Роман Буряков
Шмель

Эпиграф

«А доктор сказал: все будет хорошо, но жить вам осталось минут сорок».

строчки из дворовой песни 90-х:

Глава 1. Красный диван и восемь невыученных смертей

Я узнал о нем совершенно случайно, как и положено узнавать о вещах, которые меняют жизнь. Не через интернет, не по телевизору, не от умных людей в очках с толстыми линзами. Мне рассказала о докторе женщина, которая поливала цветы на подоконнике в редакционной курилке. Ее звали Юля, и я никогда не запоминал ее фамилию, потому что она писала объявления в рубрику «Из рук в руки»: продам козу, сниму квартиру на сутки, обменяю холодильник «Зил» на собачью будку. Обычный человек из тех, что растворяются в фоновом шуме провинциальной газеты.

Так вот, эта Юля год назад развелась с мужем. История была банальная до зевоты: он ушел к молодой продавщице из ларька «Куры-гриль», оставил записку на холодильнике и забрал микроволновку. Юля плакала три месяца, пила настойку боярышника, которую ошибочно приняла за клюквенную наливку, и даже пыталась выброситься из окна второго этажа — не вышло, потому что под окнами рос густой куст сирени, и он просто поцарапал ей лицо.

А потом кто-то посоветовал ей сходить к доктору. Не к психиатру, не к терапевту, а именно к доктору. С большой буквы, хотя никто не произносил эту букву вслух.

— И что? — спросил я тогда, затягиваясь дешевой сигаретой, потому что в редакции платили так мало, что курить приходилось только «Приму». — Он выписал тебе антидепрессанты?

Юля отставила лейку и посмотрела на меня так, как смотрят на ребенка, который только что спросил, почему у новогодней елки нет корней.

— Он не выписывает антидепрессанты, — сказала она. — Он вообще ничего не выписывает. Иногда — варенье или мед. Одной женщине он дал задание переставить кровать в спальне из угла в центр. Другому мужчине велел три дня ходить на работу пешком по набережной, хотя его дом стоит прямо у проходной завода.

— И что? — повторил я, чувствуя, как в груди закипает привычное раздражение. Мне не нравились разговоры о чудесах. Я работал в газете пятнадцать лет и видел слишком много чудес, которые оборачивались финансовыми пирамидами и просроченными БАДами.

— Он посмотрел на меня, — сказала Юля. — Просто посмотрел. Минуты три, наверное. И знаешь, что он сказал?

— Нет.

— Он сказал: ты не жалеешь о муже. Ты жалеешь о том, что в седьмом классе не дала сдачи Кате Логиновой, которая обозвала тебя бледной поганкой. И тогда весь твой страх перед конфликтами превратился в привычку терпеть.

Я затушил сигарету о край банки из-под маринованных огурцов, которая заменяла нам в курилке пепельницу.

— И что, это помогло?

Юля улыбнулась. Ее улыбка была спокойной, без той вымученной бодрости, которую я привык видеть у людей, переживших развод.

— Я нашла Катю Логинову в одноклассниках. Написала ей. Сказала: помнишь тот день у раздевалки? Она ответила через два часа: я каждую ночь это вспоминаю, ты тогда так сжалась, что я потом неделю ревела, потому что поняла — я монстр. Мы встретились. Выпили по бокалу дешевого портвейна. И знаешь, с того дня я перестала бояться. Не сразу, конечно. Но муж — этот, который к продавщице ушел, — он приполз через месяц, я его даже не звала. А я уже была замужем.

— За кем?

— За Петром. Помнишь Петю Крюкова, который в школьные годы кидался в меня мокрыми снежками? Вот за него.

Я засмеялся. Не от веселья, а от нелепости жизни.

— Так ты говоришь, он не лечит?

Юля взяла лейку и повернулась к фикусу, который уже давно требовал пересадки.

— Он не лечит, — сказала она тихо. — Он просто смотрит на тебя, и судьба сдается.

Я не поверил. Конечно, я не поверил. Пятнадцать лет в газете — это пятнадцать лет разоблачений бабушек, которые заряжают воду через телевизор, и экстрасенсов, которые видят прошлое по фотографии паспорта. У меня была выработана стойкая аллергия на все, что пахло метафизикой. Но под утро, лежа на продавленном диване и слушая, как за стеной сосед сверлит стену (он сверлил ее каждый день в двенадцать ночи, и никто не знал зачем), я поймал себя на мысли, что запомнил название улицы, о которой сказала Юля.

Куйбышева, дом восемнадцать, квартира семь. Вход со двора.

Я промучился три дня. Сначала отмахивался от этой мысли, как от назойливой мухи. Потом начал придумывать рациональные объяснения: проверю для статьи, возьму интервью, разоблачу шарлатана. А потом просто перестал врать себе и пошел.

Было утро вторника. Ранняя осень в N-ске — это не золотая пора, как в стихах, а серая липкая слизь, в которой тонут листья и надежды. Я доехал на маршрутке до остановки «Хлебозавод», прошел мимо ларька с шаурмой, где продавец Ашот каждое утро кричал: «Бери, брат, вкусная, я сам ел!» — и свернул во двор-колодец. Дом восемнадцать оказался хрущевкой с ободранными стенами, похожей на старуху, которая не выходит из дома уже лет двадцать.

Квартира семь находилась на первом этаже. Дверь была старая, выкрашенная когда-то зеленой краской, которая теперь отслаивалась, как кожа после солнечного ожога. Никакой вывески. Никакой таблички «Часы приема». Только маленький колокольчик, прибитый к косяку.

Я позвонил. Никто не открыл. Позвонил еще раз. Тишина. Уже развернувшись, чтобы уйти, я толкнул дверь — и она открылась.

Там не было регистратуры. Не было очереди из страждущих с анализами в пробирках. За дверью обнаружилась длинная коммунальная прихожая, пахнущая нафталином и вареной свеклой. На стенах висели ковры с оленями, такие же, какие висели в детстве у моей бабушки. Под ногами скрипел древний паркет.

Я прошел до конца коридора и оказался в комнате, которую трудно было назвать кабинетом. Скорее, это был музей того, что люди выбрасывают слишком поздно. Старые часы с кукушкой, которая не высовывалась. Швейная машинка «Зингер» на тумбочке. Стопка журналов «Наука и жизнь» за 1987 год. Банка с засохшими кистями. И красный диван.

Диван был огромным, бархатным, цвета засохшей вишни, с подлокотниками в виде львиных голов. Он стоял в углу, и на нем сидел мужчина. Не на краю, как обычно садятся в незнакомом месте, а развалившись, как у себя дома. Ему было лет пятьдесят, на вид — может, шестьдесят, трудно сказать. Лицо его казалось одновременно молодым и старым, как у людей, которые много плакали, но давно забыли, почему именно. На нем было осеннее пальто серого цвета, хотя на улице было всего плюс десять, и никто в здравом уме не надевал пальто в такую погоду. В руках он держал газету. «Из рук в руки», выпуск от 12 сентября 2009 года. И читал он ее, судя по всему, не в первый раз — страницы пожелтели и истрепались по сгибам.

И он плакал. Беззвучно. Слезы стекали по его щекам в воротник пальто, и он не вытирал их, словно это был дождь, который прекратится сам собой.

Я замер в дверях. Мне стало неловко, как всегда бывает неловко, когда застаешь чужую боль врасплох. Я уже хотел развернуться и уйти, но в этот момент из смежной двери, завешенной выцветшим тюлем, вышел он.

Доктор.

Я ожидал увидеть старца с бородой до пупа или, наоборот, молодого человека в белом халате с планшетом. Но тот, кто появился передо мной, не подходил ни под один образ. Это был мужчина лет сорока, одетый в простую синюю рубашку с закатанными рукавами и потертые джинсы. Русые волосы небрежно зачесаны назад. В руке — кружка, из которой шел пар. Он выглядел как человек, который только что встал из-за стола, где доедал гречку с котлетой, и теперь с легким недоумением смотрит на незваного гостя.

— Вы ко мне? — спросил он.

Я кивнул. Голос почему-то отказывался слушаться.

— Раздевайтесь, проходите, — сказал доктор и кивнул на красный диван. — Присядьте пока. Я допью чай.

Он ушел в другую комнату, а я остался стоять посреди этого странного пространства. Мужчина в пальто не обратил на меня никакого внимания. Он перевернул страницу газеты и продолжал плакать. Я сел на край дивана, стараясь не касаться его пальто. Подо мной пружина жалобно скрипнула — так скрипят качели, на которые сел слишком тяжелый человек.

Мы просидели в тишине минут десять. Я перебирал в голове заготовленные вопросы: кто вы, какое у вас образование, почему нет лицензии, не боитесь ли вы ответственности за лечение без диплома. Но почему-то ни один из них не казался уместным. Слишком глупо они звучали в этой комнате с часами без кукушки и ковром с оленями.

Наконец доктор вернулся. Кружка в его руках была уже пуста. Он поставил ее на подоконник, подвинул к дивану табуретку и сел напротив меня. Близко. Так близко, что я видел, как в его глазах отражается серое небо за окном.

— Расскажите мне, — сказал он, — о самом скучном утре этой недели.

Я растерялся. Вопрос застал меня врасплох. Я готовился к чему угодно: к анамнезу, к вопросам о хронических заболеваниях, к тому, что он попросит показать язык или измерить давление. Но самое скучное утро?

— Не понимаю, — выдавил я.

— Самое скучное утро, — повторил доктор спокойно. — День, когда ничего не случилось. Ничего важного. Ничего красивого. Вы проснулись, и жизнь была похожа на суп, который остыл и покрылся пленкой. Расскажите мне об этом.

Я закрыл глаза. И почему-то сразу вспомнил. Вторник. Нет, среда. На прошлой неделе. Я проснулся в шесть утра, потому что сосед, который сверлит стену по ночам, на этот раз сверлил в пять утра. Поставил чайник. Электрический, китайский, купленный в переходе за пятьсот рублей. Обычно он закипает за две минуты, ровно столько времени я трачу на то, чтобы найти второй носок. Но в то утро он не закипал. Я стоял на кухне в трусах и майке, смотрел на маленькое красное окошко, где горели цифры температуры, и ждал. Прошло три минуты. Пять. Семь. Вода нагрелась до восьмидесяти градусов и застряла, как поезд перед закрытым переездом.

Я нажал на кнопку повторного включения. Чайник засопел, но температура не поднялась. Я постучал по нему пальцем. Никакого эффекта. Тогда я открыл крышку и заглянул внутрь. Там, на спирали, сидел маленький таракан. Мертвый. Он, видимо, заполз туда погреться и погиб смертью храбрых, обуглившись на раскаленной стали. Я выковырял его вилкой, выбросил в мусорное ведро, налил новую воду. Чайник закипел за минуту.

— И это все? — уточнил доктор.

Я открыл глаза. Он смотрел на меня с тем же спокойным вниманием, но в уголках его губ появилась легкая усмешка.

— Нет, — сказал я почему-то. — Не все. Потом я сел за компьютер, чтобы отправить утреннюю сводку главному редактору. Но пока ходил за чаем, моя собака — немецкая овчарка по кличке Мухтар, залез на мое кресло, положил лапу на клавиатуру и отправил главному редактору сообщение. Не просто какой-то набор букв. Он отправил фразу. Осмысленную. Понимаете?

Доктор наклонил голову, как птица.

— Какую фразу?

— «Я шмель».

Я засмеялся, и мой смех прозвучал в этой странной комнате чужеродно, как звук бензопилы в библиотеке.

— Представляете? Я шмель. Главный редактор — это такой мужик лет шестидесяти, полковник запаса, он не понимает шуток. Он мне перезванивает и спрашивает: это вы мне только что написали, что вы шмель? Что это значит? И я стою с чашкой чая, смотрю на Мухтара, который спит на моей подушке и даже не извиняется, и понимаю, что мне нечего ответить. Я сказал: это творческий кризис, Василий Петрович. Он сказал: лечитесь. И повесил трубку.

Доктор молчал. Молчание затягивалось. Человек в пальто перевернул еще одну страницу газеты и всхлипнул.

— Вот так утро, — сказал наконец доктор. — Очень хорошее утро.

— Хорошее? — я удивился. — Это было самое глупое утро в моей жизни.

— Самое глупое — это значит самое честное, — ответил доктор. — Вы не врали себе. Вы не пытались быть важным. Вы просто сидели и ждали, когда закипит чайник. И собака вам написала правду. «Я шмель». Вы знаете, почему шмель по законам физики не может летать?

Я кивнул. Эту байку слышал каждый, кто хоть раз открывал журнал «Вокруг света».

— Шмель летает, потому что не знает, что не может, — сказал я.

— Именно, — доктор встал, подошел к старому шкафу, открыл дверцу и достал оттуда пол-литровую банку. В банке было что-то янтарное, густое, переливающееся в тусклом свете. — Вот. Выписываю вам.

Он протянул банку мне. Я взял ее в руки. Мед. Липовый, наверное, а может, цветочный — я не разбирался.

— Подождите, — я поставил банку на колени. — Это все? Я пришел к вам за советом, а вы даете мне мед?

— Не мед, — поправил доктор. — Лекарство. И совет. Ищи там, где кажется, что ничего нет.

— То есть? — не понял я.

— Вы найдете, — доктор посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни насмешки, ни сочувствия. Только спокойствие, которое показалось мне почти оскорбительным. — Когда вы найдете, вы поймете, что я имел в виду. Я вышел из комнаты, чувствуя себя полным идиотом. В руках у меня была банка меда. За спиной остался плачущий мужчина с газетой 2009 года. Доктор не взял денег. Не назначил повторный прием. Даже не спросил, как меня зовут.

Дома я поставил мед в шкаф и лег спать. Но не уснул. Лежал на том же продавленном диване, смотрел в окно на облака, и пытался понять, что, черт возьми, со мной произошло.

«Ищи там, где кажется, что ничего нет».

Что это значит? В холодильнике? В старых фотографиях? В мусорном ведре, куда я выбросил таракана? Я перебирал варианты, отбрасывал их, снова возвращался. Сосед сверлил стену. Сверлил методично, с перерывами на перекур. Казалось, он не пытается повесить картину — он пытается пробурить тоннель в мою квартиру.

В три часа ночи я встал, открыл холодильник и съел ложку меда прямо из банки. Мед был терпким, с легкой горчинкой. И в этой горчинке мне вдруг почудилось что-то знакомое — запах школьного спортзала, смесь линолеума, пота и почему-то мандаринов.

Я закрыл холодильник, лег и наконец провалился в сон без сновидений. А когда проснулся, на подушке у моего лица лежал дохлый шмель. Я не знаю, откуда он взялся в квартире на девятом этаже. Я живу в панельной девятиэтажке, вокруг только асфальт и гаражи-ракушки. Шмели там не водятся.

Но он лежал. Крылья сомкнуты, полоски желтого и черного, лапки поджаты. И я вдруг подумал: а что, если это тот самый шмель? Тот, который не должен летать, но летает? Тот, которого я написал главному редактору, сам того не зная?

Я взял шмеля в руку. Он был легким, как пепел.

И в эту секунду я понял, что вернусь к доктору. Не через неделю. Не через месяц. А сегодня же. Потому что где-то внутри, в том месте, где обычно прячутся страхи и невыученные смерти, я услышал тихий голос: «Ты ищешь там, где есть. А надо там, где ничего нет».

Я не знал, что это значит. Но банка с медом стояла на столе, и на ее крышке, оказывается, было написано от руки синей шариковой ручкой: «Для того, кто боится тишины. Принимать ложкой. Без воды».

Я не боялся тишины. Или боялся, но не знал об этом. Как шмель, который не знает законов физики.

В общем, я решил, что схожу с ума. И почему-то это решение меня успокоило.

Глава 2. Эффект борща

Две недели я прожил как во сне. Не в том сладком, уютном сне, где летаешь над полями или встречаешь умерших родственников, а в том тягучем, тревожном полусне, когда кажется, что реальность вот-вот треснет по швам и из трещин полезут наружу вещи, которые ты старательно прятал в дальний угол сознания.

Мед я съел за четыре дня. Ложкой. Без воды. Стоя у открытого холодильника в три часа ночи, потому что именно в это время мед казался самым целебным. Или самым опасным — я так и не понял. Вкус его менялся с каждым разом: сначала он был липовым, потом гречишным, потом вдруг отдавал дымом, а под конец — почему-то мятой. Хотя мятного меда не бывает, я точно знаю, потому что моя бабушка держала пасеку в деревне под Рязанью и каждое лето возила на рынок банки с этикетками, написанными от руки.

На пятый день я проснулся с четким убеждением, что доктор — шарлатан. Самым обыкновенным, каких сотни разоблачали в нашей газете. Просто он более талантливый актер, чем остальные. И красный диван у него хороший, создает атмосферу. И пациентка Юля, которая вышла замуж за школьного обидчика, — возможно, просто подставное лицо, которое получает процент от каждого приведенного клиента.

Я даже начал писать статью. Набрал в редакционном ворде заголовок жирным шрифтом (мысленно жирным, потому что на работе мы экономили даже на тонере): «Чудо-доктор из Куйбышева: лечение судьбой или бизнес на отчаянии?» Написал три абзаца, прочитал их вслух своему Мухтару, который спал на кипе старых газет, и понял, что статья выходит фальшивой. Слишком много злости. Слишком мало фактов. Как будто я пытался доказать самому себе то, во что на самом деле не верил.

Мухтар открыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубокого презрения, которое умеют передавать только немецкие овчарки и старые учительницы литературы, и снова закрыл его.

— Иди ты, — сказал я собаке.

Она не ответила. С тех пор как она отправила главному редактору сообщение «я шмель», я с ней почти не разговаривал. Не из обиды. Просто боялся, что она снова напишет что-нибудь в том же духе.

А потом случилось то, что случается, когда вы меньше всего этого ждете. Я разбирал кладовку. Не потому, что настала генеральная уборка и весеннее обострение перфекционизма, а потому, что сломался пылесос, и мне нужно было найти гарантийный талон, который я засунул в коробку из-под чайника два года назад. Кладовка у меня — это отдельный мир, населенный вещами, у которых нет ни настоящего, ни будущего, одно только прошлое. Там лежали лыжи, на которых я не катался лет пятнадцать, гиря, которую я поднимал ровно один раз в жизни и потом три дня лечил спину, кипа журналов «Maxim» за две тысячи восьмой год, старый монитор с электронно-лучевой трубкой, который весил как как хороший телевизор, и бесчисленное количество проводов, назначение которых не смог бы определить даже мой учитель пофизике.

Я рылся в этом хламе, чихал от пыли и проклинал себя за то, что никогда ничего не выбрасываю. Рука наткнулась на что-то твердое, плоское, засунутое между страницами «Комсомольской правды» за две тысячи пятый. Я вытащил это. Фоторамка. Деревянная, с облупившимся лаком, стекло треснуто от угла до угла.

Я перевернул ее.

На фотографии был мой отец.

Он стоял на крыльце нашего старого дома, того самого, который снесли в две тысячи девятом, когда пришла программа расселения ветхого жилья. На нем был свитер крупной вязки, серый, с высоким воротом, такие в девяностых продавались на вещевых рынках и назывались «финские», хотя на самом деле их вязали где-то в подмосковном подвале. Волосы его были еще темными, без седины, хотя мне на момент фотографии было уже лет двенадцать, а ему под сорок. Он улыбался. Не той широкой, открытой улыбкой, которую я иногда видел у него в минуты редкой радости, а так, чуть заметно, уголками губ, как будто знал какую-то важную тайну и решил не рассказывать ее вслух, оставить на потом.

Я смотрел на фотографию и вдруг понял одну странную вещь. Я не помнил, как пах отец.

Не то чтобы я забыл его совсем. Я помнил его голос — низкий, чуть хрипловатый, с характерным рязанским «оканьем», которое он так и не смог вытравить за тридцать лет жизни в городе. Я помнил, как он стригся — всегда под ноль, потому что косметологов не признавал и ходил к соседнему дяде Вите, который стриг машинкой на кухне. Я помнил, как он смотрел хоккей, сидя в кресле-качалке, которое сам починил, потому что сломалась спинка. Я помнил, как он варил гречку и никогда не солил ее, а потом посыпал сахаром, и это было отвратительно, но он ел с удовольствием. Я помнил его руки — с вечно черными ногтями, потому что он работал слесарем в автосервисе и мыть их можно было хоть три раза в день, все равно кожа не отмывалась.

Но запах.

Я закрыл глаза и попытался представить. Обычно люди, которые теряют близких, через некоторое время не могут вспомнить их голос, лицо начинает расплываться, черты стираются, как старая фотография на солнце. У меня было наоборот. Лицо отца я видел четко, до каждой морщинки вокруг глаз. А запах исчез. Словно его никогда и не было. Словно он был призраком, а призраки не пахнут.

Я сидел на корточках посреди кладовки, держал в руках фотографию и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не с треском, не с хрустом, а тихо, беззвучно, как ломается лед на реке весной — вроде бы еще целый, а уже проваливается под ногами.

Отец погиб десять лет назад. Нелепая смерть, из тех, которые не вписываются в биографию. Он возвращался с работы, остановился у ларька купить хлеба, и в этот момент с крыши соседней пятиэтажки сорвалась сосулька. Огромная, размером с холодильник. Он даже не успел понять, что случилось. Скорая приехала через семь минут, но он уже умер, перелом шейных позвонков, несовместимый с жизнью.

Мне тогда было двадцать пять. Я работал в газете уже три года, писал заметки о городских происшествиях и думал, что знаю о жизни все. На похоронах я не плакал. Стоял с каменным лицом, принимал соболезнования, кивал, говорил «спасибо», а внутри была пустота, такая огромная и холодная, что, казалось, туда можно было поместить целый город. Я не плакал потом ни на девятый день, ни на сороковой, ни на годовщину. Я просто перестал думать об отце. Вычеркнул его из повседневности, как вычеркивают из телефонной книги номер, который больше никогда не пригодится.