был только один. Бежать!

И вот сегодня я наконец-то решилась. Я выпрыгнула со второго этажа и благополучно приземлились на свои две ноги. Затем распрямилась, расправила плечи и, сделав глубокий вдох, полноценно почувствовала, что перестала быть домашним животным и опять стала человеком. Женщиной по имени Людмила. И это чувство переполняет меня до сих пор, потому что женщина – это звучит гордо.

Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные.

05–10.11.2024, Реутов

Побег из душегубки
(рассказ)

Июль 2024-го в центральной России выдался грозным, как царь всея Руси Иван IV. Особенно напряжённая обстановка сложилась в Москве, где на улицах установился режим бесчеловечной душегубки. Тепловой воронок мог приехать за каждым и почти в любой момент, даже ночью было небезопасно. Люди стали бояться выходить из помещений, где есть кондиционер. Психика у многих не выдерживала. Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался. Но вообще, строго говоря, жители и гости столицы разделились по отношению к душегубке на четыре категории.

Первые. Те, кому нравился африканский климат. Этих людей оказалось немало. По моим прикидкам, процентов десять-двенадцать. Я своими ушами слышал, как один парень восхищался душегубкой, утверждая, что для него это в чистый кайф: потеть и коптиться, преть и глотать литрами жидкость.

Вторые. Большинство. Они страдали от душегубки, но мирились с ней, как с печальной необходимостью. Кто-то старался меньше проводить времени на улице, другие просто не выходили из своей квартиры, батонясь круглые сутки под кондиционером.

Третьи. Эмигранты. Они покинули пределы Москвы, опасаясь за своё здоровье.

Четвёртые. Меньшинство. Партизаны. Они остались в Москве, но не подчинились душегубке, считая ниже своего достоинства ползать по асфальту, вывалив язык на плечо.

Впервые о партизанах я услышал в начале июня. Увидел репортаж по местному телевидению. Оказалось, что они собираются в соседнем от меня районе – в Крылатском. Отторжения или подозрения партизаны у меня тогда не вызвали. Обычные вроде ребята. Вот только я не понял, из-за чего они бунтуют. В чём смысл их протеста? Ведь душегубка в июне была ещё очень и очень умеренной, её, по сути, не было. Поэтому для себя я решил, что эти несчастные партизаны – самые обычные выпендрёжники.

Всё кардинально изменилось в начале июля, когда резко подскочила температура. Улицы Москвы опустели: власть на них захватила душегубка. Начались массовые тепловые репрессии, которые дали толчок двум явлениям: оттоку населения из столицы и укреплению внутри столицы антидушегубочного движения, то есть партизанщины, которая к середине июля вышла на пик.

Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал. Вернее, выдержал сорок дней без выходных, а вот сорок первый – уже нет. Послал начальника на три буквы, добавив, что я – не слово из трёх букв. Я – не раб! Но, перестав быть рабом на складе, я попал в крепостную зависимость от душегубки. Вообще если так подумать, то работа и душегубка – во многом почти синонимы. Первый мой выходной за сорок дней оказался ничуть не легче трудовых будней.

Я по привычке встал рано и попил кофе. После него я обычно уходил, но теперь-то идти было некуда. Я остался дома и продолжил сидеть на стуле. Над столом тикали часы, отсчитывая время. Мне нравилось слушать эти щелчки. Работал непрерывный конвейер, выбрасывая на свалку секунды. Их гора нарастала, и чем выше она становилась, тем сильнее накалялась атмосфера вокруг меня. Душегубка крепчала с каждой новой-старой секундой. То была даже не душегубка, а душегубочные застенки, ведь в моей холостяцкой квартире отсутствовал кондиционер.

Около десяти меня пробил первый пот. Я принял душ, но душ толком не спас от душегубки. Он только смыл склизкий пот и немного взбодрил. ЗОЖ-энергетик. Хватило его ненадолго. Уже через пятнадцать минут душегубка снова взяла своё. Я попытался с ней бороться, но сквозняк не хотел со мной сотрудничать, а все вентиляторы в Интернете раскупили.

Я кое-как дотянул до обеда. Лежал на кровати, тупил в мобилу и смотрел канал «Россия 24». Аппетита как не было, так он и не появился. Только неуёмная жажда. Душегубка варила меня на медленном огне, как лягушку. Я отложил телефон в сторону, выключил телевизор и стал разглядывать потолок. Часа два или три я провёл за этим бестолковым занятием. Прел, потел и коптился, пока не понял одну простую вещь: или я – душегубку, или душегубка – меня.

Я тут же позвонил Виту. Он сочувствовал партизанам – это знала каждая собака на районе. Я попросил друга мне помочь. Он ответил, что вообще без проблем, и даже высказал желание тоже попартизанить пару дней, вот только у него сейчас нет инвентаря: отдал знакомым ребятам. Я заверил товарища, что это не проблема – у меня найдётся лишний комплект.

– Супер! – ответил Вит, и мы договорились с ним встретиться завтра в двенадцать около памятника красноармейцам.

Конец своего первого выходного дня я провёл между душем, холодильником и телевизором. Жалкое существование. Меня грызло ощущение того, что, уволившись, я совершил большую ошибку. Если бы я остался на работе, то мой сегодняшний день не стал бы таким мучительным и долгим. Скорее всего, он прошёл бы как обычно. Я бы отсидел его на складе под кондиционером, да ещё бы заработал нормально денег. А теперь ни денег, ни кондиционера. Вместо них – душегубка на полную катушку, которая, по прогнозам синоптиков, протянется ещё пару недель.

Спать я лёг рано, но так, кажется, и не уснул, ворочаясь в душегубочной дрёме. Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики. Поэтому с утра я чувствовал себя варёным, хотя голова вообще не варила. Парадокс. Я даже подумывал отказаться от партизанщины, но уже после первого пота решил, что нужно обязательно закончить с тем, что так энергично начал, иначе меня ждёт судьба пойманного речного рака.

В десять я позвонил Виту и спросил, всё ли у нас в силе. Он ответил, что да, но только на одну ночь. Ксю заболела, у неё то самое началось. Я понимающе угукнул, но про себя подумал, что они, наверное, опять поругались: у Ксю эти дни случались по три раза в месяц. Положив трубку, я принял холодный душ, собрал рюкзак и вышел из квартиры. На остановке висело объявление, что из-за душегубки расплавились провода и поэтому троллейбусов сегодня не будет.

Это во многом меняло диспозицию. Одно дело – доехать, и совсем другое – дойти. До памятника красноармейцам дороги было чуть больше двух километров. Оттуда – ещё примерно четыре до нужной точки. Итого плюс-минус шесть километров – примерно час десять интенсивной ходьбы. Далеко не каждый решился бы на такой переход. Душегубка не дремала и была очень коварна.

Я решил всё же рискнуть, ведь терять мне, по сути, было нечего, кроме своих душегубочных застенков. Я двинулся вперёд и уже минут через пять почувствовал, что тепловой воронок меня потихоньку догоняет. Пришлось зайти в магазин и купить минеральной воды. Когда я опять вышел на улицу, то бутылка чуть не выскользнула из моих рук. Она вся была покрыта конденсатом. Я вдруг подумал, что похож на эту бутылку точь-в-точь, ведь я тоже весь покрыт… потным конденсатом. Я поправил рюкзак на затёкшей спине. Он весил не меньше двадцати килограммов. От неудобных лямок немели плечи.

Примерно через километр я допил минеральную воду, но в организме ощутил материальный убыток. Очевидно, жидкости в меня добавилось меньше, чем покинуло вместе с потом. Баланс получался отрицательным, вот только поправить его было нечем: магазинов по пути больше не встречалось. Я просто брёл вперёд и хрустел пластиковой бутылкой. Чувствовал я себя при этом соответствующе: переломленным и смятым. На спину давил огромный рюкзак, а душегубка подавляла сознание, подтачивая силы, причём не только физические, но и моральные.

К концу второго километра я начал быстро сдавать позиции. Ещё немного, и я бы рухнул на обочину: рюкзак стал непомерной ношей. Но аллилуйя! Из-за поворота показался памятник красноармейцам. Справа от него в тени деревьев стоял Вит и копался в телефоне, не замечая моего приближения. Одет он был явно не по-партизански: на ногах – домашние тапочки.

Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики.

– Что за фигня? – крикнул я.

Вит ответил, что у него форс-мажор, и кивнул в сторону дома, намекая на то, что вины его тут никакой нет, это всё Ксю. Я сбросил рюкзак на асфальт. Голова у меня гудела и даже кружилась, спина тупо ныла, а потная плотная ладонь хрустела пластиковой бутылкой. Я со всей силой бросил её в мусорку.

– Зачем я тогда всё это пёр?! – Мне захотелось пнуть рюкзак, но я сдержался, зато перешёл на крик: – Ты же обещал! Ведь я не знаю, как идти!

У Вита зазвонил телефон. Он сделал неопределённый жест рукой и отошёл в сторону. Из динамика послышалось недовольное женское «бу-бу-бу». Когда оно закончилось, Вит сообщил, что ему нужно срочно бежать домой: дела совсем плохи. Возможно, придётся вызывать скорую. Он вкратце объяснил мне дорогу до партизан и свалил, оставив меня наедине с душегубкой.

– Каблук! Тут никакая душегубка не нужна! – Я сел на рюкзак и стал думать, что мне делать дальше.

Доехать куда-либо не получится: троллейбусов нет. Такси – принципиально нет. Идти обратно – два километра, до партизан – не меньше четырёх. То есть в два раза больше, да ещё этот чёртов рюкзак. Опять же, силы – их оставалось не так уж много. За два километра душегубка здорово меня измотала. Если возвращаться домой, то в лучшем случае я доплетусь полуживым, а на завтра – всё сначала. Хождение по унылому кругу: холодильник и телевизор, душ и душегубка. И так пару недель. Я зажмурился и тряхнул головой: с меня, как с пса, полетели крупные капли.

– Возвращаться нельзя! – Моё решение было окончательным. Я даже притопнул ногой.

Но и дойти – почти не вариант. Это я тоже прекрасно понимал. Пришлось расстаться с теми вещами, что я брал для Вита. Я аккуратно сложил их под деревом. Не пропадать же добру. Кому-нибудь пригодится. Рюкзак при этом стал весить килограммов четырнадцать. Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд, в сторону партизан.

Дорога шла то через лес, то через одноэтажную застройку. Очень хотелось пить, но все магазины, как назло, обедали. Только через полтора километра я увидел бабушку, которая продавала землянику. Около неё стояла термосумка с прицепленной картонкой.

«Пломбир на палочке. 200 рублей».

Я немедленно его купил. Мне нужно было срочно взбодриться. Я чувствовал, что тепловой воронок ездит уже где-то совсем рядом со мной. Но вот только открыл мороженое я не сразу: меня отвлекла девочка-подросток, которая спросила дорогу до МФЦ. Я минут пять объяснял ей, как лучше дойти, но девочка, кажется, так ничего и не поняла. Моя речь была невнятной. Язык во рту еле ворочался, потому что слюна отсутствовала напрочь, а без смазки всё работает не слава богу. Это знает каждый образованный человек.

Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд, в сторону партизан.

Вдруг на ногу мне что-то капнуло. Я резко поднял голову: неужели дождь? Это было бы замечательно, но, увы, небо оставалось голубым и безоблачным, как на картине Верещагина «Апофеоз войны». Тогда я посмотрел вниз: чёрт, мороженое! Оно уже вовсю текло, протекало через упаковку. Я быстро её вскрыл.

– Бли-и-ин! – протянул я. – Отстой!

Внешний вид пломбира меня огорчил. Выглядел он сильно уставшим, подтаявшим и готовым вот-вот плюхнуться с палочки. Я понял, что если быстро его не съем, то мне вообще ничего не достанется, кроме шершавой деревяшки. Я начал жадно хомячить сладко-сливочный холод, а он в ответ обильно поливал меня каплями: на майку, шорты и чёрные кеды. Я весь измазался, как настоящий свинтус, но зато освежился, отогнав от себя хотя бы на время назойливый тепловой воронок.

На замороженной энергии я прошёл ещё примерно с километр, как вдруг почувствовал резкий упадок сил. Тепловой воронок всё-таки догнал, настиг меня, но ещё не затянул к себе в логово. Я держался из самых последних сил, почти полностью потеряв человеческий облик. Меня скрючило в три погибели, я постоянно моргал и начал сопеть, как маленький трактор. Шаги мои делались всё короче. Скорость ходьбы падала, а перспективы туманились, потому что до конца маршрута оставалось ещё немало – километра, пожалуй, полтора или даже больше.

Как я с ними справился, понятия не имею. Видимо, включился автопилот. Помню только, что в руке у меня была палочка от пломбира и мне всё казалось, что эта палочка – это я. Никому не нужная беспломбирная сухая деревяшка. А раз я – сухая деревяшка, то зачем мне балласт?

В голове что-то перещёлкнулось, и я автоматически скинул рюкзак на обочину. Идти стало легче, но сознание туманилось всё сильнее. В какой-то момент я решил, что у меня смертельное обезвоживание. А тут ещё и кто-то рядом бибикнул. Я был абсолютно уверен, что это тепловой воронок подаёт мне знак: мол, залезай – поехали. Пора! Меня охватила животная паника, и, видимо, на этом адреналине, на этих морально-волевых усилиях я и пёр вперёд, пока не встретил говорящую лошадь.

– Сержант полиции Волгин! – представилась она. – Это ваш рюкзак?

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошёл и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин. Я приветственно ему кивнул, а он стал пристально меня разглядывать.

– Почему выкинул рюкзак? – спросил полицейский, перейдя на «ты».

Я молча показал палочку от пломбира. Волгин нахмурился и обошёл меня кругом.

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошёл и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин.

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я просто банально его увидел.

– В чём это ты измазан весь? Что со зрачками?

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я банально его увидел.

– Мне удалось, удалось, – прошептал я и встал на колени, не веря своим глазам. Но как подтверждение мимо прошлёпали два партизана в шортах и расстёгнутых рубашках.

– Ты что, наркоман? Лечь! Лечь на землю! – рявкнул Волгин и вытащил дубинку. – Быстро лечь!

Я попытался объяснить полицейскому, что я – никакой не наркоман, а самая обычная жертва московской душегубки.

– Только чудо меня спасло от теплового воронка! Он почти меня сграбастал! Честное слово!

Но сержант ничего не хотел слышать. Он пообещал, что применит силу, если я не выполню его требование. Пришлось подчиниться. Волгин тщательно меня обыскал, проверил даже интимные места, для чего мне пришлось раздеться. Пусто. В рюкзаке полицейский тоже ничего не нашёл.

– Показывай телефон! – распорядился сержант. Это была его последняя зацепка.

Я показал, но ничего противозаконного в моём телефоне не обнаружилось: ни переписок, ни фотографий, ни уж тем более координат закладок.

– Приношу извинения! – смущённо произнёс Волгин и потоптался на месте. – Тебе это!.. М-м-м… ну… в общем, место нравится это?

– Конечно.

– Ну, тогда оставайся тут.

– Тут? Но ведь тут нельзя! Объявление вон висит.

– Тебе можно! Я предупрежу своих, чтобы они тебя не трогали. Да и рюкзак у тебя здесь уже разобран. – Волгин стыдливо хохотнул. – С моей помощью.

Вещи из рюкзака были раскиданы по всей поляне. Четыре пачки макарон, две – гречки, десять «Роллтонов», семь «Дошираков», один спальник, одна пенка, разная посуда, газовая горелка, мешок с палаткой и ещё всякое другое походное.

– Спасибо! – смущённо ответил я. – Очень приятно и… неожиданно!

Сержант резко вскинул плечи, всем видом показывая, как несправедливо моё второе наречие. Ничего неожиданного в его поступке нет, он такой же человек, как и все. У него тоже есть совесть. Я протянул Волгину руку, чтобы сгладить неловкую ситуацию. Волгин пожал её и сказал:

– Да ты и сам уже готов к труду и обороне! Чего одеваться лишний раз? Иди!

– Точно! – Я рассмеялся.

Ведь и правда: после обыска на мне были только трусы.

– А вы… не хотите со мной? – поинтересовался я, больше в шутку, чтобы поддержать душевный разговор.

– Я? – Глаза полицейского округлились, но всего на мгновение. – Хм. А почему бы и нет? Смена закончилась. Да и жарища эта уже в печёнках!

Ровно через сорок пять секунд Волгин, как и я, стоял в одних трусах. Его конь по кличке Палыч пасся рядом, пощипывая зелёную травку.

– С богом! – Сержант перекрестился.

– Э-ге-гей! – крикнул я.

Мы одновременно сорвались с места и побежали вниз по крутому склону. Раз шаг, два шаг, три шаг – мои ступни сошлись вместе. Колени согнулись, а руки вытянулись вперёд. Я оттолкнулся от земли и полетел вверх. Справа от меня летел сержант Волгин.

– А-а-а! – орал он во всю глотку.

Я посмотрел на московское небо – там висело жаркое тяжёлое солнце. Подо мной текла Москва-река. Я закрыл глаза и всем телом собрался в кулак, предчувствуя победу. Нужен был последний, нокаутирующий, удар по душегубке. И я нанёс его.

Бултых! Брызги в сторону!

20–27.07.2024, Реутов

Геннадий Литвинцев

Родился в 1946 году в Китае в семье русских эмигрантов. Десятилетним с родителями переехал в Россию. Окончил исторический факультет Уральского госуниверситета (Екатеринбург). Работая журналистом, представлял в Прибалтике газеты «Советская культура» и «Известия». В настоящее время живёт в Воронеже.

Пишет прозу и публицистику. Публикуется в журналах и интернет-изданиях. Издал книгу стихов, четыре книги прозы. Член Союза писателей России. Лауреат ряда литературных конкурсов.

Темы повестей и рассказов разнообразны, порой экзотичны. Так, повесть «Молодым не ходи в Гуандун. Записки юноши-конфуцианца» погружает читателя в китайский мир времён опиумных войн. Рассказ «Поэт и султан» посвящён древнеперсидскому поэту Фирдоуси. Рассказ «Ужин с танцами в Метехи» показывает настроения и болевые точки нынешней Грузии.

Г. Литвинцев первым в России перевёл на русский стихи основателя современного Ирана аятоллы Хомейни, составил комментарии к ним. Но главными темами его творчества остаются внутренний мир современников, драматические коллизии российской жизни.

Каждой ночью, в двенадцать
(рассказ)

Твоя мечта – исчезновенье,

Где смерть лишь жертва тишине.

Анна Ахматова. «Полночные стихи»

Проживающий в трёхкомнатной квартире на шестом этаже кирпичного дома в центре Вадим Яковлевич Вериков проснулся от невнятного звука. На часах было двенадцать. В такое же время, ни раньше, ни позже, сон прерывался и вчера, и позавчера, и третьего дня, и всё по причине гудения. Из-за того, что гудение это было не особенно громким, а каким-то тусклым, размытым, не удавалось установить его источник и даже месторасположение. Но механический монотонный звук, слегка вибрирующий, с лёгким подвыванием, давил на уши и моментально лишал организм счастья сна. Больше всего он раздражал среди тишины ночи своей неопределённостью, непонятным происхождением.

Первым делом Вериков подумал на верхних соседей, вселившихся в дом около года тому назад. Люди, судя по всему, не бедные, они купили сразу две квартиры, на седьмом и восьмом этажах, соединили их внутренней лестницей, месяцев девять что-то ломали, долбили, канителились, не давая покоя всему подъезду, оснастили жилище всевозможной бытовой, световой и развлекательной техникой. Но после вселения особых неудобств не доставляли. Сам Борис, долговязый детина лет сорока, дома, кажется, бывал редко, добывал средства где-то за границей. В его отсутствие наверху царила полная тишина, и только по возвращении с потолка валилась обычная звуковая дребедень, что ныне повсюду. Но всё это в меру, под вечер, а позднее стихало. Этажом ниже проживал одинокий старик-вдовец, обнаруживавший себя лишь временами замечательно громким чиханьем.

Звук слегка нарастал, как бы набирая обороты, ввинчиваясь, и всё сильнее давил на уши. Вадим Яковлевич не выдержал и подскочил к окну. На улице всё было спокойно, у мусорных баков привычно крутились знакомые собачонки, помелькивал снег, и мирно дремали припаркованные к забору машины. Гудеть с этой стороны явно было некому и нечему. Явилась мысль о трансформаторе во дворе, с другой стороны дома, куда выходили окна гостиной. Вадим Яковлевич прошёл в гостиную, там тоже подвывало, но гораздо слабее, чем в его спальне. Для чистоты опыта он отворил окно и окончательно убедился, что и трансформатор тут ни при чём. Звук отчётливо слышен был в коридоре, но сильнее всего – над его кроватью. А вот откуда он приходил – сверху, снизу, сбоку, – это нельзя было разобрать. Звук словно сочился со всех сторон или просто возникал ниоткуда, сам собой сгущался из воздуха.

На этот раз Вадим Яковлевич решился разбудить жену. Он пошёл в её комнату.

– Что не спишь? – встретила Алла Сергеевна вопросом, едва он приоткрыл дверь.

– Помнишь, я вчера говорил тебе о шуме? Вот и сейчас, пойдём-ка.

Жена послушно встала и пошла с ним.

– Слышно? Гудит. Вот здесь, вроде бы сверху… Нет, с той стороны.

Лицо Аллы Сергеевны в тусклом свете окна выказывало напряжённое внимание. Она оглядывалась, крутила головой, ходила за мужем то к кровати, то к шкафу.

– Нет, ничего не слышу. Извини…

В голосе жены Вадиму Яковлевичу послышалось недовольство. И это ещё больше раздражило его.

– Да вот же, вот! Как не слышать?! Гудение такое, как будто стиральная машина работает или пылесос… то тише, то громче, волнами…

Жена постояла ещё немного.

В его отсутствие наверху царила полная тишина, и только по возвращении с потолка валилась обычная звуковая дребедень, что ныне повсюду. Но всё это в меру, под вечер, а позднее стихало.

Почему же она не слышит? Вадим Яковлевич почувствовал раздражение против жены, какое возникало, когда они ссорились и она не понимала порой самых простых его доводов.

– Нет, я пойду, завтра первый урок. Да и ты ложись. Если и шумит, то негромко, не мешает.

Звук и в самом деле терпимый, не громовой, но очень надоедливый. Он есть, есть! Почему же она не слышит? Вадим Яковлевич почувствовал раздражение против жены, какое возникало, когда они ссорились и она не понимала порой самых простых его доводов. Вот и теперь – что бы ей прислушаться, быть повнимательнее, посочувствовать? А то получается, будто он всё придумал для своего развлечения. «Мне рано вставать на уроки!» У него, между прочим, тоже лекция первой парой (Вериков читал физику в университете). А теперь не заснёшь…

Вадим Яковлевич снова улёгся и стал ждать. Он уже знал, что пакостный звук длится недолго, минут пятнадцать-двадцать, а потом исчезает. От гудения ли, от разговора ли с женой участилось сердцебиение, дыхание затруднилось, стало чесаться в спине (явный признак перевозбуждения, знакомый ещё с детства, но тогда чесалось от радостных ожиданий завтрашнего дня, а теперь – от нервов). Лёжа, он перебирал возможные варианты происхождения звука. Действительно похоже на стиральную машину, но почему так поздно, а главное, в одно и то же время? Версия совсем отпала, когда он вспомнил, что в доме и воды-то не бывает с одиннадцати часов. Пылесос? Холодильник? Кондиционер? Всё сыпалось под напором самых простых рассуждений.

Ну вот, кажется, замолкает, словно невидимый дирижёр подаёт знак. При этом звук не выключается, не прекращается разом, одномоментно, а слабеет помаленьку, растворяется, уходит в ночную тишину как бы на цыпочках, озираясь. Не то у Верикова со сном – его приходится потом дожидаться долго-долго, а когда сон слетает, наступает время вставать.

Не любитель всяческих конфликтных ситуаций и разбирательств, Вериков всё же решился на другой день поговорить с верхними соседями, поговорить, конечно, деликатно, ни в чём не упрекая, а только чтобы выяснить, слышится ли и им нечто непонятное по ночам, а если слышится, то чем они это объясняют. Он даже не стал подниматься к соседям в квартиру, чтобы особенно не беспокоить (скажут: по пустякам!), а позвонил по телефону.

Трубку взял Борис. На все разъяснения и вопросы отвечал односложно: «Не знаю, не слышал, не представляю» («Ещё бы сказал “не участвовал”», – подумал Вериков), – но всё же пообещал следующей ночью напрячь внимание:

– Всё равно ложусь не раньше часа.

Назавтра сосед не позвонил, и Вадим Яковлевич решился сам напомнить ему об уговоре. Ответом было всё то же «не слышал». Ещё Борис высказал догадку, что это могут «петь» трубы отопления, резонанс, знаете ли. О резонансе Вериков сам мог прочитать целую лекцию, однако на другой день позвал к себе домового сантехника. Тот пришёл, посмотрел, покрутил вентили и ответственно заявил, что в обычном режиме трубы ведут себя тихо, а гудеть могут лишь при сливе воды по окончании отопительного сезона.

А покоя не стало. Звуковое наваждение донимало еженощно, без исключений, всегда около двенадцати. Оно возникало бледным унылым призраком, постепенно наливаясь плотью и силой, заполняло комнату и, пульсируя, сжимало голову, терзало сердце. Вадим Яковлевич понимал, что ему слышен только верхний слой сигнала, действительно не столь явный, чтобы разбудить дом или вызвать тревогу в городе, но основная, мощная, его часть работает в диапазоне ультразвука. Отсюда такое воздействие на организм, на психику, оттого ощущение боли в ушах и паники в нервах.

Вериков был человеком трезвым, нормальным во всех отношениях, в заговоры и тёмные силы не верил. Он не допускал, чтобы кто-нибудь просто так, без всякой причины мог облучать ультразвуком, например из противоположного дома, его квартиру. Чем мог заслужить такое внимание простой доцент? Кому он навредил? А может, пойти провериться у психиатра? Глупо, не поймут, да и звук-то оттого не исчезнет. «Если у вас установили манию преследования, это ещё не значит, что за вами действительно не следят», – вспомнилась старая шутка. Вызвать спецов санэпиднадзора? Но как их убедить прийти в полночь да и заставить ждать непонятное гудение, которое никто больше в подъезде не слышит, не исключая собственной жены?

– Ты стал в последнее время раздражительным, замкнутым, – говорила Алла Сергеевна. – Всё из-за пустяшных звуков! Неужели они так тебя раздражают? Придумал фонофобию. А у тебя, по-моему, элементарная фобофобия, страх перед фобиями. Смеюсь, конечно. Между прочим, зарегистрирована и такая болезнь – афобофобия, боязнь отсутствия фобий. Тебе она не грозит. Ты всегда был склонен видеть за простыми вещами какой-то скрытый смысл. Всегда придирался к словам, меня подозревал в секретах, в тайной, скрытой от тебя жизни. Помнишь, как из-за ничего повздорили с тобой на выставке? Тебе захотелось видеть в тех картинках какой-то «второй план», которого там из-за их простоты и быть не могло. А вообще-то тебе, я думаю, просто требуется воздух, смена обстановки. Поезжай куда-нибудь, как раз и от меня отдохнёшь.

Алла Сергеевна предложила поменяться комнатами:

– Тебе здесь будет спокойнее, а мне везде хорошо.

Но и в комнате жены Вадим Яковлевич проснулся точно в то же самое время, расслышав гудение, крадущееся к нему мягкими шагами по коридору. И на другой день вернулся спать обратно к себе.

Сосед снизу, видно набожный старичок, посоветовал позвать батюшку, отслужить в квартире молебен, окропить святой водой.

– Задали же вы мне загадку, Вадим Яковлевич, весь день думаю, слова ваши не выходят из головы. И давно вам оно слышится? Наваждение! Сущее наваждение! И надо же, в нашем доме. Я вам так скажу: дело нечисто. Дом наш, я это знаю документально, строили на месте старого кладбища. Конечно, «мир есть общая могила священная, на всяком бо месте прах отец и братий наших». Ещё мальчишками, до войны, бегали мы здесь, играли, прятались между деревьев и памятников.

Чем мог заслужить такое внимание простой доцент? Кому он навредил? А может, пойти провериться у психиатра? Глупо, не поймут, да и звук-то оттого не исчезнет.

– Ну так что же?

– А вы не понимаете? – говорил старичок сосед. – Я и сам по ночам кое-что слышу, много чего слышу, правда, не в одно время, а в разное. Проснёшься – и тишина. Такая тишина, будто уже умер. Потом пение начинается, разговоры, не соседей, нет, незнакомые голоса, и говорят, говорят… А понять ничего нельзя. На чужих говорят языках каких-то. Когда долго живёшь один и знакомых почти не осталось, то и всё вокруг уже чужое, постороннее. Идёшь по двору – и никто тебя не знает, не замечает, и ты никого не узнаёшь, словно уже на другом свете. Не оттуда ли доносятся звуки-то? Кто-то помнит о нас, вспоминает, зовёт…

– Прекрасно я вас понимаю, – сказал Вериков. – Я моложе вас, а иногда… так хочется тишины! Я вот всё чаще отключаю свой телефон. Не можется ни с кем разговаривать. Никаких обещаний и объяснений. Сколько в своей жизни бесполезных часов я провёл с другими! Сколько пустых разговоров! О какой ерунде спорили! Теперь, если встречаю знакомых, стараюсь их обойти. Говорю себе: «Он был знакомым когда-то, в то позапрошлое время… Сейчас я его не знаю. Того человека, которого я знал, больше нет, в настоящее время его не существует. Тогда был другой, осталась лишь оболочка». Хорошо чувствую себя лишь наедине с собой, когда никто не мешает думать.

– Нет, Вадим Яковлевич, – сказал сосед снизу. – Вот я бы поговорил иногда, с удовольствием бы поговорил, если б было с кем. Никого не осталось. Телефон не звонит, и отключать незачем. А ведь были жена Васильевна, сын, дочь… Дочь, правда, жива, только живёт далеко. Не пишет. И пойти мне некуда… Последнее дело, поговорить не с кем. А ведь есть что вспомнить, жил ведь. И куда все подевались? Иногда кажется, что я только за дверь вышел, в магазин сходить. Ну, может, разговорился с кем во дворе, задержался малость. Возвращаюсь – никого нет, все съехали, потерялись, жизнь прошла. Как-то на улице вижу: идёт моя Васильевна. Да ведь точно она! Пошёл было за нею, потом одумался… А про звуки я вам вот что скажу… Здесь было кладбище…

Вериков отмахнулся:

– Ну так что же? Мне коллега обещал привести специалиста по НЛО. Он тебе, говорит, в два счёта выгонит «барабашку».

– И это бы не худо. Вы учёный, вам лучше знать.

– Да что мы знаем?! – нервно заговорил Вериков. – Вот я знаю определённо, что звук является ночью, около двенадцати. Это факт. А что дальше? Почему возникает звук, кто его творит – неизвестно. Первопричина от меня скрыта. Может быть, она и вовсе отсутствует в цепочке причин, доступных нашему пониманию. Жена вот уверена, что звука этого вообще нет, есть только моё воображение, и это для неё – тоже факт. Значит, чтобы существовало истинное, должно быть что-то ещё, за пределами нами видимого и слышимого. Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует. Для тех, кто не верит, его нет. А уж в комнате шумит, на улице где-нибудь или у меня в голове – в принципе безразлично. Ведь и внешний звук тоже слышим мы головой…

Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует.

Сжимая голову руками, Вериков отвернулся от старичка соседа и стал смотреть в окно.

Вечером приехал сын. Наедине, чтобы жена не внесла в разговор сумятицы, Вадим Яковлевич рассказал ему о своих мучениях, попросил совета. Артур, следователь по уголовным делам, как всегда, чем-то удручённый, непролазно занятый делами, слушал не очень внимательно.

Зато сразу же взял быка за рога:

– От меня что требуется? Могу установить наблюдение с улицы, для начала камерой, инфракрасной, в темноте видит. Телефон ваш на прослушку поставлю. Опрошу свидетелей.

– Каких свидетелей?

– Соседей, дворника, управдома. Кто-то хулиганит, не может же, чтобы никто ничего не видел. Свидетели всегда находятся. Что-то в видиках остаётся…

Вошла Алла Сергеевна:

– Извини, Артур, но не то ты говоришь, совсем не то! У отца, скорее, в голове шумит, возможно, из-за давления. Да разве его заставишь провериться!

– Не знаю, кто из вас прав, – сказал Артур. – Если чьи-то показания не подтверждаются другими свидетельствами или вещественными доказательствами, суд не обязан им верить. Извини, отец, но похоже на депрессивную манию. В самом деле, пора тебе позаботиться о здоровье. Ты нас пугаешь…

– А ты – меня, – сказал Вериков, смеясь. – Я тебе не подследственный, чтобы снимать с меня показания. И вот что… зима прошла, самое время побывать на даче. Мне главное – проверить, увяжется ли звук за мной.

– Идеально! – сказал Артур. – В самом деле, надо тебе сменить домашний режим на дачный. А с привидения возьмём подписку о невыезде. Это у тебя в голове шумит, пап, следи за давлением.

И нежным движением прижал голову отца к своей, будто в самом деле надеялся таким образом услышать тот диковинный шум.

Пришла весна. Вериков почти привык к «посланцу иных миров», как он в шутку называл звуковое привидение. Он, правда, слегка изменил график жизни: спать ложился пораньше, а проснувшись в полночь, пару часов, чтобы успокоиться, работал в гостиной; когда удавалось, досыпал днём. Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Копание грядок на воздухе, купание в бане или что другое подействовало, но только первую ночь на даче Вериков провёл без просыпа и очнулся лишь на заре под истошные вопли лягушек. «Ну вот, а говорили, в голове шумит, – с удовольствием подумал он. – Нет, всё-таки на свете есть предметы, которых вам не сдать, аспирант Горацио!»

Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Спустя неделю, воскресным вечером, вернувшись в город, Вадим Яковлевич не стал дожидаться «барабашку» и сразу же улёгся спать. Ближе к полуночи его как будто толкнули в бок. Он открыл глаза. Стояла полная тишина. Вадим Яковлевич замер в ожидании. Посмотрел на часы. Время пришло, но звук не являлся.

Вадим Яковлевич встал, подошёл к окну, побродил по квартире. Он не знал, как быть, что надо делать. К тишине трудно было привыкнуть, она давила пустотой и бесконечностью, будто время кончилось или весь мир перестал существовать.

«Да что это я, – думал Вериков, снова взглядывая на часы, – как будто жду чего-то… как будто волнуюсь… Не барабашку же я жду. Всё, спать! Я дома, я отдохнул, я здоров, никаких побудок, кругом тишина».

Он лёг на кровать, задремал. И тут же вскочил в испуге. Тот же звук! Нет, тихо… не слышно… приснилось.

Встал, начал ходить.

«И что теперь делать? – напряжённо думал Вериков. – Тогда я знал, что отзвучит десять-пятнадцать минут – и утихнет, можно идти спать. А к тишине трудно привыкнуть. Да и что тишина, что она, собственно, такое? На самом деле такого физического явления, как тишина, не существует. Тишина – отрицательное понятие, всего лишь отсутствие звуков, шума. Раздастся малейший скрип – и тишина исчезнет, её не станет. Громкость звука можно измерить. Тишина неизмерима».

Вериков смотрел в окно, на часы, снова кругами ходил по комнате. Остановившись, вслушивался.

«Да, пустота и бесконечность, – думал он. – Будто время кончилось или весь мир перестал существовать. Будто ледяное что-то прикоснулось вдруг к сердцу. Будто гнетёт воспоминание о чём-то мучительном и гадком, что случалось некогда в этой моей комнате, да и сейчас длится, только тайно. А что, если звук тот всё же есть, он здесь, гудит, как прежде, только я его больше не слышу? Не сломалось же что-то тайное в мире, не надорвался же какой-то механизм! Скорее, с собственным моим организмом что-то произошло – и он теперь неспособен слышать, воспринимать, как не слышала жена, как не могли слышать все остальные. Но я-то мог, мог! Я слышал. Каждую ночь. Я имел дивный дар, может быть, единственный. Что же теперь со мной? Или я оглох? Что-то во мне сгорело? Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось… Может, не навсегда эта тишина?»

Вериков свалился в кресло и замер с открытыми глазами.

Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось…

Анатолий Сахоненко

Этого автора, представляющего город Мурманск, можно назвать начинающим, ищущим свой путь: его литературным поискам всего два года. Направление, в котором он пробует свои силы, – реализм с элементами мистики и драмы. Главным в творчестве автор считает гуманистическое начало, где человек и его место в этом мире находятся во главе угла, – именно здесь истоки его увлечения литературой XIX века. Среди любимых писателей – Достоевский, Л. Толстой, Чехов, Гоголь, Тургенев.

На данный момент в обойме автора несколько рассказов и одна повесть. Появились первые публикации: электронные – «Чтиво» (СПб.), альманах «Эдита»; бумажные – журналы «Подвиг», «Инвожо», «Уральский следопыт», «Все загадки мира» («Ступени»), «Смена», «Нижний Новгород», «Знание – сила», альманахи издательства «Перископ-Волга».

Осколок
(рассказ)

До

Ночь тяжёлым густым мазком художника ложилась на полотно города. Всего несколько минут – и серые вечерние тени растворились в этой кромешной темноте, только на парадных улицах и площадях неоновые вывески и ослепительная декабрьская иллюминация бросали вызов неизбежному её приходу. Там бурлила кипучая предновогодняя деятельность: сияли витрины работающих допоздна магазинов; зазывалы в причудливых одеяниях норовили, невзирая на статус и возраст прогуливающихся, завлечь их в свои увеселительные заведения; у бесконечных баров и рестораций, эпатирующих своими названиями, толклись вышедшие на перекур. Вдоль проспекта стремительно неслась человеческая толпа, разделённая на две части направлением своего движения. Бывало, люди не могли разминуться, врезались друг в друга – чаще это заканчивалось грубыми, но всё же взаимными извинениями. Но стоило отойти в сторону буквально на сто метров, как ты оказывался в другом мире. Здесь реклама светилась не так ярко, заманчивых мест было совсем немного, а редкие прохожие, искренне недоумевая, что они здесь забыли, старались быстрее проскочить туда, куда их так влекло праздничное настроение. Здесь ночь вступала в свои права гораздо раньше.

По заснеженной улице большого северного города, с трудом переставляя ноги, медленно брёл старик. Количество и своеобразие надетых им вещей могло поразить неискушённого наблюдателя. Для сохранения тепла ему приходилось жертвовать скоростью движения и укутываться во всё, что удалось раздобыть к сезону холодов. Зима выдалась с обильными снегопадами – снег был везде! Он падал на его старую кроличью шапку, отчего она разбухала от влаги и совсем не грела, на рукава куртки – их приходилось постоянно отряхивать. Снег налипал на обувь, превращая каждый шаг в маленький подвиг. Улицы, по которым передвигался старик, были плохо почищены, на них зачастую оставалась только узенькая тропинка, и ему требовалось держаться с краю, чтобы случайно не помешать прохожим – любой из них мог легко отпихнуть его прямо в сугроб. На центральных улицах, наоборот, тротуары убирались тщательно, но и свидание с полицией было гарантировано. Почему он так боялся полиции, старик и сам точно не знал. За время своих скитаний он не попадал к ним ни разу, но что-то, навеянное рассказами его соратников, не имевших, как и он, крыши над головой, подсказывало избегать таких встреч. Полицейские же относились к бездомным равнодушно, и если тех не заносило в центр города, то просто не обращали на них внимания: не лезешь туристам и уважаемым гражданам под ноги, не занимаешься попрошайничеством – бродяжничай сколько хочешь, пока сам не подохнешь.

Осенью, с наступлением первых заморозков, основное правило: «Двигайся, чтобы жить» – теряло свою актуальность. Тут уже одного движения становилось мало – необходимо было найти место, где можно переждать холода, изредка выбираясь на поиски еды. Приходилось искать открытые подвалы, караулить у подъезда, да не нарваться при этом на агрессию со стороны жильцов. По счастью, те брезговали прикасаться к бездомным, поэтому, делая ставку на своё социальное превосходство, использовали ненормативную лексику и оскорбления, чтобы выгнать их обратно. Зимой самой большой удачей считалась ремонтируемая теплотрасса: там можно было, дождавшись ухода рабочих, согреться и переночевать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Oflag (офицерский лагерь) – тип лагерей для военнопленных офицеров.

Вернуться

2

Умер (нем.).

Вернуться

3

Шарфюрер – унтер-офицер войск СС в фашистской Германии.

Вернуться