Юрий Петренко
Турова Скифия

ПРОЛОГ

Уважаемый читатель! Возьмите в руки любой учебник по истории Руси, начиная с начальных классов и кончая вузовским, и в каждом из них история нашего славного государства берет свое начало всего лишь с IX века, с призвания Рюрика, Киевской Руси, появления Христианства, первых, весьма «тусклых зеркал» (по выражению Н. М. Карамзина), славянских летописей. В то же время история просвещенной Греции, Древнего Рима, Египта, Китая, Индии берут свое начало гораздо раннее, с далеких дохристианских времен. Напрашивается вполне логичный вопрос, а что же мы, русы, славяне, не имеем такой богатой и древней истории? Чем мы хуже других? Неужто наша древнейшая история моложе истории Афин и Древнего Рима, сияющих пирамид Египта и Вавилонской башни, либо других народов Древнего Востока? Неужто на такой обширнейшей территории Великой Степи, Великой Скифии, по соседству с развитыми и цивилизованными странами, словно «черная дыра», зияла пустота дикости и варварства, азиатчины и примитивного, чуть ли не пещерного образа жизни? Так ли это?

Ведь прямых доказательств и рукописных источников, указывающих на развитую цивилизацию в Скифии, увы не сохранилось. Но тем не менее перед написанием книги ставились по крайней мере три задачи: первая — донести до современного читателя образ жизни людей того далекого времени, второе — показать читателям трагическую судьбу скифских курганов-могильников, третье — рассказать о древних промыслах и праславянской письменности. Но прежде чем ответить читателю на эти и другие вопросы, позвольте хотя бы вкратце обрисовать природу Великой Степи, остановиться на животном и растительном мире тех дивных времен. Ведь о них, как правило, мало пишут историки, а вернее зачастую забывают.

Автор

«...истинный предмет истории — не биографии вождей,

хотя бы известных нам в малейших подробностях,

а именно жизнь народной массы,

по-видимому, вовсе нам неизвестная».

П. Н. Милюков

«Мы все держимся крупных чисел, крупных событий,

крупных личностей, дроби мы откидываем;

надобно и их принимать в расчет».

Кн. Петр Вяземский

ГЛАВА

I

. СТЕПЬ

«Гой ты, степь широкая,

степь раздольная».

«Степь да степь кругом».

(Русские песни)

Закрой на минуту глаза, читатель, и представь себе древнюю, ковыльно-полынную, девственно-непаханую степь. Марево высоких степных трав, словно волны океана, стелется перед взором путника, как только поднимется он на взгорок либо корвежку. Но стоит ему опуститься ниже, и степь скроет его вовсе, возьмет в свои ладони-объятья, и он поневоле почувствует себя маленькой частичкой в этом безбрежном мире трав, птиц и животных. Степь, словно море колыханное, несет и завораживает, движется и шуршит под легким дуновением южного ветерка-суховея. «Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, была зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывающиеся в них, как в лесу, вытоптывали их», — такой виделась степь козаку Тарасу Бульбе и его сыновьям, ехавшим в Запорожскую сечь. Такой она представлялась писателю Николаю Васильевичу Гоголю. Кстати, «Степью», а позже «Диким полем» считались не только нынешние Черноземные края, но и весь юг Украины, Запорожская сечь, Сальские, Кипчакские, Заволжские степи. Четких границ в те времена не существовало. За ее необозримые дали, просторы, нескончаемые дороги люди издавна прозвали ее Великой.

Что же росло, обитало в Степи? Ну, прежде всего, травы диковинные, режущие глаз, высокие и соковитые, низкие и стелющиеся, пахнущие тем непередаваемым степным настоем, дурнопьяном, от которого кружится голова и вырастают крылья. И, конечно же, символ степи — седоусый, белоусый, много чего повидавший на своем веку ковыль, душистая горькая полынь, типчак, тонконог, житняк, похожий на рожь, ползучий и дикий пырей, костер и мятелка, голубые, синие, лиловые волошки, от которых в глазах рябит, желтый дрок и тысячи других степных трав. По весне в степи полыхали лилово-красные, терракотовые цвета маков, тюльпанов, лилий. Красива ты, степь, весною! «Травы от корня зеленели густо и темно, вершинки просвечивали на солнце, отливали медянкой. Лохматился невызревший султанистый ковыль, круговинами шла по нему вихрастая имурка, пырей жадно стремился к солнцу, вытягивая обзерненную головку. Местами слепо и цепко прижимался к земле низкорослый железняк, изредка промереженный шалфеем, и вновь половодьем расстилался взявший засилье ковыль, сменяясь разноцветьем: овсюгом, желтой сурепкой, молочаем, чингиской — травой суровой, однолюбой, вытеснившей с занятой площади все остальные травы». Так любовно и бережно красил, рисовал степь донскую великий жизнелюб, «казак, влюбленный в Дон, в казацкий быт, в природу», автор всемирно известной «Донщины» — «Тихого Дона» Михаил Александрович Шолохов. Чингиска — от Чингисхана, а как верно им схвачено, подмечено краткое, словно припечатанное народное слово, характеризующее самую суть этой неуживчивой, властной травки, подобной несгибаемому татарнику в толстовском «Хаджи Мурате».

Здесь же в степи, в глубоких ярах и на самом солнцепеке, собирали, выкапывали знающие люди-ведуны вещую, обладающую неимоверной силой, заживляющую раны телесные и духовные, целебную «стэпову траву» — болиголов, волховницу, воронец — волчью ягоду, дюбанщипец, безыменку, чобор, зверобой и многие другие, й варили из них отвар в чашах — горшках, корчажках из голубой глины и лечили людей. Кроме этих волшебных трав на юге степи были и другие, «...дал ему поухати зелья, именем евшан», — пишет летописец. Что за «евшан» — трава половецкая, от которой человек терял разум, она его «обухавшю», т.е. оглушала, очаровывала, как верно подметил А. Н. Майков в стихотворении «Емшан»: «Пучок травы, целуя, плачет». Скорее всего, это трава-наркотик, которой пользовались кочевники еще в раннее средневековье, получившая название или от анаши, или от других пьянящих трав.

В необозримой и непролазной степи, в безбрежном, беспредельном раздолье легко было сбиться с пути, заплутать не только одинокому всаднику, но и целому войску. Поэтому степняки-кочевники, степные караваны арабских, сирийских купцов прибегали к услугам местных проводников-казаков. Слово «казак» относится к древнему слову «проводник», «бродник» — «казавший», «указывающий» путь либо войску, либо каравану верблюдов, основательно знавший места переправ, «броды» через полноводные реки.

В Киевской Руси, а не исключено, что и ранее, «бродниками» называли непосед, бродяг, путешественников. «Бродячие люди» — характерная черта русов, скифов, славян. На «бродничество — бродяжничество» их толкало не только любопытство, но и извечная тяга к новому, неизведанному, непознанному, а точнее к вольной степной жизни. За весьма длительное шатание по степям люди эти отращивали бороды и приобретали вольные бродяжьи замашки, весьма почитаемые на Дону и не очень во времена Петра I.

Бродники — они же рыбаки, бродившие с бреднем по обмелевшим речкам. От них же «брага», из которой гнали крепкие напитки, и квашня, забродившая для выпечки ржаного хлеба. Л. Гумилев пишет: «Потомки древних хазар в долине Дона приняли наименование «бродники». Потомки «бродников» впоследствии сменили этноним: они стали называться казаками». Вне сомнения, казаки, будь то нижнедонские, гребенские либо верхнедонские, хорошо знали степь, были ее хозяевами, корни их тянутся глубоко-преглубоко вплоть до самой Скифии.

Многие ученые-историки считают, что казаки являются потомками хазар, печенегов, половцев. Не будет большой смелостью утверждать, что Русь Киевскую трепали походами и набегами именно казаки, а позже в XIII веке к ним присоединились и монголо-татары. Одним словом, «Юг» Великой Степи. Видный русский этнограф Д. Зеленин вполне объективно утверждает, что на Руси издревле существовали, по крайней мере, две полярных народности: северорусский (окающий) и южнорусский (акающий) диалекты, т.е. Лес и Степь. Юг до сих пор воспринимается северянами, как опасный, чужой, враждебный, непокоренный регион.

Для удобства передвижения караванов и войска в степи были проложены дороги — «сакмы», от них «саки» — Мощное юго-славянское племя — «сакалибы», предки малороссов, те же скифы, которых так обзывали персы и арабы. «Саки» — город в Крыму, озеро Саки, Сакмара — река в Башкирии. «Саки» — по-тюркски — «мешок». Видимо, не случайно, снаряжаясь в дальнюю дорогу, собирали степняки-кочевники «торока», «саки» — мешки. Позже они, эти длинные, «прямоезжие» дороги-сакмы, получили название «шляхов». Польское дворянство — шляхтичи, Петербургский шляхетский корпус — от них. Польское слово «шляхта» произошло от древненемецкого «slahta» — что значит «род», «порода». И в том и в другом случае при образовании их присутствовало древнеславянское «шляться», «бродить», «шататься». «Шлепуга» — плеть, кнут. «Шлея» — часть конской упряжи, т.е. атрибуты походного образа жизни, связанные с дорогой.

Осенне-весенняя распутица, под сеющей паутинкой дождя, — чисто русское бездорожье — слякоть, также имеют к ним отношение. Русские дороги длинные и нескончаемые, с разговорами и новыми встречами, с «языком, который до Киева доведет», сколько их? Кто их считал? Много ли люду по ним прошло, проехало?

Тюркское «торока», арийское «тро», «тра» указывают на дорогу, тропу, путь. «Торить» в старину означало — прокладывать путь-дорожку. Торная дорожка — битая, изъезженная дорога. «Тор» — место, где много народу, на торном месте и лавку ставили, торговали. Тороватый человек — щедрый, расторопный, ловкий, не даст себя в обиду, ходит с торчем. «Торч» — в старину означало копейное древко, копье, рогатина, ратовище.

«Потравили траву» — проложили в Степи, в траве дорожку. Позже, когда по ней прошла и проехала масса народу, она стала называться трактом. А сбоку тракта, как всегда, трактир, постоялый двор, шинок для гостей примостился.

Читателю небезынтересно будет узнать, что и у этрусков, живших на месте Великого города, задолго до римлян, слово «тор» означало «торить дорогу» ‚ т.е. путешествовать. То же самое мы наблюдаем и в языке первопоселенцев Чатал-Гююка в Малой Азии хаттов, а затем хеттов, живших в VII тысячелетии до н.э. Вот как далеко-предалеко вглубь тысячелетий катится тропа-тропиночка, дороженька степная.

«Араба» на санскрите означает «колесо». На Руси арабских кочевников считали за «колесников». Отсюда и арбы, колымаги, дормезы, телеги, повозки, в которые запрягали волов либо лошадей и тянули грузы по нескончаемым степным дорогам — сакмам — шляхам.

Наиболее известные из них Калмиусская, Изюмская, Муравская. А вот как описывает В. Похлебкин одну из первых сакм во время похода монголо-татар на Русь, ее еще называли Ногайской дорогой или Ногайским шляхом: «Первая сакма — переправа в районе нынешнего Волгограда — пересекала Переволоки и направлялась к месту сближения Дона с Волгой, затем на правый берег Дона, затем к станице Казанской до городища Казар (т.е. до того места, где ныне находится санаторий им. М. Горького под Воронежем), далее, переправившись через реку Воронеж, дорога шла в северном направлении на Рязань, из Рязани в Коломну». Эта сакма довольно редко встречается в летописях, но подтверждением ее существования служат начальные строки «Повести о разорении Рязани Батыем»: «В год 6745 (1237). В двенадцатый год по перенесении чудотворного образа Николина из Корсуни. Пришел на Русскую землю безбожный царь Батый со множеством воинов татарских и стал на реке на Воронеже близ земли Рязанской». Пришел Батый осенью, остановившись на левом, более низком, «степном», «ногайском» берегу реки Воронеж Рязанского княжества. На правом же высоком берегу в то время находился если не древний сказочно богатый город Вантит либо городок под названием Воронег, то уж пограничная застава точно, которая и донесла рязанскому князю Юрию Ингоревичу (Игоревичу) вместе с послами татарскими требования царя: «Просяща десятины въ всем».

Историк Н. В. Валукинский сообщает, что Воронеж в те времена был почти весь в дремучих, непроходимых лесах, которые начали вырубать на строительство флота при Петре Первом и закончили в XIX веке. А если бы не спесь князя Владимирского Георгия Всеволодовича, который, видите ли, захотел биться с Батыем в одиночку, да трусость либо лень князей Муромских, Коломенских, Пронских и других, не говоря уже о Киевских, Черниговских и Новгородских, то неизвестно, смог бы «безбожный» двинуться далее, терзая и разоряя Землю Русскую, обламывая, словно прутья веника, разрозненные войска княжеские. Несомненно одно: соберись князья дружно да сплоченно, выстави свои дружины на высоком и укрепленном плацдарме — правом берегу реки Воронеж, окруженном со всех сторон лесами, и как знать, может быть, и не постигла бы их печальная участь в «неудобной» битве на реке Сити, где русское войско было разбито наголову. Да, видно, так угодно истории-судьбе... Юг Великой Степи оказался в те времена более могучим, чем Север.

Рядом со степью, севернее ее, находилась не менее прекрасная и величественная лесостепь, с чудными пейзажами, вековыми дубравами, пойменными заливными лугами, глубокими оврагами, «ярами», байраками и балками. Замечательный, поистине божественный ландшафт степи и лесостепи притягивал, словно магнит, не только животных и птиц, но и человека. Непролазные кустарники дерезы, дикой вишни, «гледа» - боярышника, глодаемого зимою птицами, колючего терна и других деревьев укрывали в своих зарослях диких животных и птиц. Видный натуралист Самуил Георгиевич Гмелин, побывавший с экспедицией в наших краях в 1768—1769 годах, отмечал уникальное, поистине сказочное убранство лесов и степей.

В дремучем Шиповом лесу Гмелин почти на каждом шагу встречал косолапых бурых медведей, затаившихся, готовых в любую минуту прыгнуть на спину, бесхвостых кошек-рысей, воющих в глубоких ярах и оврагах волков, горностаев, белок, куниц и многих других животных. В районе Боброва он охотился на диких лошадей-тарпанов и коз. На высоченных в три обхвата деревах ютились совы, филины, мохноногие сычи, тетерева, рябчики, глухари, в окрестностях Павловска гнездились журавли и цапли, в устье Икорца встречались бакланы, пеликаны - «бабы».

Еще богаче и многочисленнее представлен мир пернатых в смешанных и лиственных нагорных дубравах, в стоящих стеной борах, которые были значительно гуще и мощнее, чем в наши времена. Фазаны, пестрые и шустрые вертишейки, зеленушки, дубоносы, разноцветные дятлы, мухоловки-белошейки буквально кишели в зарослях деревьев и кустарников.

Сотни кукушек, сизоворонок, седоголовых дятлов, горлиц, клинтухов перелетали с ветки на ветку, чаруя взгляд и слух человека. Роились мелкие воробьиные птицы; славки, пеночки, дрозды, синицы, щеглы. А певчий царь птиц — соловей курский чего стоил! «Тёх-тёх-тёх-тёх!» — как бы долбит по чему-то серенькая птичка-невеличка в кипенно-белом чарующем черемухо-сиреневом раю. Затем плавный переход — «фить-фить-фить-фить» — зазывно звучит нежная услада, и вдруг — вершина птичьего мастерства, гимн половодью пьянящей и распускающейся Весны-красавицы — «чок-чок-чок-чок!» — феерией красок знойного пальмового берега заполонило округу степей, и, наконец-то, вот он, пик торжества, венец сладкозвучной мелодии, словно пулеметная дробь кастаньет: «трр-рра-рра-рра-ура!!», бьёт так по замершему сердцу, что капельки цветущей яблони тихо, словно перышки, срываются и падают на землю. «Господи, с ума сойти можно!» — плакали навзрыд степенные люди — поляне, слушая восхитительную, поистине божественную песнь соловья. «Вот это сила! Вот это мощь! — поражался заезжий купец-иноземец. — Почему же у нас на юге не поет так вот?» «Соловей-соловушка» — ласково гладил соловую гриву Сивки-Бурки широплечий казачина, снимая почтительно шапку-кубанку и лихо закручивая рыжий ус, улыбался довольной и щедрой ослепительной подковой: «Потому и не поёть. Дюже жарко ему у вас, тесно ему. А у нас, глянь, какие просторы, какая степь, гуляй не хочу. Наш он, степной красавец Соловей — царь певчих птиц. Слава ему и хвала!» За всем этим птичьим царством зорко наблюдали и управляли хищники степей, начиная от лесной совы, неясыти, сарыча, осоеда, кобчика, орла-карлика и балабона, орла-змеееда и кончая царями небес, рыбоядной скопой, мрачным обитателем степи орлом-могильником, диким орлом, орланом, неподвижно зависавших в воздухе и высматривающих свою добычу. Бывали случаи, когда скопа, запустив свои крючковатые когти в тело громадной рыбины, так и не могла оторвать ее от воды, уходя с добычей в глубину вод.

К «степным блюдцам», болотцам, озеркам, густо поросшим чеканом и камышом, словно крапинкам, затерянным в море колыханной степи, по весне слетались тучи пролетных гусей, лебедей, казарок, диких уток, кроншнепов и другой водоплавающей дичи.

Под Воронежем участников экспедиции поразили многотысячные колонии степных зверьков: сурков, байбаков и сусликов. По весне в яркой, полыхающей всеми красками, степи на утренней заре выходят из нор эти красивые, лоснящиеся от жира неуклюжие грызуны, становятся на задние лапки и свистят, перекликаются, «сурчат» многоголосым хором. Легкий ветерок клонит гибкий усатый ковыль — «шолкову траву» (от нее, видимо, «Шелковый путь»). Здесь же рядышком слушают эту заунывную песню степей огромная, словно страус, величественная и пестрая красавица дрофа, многочисленные стада юрких перепелов, снующих в зарослях трав, серые куропатки, стрепеты, выводки земляного зайца-слепыша улыбаются, кажут острые зубы, замер на мгновенье гибкий и проворный степной хорь, шмыгнула облитая золотом солнца степная лисица, вслед за притаившимся под кустиком, дрожащим от страха зайцем-русаком. Сотни грызунов степной пеструшки, серой полевки «прыскают» в траву от дикого секача, кабана-вепря, ведущего стадо на водопой. Свернулся шаром, выставив иголки, осторожный южный еж, юркнула в норку степная ящурка, спрятались под пнем-колодой змеи подколодные: медянка, полоз, желтопуз, шипит черная гадюка...

В степных лесах и перелесках, яругах и балках с пьянящим запахом барвинка и горицвета плодились лисицы, волки, барсуки, зайцы, хорьки, лоси, олени. Стада сугаков (диких коз), косуль, табуны диких лошадей — тарпанов выходили на степные просторы «посолонцеваться на солончаках», поваляться на речных травах. Под густым, непролазным разнотравьем шныряли выводки степных птиц: куропаток, перепелов, стрепетов, курочек. Тетерева, рябчики буквально гроздьями висели на заснеженных деревьях. Хоть палкой бей! Но самой яркой, самой колоритной фигурой степи, конечно же, был тур.

ТУР

«Камо, Туръ, поскочише,

своим златымъ шеломомъ посвъчивая».

из «Слова».

«Не тури возрыкали

у Дону Великаго

на полъ Куликове».

«Задонщина»

Тур — древний обитатель Земли, пещерный бык, «повелитель Великой Степи», могучий, «сказочно красивый зверь», бродивший несметными стадами от Дуная до синего Дона по широкому «Дикому полю», наводивший страх на все живое и окружающее своим злобным нравом и трубным громоподобным ревом. Турниры, поединки — видимо, от него. Великий Цезарь (100—44 гг. до н.э.) называл его Урус, скорее всего, от «русов», «россов», живших по соседству с ним, древние немецкие ученые часто упоминали его под названием «Aner», «Anerochs» или же коротко «Ur». В Польше и на Руси его называли туром.

Англы, древнегерманское племя, вторгшееся в Британию, называло его «bull» — «бул», видимо, от рева бугаиного. У украинцев — бугай — бык. У франков он назывался «taurean» — «таур». У римлян и испанцев «toro», в латинском языке — «taurus» — бык. У греков — «таурос» — «черный рос». Видимо, древние напрямую связывали быка Тура с племенами русов, а позже скифов. «Туркино» по-испански — темно-синий. Таурас, Тауэр — возможно, от него. У этрусков слово «тур» означало «дар». Возможно, Божий.

Любопытно, что в скифском «зверином стиле» нет ни одной фигурки этого животного. Это может навести на мысль, что в Скифии (VIII-I вв. до н.э.) тура не существовало. Но, вернее всего, он был, и были его изображения, просто изделия «скифских золотарей» не клали в могилы богатых людей из чисто этических и религиозных побуждений. Подробные описания тура крайне скудны, мало картин его с натуры, до нас дошли лишь смутные пещерные и наскальные рисунки. В старых хрониках упоминается, что последний тур был истреблен в 1627 году в Польше. Более или менее ясную картину мы находим у Брэма. Вот она: «Тур был гораздо стройнее и легче своих сородичей, хотя почти не уступал им по размерам. Высоконогий, мускулистый, с прямой спиной и высоко посаженной головой на мощной шее, с острыми и длинными светлыми рогами, тур был необычайно красив. Быки были матово-черные, с узким белым «ремнем» вдоль спины, коровы — гнедые, рыжевато-бурые. Водился тур по всей Европе, в Северной Африке, в Малой Азии и на Кавказе». В отличие от неповоротливого и массивного зубра, почти такого же обитателя прерий Северной Америки — бизона, мохнатого тибетского яка, короткорогого и твердолобого быка, одомашненного рабочего вола, терпимого буйвола, тур был на голову выше своих сородичей. Поражало его изящное телосложение, стремительность и отвага, решительность и храбрость. Хотя взрослый тур весил до 800—900 кг и был высотой до двух метров, но по складу тела и по нраву это был чрезвычайно подвижный и дерзкий зверь. За его агрессивность современники прозвали его «черным дьяволом», «рогатым страшилищем», «несокрушимым зверем». Даже конное войско боялось заезжать в густые заросли степей, опасаясь нападения туров, шли по шляхам.

Совершим и мы, уважаемый читатель, мысленное путешествие по странам и континентам вслед за диким пещерным быком, не знавшим ни преград, ни границ, ни препонов, шедшим бесчисленными стадами по девственно-первобытной земле Европы и Азии. Многочисленные стада его бродили по берегам теплой Атлантики, близ Бискайского залива (древние именовали его Галльским морем — в честь галлов, первобытных племен, населявших Францию с незапамятных времен. Не исключено, что галлы — «черные» — получили свое название именно от черного Тура.). Франки, завоевавшие Галлию в V-VI веках и потеснившие их к востоку, оставили довольно многочисленные упоминания об этом животном. Прежде всего, город Тур на Луаре, Туар на реке Туэ, область Турэн близ Парижа, Тюри-Аркур близ Кана, Туркуэн, севернее Лилля, Турнон-сен-Мартен, Плесси-ле-Тур — замок короля Людовика, и далее уже в Бельгии — город Турнэ и Тюрнхаут севернее Антверпена. Винтертур, Турбенталь, область Тургау, Золотурн и река Турв Швейцарии, Туррах и Кампо-Турес близ Тироля в Австрии, Турсбю в Швеции, Тюрних близ Кельна. Именно в городке Туре вел свои проповеди знаменитый Мартин Турский (316—397 гг.) — христианский монах-отшельник, святой покровитель Франции.

За древними германскими племенами — западной ветвью «русов», двигавшимися на запад, в земли Тюрингии, шли и стада туров, и не исключено, что они обитали в этих живописных местах еще ранее. Так или иначе, именно от них, древних туров, поразивших воображение тех первобытных племен, и пошли названия германских «тюрингов», многочисленного народа, жившего в раннем средневековье в предгорьях Гарца и в густых, непроходимых лесах Тюрингии.

Легендарный славяно-русский князь-король Артур — хозяин «Круглого стола», высокий, светлокудрый потомок «ярых ариев», мужественный, словно тур, за что и получил прозвище Артур, во II веке нашей эры, находясь на службе у римского императора Марка Аврелия, заскучал от безделья и отправился с восьмитысячным, хорошо вооруженным отрядом искать удачи в туманные земли далекого Альбиона. Кавалеристы Артура — голубоглазые славяне, — трубя на всю Европу, в черных плащах и со знаменами, были приглашены англичанами на имперскую службу, да так и остались в Британии, продлевая род русичей. 06 этих далеких событиях, опираясь на поэму Гальфрида Монмутского, пишет известный британский историк Ховард Рид. По другим версиям, Артур появился в этих краях несколько позже, в V - начале VI века, выступая в роли вождя кельтов.

Знаменитая испанская коррида, корни которой тянутся в средние века, вне сомнения, была более ожесточенной и кровавой, чем нынешняя, ведь на арену гнали самого тура. Нетрудно себе представить, какие чувства испытывал тореадор при встрече с диким, необузданным животным. Зачастую поединок и заканчивался в пользу последнего, что еще более накаляло страсти безумствующих и темпераментных испанцев.

Город Турне близ Валенсии, река Турия, Торресилья, Торре-дель-Кампо и другие следы тура в солнечной Испании говорят о многом. Именно здесь, в солнечной и сияющей Испании, в Кантабрийских горах, близ местечка Альтамир, в одной из пещер местный житель Марселино Саутуколе чисто случайно обнаружил древние наскальные рисунки с прекрасно сохранившимися изображениями быков-туров, бизонов, лошадей. Всего 25 фигур.

Перенесемся в соседние земли «Желтого сапога», то бишь, Древнего Рима и Греции, где тур был особо почитаем. Турин — на северо-западе страны, Кампо-Турес и многочисленные Торре — «черные» — красноречиво говорят о его присутствии в здешних местах.

В Пунических войнах (III век до нашей эры) между Римом и Карфагеном упоминается город Метавра, близ которого шла ожесточенная битва. Брат Ганнибала (247—183 гг. до н.э.), Госдрубал, пытался пробиться в Италию на помощь, но погиб.

Древняя Эллада и седьмой из двенадцати подвигов Геракла, в котором царь Эврисфей приказал привести к нему критского быка, отличавшегося необычайной силой и свирепостью. Получив разрешение царя Крита Миноса, Геракл в невероятно трудной борьбе все же осилил и усмирил ярость животного и привел его к Эврисфею. Царь же, испугавшись жуткого и мрачного вида быка, приказал отпустить его на волю. Критский бык, он же тур, добравшись до Аттики, начал опустошать поля в окрестностях Марафона”. На фресках дворца Катозакро сохранились изображения этого животного. «Игры голых юношей» (дабы случайно не зацепил рогом) — будущих тореадоров, дразнивших его цветными красноватыми платками, запечатлел античный художник.

Особо почитали и гордились туром древние поляки-ляхи, где охота на него считалась верхом мужества и риска. Польские короли и шляхта в средневековых замках украшали стены мохнатой головой тура, пили вино и другие напитки из рога этого животного, да и вообще тур считался национальной гордостью Польши. Торунь, Турек и многие другие места в Польше позволяют судить об этом. На прекрасной и поистине древнерусской земле западных славян, в густых буковых и грабовых лесах водилось несметное количество этих животных. Турка, близ всемирно известного курорта Трускавец, Тур-озеро на Волынщине, Туровы леса и реки на Галичине — откуда бежали «галицы стада», да и дремучая Беловежская пуща, позволяют говорить о его присутствии. Турийск, «Туровский крест», загадочный, целебный и растущий ежегодно на глазах у жителей города Турова в Белоруссии, Златоуст Кирилл Туровский — все это следы Тура на древней земле западных русов.

Небезызвестный «батуринский клад», якобы схороненный гетманом Мазепой во время «Полтавской баталии» под Батуриным, по другим источникам, где-то севернее Одессы, в районе Кодыма, до сих пор не найден.

В древности славяне, сравнивая мысы, утесы, речные пороги с мощными рогами туров, дали названия этим местам: Запорожье, Кривой Рог, Таганрог и т.д.

«По дошедшим до нас описаниям и изображениям тура,— пишется в одном из жемайтских документов, — это была очень крупная порода быков черной масти с чрезвычайно большими рогами». В болотах Белоруссии, Украины, под Пинском находили большие черепа быков с сильно развитыми рогами. Про тура упоминали на праздниках — колядках, в песнях славян, пословицах и поговорках. Майские праздники назывались «турицами». Под «Тура» рядились молодые во время игр и забав.

Видели его и в Румынии, Бессарабии, близ городов Турда, Турбуря, Турну-Мэгуреле, на границе с Болгарией и в других местах, а также на реке Туре близ границ Венгрии и Румынии.

В наше время весьма трудно проследить путь этого животного, так как последний тур, как было сказано выше, истреблен в Польше в начале XVII века.

Убит он был не королем польским либо знатными шляхтичами, доблестными воинами Володыевскими, Чарнецкими либо Кметицем, а простым сбродом народа, гнавшим с кольями и рогатинами старого тура и буйволицу по Королевским лесам и гатям. Стельная корова недолго боролась, засев передними ногами в мочажине. Ее и добило озверелое мужичье. Тур же из последних сил тянул в глубину леса, в непроходимую чащу. Но и его подвела усталость. Окружили черного великана, приперли к стене дерев. Закрутил мохнатой головой великан, завертел рогами. Двух подвыпивших храбрецов поддел, только позвонки хрустнули. Но нутром чуял, не выкрутиться ему на этот раз из окружения. И верно: метко вонзилось под лопатку брошенное кем-то копье — тройчатка. Подкосились ноги у лесного буйвола, и нежные телячьи губы испустили последний пар. Воловьи очи грустно глянули в небеса, на свет Божий, и чистая слеза скатилась в траву. «За что?» — пронеслось в мозгу у быка, и тьма затянула поляну навеки. Вот так буднично оборвалась жизнь последнего из туров, закончился туров корень.

Практически же основное его поголовье исчезло гораздо раньше. В «Хронике» епископа Адельгейда упоминается следующий факт: когда послы французского короля Генриха 1 Старого, приехали за невестой Анной Ярославной в Киев, в 1036 году, то они весьма удивились, увидев тура в окрестностях Киева, так как в Европе он был практически истреблен. Уже в те времена французским королям — страстным охотникам — остались только олени, кабаны да волки. Туры же не упоминаются ни разу в европейских хрониках с конца XII и до конца XV веков. Кстати, Анна, одна из дочерей Ярослава Мудрого (978—1054 гг.), везла в Париж (по ее признанию, не город, а большая Деревня) более 50 сундуков с платьями и нарядами и обширнейшей библиотекой. После смерти Генриха 1 «Птицелова» пользовалась большим уважением и авторитетом среди парижан.

Видный русский историк В. Н. Татищев пишет об Анне следующее: «...ибо по-еврейски Анна, по-русски «благодать», «единость». «Ханна» — по-древнееврейски «милость».

Прерывистый след его мы наблюдаем чисто поверхностно, по памяти народной, ибо места его обитания неоднократно меняли свои названия, этимология же многих слов весьма неясная. Турнов — в Чехословакии, да и та же Быстрице — одно время называлась Быстурица, Троян в Югославии, Трутнов — в Чехословакии и много других.

Сказочно прекрасная земля «русов» - калужан и древняя Таруса — с загадочными пещерами, мимо которых «толочили» степные травы и пили чистую, незамутненную воду в речке Торусе — «Турьей реке» — стада диких быков-туров. Шатура, Туров, Турово — все это следы тура в сердце России. Тур — бык, а точнее, его голова, были изображены на одной из дощечек Велесовой книги, видимо, за его отвагу и храбрость. Читаем древнейшую славянскую Библию: «И это было, когда Свентояр, один из князей, которого выбрали из борусов (возможно, «белых русов»), вооружил их и пошел на готов из Воронежца. (Древнейшее городище близ современного Воронежа). И было там десять теме («тьма» — конное войско в десять тысяч человек) отборных конных воинов и никаких пеших, и так бросился на них. И была там сеча злая и короткая, и та усилилась до вечера. И готы были поражены». Перед вами картина одной из величайших древнейших схваток в Великой Скифии начала V века нашей эры. «О, майн гот», — зализывали кровавые раны уцелевшие воины, возвращаясь нехожеными тропами к своему роду-племени, вспоминали, как перед битвой молились своему Богу. «Gott mitt uns» — «с нами Бог». Подтверждением сего немаловажного события служит «Степенная книга», написанная летописцами во времена Ивана Грозного. Находим интересующее нас место: «Еще же древле и царь Феодосий Великий имяше брань с рускими вои; его же укрепи молитвою великий старец египтянин именем Иван Пустынник». Иван Пустынник обладал даром волхвования. Византийский царь Феодосий Великий, покровительствующий готам, действительно натравливал их на Русь. Готы же захватили не только Воронежец, но и Киев, другие города Скифии. Битва их с русами произошла где-то на Дунае, и не исключено, что и на степных просторах под Воронежем. Вот как далеко вглубь столетий завела читателя бычья голова — филигрань. Она, эта упрямая голова тура, лишний раз подтвердила мнение, что история Руси берет свое начало не с Рюрика, не с Киевской Руси, а гораздо ранее. Современный эстонский город Раквере, упоминаемый в Псковской летописи под 1286 годом как Ракобор, был построен задолго до нашей эры на древнем городище эстов «Тарванпя» — «голова тура». Позже немцы построили замок Везенберг (по-нем. wisent — «зубр», berg — «гора»). И сюда, на север, в зеленую Прибалтику, заходили стада древних туров. Тюри, Тарту — старинное эстонское городище Торпатум — «голова быка». Следы этого дикого зверя ведут и еще севернее, в Финляндию, в город Турку.

В отличие от древнегреческого Кентавра на Руси и, в частности, на Севере, обитало громадное существо под названием Китоврас. «Стань человечь, а ноги коровьи» размером с копну, ибо «жену в ухе носил», никого не боящееся, «не ходил путем кривым, но только — прямым», даже царя Соломона забросил на край земли. Но забросил не рогами либо копытами, а крылом. Значит, это существо было крылатым, но облика бычьего. Китоврасу — крылатому человеко-быку — поклонялись славяне. Изображения его находят в бронзовых зеркалах, на вратах Софийского собора и в других местах Земли, например, в долине Тигра и Евфрата, в Египте.

Из турьего рога пил «меды сладкие» Добрыня Никитич за столом у киевского князя Владимира. Да что там меды, слух его услаждала древняя, как сам тур, роговая музыка, издревле почитавшаяся на Руси, не уступающая по звучанию духовым, а то и симфоническим оркестрам. В роговом оркестре каждый рог имел свой определенный тон, играл только одну ноту. Число рогов доходило до 48, а иногда и более. Звучание его было необычайно сильным и мелодичным, слышалось за десятки верст.

«Храбрые же витязи, достаточно испытав оружие свое над погаными татарами, со всех сторон бредут на трубный звук», — пишет летописец о победе на Куликовом поле. У князя Юрия Долгорукого было 30 знамен, труб и бубнов — 140. Святослава в Болгарский поход сопровождали «бубны, трубы и сопелки».

Да и само слово «труба» — в древности «туруба» — берет свое начало от рога турова. «Баба» — от тюркского «отец», «дед». Другого «инструмента» у людей того времени попросту не было под руками. Именно трубные, громоподобные звуки издавал туров рог скифам, славянам, собирая, «стягивая» их под «стяги» — знамена — перед походами и битвами.

Туров — роговый военный оркестр был прародителем современных полковых оркестров.

Да и нате же гулкие бубны, тулумбасы, барабаны, собирающие воинский народ «на рать и славу», натягивалась тугая и прочная бычья, то бишь, турова кожа.

Кстати, восточное слово «тулумбас» относится к доисторическим временам «страны Туле», где «тул» — «гора», «вершина», а «бас», «баш» — «главный», «верховный».

Именно так оно и было в глубокой древности, когда на возвышенности, на горе, на бугре стояли скифские, славянские барабанщики и били в громкие бубны, барабаны, тулумбасы, дули в рога туровы, собирая народ для слова царского либо княжеского.

Официально принято считать, что отцом роговой музыки является Яган Мореш — чех-валторнист, служивший капельмейстером в оркестре А. Л. Нарышкина, обер-егермейстера при царском дворе Екатерины II, в середине 50-х годов XVIII века. Но, как он сам утверждает, «сие искусство» передалось ему от деда и прадеда, живших в Южной Моравии.

Роговая музыка — это древняя музыка славян, скифов. Звуки бычьего рога, необычайно громкого и мощного, гулким эхом разносились по первобытной и девственно-красивой земле Великой Скифии. Звери и птицы замирали. Ведь рог — это символ охотника, воина. Звучание рога — это призыв к ловле, к сборам, к войне, это клич мужественным и сильным людям.

Громкий трубный звук из турьего рога служил сигналом для скифов и славян. В нем слышалась и радость побед, и горечь поражений. От трубного звука рога турьего появились на земле русской реки Трубеж, Труёв, город Трубчевск на Брянщине и село Труево под Пензой, а также фамилии воевод и графов Трубецких, Трубицыных, Трубачевых, Трубодуровых, Трубчевских и т.д.

Сытые жеребцы и лоснящиеся кобылицы, заслышав звук турьего рога, словно по команде, бесились, били копытами, срывались с поводьев и бешено мчались, словно на крыльях, по бескрайней степи. Дикая кровь играла в мышцах животных, напоминая им табунные времена. Казак улыбался, завистливо покусывая пышный ус, прятал бычий рог за спину.

И неслучайно до наших дней дошла поговорка «взять быка за рога» — т.е. смелый, решительный поступок, в чисто русском стиле.

Услаждали слух Ивана Грозного, римских и греческих послов «рогострунцы» из Галича и Новгорода. Петр I слушал роговую музыку под Воронежем и Орлом. Она звала в бой, переполняла сердца, после нее у человека вырастали крылья и гордость за Отчизну.

Александр Островский, боготворивший старинную, чисто славянскую, громоподобную, не уступающую по мощи и силе звучания органной роговую музыку, восклицал: «Где роговая музыка, я вас спрашиваю? А, бывало, на закате солнца, над прудами, а потом огни, а посланники-то смотрят. Ведь это слава России!».

«Слава России» — древние роговые оркестры, берущие свое начало от бычьего, турьего рога,— прекратили свое существование в середине XIX -начале ХХ веков. У древних пруссов, балтов, ятвягов, жемайтов каменные идолы держат в руках рог Тура — символ власти.

Но наиболее древнее изображение женщины с рогом быка, насчитывающее около шестнадцати тысячелетий, открыл француз, доктор Пяллан Писатель В. Щербаков, комментируя эту находку, считает, что барельеф следует считать не рогом изобилия, а самым настоящим древним письмом «Вот почему картинку с женщиной и рогом следует читать, а не рассматривать. Рог — это первый слог в древнейшем из записанных слов: «ро». Женщина — два следующих слога: «жена». Все вместе читается: «Рожена», или, по-современному, «роженица». Кстати, в древности славяне с помощью рога заговаривали женщин, неспособных к деторождению.

Бычий рог означал не только вершину зрелости и славы мужчины, «пившего меды сладкие» из верхней, широкой части его, но и более раннее, детское времечко, когда в искусно отделанный рог наливалась молочко и младенца царского либо барского кормили из рога — «кормилки». «Он еще на рожке», «он вырос из рожка», т.е. уже не сосунок, не «цмакальщик», вскормленный молоком, а уже может есть другую, более твердую пищу. Так и рос человек, от узкого к широкому.

Как ни поверни рог бычий, турий, в любом случае он означал силу, крепость, власть, могущество, сытость и надменность, кичливость. Эти-то высокомерные качества и приводили зачастую мужей-рогоносцев к страшной болезни-ревности, когда девы неверные рога им наставляли, а противники — любовники — рога эти сбивали. «Сбить с кого-либо рога» означало усмирить, опозорить.

Накинуть аркан, волосяную петлю, на рога молодому бычку — туру — и привести его в стойло, в загон, считалось высшей доблестью у славян-полян. Кстати, тур заматеревший и неспособный к любовным играм, так же, как и лев, тигр, уходил из стада и умирал в одиночестве. Такова жизнь.

Ареал обитания этих уникальных, поистине потрясающих животных невероятно широк и многогранен. Следы его тянутся из Дикого Поля на Урал, далее в Сибирь, в Среднюю Азию, Китай, Индию и даже на север Африки. О древнейшем животном сложено много легенд, сказок и мифов. С именем тура связано одно из сенсационных археологических открытий в южноуральской степи близ Челябинска, города древних ариев — Аркаима, столицы великого вождя Заратуштры («Зара» — «солнечный», «божественный», «туштра» — он же «Туров»). Заратуштра — великий пророк, предположительно живший в этих краях в VI веке до н.э., положил начало зороастризму и был похоронен в громадном кургане-мавзолее близ таинственного «спиралевидного» Аркаима. По описанию очевидцев сей город напоминал чем-то Трою либо Атлантиду. И те и другие строились по одному принципу: широкого, спиралевидного круга с центром богов, жрецов, знати посредине, с величественными храмами и алтарями, боготворившими быка-тура. Аналогичный и величественный алтарь, так называемое «Медное море» в виде громадной чаши, опирающейся на нескольких быков, мы обнаруживаем в величественном храме царя Соломона в Иерусалиме, Археологи утверждают, что сюда, на восток Великой степи, направились волхвы в XVIII - XVII вв. до н.э. и приказали заложить «на вогнутой тарелке» степи древний город туранцев, турамов, а позже тюрков — Аркаим. Возможно, его штурмовали иранцы в знаменитой поэме великого персидского поэта Абулькасима Фирдоуси «Шахнаме», и не исключено, что и соседние крепости:

«..Рыть землю под крепостью стали затем;

И до половины подкоп доведя,

И рано бойцы по веленью вождя

Под стены твердыни столбы подвели

И, черною нефтью облив, подожгли,

И рухнул воздвигнутый Туром оплот.

Пыль вздыбив, дружина рванулась вперед.

Мечом защищали родимый свой кров,

Свое достояние, жен и сынов

Туранцы, без устали бились они.

Но лучше б на свет не родились они!»

Тургояк, Турналы, Турбаслы на Южном Урале, а не исключено, что и сами Уральские горы, то бишь, Рипейские, Рифейские, как их называли сотни лет назад, имеют отношение к туру. Туровец, Ерахтур, Турки, Туринск, Мантурово — все это следы черного, дикого животного, разбросанные по необъятным просторам России.

Стада туров паслись в Тургайских степях, возле реки Тургай. Кстати, «Туран» — от тюркского «солончак», «солончаковый луг». Сюда вместе с другими животными приходили стада диких быков полизать соль, посолонцеваться после долгой и продолжительной зимы.

Туры обитали и далее за Уралом, в далекой Сибири, в Туруханском крае, где они вольготно паслись, а к зиме спускались на юг, к реке Туре, Турану, ведь климат в те времена был менее суровым, чем нынешний.

Следы их ведут и далее, в Монголию, к Тургэну и Барун-Туруну.

Видели их и в Грузии, близ Чиатуры. Стада пещерных быков пили исключительно чистую воду в «Мтквари» — Куре, ими же восхищались турки близ Ардаганчая. «Чай» по-турецки — «река».

Именно сюда, в цветущую и прекрасную Колхиду, испытав множество приключений, прибыли аргонавты с помощью покровительствующих им богинь Геры и Афины за золотым руном. Арго — великий строитель корабля, в честь него и было названо судно и его мореплаватели. У древних жителей Колхиды, которыми в те времена управлял царь Ээт, существовал проверенный способ добычи золота из горных речек, на дно которых опускали шкуры диких коз либо баранов, в завитках шерсти и застревали камушки золота, отсюда и «золотое руно». За ним-то и плыл Ясон — «целитель» и его спутники по приказу царя Пелия.

Царь Колхиды согласился отдать руно, но с условием, что Ясон запряжет в плуг страшных и неукротимых «медноногих, изрыгающих пламя огромных быков, вспашет на них поле и засеет его зубами дракона». Что тот и сделал. В диких, необузданных «медноногих быках, изрыгающих пламя» угадывается мощь и ярость черных великанов туров.

Кстати, у греков, римлян, фракийцев, скифов существовал обряд, так называемый «тауроболиум», когда красавца-бычка, скрученного по ногам, подтаскивали к яме и закалывали. Стекающей вниз, бьющей фонтаном бычьей кровью умывались либо воины, либо правители. Ее же и пили, набрав в чашку. Бычья, турова кровь считалась священной и очищающей, омолаживающей и придающей силу и храбрость. Им же, крутолобым красавцам, поклонялись и древние жители Азербайджана — азарбадагане («азар» — «огонь», «бадаган» — «собирающий»), близ Турианчая и далее к широкой и полноводной красавице Куре, впадающей в Каспийское море. Бык по-азербайджански «окюз».

Непобедимому Туру поклонялись многие народы Кавказа, справедливо полагая, что именно он стоит на вершине пирамиды многих животных и птиц. Позже ученые назвали это явление анимизмом, т.е. поклонением духам животных.

В далекой Индии, где культ коровы почитается превыше всего, на самом юге, близ Мадраса, находится город Туруччираппали, а неподалеку еще один городишко, Атур, южнее Хайдарабада — Гунтур. На юге Пакистана — Турбат. Турумба-эш-Шария в Сирии, в Саудовской Аравии — Тураба, на Синайском полуострове — Эт-Тур.

Знатоки-востоковеды возразят, что Тур за Уралом и перед ним связан с божеством Тенгри. Все верно: тур — действительно более широкое понятие. «Тур» — «дар неба», «удача», «город» и т.д. «Тур» в иранской мифологии — родоначальник туранцев. Но ведь и сам Тенгри многообразен, многолик и неоднозначен. А один из его образов и является покровителем бычьих стад, скотий Бог.

Любопытно в связи с этим проследить тонкую ниточку — связь древнейших мифов, легенд, сказаний, так или иначе связанных с именем быка.

Бата — в египетской мифологии один из древнейших Богов, изображенных в образе быка. (Бата — отец. Батый — из рода отца.) А если конкретно, то Бухис, в египетской мифологии — черный бык. Центром культа был город Гермонт, на главной площади которого находился некрополь Бухеум, где торжественно хоронили мумии быка. Наивысшего почитания Бухис достигает в IV в. до н.э. при римских императорах династии Юлиев — Клавдиев — Флавиев. Известный археолог Огюст Мариэтт, открывший в 1851 году в долине Саккара древнейшую усыпальницу золотых быков-аписов, и не предполагал, каким почетом и уважением пользовались эти животные в Древнем Египте. Из многочисленных стад диких быков-туров, бродивших по сочнозеленым берегам Нила, выбирался, по повелению жрецов, наиболее сильный и крупный молодой самец с невероятно длинными рогами. Его усыпляли, кастрировали, тщательно мыли, обрезали рога и начищали до блеска копыта. Затем смирного и покоренного доставляли во дворец фараона, украшали цветами и золотом, поили и кормили отборнейшим кормом, а в дни празднеств торжественно зажигали огни и выводили быка-аписа на площадь на поклонение толпам народа. По достижении преклонного возраста быка топили, бальзамировали и отливали в честь него золотое изображение, складируя их в специальные усыпальницы, — на такую и наткнулся Огюст Мариэтт. Не исключено, что загадки быков-туров выведут современную цивилизацию на более древние миры, подобные Атлантиде.

В стране правили десять братьев — царей, но общее правление Атлантидой осуществлял Совет, на вершине которого стоял Посейдон. Его воля считалась священной. Бык был воплощением Посейдона.

«Остров Атлантида погиб в один день и в одну бедственную ночь» — пишет Платон. Такова была воля Зевса. Волны океана накрыли остров. Где находилась Атлантида и почему она погибла? На эти и другие вопросы человечество до сих пор не находит ответа. «Ищите, да обрящется».

В середине XIX столетия английский археолог Остин Генри Лейярд при раскопках холма Нимруд (близ Мосула) обнаружил статую ассирийского бога Мардука, изображенного в виде крылатого человекобыка, затем спустя некоторое время еще несколько пар крылатых быков с головой человека. Вот вам и славянский Китоврас, забросивший царя Соломона своим крылом в дали небесные. А не исключено, что древние евреи и наблюдали полеты царя на крылатом быке. Минотавр — он же человекобык — еще покажет себя в Древней Греции.

В Двуречье между Тигром и Евфратом в 1—1 тысячелетии до н.э. бык выступает в образе лунного божества. У древних шумеров национальный герой Гильгамеш покоряет быка.

В Вавилонии (совр. Ирак) во времена правления шестого по счету царя, Хаммурапи (1792—1750 гг. до н.э.), в центре столицы Вавилона была построена 90-метровая семиэтажная башня — зиккурат. На самом последнем золотом этаже цари приносили в жертву богу Мардуку обильные дары, а на вершине башни сверкала на солнце оббитая золотом громадная голова священного быка с синей бородой из лазурита.

Баубис — в балтийской мифологии «Бог скота», «Бог коров и быков», «Бычий бог» от «baubti» — «реветь», «мычать». «Буйвол» — также от мычания «б-у-у-у» и «вол».

Босели («хлев») — в грузинской мифологии Бог-покровитель стад и земледелия. На национальном празднике «Бослоба» именно он является главным персонажем, выступая в роли быка-производителя.

Боян — в восточнославянской мифологии внук Велеса — скотьего Бога. Поэт и певец. Не исключено, что Боян — пастух, загонявший и направлявший стада коров и быков, чарующий их своей волшебной музыкой. Славяне на Илью-пророка закалывали быка в дар громовержцу. Считалось, что бычьи рога и черепа отпугивают злых духов. Глиняная модель древнейшего храма, украшенного бычьими рогами, обнаружена в поселении трипольской культуры близ реки Рось. Символ бизона характерен для Чатал — Хююка (Малая Азия, VII - VI тыс. до н.э.).

В индуистской мифологии Нандин — белый бык, на котором ездит бог Шива, иногда и сам Шива, — представлен в образе быка.

«Буха — Нойон — Бабай» — буквально «Бык — господин — батюшка» — один из главных персонажей в образе громадного быка, громоподобно ревущего и несущегося сломя голову по берегам Байкала. У бурятских народов Сарь — Саган — тенгри — громовержец. «Багатур» — величественный воин — защитник людей, он же русский богатырь — освободитель плененных.

Предком великого Чингисхана, согласно монгольской легенде, был Бодончар — желтый человек, небесное божество, по одной из версий, выступающий в образе быка.

У кельтов «Таранис» — также «громовержец», именно от него произошло мощное орудие «tarann» — «таран», «гром».

Ну, и, наконец, само название Европы, так или иначе, связано с быком. Зевс — громовержец, превратившийся в быка, похищает «широкоглазую» Европу, дочь финикийского царя Агенора. От нее-то и произошло название западной части евразийского материка.

Существовали и народы древние, берущие начало от него: «уры» — степные арийцы, «туры», «туроны» — галльское племя, «турки», «тюрки», «торки», «туркмены», «туркестанцы» и др.

Арабы и славяне называли турок « разбойниками», хотя сами они называли себя османами либо оттоманами. По фамилии их царя.

Птолемей во II веке по Рождеству Христову пишет о «стурнах», в которых И. Е. Забелин видит «туровцев», живших в бассейне небезызвестной реки Припять. Неподалеку от нее находилось Тур-озеро, Турья река, город Турийск и Туров-град.

Не исключено, что за названиями многих современных городов и поселков, рек и озер Европы и Азии, менявшихся неоднократно, всплывет и появится на свет божий еще один след тура. Автор лишь поверхностно означил наиболее яркие, дошедшие до наших дней отметины этого дикого, но поистине прекрасного животного.

Вот, например, всемирно известный город-курорт Цюрих, упоминаемый во II веке н.э. как римское поселение Turicum — «поселение туров», этимологи почему-то трактуют как «поселение у воды», от «dur» — по-кельтски «вода», хотя явно бросается в глаза начало турово. И таких примеров достаточно.

Туры питались в основном травой и желудями. Зимой они откочевывали в густые леса, на север степи. Гон у них начинался осенью, отел маток весною. Турица ходила с дитем около года. Жуткой и мрачной представлялась немногочисленным зрителям схватка туров за обладание маткой-турицей. Вот, переплыв степную речку и отряхнувшись, выходит на берег черный, словно мавр, чеканный, высокий зверь с белыми, почти метровыми прямыми и острыми рогами и, принюхиваясь к поникшей траве, внимательно осматривает тигрово-желтыми с красными ободками глазами окружающую местность. Все вокруг замирает под грозным царским взглядом. И вдруг вдалеке, за чащей лозняка и ольшаника, слышится утробно-раскатистый рев. Это клич, вызов к поединку. Он еще раз отряхивается, черная шкура блестит, переливается в лучах закатного солнца и, подняв кверху крутолобую «со звездой» мохнатую гриву, нюхает чистый воздух. Учуяв противника, плотно прижимает уши к воловьему затылку и, принимая вызов, трубит паром, что есть мочи. «У-у-у-р-р-р» — катится по лугу громовой рокот великана-самца. Сыплется с дерев кроваво-багряная листва, прячутся звери и птицы, дикие кони-тарпаны прыскают в разные стороны. Упаси бог встать на пути великана!

Соперники сближаются. И вот уже слышится хорканье матерых быков, хруст веток, слюна закипает во рту, глаза наливаются яростью, мышцы дрожат и перекатываются неуемной силой, рога, как пики, выставлены вперед. Сказочная и вместе с тем потрясающая картина! Это вам не поединок лосей либо оленей, когда те, схлестнувшись, сцепившись рогами, кружат по поляне и, наломав друг другу шеи, кто-то из них осознает, что он слабее, и, дрогнув, уступает, покидая место боя. Совсем другое — битва туров. В ней борьба идет не на жизнь, а на смерть, ибо в основном она и заканчивалась если не смертельным исходом, то глубокой раной. Ведь при роковой «сшибке», при ударе «лоб в лоб» не было ошибки. Страшные рога попадали либо в грудь, либо в шею, поражая при этом жизненно важные органы. Зачастую оба и падали замертво на поле брани. Туры редко доживали до старости, умирая, как прочие животные, естественной либо от хищников смертью, они погибали в турнирах, как истинные бойцы, поединщики «Дикого поля».

Читатель задаст вполне резонный вопрос: «Ну почему такие мощные, воинственные животные не дожили до наших дней?» Ответ прост: тур и человек не могли долго ужиться вместе, рядом. Они по характеру несовместимы. Ведь тур не поддавался ни приручению, ни дрессировке, он не подчинялся чужой воле, не прогибался, не приспосабливался. Видимо, это его и погубило. Выживали более гибкие, послушные, податливые, хотя и менее сильные.

Кровь и характер тура были первой, высшей группы, к ней же относились и воинственные скифы, и прочие «пассионарные» буревестники, морские разбойники, кровные братья тура. Ведь не со времен Максима Горького, а гораздо ранее известно: «...рожденный ползать летать не может».

Так и среди людей: гибнут в неравной борьбе более сильные, храбрые, упрямые, не поддающиеся на сделки. Турниры, поединки, дуэли... Сколько на Руси погибло, сломалось прежде времени молодых, талантливых людей с твердым, как сталь, туровым, несгибаемым характером... Туровы, Туркины, Турусовы, Тураевы, Туркестанские, Туревские, Турчаниновы, Турищевы и другие «урчащие» произошли от него. Старинный дворянский род Тургеневых, орловские воеводы и князья Туренины, татарские Тургаевы, принцесса Турандот — все они каким-то образом связаны с ним.

Поражая древних людей своей отвагой, красотой и храбростью, тур невольно вызывал восхищение, а вместе со страхом чувство зависти. Поэтому многие вожди племен, кочевые люди старались заполучить его имя (тотемизм).

Охота на туров в те далекие времена была чрезвычайно трудна и опасна, так как «они, — пишет Брем, — обладали диким и злым нравом, не боялись человека и были очень агрессивны. Врагов у них не было: волки против туров были бессильны». До нас дошло упоминание о туре и других обитателях Великой степи в «Поучении Владимира Мономаха», написанном предположительно в 1117 году.

Мономахом он прозывался потому, что был сыном Анны, дочери византийского императора Константина Мономаха. Дедом его был Ярослав Мудрый. Великий князь пошел в отца, знавшего пять языков, выносливого и сильного воина, настоящего охотника. Вот перед вами картинка княжеской охоты: «Коней диких своими руками связывал я в пущах по десять и по двадцать... Дикий олень меня бодал, а из двух лосей один меня ногами топтал, дикий кабан — вепрь на бедре меч оторвал, громадный медведь мне на колене потник прокусил, лютый зверь (вот она, еще одна загадка Степи!) вскочил ко мне на бедра и коня вместе со мною опрокинул». Что за лютый зверь? Рысь — мала, горный барс, пантера в наших краях не водились. И в летописях всплывает еще одно таинственное животное Степи — «пардус». Может, это был мощный леопард либо его более крупный сородич, кто знает, но, судя по описанию, — зверина не из маленьких.

У малоазийцев Чатал-Гююка леопард-«капрас» был священным зверем, культом почитания, у этрусков — расенов, живших в Италии задолго до нашей эры, существовала легенда, по которой самка леопарда выкормила детеныша человека (надгробие из района Чертозы, изображающее сцену кормления ребенка самкой леопарда, хранится и поныне в музее города Болонья). Именно от этрусков перешло в древнерусский язык слово «пардус» — «леопард».

Как малоазийцы, фракийцы, так и этруски, скифы, почитая леопарда, считали себя «сынами леопарда», видимо, от того детеныша, вскормленного самкой леопарда, а он уж, поверьте, был не из робких. Но не следует забывать, что на Руси испокон веков водилось не менее хищное животное, только бесхвостое, под названием «рысь».

«Капрас» — «пардус» — «рысь» — «леопард» — как много общего в этих словах, берущих свое начало от этрусков к русам!

Горяч и необуздан был в молодости Владимир Мономах, не по годам развит, силен и воинственен и не случайно именем его пугали половцы своих смуглолицых детишек. Слава его гремела за пределами Великой Степи.

В. Н. Татищев рисует нам облик вождя: «Лицом был красен (т.е. красив), очи велики, власы рыжеваты и кудрявы, чело (лоб) высоко, борода широкая, ростом не вельми (не слишком) велик, но крепкий телом и силен».

Зимой любил ходить на лыжах и купаться в проруби, и не случайно его полюбила английская принцесса, дочь короля Гарольда, погибшего в битве с Вильгельмом Завоевателем при Гастингсе, белокурая и бледнолицая Гита. Тяжело перенесла восемнадцатилетняя болезненная англичанка путешествие в Скифию. Сначала море, затем болотистая Нева, холодное Ладожское озеро, стылый Волхов. Так и не прижилась она на земле смоленской, родив ему сына-первенца Мстислава и уйдя в мир иной в возрасте тридцати двух лет.

Более 80 крупных походов совершил Мономах, а мелким — «несть счету», более 200 лучших мужей — князей, ханов — перебил и взял в плен. При всем том всегда оставался человеком, не терял разума, помогал нищим и обездоленным, а более всего чтил веру в бога, наказывая потомкам: «страх божий имейте превыше всего», призывал к трудолюбию: «...пусть не застанет вас солнце в постели» — и другим добродетелям. На многих зверей и птиц охотился Мономах, кроме одного, «...кроме иного лова, кроме Турова». Ибо охота на тура — игра со смертью. «Тура мя 2 метала на розъх и с конем» — повествует Мономах о двух жутких случаях из своей жизни, когда могучий тур, словно таран, выскочив из засады, пробил рогами бок лошади и, подняв ее кверху вместе с всадником, словно пушинку, грохнул, «метнул» о землю. И только чудо спасло князя от смерти. «И бог сохранил меня невредимым». И, наставляя молодежь, поучал: «Смерти, дети мои, не бойтесь, ни войны, ни зверя, но мужское дело творите, как вам бог подаст... ибо ничто вам не может повредить и убить ... понеже не будет от бога повелъно» и добавлял: «А если от бога будет смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут отнять вас у нее ... На все воля божья, ибо божье обережение гораздо крепче человеческого». Поистине прекрасны и лаконичны мудрые философские наставления Владимира Мономаха о смысле жизни и смерти.

Чуть позже великий князь литовский Гедимин (дата правления 1327— 1343 гг.) чисто случайно убил необычайно великого и злого тура. Вот как описывается это событие в «Хронике литовской и жмайтской»: «Князь Гедиминас охотился на горе на туров. И ничего не убили охотники за день. Лишь к концу дня на вершине Гедиминас убил из засады, из кустарника, необычно огромного тура. На том месте, где был убит лесной хозяин — тур, он повелел поставить свою столицу и назвал ее по имени реки, протекавшей внизу,— Вильно» (нынешний Вильнюс). До этого князь видел во сне на этом же месте железного волка.

Волхвы предсказали ему, что возле вьющейся внизу реки Вильны (Вильняле — по-литовски), где он слышал жуткий вой громадного волка, князю суждено построить неприступную башню и свою столицу. Предсказание сбылось, но ни волка, ни тура с тех пор в этих холмистых и живописных местах больше не видели. «Рог Гедиминаса» висел на стене то ли в одном из замков Вильнюса, то ли в его башне вплоть до революции 1917 года, поражая воображение литовцев своею величиною.

Охоту царскую, княжескую в Степи, в Поле, на вольных просторах называли «полеваньем». У А. Толстого: «Князь выехал рано средь гридней своих В сыр-бор полеванье изведать; Гонял он и вепрей, и туров гнедых, Но время доспело, звон рога утих, Пора отдыхать и обедать».

Туже мысль проводит и А. Марлинский: «Рыцари, вдавшись в роскошь, только и знали, что полевать да праздничать, и лишь редкие стычки с новгородскими наездниками и варягами шведскими поддерживали в них дух воинственный».

Грозный, звериный рев дикого тура был столь оглушителен и страшен, что, как утверждают современники, «кони бесилися и бя непослушны» поводьям наездника и «мчаща в розне стороны». По образу и подобию дикого тура рыкала, ревела дружина, войско княжеское, устрашая более многочисленных «детей бесовых», и зачастую такой многоголосый слаженный рев ‚достигал цели. Его называли «криком лавы». Вот, выскочив из засады леса, словно разжатая пружина, «тысяча» всадников во главе с атаманом неслась навстречу врагу по гудящей земле, и по его знаку, со свистом разлепляя стиснутые зубы и звериным ревом «У-у-ррр-а-а!!!», от которого тряслись поджилки и мороз шел по коже. Кони противника, словно осатанелые, словно очумелые и потрясенные громом небесным, рвались в разные стороны, начиналась паника, суматоха, неразбериха...

В стан противника дружно и плотно врезалась, ввинчивалась, словно «коса архангелова», острая, как бритва, конница и начиналась «сеча лютая и беспощадная»...

Весьма любопытно, но во многих летописях указывается на помощь сверху от Бога в лице Ангелов либо Архангелов. «Головы врагов, невидимою рукою ссекаемые, летели на землю». Русичи же орали от восторга и радости. Ведь издавна известно: Бог помогает храбрым и сильным, за веру и правду борющимся.

«Крик лавы» во времена Владимира Мономаха, он же в «засадном полку» Боброка на Куликовом поле, «Ура мы ломим, гнутся шведы», «Ура» Суворова и Кутузова, «Ура» в коннице Буденного, «Ура» в годы Великой Отечественной войны — на полях сражений под Москвой, Курском и Сталинградом, тысячекратное «Ура» при взятии Берлина и в Дни Победы. Вот далеко не полный перечень русского потрясающего и непобедимого «Ура», от которого души врагов содрогались и приходили в смятение, они поворачивали и показывали спины, а, в конечном счете, терпели разгром и поражение. Именно от грозного рева тура «У-р-р!» произошло не менее грозное русское «Ур-р-а-а!!!». Другого в истории войн и быть не могло.

У иных народов, у других наций существуют свои призывы, свои кличи. «Ура», происшедшее якобы от тюркского слова «хура» — «вперед» и появившееся на Руси от монголо-татар, скорее всего, следует повернуть вглубь истории на 180 градусов. И тюрки", и половцы", и печенеги, а до них русы, скифы и сарматы и другие этносы, копируя грозный, устрашающий рык, рев крупных животных Великой Степи, естественно, во время битв не молчали, а старались устрашить, напугать противника. Только у одних это получалось более дружно и удачно, а у других менее... Все зависело от того, за что идешь в бой, за что «душу и сердце распаляешь». Подтверждением вышесказанному является свидетельство византийского ученого и историка Льва Диакона (Х в.), написавшего «Историю в 10-ти книгах» о войне киевского князя Святослава” с византийцами на Балканах (знать, было, о чем писать!): «...Они (русские) поспешно схватились за оружие, покрыли плечи щитами (щиты у них прочные и для большей безопасности достигают ног), выстроились в грозный боевой порядок, выступили на ровное поле перед городом и, рыча наподобие зверей, испуская странные, непонятные возгласы, бросились на ромеев». Перед вами типичная боевая сцена осады города русами с грозными криками, напоминающими рев тура: «У-рр-а-а!».

А еще ранее Аммиан Марцеллин отмечает у воинственных сарматов — родственников мидян и ирано-персов — не менее грозный крик «marha» — «мара» — означающий «смерть» противнику, чем-то напоминающий современное «ура». И действительно, от рева тура до смерти — всего один шаг.

Да и вообще «ур» — «ру» были наиболее популярными и почитаемыми словами в те далекие времена. Вспомним Ур и Урук — первые государства, Шумер — Урарту — Русь — Русы, Урал и т.д. А такие слова, как «вытурить», «протурить», «растурить», т.е. выпихнуть, разогнать, также произошли оттура. Урочище, в котором обитали туры, было весьма мрачным.

Самых мужественных и отважных, самых отчаянных «удальцов и резвецов» издавна на Руси сравнивали с турами. Их называли «Буй-турами», т.е. отважными смелыми воинами, настоящими бойцами. Таким был Яр-тур, Буйтур — князь русский Всеволод, таким был Евпатий Коловрат, рассекший татарина Хостоврула на две половины до самого седла, таким был и легендарный сказочный Илья Муромец, и многие другие русские богатыри.

Возможно, именитые графы Бутурлины и не подозревали о том, что их генеалогические корни берут свое начало от Буй-туров. К ним же тянется и родословная одного из храбрейших полководцев царя Ивана Грозного, князя Ивана Пронского — Турунтая, участника взятия Казани 2 октября 1552 года, замученного позже опричниками. Степан Халтурин, он же Батожков, неудачно покушавшийся на жизнь царя Александра III в Зимнем дворце, имел не менее упрямый, поистине туров характер.

«Бутурлык» — так назывался в старину защитный доспех конного воина, стеганая и прочная кожаная рубаха, а к ней высокие, грубые сапоги из бычьей кожи, возможно, и из турьей. Такой воинский наряд предостерегал воина от удара саблей, копьем, а зачастую и стрела в нем застревала. Распространен был на юге России. Кожа бычья, турова, была в моде, в ходу, не только в наше время, но и в те далекие времена.

В «Слове о полку Игореве» песнопевец приводит начальные слова, видимо, популярных в те времена походных песен, сравнивая весенний поход Игоря с радостным пробуждением в природе (природу в старину называли «натурой», натюрморты появились позже.). По всей видимости, он имел в виду изголодавшихся за зиму туров, истосковавшихся по Дону-батюшке, по степным просторам, несшихся сломя голову на волю, на солончаки, на речные просторы, на выгул и размножение. Зрелище сие было непередаваемо. «...Галицы стады бъжать къ Дону Великому». Именно черные, несметные стада туров и других животных с темных и мрачных лесов Галичины (от нее черноглазая и чернобровая красавица Галя, «галлы» — черные племена) бежали, торопились к Дону, а не «стаи галок». Именно сюда, на все лето в дикую ковыльную степь, богатую сочными травами и раздольем, приходили туры, а к зиме снова уходили в леса на желуди и хвою.

Скифы-кочевники, да и другие скифы, славяне двигались за стадами туров по трем причинам: первое, несмотря на свою суровость и свирепость, тур, а, в частности, турица и молодые бычки, служили для людей источником мяса и молока; второе — скифские волхвы знали секреты лечения многих болезней, мора, оспы и целебных снадобий, добываемых из тела тура. Печень тура добавляли в смесь от лихорадки, а вот перед вами древнейший рецепт лекарства от конской хвори: «Взяти черныя полыни, истолочь ея, Взяти тертого рога быка — Тура, Взяти сушеную щучью печенку, [Далее в тексте неразборчиво] И окуривати скотину по три утра До восхода Ярила».

И третье: люди те древние не без основания полагали, что именно стада туров, ориентируясь на местности по звездам, а конкретно по знаку Тельца, ведут их «правильными путями» по первобытной Великой Степи, кишащей и ревущей, грозной и опасной, поистине непредсказуемой. Там, где тур останавливался, там и люди ставили «городи» — городища.

Современные туристы — истинные поклонники тура-путешественника. Да и экскурсионные туры, турне имеют к нему прямое отношение. Современный турникет — тот же бычий загон, ограда, в которой издревле ночевали животные.

След быка-тура мы находим даже в азбуке. Болгарский черноризец Храбр, рассказывая о зарождении письменности у славян, утверждал следующее: «У евреев же первая буква «алеф», что значит «учение». Но по-еврейски «алеф» — это «бык». Греки, подражая им, сказали «альфа» — что значит «ищи». «Ищущий бык», за которым следовали древние славяне, наводит на размышления.

Древний корень «ур», восходящий к глубокой старине, к ариям, русам, имеет массу разветвлений, гидронимов (водных), разбросанных практически во всех частях земного шара. Это и названия рек, озер, лесов, гор, поселков, народов и т.д.

На земле скифской сохранилось довольно много изображений быка тура. Одно из них — знаменитая Каменная могила в пойме реки Молочной, впадающей в Азовское море. Вот как рисует ее видный археолог Ю. Шилов: «При более внимательном осмотре Могила представляется уже не черепахой, а головой быка. Его «морда» — наиболее крутой и скругленный у основания склон, обращенный строго на север, навстречу изгибу протекающей справа Молочной; его «рога» как бы уходят под землю и поросли луговым разнотравьем». И далее: «Здесь найден очень древний каменный сосуд, украшенный по венчику изображением бычьих голов. А несколько позже на вершине холма было устроено его основное святилище — «Грот быка».

Каменная могила — «Чудо природы», «Рай божий», созданная природой, и не исключено, что и руками атлантов в глубокой древности, чудо-гора из твердого песчаника в виде быка, несущая в себе глубокую смысловую нагрузку, до сих пор еще не исследованный до конца памятник далеких предков. С быком, а точнее, с коровой, у наших пращуров связано «круглое — яйцо-коровай-хлеб». Древний бык прочертил первую межу — границу, разделившую, раскроившую первобытный райский мир, а точнее, земли Великой Степи, на межи — границы, из-за которых-то и начались войны и распри между народами.

«Золотой телец», из-за которого до сих пор люди со времен Моисея“ не находят себе покоя, также имел форму быка. «Сделали тельца у Хорива и поклоняются истукану. И променяли славу свою на изображение вола, ядущего траву», — пишется в Библии о поклонении языческим идолам. В Древнем Египте богиня любви и судьбы Хатор изображалась в виде коровы.

По единодушному мнению многих ученых, именно тур явился родоначальником практически всех пород крупного рогатого скота — основного источника мяса, молока, кожи.

Само слово «говядина» произошло от древнеславянского «говендо» — «бык». «Говендай» — «скотник». От него Говендаевы. Стада одомашненных, но почти диких быков скифы, славяне использовали в битвах. Их гнали на неприятеля, словно великую таранную силу, в мирное же время на ярмарки, на продажу. Рев и пылища от этих стад стояли несусветные. «Бунить» — в старину означало «реветь», «мычать». Бунины, Бунаковы, Бунихины — от этого рева.

Ну, а страшные бычьи рога? От них-то и произошли названия древнерусских городов и поселков: Рогачев, Рогачевка, Кривой Рог, Роговое и др. Ну, и, наконец, характер бычий, упрямый, несокрушимый. По В. Далю «бычиться» — тоуриться (от тура), дичиться, быть упорно и дико застенчивым при людях; суровиться, глядеть угрюмо; упрямиться. «Глядеть бычком» — исподлобья, дичиться, коситься. И пословицы про быков упрямых сохранились: «не дуйся, коровка, не быть бычком», «уперся, как бык в стену, рогами», «богатый, что бык рогатый: в тесные ворота не влезет», «обычай бычий, а ум телячий», т.е. послушный. Ну и последнее: на старых гербах, знаменах русских, польских, да и других европейских городов, отчетливо видны либо голова быка-тура, либо турий рог — символы власти. Да если присмотреться повнимательнее, то и рога османского полумесяца чем-то напоминают рога тура. На пожелтевших листах одной из самых древних летописей Руси — Радзивилловской — изображена филигрань головы быка — тура, признак древности и знатности.

Но поистине титаническую, тягловую работу на Руси, начиная с незапамятных времен и вплоть до 50—60-х годов ХХ века, несли на себе крестьянские кормильцы — волы. Рассказ о них пойдет ниже.

Некоторые крупные породы испанского черного боевого быка, неизменного участника коррид, чуточку напоминают нам основные черты характера дикого тура. Люди же старались вернуть к жизни это поистине уникальное животное, донести до детей своих, внуков огнедышащий вольный характер храброго быка. В 50-е годы прошлого столетия зоологи братья Лутц и Хайнц Хеки в Берлинском и Мюнхенском зоопарках пытались восстановить путем скрещивания различных пород быков подобие дикого тура. И вроде бы свершилось, получилось желаемое. Перед ними, словно в сказке, воскрес из глубины веков черный, матерый бык. Но, увы, это было чисто внешнее сходство, с характером и нравами обычного домашнего животного. Вздох разочарования, словно стон, вырвался наружу. «Дух бойцовский не воскрешается»,— опустили руки дотошные братья.

Дикий же, буйный и быстроногий, свирепый и пышущий неукротимой силой точеный красавец ТУР — поединщик и властелин Древней Скифии — Руси остался за кадром истории навеки.

Вот таков он, ТУР — хозяин Великой Степи!

Одно можно сказать про него. Именно тур — дикий бык являлся связующим, объединяющим началом в жизни многих народов планеты. Честь ему и хвала!

Тем не менее, при всем уважении, почитании и даже поклонении быку туру человек никогда не забывал староримскую заповедь: «То, что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку!». Великое равновесие и покой, сказочная гармония царили в природе в те далекие дохристианские времена. Человек брал от нее лишь столько, сколько необходимо «на потребу», и не более. Девственность природы не нарушали ни великие войны, ни переселения народов, ни другие катаклизмы природы. Скорее всего, другое, случившееся гораздо позже: бурный рост городов, промышленности, варварское отношение к земле, неразумная распашка десятков миллионов гектаров целины, степных и приречных земель, впоследствии брошенных, и другие человеческие факторы — привели к той удручающей картине, которую мы наблюдаем сегодня.

По данным ученых-биологов, в Степи обитало более 6000 видов млекопитающих, 152 вида по вине человека исчезли навсегда. Да каких животных и птиц! Наиболее ярко выраженных, сильных и девственно-красивых, видимо, так или иначе угрожающих существованию человека. Назову лишь некоторые из них: о туре было сказано выше, далее — многочисленные стада диких лошадей-тарпанов, белый волк размером чуть ли не с медведя, водившийся в лесах Белоруссии и Брянщины, турандром — разновидность быка, с мягкой шерстью, меняющего цвет кожи, словно хамелеон, о котором упоминал еще Геродот, грифоны — изображения которых отчетливо видны на скифских вазах, разновидности крупных змеев (в народе Змеи Горынычи), огромных птиц типа Гаруды, птицы Ру. упоминаемой в арабских источниках, да и загадочное существо — чудище Сфинкс, нашедшее свое отражение в египетских пирамидах, а также у других народов, и многих, многих других первозданных, первобытных видов животных, птиц и рептилий, так и не дошедших до современного человека.

Скептики возразят: мол, чудеса, бред, фантастика. Но вот перед вами более позднее описание арабского путешественника ибн Фадлана, который наблюдал в южных степях «огромного, грузного зверя», чем-то напоминающего шерстистого носорога весьма внушительных размеров. Другие его соотечественники, путешествующие по Великой Степи, весьма правдоподобно рассказывают о дивах: поросших шерстью обезьяноподобных существах, живущих в стране русов на деревьях. Дивы эти страшны и необычайно сильны, издают пронзительный свист, от которого закладывает уши. Русы ловят их детенышей сетями и приручают. Во время одной из битв с половцами они использовали прирученных дивов, которые дрались дубинами со страшной яростью, круша врагов.

Персидский поэт Низами в своей поэме «Искен дернаме» в главе «Русы» также подтверждает факты приручения русами гигантов. В поэме он по тождеству с геродотовскими аримаспами назван Арисманом: «Был он пешим. Но враг его каждый охотней Повстречался бы в схватке со всадников сотней... Он был за ногу цепью привязан; она Многовесна была, и крепка, и длинна...

Шел он с палкой железной, большой крючковатой, Мог он горы свалить этой палкой подъятой.

А когда мощным русам желанна война, В бой ведут они этого злого слона.

Но хоть в битву пустить они диво готовы, Все же в страхе с него не снимают оковы» Не напоминает ли это известного нам с детства Соловья-разбойника — возможно, одну из крупнейших дивных особей, засевшую на деревьях по дороге к Киеву, а возможно, и стаю дивов, да и в «Слове о полку Игореве» «...свист звериный поднялся, встрепенулся Див, кличет на вершине дерева, велит прислушаться земли неведомой» — также указывается на живое существо, пользующееся у древних славян почтением и уважением. Ведь от реальности, бытия до сказки и мифа — один шаг.

Более того, известный орловский краевед В. Неделин указывает и место его злодеяний: «Владения Соловья Рахматовича находились в верховьях реки Вытебеть, по преданию, именно там, в урочище Девять Дубов (совр. Хотынецкий район) и произошла его схватка с Ильей Муромцем. Село Девять Дубов находится недалеко от водораздела рек Снежеть и Цон, и вполне возможно, что Соловей-разбойник нападал на суда купцов и воинские караваны, когда они пользовались сухопутной переволокой, чтобы попасть из бассейна Десны в Оку. Здесь же протекает и речка Смородина, упоминаемая в былине». Быль, сказания русского народа, как правило, имели под собою реальную почву.

Одними из ранних сочинений о природе Степи являются летописи XV века и, в частности, описание третьего путешествия митрополита Пимена в Константинополь, составленное в 1389 году после опустошительного нашествия монголо-татар. Пимен сравнивал некогда прекрасную землю и грады-города на Дону-батюшке с пустынею. «Некогда бо тамо и град был бяше»..., да сожгли, сравняли с землею «поганые»... «Бысть же сие путное нашествие печально и унынливо. Бяше бо пустыня зело: не бяше бо видети тамо ни града, ни села». Все разорил и уничтожил кровожадный и свирепый Мамай, двигаясь к своей погибели, к полю Куликову.

Кстати, именно в эти места посылал великий князь Дмитрий Иванович конную разведку: «Великий князь Дмитрий Иванович, сведав о походе Мамая, посылал оружников на Быструю и Тихую Сосну стеречи за татарами и под орду ехать и языка добыть, истину Мамаева хотения узнать». Добыли ли князю языка, неизвестно, но что гарь пожарищ, дым пепелищ от сожженных скифских поселений неслась аж до самой Москвы, известно точно.

Там же, где ранее сверкали купола церквей в Степи, города, не встретил митрополит и его экспедиция ни одного человека, всех либо побили, либо угнали в полон, либо попрятались люди. Но зато зверей и птиц множество: «козы, лоси, волци, лисицы, выдры, медведи, бобры и птицы: орлы, гуси, лебеди, журавли и пр.».

А проплывая мимо впадения речки Тихой Сосны в Дон, они и вовсе увидали диво-дивное — белые скалы-столбы... И увидели столпы каменны белы, дивно и красно стоят рядом, яко стози малы, белы и светлы: зело над рекою, над Сосною». Скалы эти издревле прозвали Дивами, а место сие дивное, гористое — Дивногорьем. Вид с диких, дивных гор на юг Степи, Дикое Поле, — поистине завораживающий, неоглядный и необозримый. Дикое Поле — веет от тебя дремучей стариной и бескрайними просторами. «Поляне» — народ, живущий в Поле, аж до Польши, вольной и сытной, словно полный половник, жизнью, и вместе с тем осторожно, с оглядкой на юго-восток. «Полонина» — горная долина, пышный украинский хлеб-паляница, Полинка — русая коса, «Гуляй-поле», «половцы», «полоть» от зари до зари, «поливать», «полать», «полотенце», «полевые цветы» — сколько этих и других слов связано с ним!

Но вот хрустнула полевая ветка, пискнула полевая мышь, повеяло низовиком-полонянином, покатило «перекати-поле», заухали полохливые выпи, закаркали черные вороны: «Татары поганые идут со Степи, с полюшка». Екнула тревожно, всполошилась мирная славянская душа. «Не за себя, за детишек малых тревожно», — думалось каждому. Восточный степняк донес до чуткого слуха побелевшего, словно полотно, пахаря, скрип телег, ржанье лошадей, блеянье овец, гунденье верблюдов. Красное Солнышко наполовину скрылось в тучах степной пыли. Гул, шум, треск, скрип, гук катится по степи, приминая травы степные — полынные, распугивая все живое.

Гукало, гудело по Полю, ползло, словно полчище, словно Змей, палящий русскую землю, многотысячное кочевое воинство. Устрашающе трюхают высокие, полые, белые колпаки, шныряют по сторонам узкоглазые разведчики, словно пальцы-щупальца спрута, лапая полянскую землю, стараясь побольше набрать «полону», навязать ремнями сыромятными мирных славян. «Господи, спаси и помилуй», — молились волхвы, пятясь и пряча в подполья, в леса, в топи, в болота всполошенный люд, призывая народ к ополчению. «Гукны Мыколу, — толкает хмельной, проспавший все на свете казачина-полтавчанин, — шось вин спыть як полено». И погнала с переполоху застигнутая врасплох по степи, по Дикому Полю к своим, к князю, либо полковнику, запоздалая казацкая застава... Гонит казак взмыленного коня, жгучие, «поломянные» вести летят, катятся по полям и весям. Не скоро, ох как не скоро долетят они до богатырей русских — исполинов.

Как отмечал И. И. Ежов, «к основным формам рельефа, определяющим характер поверхности Воронежской области, относятся речные долины с террасами, водоразделы, ложбины, балки и овраги». Такая же картина и в соседних регионах. «Пересеченный характер местности, напоминающий лицо столетнего старца, изможденного морщинами и шрамами», по меткому выражению И. И. Барабаш-Никифорова, способствовал наиболее благоприятному существованию животных: «пересеченный рельеф создает для них условия, позволяющие избегать губительного воздействия резких колебаний климата путем быстрой смены местонахождения (перехода с возвышенного пункта в балку или речную долину или наоборот). Долины рек с их относительно богатой растительностью и многочисленными пойменными озерами обеспечивают не только надежное укрытие для животных, но и хорошую кормовую базу». Напрашивается вполне естественная параллель жизни степных людей, спасавшихся от зноя и нападения кочевников в густых зарослях речных пойменных лугов, байрачных лесах и левадах. Как справедливо подметил К. К. Сент-Илер, «пойменный лес поражает не столько разнообразием видов растительности, сколько силою роста и густотою покрова». Именно в густых, непролазных, непроходимых зарослях-крепях лозняка, ольхи, ветлы, камыша-чекана, покрытых тенелюбивой, выше человеческого роста таволгой, жгучей крапивой и мрачными дремучими зарослями папоротника, перевитыми колючей ежевикой и цепкими плетями хмеля, и скрывались от хищных набегов половцев и монголо-татар наши предки — славяне, строя, сооружая на лето шалаши, времянки, пережидая беду. Если же враг обнаруживал дымок либо другие признаки жизни и пускал в ход юркую разведку, то и на этот маневр у них находилось крайнее средство: болота, коблы, топи. По еле приметным кочкам уходили люди с детьми, стариками на недоступные острова, прятались, пережидали, питались ягодой-клюквой, грибами. Ловкие, словно обезьяны, смуглые и скуластые, хитрые степняки прыгали с лошадок, злобно тыкали в пукающую трясину шестами, скрипели от злости зубами, крутились волчком, щелкая плетками: «Китер урус». Да делать нечего, видит око, да зуб неймет, сигали на коней и мчались дальше наметом по степи, рыская в поисках новой добычи...

Но придвинемся ближе к животворящим венам Степи, к ее полноводным рекам и степным речушкам. Наиболее крупные из них Волга, Днепр, Дунай, Днестр, Дон. Видимо, не случайно в корне многих из них мы ощущаем «дно», бездонные, глубокие, несущиеся, прущие, напористые реки с чистой, как слеза, ключевой водой.

«Ой, ты Волга-матушка»

«Рэвэ та стогнэ Днепр широкый... »

«Дунай, Дунай, а ну узнай»

«Ой, ты, наш батюшка тихий Дон...»

Поют, славят, любуются на эту красоту божью, на свои реки русские, украинцы, болгары, казаки... Широки и могучи славянские реки! Ох, как много они перевидали на своем веку, как много спрятано в них тайн и загадок! Главные славянские реки, словно артерии, словно жилы, подпитываются десятками, а то и сотнями более мелких рек, речушек, ручьев, разбросанных извилистыми лентами по лесостепи (в один только Днепр впадает 242 реки и речушки): Рось-река древних россов, Супой, Сула, Ворскла, Орель, Ингулец, Буг, Прут, Донец, Медведица, Тихая Сосна, Хопер, Ока, Кама — да разве все перечтешь! У каждой своя история, свои древние корни, свои загадки. На берегах этих рек и речушек жили древние люди, строили городища, насыпали неподалеку курганы-могильники. Реки являлись свидетелями битв и сражений, по берегам, на дне их спрятаны загадочные клады. До сих пор вызывает споры половецкая река Каяла, не найдены клады Игоревы, хазарские города Итиль и Семендер, древние славянские «городи» и городища. Покрыта тайной веков загадочная «золотая могила» скифского царя Атея и многое другое... Степь, степные реки, курганы хранят вековые тайны и ждут своих первооткрывателей, подобных Шампольону, Шлиману и Эвансу...

Как правило, правые берега этих рек более высокие, холмистые, иногда даже гористые. Речные долины степей покрыты густой лесной растительностью вплоть до Черного и Азовского морей. Об этом писал еще Геродот в V веке до н.э. Вот как красочно и подробно описывает он одну из крупнейших рек Степи — Днепр: «Четвертая река — Борисфен — величайшая из рек после Истра (Дуная) и самая полноводная, по нашему мнению, не только среди скифских рек, но и среди всех других, кроме Египетского Нила; ведь с ним невозможно сравнить никакую другую реку. Из остальных Борисфен самый полноводный; он представляет прекраснейшие и изобильнейшие пастбища для домашнего скота. В нем водится много превосходнейших рыб. Вода на вкус очень приятная; рядом с мутными потоками он течет чистый. Урожай на его берегах бывает превосходнейший, а там, где землю не засевают, растет чрезвычайно густая трава. У устья его сами собой отлагаются огромные запасы соли. Здесь водятся огромные бескостные рыбы, которых называют антакаями (видимо, предки современных трехметровых белуг), их доставляют для засаливания. Есть и многое другое, также достойное удивления».

Скифы называли соседнюю реку Днестр — «дон Истрос» — где «дон» — «река», а «Истрос» — фракийское «быстрый».

Нижний же Днестр назывался «Тирас», в татарские времена «Тирас» видоизменился в «Турлу», а по-тюркски «турлу» — пастбище», где паслись не только лошади, но и быки-туры.

К одному «из этих других чудес Степи» относились лесные дубравы. Во многих дубравах стеной стояли дубы-великаны до 7,5 м в обхвате, корабельная строевая сосна, роскошные клен, ясень, липа, береза, осина, вяз, осокорь, реже бук и граб. Вот такие, чуть не «до небес», массивные деревья росли, кудрявились в дремучей Гилее «самые густые в этих местностях леса», на запорожском острове Хортица, в Диканьских, Николаевских, Борских, Шиповых, Талермановских и других непроходимых лесах и пущах. «Леса с могучими вековыми дубами, степные поляны, заросшие буйными травами, полноводные реки, сопровождаемые лентами лугов, болот, топяных лесов, а южнее — обширные степные просторы — «Дикое поле», лишь кое-где прерываемое небольшими перелесками» — такой виделась природа нашего края несколько столетий назад.

Кстати, и названия этих лесов менялись неоднократно. Так, Шипов лес получил это название во времена Петра I от английского «ship» — «корабль». Гораздо ранее он назывался следующим образом: «Царский», «Хасарьский», «Венетов», «Рымский».

Во времена Геродота между Доном и Кавказом жили синды — инды, весьма многочисленный народ, имевший много городов и довольно высокую культуру. Синдами северяне называли людей издалека, с юга, с инды. «Индо-царь». Синды слыли знатными рыболовами и владели секретами Посейдона — бога морей. Греки называли эту страну Синдикой. Любопытно, что в могилы умерших они клали столько рыбы, сколько умерший либо погибший синд убивал врагов. При исследовании Кобякова городища близ Аксайской станицы в 1901 году археолог В. Богачев обнаружил в нижних слоях могилы много скелетов крупной рыбы (осетров, белуг, сомов, сазанов и т.д.), вместе с костями млекопитающих и черепками посуды. Так синды хоронили своих рыболовов, знатных воинов.

По соседству с синдами жили аспургиане, чики, геты, или готы, дандары, аланы и другие народы. Синдякины, Синдецкие — довольно распространенные фамилии на Дону. На реке Воронеж и село Синдякино имеется. Столица Югославии — Белград, основанный в IV-III вв. до н.э., носил название Сингидун, где «дун» — «холм». Не исключено, что и в те далекие места добирались синды — синги. Еще более отметин на земле скифской оставили чики — казацкий народ. Чигирин на Украине, р. Чир, Чигла, Чирчик и др., верхняя одежда казачек — чикилики, чекмень и т.д. Не исключено, что чики — чирки, сокращенное от «черкасов». Ведь «чир», «чур» в старину означало черту, границу.

Устав от нестерпимо палящего степного солнца, путник, наконец-то, спускался к спасительной речной влаге и неге. И здесь еще более живописная картина поражала его. В низинах и плавнях степных рек и речушек, в болотах и мочажинах виднелись острозубые бобры и их хатки, сверкали на солнце, словно умытые, выдры и куницы, доисторическая выхухоль притаилась, прижухла на кочке, в камышах хрюкали дикие свиньи, «бабы» (пеликаны) набивали зоб рыбой, десятки тысяч уток, чирков, поганок заполонили плесы, стада гагакающих гусей буквально закрывали небосвод. Белые лебеди, грациозно изогнув шеи, словно королевские цветы — восточные лотосы, украшали зеркала рек.

Ведь именно бело-розовый бутон лотоса, пройдя сквозь тину и грязь стоячего болота реки, лопался на восходе дня, чистотой и красотой алой зари, пылил нежнейшим ароматом. Лотос, как и подобает царскому цветку, не растет на течении, на быстрине реки, где неспокойно и переменчиво. Он, как истинный царь цветов, не высовывается наружу, а величественно наблюдает за происходящим из тишины и спокойствия стоячих вод...

Прямо под ним в небе голубом неподвижно зависли «цари степей» — дикие орлы, орланы, белые кречеты, ястребы, копчики и другие хищники, черкали пронзительную синеву острым крылом, высматривая добычу. «Орел клегчет, крови ищет». Жаворонки вели нескончаемо восторженную песнь. Воздух степи, прозрачный и густой, был наполнен хором птичьего посвиста, гомоном и ревом дичи, плеском и чмоканьем речным. Весь день до самой глубокой ночи Степь дышала, резвилась и суетилась.

«Черт вас возьми, степи, как вы хороши!» — восторженно ахал Н. В. Гоголь. То же восхищение птичьим раем, тот же восторг пленили известного русского зоолога и заядлого охотника Н. А. Северцева, побывавшего на Битюге в середине XIX века: «Огибаем, наконец, последний бугор, где построен Черкасский хутор, громче и громче диким хором звучат, сливаются птичьи крики... Затемнело озеро между желто-рыжими песками и темно-зелеными талами и камышом... Оно кипит птицами. Голова кружится от этого живого вихря, к виду которого ничто не подготовляет в пустынных окрестностях. Воздух наполнен рыбниками, потрясаясь их звонким криком. Тысячи куликов снуют и посвистывают на берегу, входят в мелкую воду на несколько десятков сажен от берега; далее, почти на каждой волне колышется, крякает утка... Высоко тянут стада казарок, ниже то и дело налетают на озеро подорлики и болотные луни, немедленно преследуемые крикливой стаей рыбников...

При этом виде у меня, как говорят, глаза разбежались; помню, что я долго стоял с взведенными курками ружья, растерявшись, не зная, с чего начать охоту и более подробный осмотр этой пестрой, шумной, крылатой орды». Вот оно, настоящее царство птиц! Несмотря на то, что прошло более ста лет с той поры, совсем недавно, чуть более десятка лет назад, известный воронежский биолог Л.Л.Семаго, наблюдая под Борисоглебском, на озере Тальниковом, картину взлета водоплавающей дичи, сравнивал ее с оглушительным ревом современного авиалайнера! Каково! Нет, не перевелась еще водоплавающая дичь в наших краях! Ведь всем известно, что водоплавающие птицы, поднимая со дна рек и озер миллионы тонн ила, трав, рыхля, щелоча клювами и не давая последним загнивать, переваривая водоросли в своих желудках, выпрыскивают в виде помета корм рыбам. Все предусмотрено и мудро устроено круговоротом в матушке-природе.

В старину охотник, прятавшийся в засаде, распластавшись за кочкой — степным укрытием, в ожидании зверя либо с манком во рту, заманивая изящным, неотличимым посвистом, луговых птиц в свои сети, обзывался коротким, но верным словом — «пластун». Позже и войска казачьи, «охочии», получили название ««пластунских».

А какая охота была в те далекие времена! Чудо, прелесть, а не охота! «Тетеревов здесь — как галок!» — восклицал в изумлении не только заядлый рыболов, но и не менее заядлый охотник Леонид Павлович Сабанеев. И продолжал: «Но там, где начинается более значительное преобладание пашни над лесом и кустарником, уже замечается значительное уменьшение тетерева».

Многие путают тетерева с глухарем. Обычный тетерев, косач, черныш, березовик, польник, самка-тетерка, рябушка, имеет черный окрас и удлиненный лирообразный хвост. Тетерка пестрая с рябью курочка. Вес их достигает: у самца — около 3-х, редко 4-х фунтов (фунт 409 гр.), самка редко весит более 2-х фунтов. В Сибири и на Кавказе их за черный цвет называли турами, турачами.

Глухарь, косач, также темного цвета, но весом и размерами значительно более тетерева. Встречались глухари до 30 фунтов веса, а отдельные экземпляры достигали неимоверно крупных размеров и веса до 16 кг! Вот это была птица так птица, поистине «царский глухарь»!

Охотнику достаточно было срезать одного глухаря — и охота считалась весьма удачной. Н. А. Северцев неоднократно встречал выводки глухарей на Битюге, под Землянском и Задонском, по борам на левой стороне реки Цны. Охотились на них в Обоянских лесах, под Курском, под Белгородом, Харьковом и т.д. Но более всего их обитало в Оковских лесах и далее в борах Подмосковья.

Водился в наших лесах и рябчик — пестрая птичка-невеличка — тетерев в миниатюре, размером поболе крупного голубя. Превкуснейшая птица — достояние буржуев, смачно жующих и перемалывающих косточки птичьи и не подозревающих, что дни их последние сочтены.

«Ешь ананасы, рябчиков жуй, День твой последний приходит, буржуй!

потрясал, вещал колокольным звоном глашатай революции Владимир Маяковский.

Не менее знатною была охота и в послевоенные годы. Ведь про четвероногих напрочь забыли. Дичи за годы войны с немцами расплодилось превеликое множество. Чуть не среди бела дня волки утаскивали дворняг, телят, ягнят, дырявили соломенные крыши колхозных ферм, резали коров и другую скотину. Стаи лисиц не давали проходу гусятам, утятам, курам.

«До леса, до бора не добирался,— жаловался страстный охотник Буней,— только заскавчат собачки, спущу их на лужок, а сам за ними. Глядь, стоит не шелохнется мой Валет. Подкрадываюсь — и вдруг «Порх-порх!» Хлопотунья куропатка прямо с-под живота и в небо. Я навскидку — «жах, ба-бах» — только перья посыпались. Перезарядил. Метров сто прошел, глядь, добродушный дупель засвистел крыльями. Я и его срезал. К Черному озеру на карячках подполз, но кряквы да селезень, видать, усмотрели мой малахай. Снялась, побежала по воде, хлопая крыльями, грузная дичь. Я вдогонку. Одну срезал. Только поднял ее, глядь, дикий гусь перед самым носом летит. И его на мушку. Собачки уже под березками, да ветлами на бережку снуют, круги нарезают. Слышу, камыш-чекан захрустел, зашевелился.

Ого, кумекаю, эт тебе не птица-мелюзга, а зверь покрупнее. Жакан вставил, глядь, на той стороне секач да свинья дикая стадо повели. Ну, думаю, бог с ними, ушли, и ладно. Подхожу к очерету, луплюсь, вдруг прямо на меня подсвинок прет, а за ним другой, я по нем «гах», завалил боровка. Другой мимо просвистел, только хруст пошел. Разворачиваюсь, да где там, его и в помине нет. Сел на кочку, лоб вытираю, цигарку кручу. Вижу, лисичка-огневка крадется, я лап-лап по бокам, а патронов-то нету. Плюнул с досады, да делать нечего, чиркнул сирничком, она и сховалась (после войны зарегистрированным охотникам разрешалось брать на охоту 6—10 патронов, столько же разрешалось отстреливать. Виновные строго наказывались, иногда на них — нарушителей — писали в инспекцию завистливые соседи). Докурил цигарку,— продолжал далее хвастливый Толян, — набил ягдташ, несу домой, радуюсь, ремень плечо давит. То-то Мотре моей жареха да лапша подвалила. Зашел к Миньке, соседу, тележку взяли да за кабанчиком поехали. Вот такая, брат, охота была», — нахлобучил он мне на нос кепку.

С тех пор прошло более полувека, охотничков развелось пруд-пруди, патронташи набитые да ружья суперсовременные только сверкают на солнце, дичи же заметно поубавилось. Идут иногда охотнички, нос повесив, банки консервные дырявят, дабы форму не потерять. Редко у кого за поясом щуплый утенок либо курочка бултыхаются. Вот до чего довел взгляд на Природу сквозь мушку ружья да трубы заводской, смердящей и чадящей — истинного Змея-Горыныча.

Особый отдельный разговор о самом сокровенном, самом древнем промысле человека — рыболовном промысле, рыболовстве и рыбоводстве. Ведь глиняные грузила, каменные строги и крючья для ловли рыбы, которые находят археологи на стоянках человека по берегам рек, относятся к доисторическим векам. С незапамятных времен реки степные поражали очевидцев не столько своей девственной красотой, прозрачностью вод и буйной растительностью, сколько обилием рыбы, водившейся в них. Какой только рыбы ни плескалось, чмокало, размножалось в усынках и заводях, притоках и затонах рек! Великое множество ее скапливалось в низовьях-гирлах Волги, плавнях и рукавах Днепра, Дуная, на песчаных урезах и плесах Дона, Хопра, Медведицы и других степных речушках и озерках. И, прежде всего, «царско-королевские рыбицы»: осетр, белуга, севрюга, стерлядь, лосось, форель, чисто промысловые рыбы, которых доставляли в стольные города Киев, Москву и Санкт-Петербург. Не брезговали ими и заморские купцы из Византии, Рима, арабских стран. Из этих рыбин прибрежные люди, хазары, половцы, казаки-«бродники» научились солить, вялить, коптить изысканнейшие и нежнейшие на вкус, тающие во рту, каплющие рыбьим жиром и источающие непередаваемый, поистине божественный запах и аромат аппетитные, мясистые балыки, «теши», вырезки — чисто «русские деликатесы».

Один сомовий плес — громадный хвост сома, завяленный либо закопченный, как будто из янтаря, каплющий жиром, чего стоил! Под него подавалась пенистое прохладное пиво.

Живую же рыбу доставляли в столичные рестораны для богатых людей, графов-министров, а также купцов в специальных дубовых бочках. Столичные повара, разделав, распластав красную рыбину, готовили из нее вкуснейшие с душистыми пряностями пикантные блюда: «осетр под соусом», «стерлядка в маринаде», «хрящики стерляжьи», «плавнички по-московски», «печень белужья», «филе из севрюги и лосося» под рюмочку холодной, чистой, как слеза, «Столичной». Подавалась икра черная и красная... Старинные, чисто русские блюда. Слава о них гремит и поныне.

Да, любили скифы, славяне славно покушать, насытиться легкой, чисто русской рыбьей едой. Вспомним Н. В. Гоголя. «...И стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем и кулебякой с сомовьим плесом». Мысли, а не еда!

Сидели статные скифы — русичи за широким, словно речной плес, словно морская палуба, дубовым столом, черпали щербу — уху, цедили рыбку меж острых зубов, сплевывали кости собакам, добирались ухватистыми лапищами до царя речного, жирного сома, рвали белое наваристое мясо, бросая в бородатую пасть, мяли вкуснятину, плямкали, чавкали, вытирали сытые, блестящие пальцы о кудлатую рыжень. За ушами хрустело, челюсти, словно жернова, перемалывали любую кость. Но более всего нравились славянам рыбьи потрошки да мозги рыбьи. Тут уж он, словно хорек, затаивался, подбирался весь, обсмакивал, обсасывал, вылизывал чудо матушки-природы, дар божий, рыбью смаковень.

У иностранных гостей — купцов, торговцев, послов — слюнки текли, глаза разбегались от такого изобилия рыбных, истинно русских разносолов. Секретом их приготовления владели целые династии столичных поваров. Способы приготовления многих блюд — тайны «Великого Кока» навсегда утеряны, но многие передались, «вынырнули» на Камчатке и Дальнем Востоке, в Сибири. Но это об изысканной чисто царской, красной рыбе...

Простой же люд добывал, ловил то, что «под руку попадется». «Была бы рыба, а котелок найдется» — гласит народная поговорка. Спускается рыбачок весною с крутого бережка мимо зарослей осины, цветущей и выметавшей, словно серьги, серые кисточки пахучего черного тополя-осокоря, ивы козьей или бредины, пылящей желтыми воздушными шарами, вербы с ее пушистыми заячьими хвостиками, ветлы с узкими, словно ладьи, ярко-зелеными листиками, торопится, спешит. А вот уж и заречный лужок, весь усыпанный желтой лягушатницей, конским щавелем, скородой, а за ним прибрежные круглые холмики ивы, лозы, облизанные дождем и обдутые ветрами, вплотную подступают к реке. Стучит сердце у рыболова, волнуется. Так уж устроена его суетная жизнь: в любую погоду непреодолимая жажда рыбалки тянет, зовет на речку. Меж непролазьем веток и сучьев вьется узенькая, вытоптанная тропка, дальше низинка с осокой, камышом — «очэрэтом», чекан, рогоз. И вот наконец-то, долгожданно-желанное: пахнула радугой серебра, вдарила по глазам, строила сердце белезень-синева реки с кишащей, брызжущей в ней рыбой. Ухают, словно из пушки, прожорливые, ненасытные хищники. Рыба косяком шла на нерест. «Рыбы бысть столь велико, бо весла стояли в воде», — утверждали очевидцы. Тысячи горбатых, с печной заслон, бронзовых лещей, хрюкающих и неповоротливых, набитых икрой, словно поленья, еле ворохающихся сомов, диких великанов сазанов, брюхастых белорыбиц и могучих вырезубов, юрких и проворных, словно накачанных неуемной силой язей, а сзади них масса мелюзги: плотвы, подлещика, тарани, чехони, красноперки, уклейки-селявки перло сплошной стеной наверх, в теплые, прогретые затоны, усынки, плавни, заводи, чтобы отметать икру, дать новую жизнь потомству. А меж ними, словно торпеды, ухая и колошматя хвостами-лопатами, чавкая прожорливыми челюстями, носились двухметровые щуки, «шелешперы»-жерехи, судаки, полосатые окуни. С воздуха долбали это месиво настырные гарчащие, каркающие птицы. Мишка косолапый на другом берегу цапал, цеплял, словно вилами, «крупняк», выбрасывал на берег. Тут же царапались, пищали, верещали, делили добычу лисицы, хорьки, ласки. А рыба все шла и шла нескончаемым потоком...

Завели рыбаки бредень, да поднять, сдвинуть не смогли, такая силища, такая прорва рыбы набилась в него. Вот официальное свидетельство Боплана — французского инженера, посетившего Россию в XVII веке: «В устье Орели, притоке Днепра, казаки за один заход вынимали более 2-х тысяч рыбин, самая малая из них — не менее фута (около 30 см)».

Сети буквально трещали и лопались от такой тяжести! Кстати, из «лугарей» — днепровских вольных людей — рыбаков возникла в середине XVI века знаменитая «Запорожска Сечь», а корни ее тянутся гораздо глубже. Не менее забавный случай произошел на Дону-батюшке. В 1624 году на реке Осереди напали казаки на крестьянина-рыболова Гришку Побежимова. «...А взяли те казаки у него, у Гришки, рыбы сто три сазаны да щук и лещей и всякие рыбы десять возов, да денег сорок рублев, да двадцать пять куниц, да двадцать пять лисиц». Учитывая то обстоятельство, что воз крестьянский вмещал в среднем от 300 до 500 килограммов, а иногда и более, можете себе представить, уважаемый читатель, какое состояние вез Гришка, и сколько рыбы водилось в сравнительно небольшой речке Осереди. В сборнике «Природа и население России» под редакцией В. В. Битнера, выпущенном в 1906 году в С.-Петербурге, приводятся весьма любопытные сведения о промышленном лове сельди в низовьях Волги под Астраханью, которую здесь называли «бешенкой» за резвость в воде. «Из всего количества общего улова на долю Каспийского бассейна приходится 25 миллионов пудов. Самое лихорадочно-поспешное время деятельности на рыбных промыслах — это время, когда идет «сельдь-бешенка», в продолжение 10—12 дней. Ее ловят, тотчас же бросают в громадные лари и пересыпают солью еще трепещущую. На посол сельди идет соль Баскунчакского озера. На одних промыслах Базилевского ее идет до 400000 пудов». Остальная рыба, даже красная, ничто по сравнению с астраханской сельдью. Когда ее много, говорили местные рыбаки, ее хоть руками лови. Невод невозможно поднять, он лопался, судоходство стояло. Диво-дивное, да и только! «Вереницы возов со свежей, соленой и вяленой рыбой снаряжались также на Москву. К царскому столу поставлялись не только осетровые, но и бирючок на уху. Рыболовство составляло одну из доходнейших статей казны». Видимо, не случайно упоминают видные воронежские ученые и археологи А.З.Винников и А.Т.Синюк о донском бирючке, поставляемом к царскому столу. Корни этой уникальной, поистине «царской ухи» уходят ко временам Петра I, основавшего в 1696 году под Воронежем русский флот. Об этих далеких, но вместе с тем ярких событиях и поведал автору донской рыбак, потомок казаков «черкасов» Николай Карпенко.

ЦАРСКАЯ УХА

«В полдень нас угощали рыбою,

после чего мы вернулись на корабль,

где пили шибко при стрельбе из пушек...»

Описание Воронежа —

из книги голландского путешественника

Корнелия де Бруина

«Путешествие в Московию»

«Уху нельзя сварить в городских условиях, на плитке или в печке. Это вольное природное творение. Только на берегу реки, на настоянном разнотравьем воздухе, среди множества звуков и жужжанья насекомых, треска костра можно изготовить это чудное, укрепляющее и дающее человеку силы кушанье». Так начал свой рассказ заядлый донской рыбак Николай Карпенко. И продолжал: «Вкусной считается уха из окуня, щуки, голов леща. Неплохой слывет уха из белой рыбы: плотвы, сома, линя, карася, сазана. Некоторые добавляют в уху картошку, пшено, но это уже дело вкуса. Но поистине царской ухой считается наша донская уха, корни которой уходят в далекое прошлое, во времена Петра I, приготовленная из нескольких видов рыб. Причем маститые уховары, редко раскрывающие секреты своего мастерства, точно знали, когда и сколько следует класть той или иной рыбки, специй и прочего.

Секрет, стержень «царской ухи» прост. Царь Петр, бывая в наших краях не наездом, а работал засучив рукава и не щадя живота своего неделями и месяцами, любил всей душой нехитрое творение местных мужиков — уху. Ее варили на всю артель в громадном чугунном котле, тут же рядом, на верфях в Таврово, на лугах подле реки Воронеж, под Павловском, на Дону. Вначале заливали в котел воду из местных ключей и криниц. Когда она закипала, солили ее и вываливали в нее шустрых и проворных бирючков да ершей. Основу, якорь царской ухи, составляли именно они. Казалось бы, что взять с сопливого ерша да чуть больше пальца донского бирючка? Ан нет. Именно они, «доннички», давали ухе тот неповторимый, непередаваемый, незабываемый вкус, смак, «цимес», если хотите. Без них царская уха уже не уха.

Спустя некоторое время в котел опускали скрипучую с острым рылом и хрящиками красавицу-рыбицу — донскую стерлядь, а к ней в пару ухажера, рыцаря, валета — расписного голубого судака. Ах, какой аромат, какой запах разносился по лугу и буравил ноздри бородатых, ухватистых плотников-мужиков, высоченного исполина царя да нарядных и пышных иностранцев-купцов! Устоять против него было невозможно.

Смахнув пот со лба и распрямив могучую, кряжистую спину, глядя на стройные дубы и сосны росшего на холмах дремучего леса, царь давал отбой. Умывались, мыли руки, вытирали до блеска загорелые лица чистыми рушниками, гурьбой подходили к котлу, вдыхая запах и аромат царской ухи, хвалили уховара. А тот меж тем брал из корзины крупного да скользкого пятнистого налима, «шведа», и под смех окружающих начинал пороть его хворостиной. Темный усатый хитрюга-налим вздрагивал, начинал злиться, краснеть, шириться, пучиться на глазах. Это раздувалась в рыбьей утробе налимья печень. «Дай ему, поддай Карле шибче», — смеялись мужики, потирая руки. Больше всех смеялся царь. Острым ножом распластав рыбину надвое, уховар вынимал темно-коричневую налимью печень и тут же, мелко порубив ее на кусочки и растерев с луком и пахучими специями да травами донскими, осторожно сдвигал «максу»” в котел. «Плпа-а-ах» — вскипала пеной царская уха, принимая в свое чрево последнюю душистую налимью заправку и источая поистине волшебный рыбий дух, разжигающий у всех страшный волчий аппетит. «Подождите ж, братцы, нельзя ж набрасываться, как с голодного краю, — осаживал мужиков уховар. — Ухе надо настояться, поостыть маненько, с нее должен сойти парок, она счас возьмет лесной аромат, запах травки и цветов», — разжигал он корабельных мастеров.

Царь меж тем разливал крепкую, чистую, как слеза, водку, угощал гостей иноземных: голландских, английских мастеров. Ели царскую уху деревянными расписными ложками. «Эх, вкуснотища-то какая! Вкуснота Божья!!!» — нахваливали уховара корабелы, сидя вокруг котла на широких свежеоструганных бревнах с загнанными в них острыми топорами. А тот, волнуясь и суетясь, подливал добавки, разносил водку, сиял довольный и счастливый. Хороша ты, царская уха! Чудо-ушица! «За царя, за Петра Алексеевича! Виват!» — гремело по широкому лугу. Пушки палили.

«Уха никогда не надоедает, — помешивая ложкой в котелке, продолжал наш знакомый. — Уху не нюхают, ею дышат, глотая слюнки, она не наполняет желудок, как прочая пища, она распирает душу человека, его грудь, легкие, сердце. Она поднимает его над земными бедами и тягостями. Что может быть лучше и прекраснее свежей рыбацкой ухи на природе, у речки, у костра?» И сам же себе отвечал: «Ничего!» Весной 1696 года, после весеннего половодья, очистилась река Воронеж ото льда и снега, прорвавшись чистою вешнею водою к Дону-батюшке.

И в то же время по распоряжению царя Петра более 20 тысяч плотников, корабельных дел мастеров, смолокуров начали строить военные корабли русского флота. В непостижимо, невиданно короткий срок корабли эти были собраны и спущены на воду (2 больших корабля, 23 галеры и 4 брандера), двинувшись грозной силой на юг, к Азову. 20 июля 1696 года османская крепость Азов была взята. При взятии Азова принимали активное участие малороссийские козаки наказного гетмана Якова Лизогуба и донские казачки под начальством атамана Фрола Минаева. Видимо, с тех пор пошло гулять по России множество поговорок, пословиц и баек про уху. Вот лишь некоторые из них: «Много желал, да на уху не поймал». «Чтобы рыбку съесть, надо в воду лезть». «Была бы рыба, а ведра найдутся». «Либо юшку есть, либо на мель сесть». «Хорош ерш в ухе, а лещ в пироге». «Он что ерш — его голыми руками не возьмешь». «Рыбка мелка, да уха сладка». «Добрый уховар доктора стоит». «Хоть ложка и узка, да цепляет два куска, разведи пошире, вытащишь четыре». «Что ни клев, то ерш, что ни хвать, то еж». «Из костлявой рыбки уха хороша, самый навар!» «Без костей ухи не бывает!» «На одно солнце глядим, да не одно едим». «Нам ушички подай, а разжуем сами». «Шевелись, шевелись да к ухе подвались». «Хлебать уху — поминать бабушку глуху». «Два ерша — в одну вершу». «Уже солнышко на ели, а мы все еще не ели» «Поешь, парень, рыбки — будут ноги прытки» «Любимая весть — как позовут уху есть». «Дядя Моисей любит рыбку без костей, а наш Кондрат и ершу рад». «Крут бережок, да уха хороша» «Не от того мы оголели, что сладко пили да много ели».

Мастеровые люди, плотники со всего Черноземья, смолокуры Острогожска, казаки Белгородского полка, охранявшие корабли от набегов коварных степняков-ногайцев, доменщики и литейщики Липецка, то бишь, Студенок, чумаки Полтавщины и Харькова, доставлявшие на воловьих подводах — «мажах» вяленую рыбу и соль с Перекопа и Крыма, масса обслуги, иноземных купцов и путешественников, заполонила дотоле захолустный степной городишко. Воронеж тех лет напоминал кишащий муравейник, по численности (где-то около 60—80 тысяч человек) он занимал второе место после Москвы (около 200 тысяч человек)!

Ну и, конечно же, в центре этого бушующего и не утихающего ни днем, ни ночью вулкана страстей, лязга и стука топоров, жужжания пил, грома молотов и наковален, скрежета саней и возков, сновала неугомонная фигура двухметрового царя Петра Алексеевича. «В поте лица своего едим хлеб свой, — пишет он из Воронежа.

Характерно, что во многих баталиях горячий и необузданный царь, лично принимавший участие в боевых действиях, свою немалую фигуру не выпячивал, оставляя её как бы в тени.

Так, во времена первого Азовского похода русской армией, осаждавшей крепость, командовали Лефорт, Головин и Гордон. Петр I, фактически руководивший этой неудачной операцией, подвизался в роли «бомбардира Pitera».

Во время второго Азовского похода Петр тоже не был главнокомандующим, хотя все повеления исходили от него. Командовал же войсками боярин Алексей Семенович Шеин, занимавший высокий пост генералиссимуса.

Кстати, на его долю и выпали все награды и почести, причитающиеся полководцу-победителю. Шеин ехал по Москве на богато украшенной лошади в сопровождении эскорта всадников в блестящих панцирях и оркестра музыкантов, осыпанный цветами. Петр же следовал в пешем строю. За взятие Азова бомбардир был повышен в чине и стал «капитан-бомбардиром». Строительство флота под Воронежем, Таврово и Павловском продолжалось ив более поздние годы, оно обходилось казне весьма дорого (по одним источникам — около 400 тыс. рублей, по другим — более полумиллиона, учитывая, что доходная часть бюджета страны в 1701 году составляла около 1,5 миллиона рублей). Воронежский флот, практически не участвуя в военных действиях на юге страны, выполнял своеобразную роль «пугала» для Османской империи. Подтверждением сему является отплытие из Воронежа 27 апреля 1699 года эскадры кораблей морского посольства во главе с генерал-адмиралом Ф. А. Головиным (фактически ею командовал «капитан-бомбардир» Питер). Хотя корабли медленно, в течение месяца, добирались до Азова (учитывая новизну дела и первые шаги командующего, ожидание благоприятного ветра, поднимавшего уровень воды в устье Дона до соответствующего успешному рейду кораблей с глубокой осадкой), так или иначе, но 18 августа 1699 года русская эскадра в составе 22 кораблей при пальбе из пушек бросила якорь в десяти верстах от Керчи.

Слух о невиданном чуде русских быстро донесся до Стамбула, более того, 46-й пушечный корабль «Крепость» с главой посольства Е. И. Украинцевым на борту 7 сентября бросил якорь против султанского дворца-сераля, вызвав настоящий переполох и сенсацию не только среди турок, но и среди иностранных гостей.

Во время длительной стоянки у Керчи русские посланцы дважды наносили визиты османским властям. В толпе визитеров безуспешно пытался согнуться «саардамский плотник», то бишь, царь Петр Алексеевич, решивший вблизи поглядеть на крепостные сооружения Керчи, а также на турецкие галеры. Не дожидаясь окончания затянувшихся переговоров, русская эскадра покинула Керченский пролив, взяв курс на Таганрог, а затем на Азов. 5 сентября царь прибыл в Воронеж, а в конце месяца отъехал в Москву. Результатом переговоров явился Константинопольский мирный договор сроком на 30 лет, подписанный 3 июля 1700 года, тем самым развязавший руки русским армиям для длительной Северной войны. Такова вкратце история.

Царь Петр пробыл в Воронеже в общей сложности более 400 дней и ночей. Весьма большой срок, учитывая трудность передвижения по неезженым да «хлясским» дорогам российским. Воронеж манил юного царя не только строительством парусного флота, а на это уходило практически все дневное время, не только общением с вольными людьми Дона, беседами с официальными, зажиточными и просвещенными лицами и, в частности, с любимцем царя владыкой Митрофанием, иноземными купцами, мастерами «италийскими и аглицкими», путешественниками, подобными Корнелию де Бруину, пирами и «ассамблеями», маскарадами «всепьянейшего шутейного собора», когда весь город превращался в шумный поток — балаган, подобный «царю Бахусову» — Дионисию, но и чем-то иным. Этим-то иным и была, вне сомнения, чудесная и первозданная природа Воронежского края. На юге, за рекой, бескрайние, ровные, словно стол, ковыльно-полынные степи, кишащие дичью, сурчащие и ревущие, не утихающие ни на минуту, меняющие свой облик — окрас почти каждодневно.

На севере, на высоких правобережных холмах, дремучий, непроходимый лес с вековыми дубами и соснами. И всю эту красоту божью прорезал, словно саблей казацкой, мощной синей струей полноводный и плещущий рыбами и птицами кормилец Дон-батюшка, подпитываемый десятками и сотнями малых и больших рек Великой Степи.

О «воронежском периоде» Петра написано немало книг и научных исследований. С более же поздними событиями в жизни участников строительства первого русского флота дела обстоят несколько хуже. Читателям и жителям нашего края небезынтересно будет узнать, что основная масса любимцев Петра — воронежских строителей — перекочевала вместе с ним на север Руси. Именно они, плотники и каменщики Воронежа, Курска, Орла, сталевары Липецка, казаки Белгородского полка, мукомолы, смолокуры, строители Воронежа, чумаки Харькова и Полтавы, двинулись по приказу царя-батюшки тысячеверстным путем на лошадях и волах, таща по нехоженым гатям и топким болотам дикого Севера хлеб и одежду, соль и сало, плотницкий и кузнечный инструмент, другой провиант и, как всегда, веру Христианскую — иконки, образа, тщательно укутанные в чистое материнское белое полотенце — рушник, завернутые в толстое рядно и спрятанные, захованные в укромном, потаенном местечке. Кроме того, каждый приезжающий в город по указу царя должен привезти с собою, как минимум, три камня-булыжника для строительства зданий и мостовых (По указу Петра запрещено было строить каменные здания в других городах, кроме Петербурга).

Именно Воронеж стал той кондовой пробой, тем краеугольным камнем, который лег в основу Петербурга. Другого и быть не могло. Других людей у царя попросту не было. Дремучие бояре Москвы ох как неохотно смотрели на очередную затею царя. Именно «пылкий Юг» высветил «Север России». Чуть позже на строительство «Парадиза» сгонялись люди практически со всей России. Ежегодно прибывало около 30000 человек. Кстати, подобная практика заселения «новых градов», грандиозных строительств в стране, начатая Петром Великим, просуществовала вплоть до недавних «комсомольских строек» типа целины, Братска, Уренгой-Помары-Ужгород, БАМА и других. Трудное и хлопотное дело переселения липчан, белгородцев, орловцев растянулось на несколько десятилетий, и не все из них дожили до праздничного 1713 года, когда в Петербург переехал Сенат, и он официально стал именоваться столицей государства Российского. Многие, если не великое множество наших предков, положили свои головушки за великое «дело Петрово», прорубив «окно в Европу». Как мало мы знаем о них, наших далеких земляках, построивших город на Неве, отворивших нам, современным людям, «западную морскую дверь» в Европу, распахнувшим вольные ветры в душную Русь.

Все они так или иначе любили Степь и ее реки, моря и океаны. Вольный ветер странствий, скитаний, путешествий дул в их раскрытые белые паруса — ветер русов. Честь им и хвала!

Читатель-скептик недовольно хмыкнет: «Эк, куда хватил! — и возразит резонно:— Поди докажи наше участие в «петербургской эпопее» спустя более чем 300 лет. Да и не мы одни там были». Все верно. Трудно разобраться в толще столетий, тем более что не один Воронеж претендует на эту миссию первопроходцев. С именем Петра, с его бурной деятельностью связаны многие места Черноземья. В Липецке вам на полном серьезе расскажут и научно докажут, что именно царь Петр Алексеевич открыл знаменитую «Липецкую» минералку и липецкие грязи. В Курске, Железногорске о рудах поведают и обязательно увяжут с именем царя. В Конь-Колодце всплывает на свет божий еще одна «амурная быль». В Орле, в недавно выпущенной в свет издательством «Вешние воды», красочно оформленной книге Владимира Неделина «Орел изначальный» коренные орловцы не без основания могут гордиться своим участием в петровских событиях.

Читаем: «1697 год, январь — в Брянский уезд были высланы крестьяне Орловского уезда для заготовки и сплава по реке Десне 5 тысяч сосновых и дубовых бревен на строение взятого турецкого города Кизи-Кермени (один из «днепровских городков»). Явилось 1219 человек; не дослано — 356 человек, с работ сбежало — 133 человека». То же наблюдалось и под Воронежем, Курском, Белгородом.

1699 год, май — ратные люди из города Брянска, Трубчевска, Карачева, Болхова, Белева, Орла и Кром (всего 2246 чел.) участвовали в заготовке леса для строительства 1000 байдаков и 1000 лодок на реке Десне.

По указу Петра I в России проводится городская реформа. В Орле учреждена Земская изба, независимая от воеводы, ведавшая податным делом и судом над посадским населением. 1708 год — Орел посетил Петр I. Освящение Введенского собора девичьего монастыря. И, наконец, 1718 год, 16 мая — для заселения Петербурга, новой столицы России, по указу Петра I из орловского купечества были выбраны как люди «добрые пожиточные и немалосемейные» орловские купцы первой статьи Карп Кузнецов с детьми и средней статьи Дмитрий Тараканов и Анисим Русанов с братьями». Примерно то же, но в гораздо больших масштабах, наблюдалось и в Воронежской губернии. По некоторым источникам, губерния должна была поставлять на строительство и переселение до 1000 человек ежегодно. Другое дело, все ли до Питера добрались?

Все эти события происходили уже после знаменитой Полтавской битвы, в которой Черноземье сыграло существенную роль. Ведь именно Воронеж являлся центром по хранению пороха и продовольствия, крепким тылом в ходе войны. Про Белгород я уже молчу, так как один только пересказ о Белгородском полке займет немало страниц.

Непрекращающиеся тесные связи между Черноземьем и Северной столицей тянутся вглубь столетий. В мае 2003 года Санкт-Петербург торжественно отметил 300-летие со дня своего основания. Немалая доля в этом основании принадлежит людям Великой Степи.

Юный Н. В. Гоголь в 1829 году после окончания гимназии в возрасте 20 лет переехал в Санкт-Петербург и, как утверждают Эфрон и Брокгауз, «нашел там такой интерес ко всему малорусскому, который заставил его сначала думать о постановке на сцену комедий его отца, а потом и самому взяться за изображение малорусского быта». Почему? Ответ прост. Да потому, что в Петербурге он встретил массу заинтересованных почитателей его таланта, потомков первых малороссов, казаков-черкасов, перекочевавших с Петром Алексеевичем в город на Неве. В их жилах и сердцах еще не остыла вольная степная кровь. Да и фамилии многих питерцев, в прошлом хохлов — малороссов, говорят за себя.

С другой стороны, в Великой Степи осталось немало следов и отметин, связанных с именем Петра Великого, и одним из них является секрет приготовления «царской», «Петровской ухи».

Да, было времечко, была рыбка в степных реках. И даже «в начале ХХ века большинство водоемов Воронежской губернии осваивается промыслом, ежегодные уловы достигали 16 тысяч центнеров рыбы. (Исаев, 1928 г.) Для сравнения: в 1997 году вся областная рыбосдача составила всего лишь 252 центнера. Такова бурная деятельность человека за последние полвека, или, как ее сейчас “обзывают”, «антропогенные факторы». Исчезла с лица земли воронежской лет 30 назад и речка Осередь — «Усередь, с которой Гришка Побежимов возами рыбу разную возил. Остался от нее в слободе Бутурлиновке и далее к Павловску жалкий, мутный ручеек. Обмелели, пересохли многие речки Великой Степи, не тот стал и Дон-батюшка, рыбки в нем заметно поубавилось, да и водицу его не каждый осмелится выпить. Реки, рыбы, раки — сколько увлекательных и интригующих историй, рассказов связано с этими словами...

Широки и далеки необозримые степные просторы, неоглядные дали - «окаемы» — как метко окрестили их в старину. Воздух степи прозрачный и чистый, «колыханно-целебный», струящийся, ни с чем несравнимый, дышишь им не надышишься, постоянно наполнен жужжанием, мельканьем и стрекотаньем тысяч насекомых, бабочек, пчел, шмелей, кузнечиков... Легкокрылые, словно вертолетики, стрекозы поражают глаз яркостью красок и необычным, неземным переливом. Особенно красив и привлекателен крупный дозорщик. Их в степи более 50 видов. В древности славяне, почитая культ стрекоз, считали их «наездниками богов» и, в частности, Стрибога — бога ветров. «Стри» (бог) и «коза» — всадница, наездница, шустрая и верткая стрекоза. Грузные темные и коричневые шмели, мохнатые и жундящие над травостоем, над прогинающимися под их тяжестью цветками, являются лучшими опылителями многих растений, а более всего клевера, любимой травы многих животных и лекарства от кашля. Только у шмеля такой длинный хоботок, способный проникнуть в самую сердцевину бобовых растений, давая им жизнь и размножение. Изредка встречается черный шмель чуть ли не со спичечный коробок с темно-синими крыльями. Настоящий царь насекомых. Тут же рядышком в земле с гнездами шмелей откладывают свои яйца колонии земляных пчел, ос, других насекомых. Порхают над высокими степными травами бабочки-махаоны, парусники, мнелюзины, бражники, медведицы и множество других, ярких по расцветке, пестрых, поражающих глаз радугой естественного окраса. В Хоперской лесостепи обитает одно из редчайших насекомых планеты — реликтовая карликовая ксилокопа, пчела-плотник, откладывающая свои яйца только в одном растении степи — в дудке эльзасского горичника. Иногда на юге степи встречается еще аполлона — ночная бабочка — «мертвая голова» — вестница недобрых предзнаменований у суеверных людей с черепом и костьми крест-накрест, большая и малая бабочки — «павлиний глаз».

Изображения бабочек встречаются в пещерах и гротах задолго до н.э. Видимо, предки славян считали, что душа человеческая после смерти превращается в бабочку либо мотылька. «Падок мотылек на аленький цветок», т.е. на степные полыхающие маки.

Травы, птицы и насекомые степи тесно взаимосвязаны друг с другом, любая травка, а точнее, ее цветок, является притягательной силой для них. Так и стоит перед глазами карабкающееся по листку либо стебельку божественное насекомое: коричневый мохнатый труженик-шмель, умница-пчела, бабочка-цыганка в бордовом сарафане либо глазастая стрекотливая озорница-стрекоза. Легкий ветерок разносит пыльцу цветков, а они порхают, кружатся с ветки на ветку, с цветка на цветок с раннего утра и до поздней ночи, собирая бесценный дар матушки-природы — пыльцу и нектар. Без них неугомонных и проворных, вечно снующих и карабкающихся наверх, к солнцу, Степь потеряла бы свою привлекательность и красоту. Но не всегда степь была такой зеленой и красивой, цветущей и плодородной. Бывали годы, когда засуха и суховей жгли палом, корежили ее растительность. От засухи страдали и животные, и птицы и человек. От нестерпимого зноя и степных пожаров погибали тысячи животных и степных людей-калмыков, ногайцев, казахов. Н.П.Александров в книге «Плодородные степи» так мрачно запечатлел засуху-беду 1891 года: «Солнце палило нещадно, ни облачка, ни ветерка. Дождя не было весь май и июнь. Чахлые всходы боролись за каждую каплю влаги. Напрасно топтали поля «крестные ходы», в церквах служили молебны о дожде; вместо дождя начался страшный бич урожаев — суховей... Воздух раскален, он весь напоен мельчайшими частицами красноватой пыли, принесенной сюда за тысячу километров из закаспийских пустынь. Дышать трудно; даже в избы через закрытые окна проникает пыль, сушит горло и легкие. С самого утра стоит эта мгла, и на солнце можно смотреть невооруженным глазом — кажется оно большим темно-красным шаром. Термометр показывает 38 градусов выше нуля. Тревожны животные... Почва потрескалась, словно камень... Выгорели сенокосы и выгоны. И так все лето». Засуха 1891 года унесла миллионы жизней Степи и десятки миллионов голов скота. Природа сурова... Аналогичные катаклизмы ее наблюдались и раньше, и позже. Многое зависело и от неразумной деятельности человека. Очередной удар по степи был нанесен в середине XV! века, когда настырный и злой крымский татарин Девлет-Гирей, мучивший Русь своими почти ежегодными набегами, так надоел и осточертел властям, что не оставалось ничего другого, как поджечь Степь. Вот перед вами выдержка из распоряжения царя Ивана Грозного за 1571 год: «По государеву цареву и великого князя Ивана Васильевича всея Руси указу... жечь поле в осенинах в октябре или ноябре по заморозкам, как гораздо на поле трава высохнет, а снегов не дожидаясь, а дождався ведреные и сухие поры, чтоб ветер был от государевых украинных городов на польскую сторону». При попутном ветре-северянине «москале», как говорили южные люди, заполыхала степь «до небу». В огне пожарищ, в огненном вале, катящемся почти со скоростью ветра, погибло множество животных и птиц, кочевых людей-ногайцев, калмыков. Но зато цель была достигнута. В «кара» степи, «черной», выжженной степи, ни лошадям, ни верблюдам не было корму. А значит, южная граница хоть на короткое время оставалась в покое. Но ранней весной Степь снова ожила: зацвела, застрекотала, заурчала. Новая жизнь пошла, покатилась по степным просторам.

Кстати, южные люди — татары, крымчаки, как правило, совершали набеги на Лесостепь либо весной, либо осенью, за исключением страшного нашествия Батыя в бесснежную зиму 1237 года. Зимой же метровый снег мешал лошадям двигаться, войско буквально «плавало» в снегу. В 1512 году русский посол Михаил Алексеев надумал ехать снежною зимою из Москвы в Турцию, там ждала его «зазноба черноглазая». Стояла лютая снежная зима «...доброму коню по тебенек» («тебенек» — подвеска у седла). Кони «плыли» по снегу. Проводником был шустрый козачок-«черкас» Демёнок, но и тот устрашился идти далее. Ждали проводников, диких и угрюмых севрюков, но и те идти в лютую, снежную степь наотрез отказались. Так и не состоялось любовное свидание у Мишатки.

Другой случай: поздней осенью 1523 года измотанные татары возвращались с «богатым полоном», да поднялась ночью пурга, снегу навалило «по уши». Сыскали проводника-«вожу» Якуша-севрюка. Но тот наотрез отказался вести отряд через глубокие овраги да коварные болота. Татары в отместку выпороли его крепко, да и взяли Якуша «в полон», и только через год русский посол И. Морозов выкупил гордеца из неволи. Кстати, у многих из нас существует ошибочное мнение, укоренившееся еще со школьной скамьи (а ведь оно самое крепкое и устойчивое), что после Куликовской битвы, наконец-то, Русь вздохнула свободно, освободилась от монголо-татар, крымцев. Ничего подобного: уже на следующий год хан Тохтамыш терзал Москву, мстя за горечь поражения Мамая. Бесчисленные шайки, «ватаги», орды тревожили юг страны, не давали покоя, добираясь вплоть до самой столицы. Вот перед вами лишь одно упоминание летописца о кровавом походе на Русь Едигея в 1408 году: «Многое множество изсечено бысть, иные же от мраза изомроша (погибли от заразы либо чумы), друзии (другие) жажию и гладом умираху (умерли от жажды и голода)... И бысть тогда по всей Русской земли всем христинам туга (печаль) велика, и плач неутешным, и рыдание, и кричание»... Не на кого было опереться в Степи царю-батюшке, кроме как на «непутевых», непостоянных, переменчивых казаков да на севрюков.

Севрюки служили своеобразным «буфером» между Степью и Лесом, между Югом и Севером. «Район хозяйственных занятий путивльских севрюков, — утверждал В. П. Загоровский, распространялся в первой половине XV века на земли к югу и юго-востоку от Путивля. Полагаем, что он захватывал частично территорию современных Курской и Белгородской областей». И далее видный ученый-историк пишет: «...как социальная группа они сохранились и в XVI, и в XVII веках. Севрюк — угрюмый, нелюдимый человек. История их еще не разгадана».

Путивльские станичники всегда давали вести о намерениях крымских ханов по отношению к Москве. Так, 16 июня в ставку Ивана IV в Коломне «прискакал весь в мыле» станичник Ивашко Стрельник, «от Адара от Волжина», с вестью, что идут крымчаки к окраине государевой, и «уже Донец Северьской перелезли». «Айдар Волжин — по всей видимости — Голова, уроженец города Ровеньки по р. Айдар нынешней Белгородской области. То нашествие крымского хана Девлет-Гирея в 1552 году закончилось полным провалом благодаря своевременной вести.

В сентябре 1556 года при реке Айдаре черкасские атаманы «Ёлка» и «Лопырь» (видимо, прозвища — авт.), захватили «татарских языков» и доставили их в Москву, доказывая тем самым преданность царю Грозному и перейдя к нему на службу. Трудно жить меж двух огней. Слаба была еще царева власть на «украинных землях». Черкасы же, видя это, двоились, служили и царю-батюшке, и врагам его татарам, в зависимости от силы и обстоятельств. «Успешно помогал Ивану IV и их воевода Дмитрий Иванович Вишневецкий, который, разгромив крепость Ислам-Кермень, вывез оттуда пушки и доставил их на остров Хортицу, что на реке Днепр. Осенью 1560 года татары предприняли новую попытку пройти на Москву по левому берегу Дона в «усть Фарасани (р. Хворостань, южнее Воронежа) и Икорца» численностью более 4000 всадников. То была разведка боем. В 1562 году Д. Вишневецкий, поссорившись с Иваном Грозным, увел казаков в Литву. Осенью 1570 года, напуганный постоянными вылазками татар и гулявшей по Руси эпидемии чумы, Иван Грозный предпринимает бесцельный марш-бросок вдоль Северского Донца до устья Айдара и, не обнаружив ускользнувших татар, был так взбешен, что чуть не «отделал», т.е. не лишил жизни бояр И. Бельского и И. Мстиславского. Благо те всю вину за неудачу свалили, как обычно, на «предателей-казаков».

Надвигался страшный 1571 год. «Раскололся» весной захваченный татарами на р. Псле рыбак Федька Жуков из Путивля. Под страшными пытками он сообщил Девлет-Гирею, что «на Москве и во всех городех мор и меженина великая», т.е. засуха и неурожай, что было на руку конному войску. В 1571 году на Москву «пылило» войско, не в 60000 конницы, как в 1555 году, где его достойно «встретили под Судьбищами», а в 40000, да и то налегке, без пушек. Их «вслепую» ждали у Тулы.

Недовольные и обозленные опалой и жестокостью Московского царя, качающиеся туда-сюда ногайские мурзы, а также беглый люд, изменники-изгои, напрямую толкали Девлет-Гирея в Москву. Из-под Болхова тот двинулся прямиком на столицу. В Козельске Девлет-Гирей не распустил татар, как обычно, на «грабеж и на войну», а жестким маршем быстро «прошед козельские места», форсировал р. Жиздру и вышел на беззащитную столицу. “Психованный” и раздражительный Иван Грозный не встал во главе армии, а бежал в Ростов, а оттуда засобирался на север, в Вологду. Бояре с войском и вовсе струсили и, подойдя к Москве «за день до татар», укрылись в городе.

24 мая подул «сильный южак», татары, не мудрствуя лукаво, подожгли окраины — и пошло-поехало. Страшный, жуткий вихрь пожара, в течение трех часов полыхавший и пожиравший все живое, практически уничтожил Москву. «Ни кола», где можно лошадь привязать, «ни двора» не осталося. Никоновская летопись грустно вещает: «Москва згорела вся: город и в городе государев двор и все дворы, и посады за Москвою, и людей погорело великое множество, им же не бе числа».

По одним данным, более 120000 человек, по другим — более 300, а некоторые источники утверждают, что свыше 500000 человек. Задохнулись и многие воины с боярами. Так или иначе, урон государству нанесен был немалый. 26 мая «южная змея» — Девлет-Гирей, крутнувшись вокруг столицы, «пустил войско в грабеж». «Набивая и грабя, татарский царь Девлет-Гирей, — возмущался Г. Штаден, — повернул обратно в Крым со множеством денег и добра», уводя с собою в колодках тысячи пленников.

«Только за первую половину XVII в., пишет историк Н. Шефов,— судя по летописным документам, состоялось 43 нападения крымцев на Русь», а по оценке В. Ламанского: «В XV—XVIII веках Крымское ханство угнало в неволю от трех до пяти миллионов жителей России и Украины», тем самым увеличив число населения древней Таврики в несколько раз. Вот тогда-то осенью 1571 года и жгли Степь, опасаясь нового нашествия крымцев.

Принаглевший и самоуверенный Девлет-Гирей прислал Ивану Грозному своего посла, который демонстративно преподнес ему от имени хана «нож окован золотом с каменьем» и намекнул, хитро улыбаясь узкими глазками, что хан, мол, предлагает царю московскому покончить с собою. Приняв ханского посла в крестьянской избе в одном из подмосковных сел, Иван Грозный, в свойственной ему манере, «облачась в сермягу», от унизительного дара отказался наотрез и слезно причитал, притворяясь: «Видишь де меня, в чем я? Так де меня царь твой зделал! Всё де мое царство выпленил, дати мне нечево царю твоему».

На другой год конница Девлет-Гирея снова катилась по цветущей Степи. В конце июля — начале августа 1572 года ее близ Серпухова встретили русские войска воеводы Михаила Воротынского, «мужа крепкого и зело мужественного», и передового полка князя Дмитрия Хворостинина, а также донские и «польские» казаки, вынужденные под натиском превосходящих сил противника применить древнюю скифскую тактику ведения боя — «Гуляй-городь, т.е. подвижной крепости из сцепленных в круг нескольких сотен телег-подвод, на которые плотно укреплялись деревянные щиты — «бока» с прорезями для стрельбы. Царь Иван Грозный отбыл под Новгород, «не царское, мол, сие дело — возиться с «погаными».

В битве при селе Молоди крымцы были разгромлены окончательно. Накал битвы достигал такой ярости, что татары в несвойственной им манере, «слезши с коней», пытались вручную разодрать сцепки телег, за что и были сурово наказаны, «рук татарских безчисленно обсекли», как утверждает летописец. «Еще раз отметим, — писал В. П. Загоровский, — что в разгроме татар при Молодях в 1572 году приняли активное участие служилые люди «южно-русской украйны», т.е. казаки».

После страшного разгрома обескураженный и поникший хан довел до Крыма всего лишь 20000 воинов, т.е. треть всего крымского войска. В летней битве при Молодях сложил свои головы практически весь цвет крымской конницы, янычарская пехота была уничтожена полностью. Турция и Крым более не помышляли о походах на Москву. На сей раз Север оказался крепче Юга.

Спустя 10 лет казаки помогали Ивану Грозному в войне с польско-литовским королем Стефаном Баторием. Читаем из «Дневника Стефана Батория»: «Начальствовали над этими людьми (т.е. казацким войском) воеводы: (идет перечисление) Хворостанин, Батурлин и 15-й Ермак Тимофеевич, отоман казацкий... с ними было людей: (весьма любопытен состав войска Ермака) татар, т.е. темниковских, кадомских, касимовских, свияжских и чебоксарских, также москвитян 45000 стрельцов, с Дону и московских (казаков) 1000 на конях, которые целый день во вторник, нападая со всей силой, старались прорваться к городскому укреплению». «Ермаком» в старину обзывали малый жернов на мельницах. Ермолить — мять, тереть, чесать, скрести. Именно такую трудную работу по изготовлению ермолки, скуфейки проделывают в Турции шапочные мастера.

Стефан Баторий не делает большой разницы между казаками и татарами. Так оно и было в действительности. Люди эти воинственные, горячие и необузданные, жившие бок о бок, зачастую шли за теми, кто больше платит. И в этом не было ничего зазорного и предосудительного.

Мощь русского оружия, русского войска, находящегося в зените славы, была столь велика, что, по меткому выражению Ивана Грозного, «вся Германия» могла быть завоевана Московским войском за одно лето, если бы не «злобесные претыкания» бояр. Под «всей Германией» великий царь подразумевал практически всю Европу, а под «злобесными претыканиями» — козни, интриги московского двора, берущие свое начало чуть ли не со времен Нестора, а возможно, и еще ранее.

Так или иначе, но как в тех, так и в других случаях, первую скрипку играли степные люди — казаки.

Казаки же, вольные люди, при удобном случае, били и крымцев и татар, и карательные экспедиции из Москвы, а зачастую ссорились и дрались между собою. Такова жизнь. Свидетельством этому являются переселения их на Яик, Терек, в Сибирь и даже дальше, на Амур. Места всем хватало. Так, в 1582 году донской атаман Андрей Шадра, поссорившись с Ермаком, увел 300 казаков с семьями из городка Гребны за Терек. От него и пошли гребенские казаки, о которых упоминает Л. Толстой в повести «Казаки».

В этом же году Ермак Тимофеевич отправился по просьбе царя и купцов Строгановых покорять Сибирь, где в 1585 году в возрасте около 60-ти лет погиб по нелепому случаю. Еще ранее Ермак участвовал под предводительством донского атамана Сусара Федорова в штурме Казани. В 1552 году Казань была взята. Казацкая сабля рубила и направо, и налево, и за красных, и за белых, куда повернет ее вольная атаманская душа.

Во время путешествия по Сибири Ермак чисто случайно со своим окружением наткнулся близ Иртыша на громадное медно-коричневое животное с огромными бивнями, мирно пасущееся стадами на зеленой полянке. «Маман, маман»,— таращились, лопотали местные аборигены, знаками объясняя бородатым казакам, что этих гигантов они боятся и берегут их в голодные, суровые зимы, отбивая от стада наиболее упитанных, сбрасывая в ущелья и замораживая для прокорма племени.

«Видать, мамонты, — степенно разгладил седую бороду Ермак Тимофеевич, — а там кто ж его знает?» Спустя некоторое время казаки Ермака в непролазных дебрях нынешнего Ханты-Мансийского края наткнулись на громадного трехметрового остроголового, поросшего шерстью лесного великана, по-местному — «менква». Пытаясь заарканить «дива», помня обычаи предков-русов, которые, приручая их, использовали в качестве тарана против врагов, они наткнулись на невиданное сопротивление со стороны гиганта и, потеряв несколько человек убитыми, а многих покалеченными, вынуждены были пристрелить упрямца.

Вот как повествует от этом эпизоде Летопись Сибирская краткая Кунгурская: «И ту убища богатыря две сажени высоты и хотьша жива свъсти с собою, но не далъся ухватом человекъ десятъ загребъть и давить, и того застрелиша на чюдо».

Велика Сибирь-матушка и много в ней загадок и чудес различных, подобных «Березовскому чуду», когда охотники-промысловики Обыпь и Лыкысов вынуждены были застрелить «снежного человека» ростом более 2,5 метра. Событие сие случилось уже в середине ХХ века. И до сих пор многие энтузиасты ищут следы его в сибирской тайге.

Говоря о монголо-татарском нашествии, походах крымцев, а еще ранее о гуннском нашествии, не следует забывать, что военная тактика их не отличалась разнообразием, сохранила традиционные черты, присущие кочевым армиям, главной целью которых был захват добычи, «полона», а не территории. Поэтому войска кочевников избегали («шли избегом») затяжных сражений либо длительной осады — обороны, стремясь, прежде всего, использовать выгоды от быстроты и внезапности нападения. Налеты быстрой конницы, как правило, совершались летом, когда большинство «полян» находилось вне дома, в поле, «в шалашах», на полевых работах.

«Летучая конница поганых», рассыпавшись веером, охватывала большую территорию Степи и «полонила» немалое количество безоружных крестьян. Убегали, прятались лишь немногие. Обладая высокой маневренностью (у каждого степняка было по две—три лошади), отряды кочевников могли быстро менять места дислокации, проходить большие расстояния и совершать нападения на очень широком фронте. Благо степные просторы способствовали этому. К зиме войско степное откатывалось к югу. Славяне же зализывали раны, мозговали, что делать дальше, как бороться с ярмом, то бишь, с «игом».

Современный читатель, раздосадованный односторонней оборонной тактикой северян, спросит недоуменно: а что же Север, так постоянно и терпел происки хищных южан, не кусался, не огрызался? Ну почему же, ведь со времен Вещего Олега «В лето 6415 (907 год). Иде Олег на грекы», позже Святослав терзал хазар, князь Игорь из Новгород-Северского захватывал вежи половецкие... Да и во времена скифов Север вел войну с таврами-крымцами.

Другое дело: не все они заканчивались удачно. Иван Грозный, одолев Казанское ханство, послал к Перекопу в 1555 году отряд князя Ивана Шереметева (13 тыс. человек), который ус. Судбищи (под Тулой) догнал 60-тысячный отряд хана Девлет-Гирея и вступил с ним в неравную схватку.

Весной 1556 года из Путивля выступил против Крымского ханства отряд под командованием дьяка Матвея Ржевского. На Днепре к нему примкнули 300 украинских казаков-проводников. Отряд потрепал турецкие войска близ крепости Очаков, а у днепровской крепости Ислам-Кермень с честью в течение недели отражал нападения татарской конницы под предводительством старшего сына Девлет-Гирея.

В 1559 году царь предпринял совместный русско-украинский поход под командованием окольничего Даниилы Адашева и князя Вышневецкого. Вышневецкий с отрядом в 5 тысяч человек разгромил крымцев близ Азова, отряд Адашева в 8 тысяч человек захватил корабли, высадился на западном побережье Крыма, навел там панику и освободил из плена множество русских. Одновременно шли походы на Астрахань, но они закончились безрезультатно. Так или иначе, сил для полного захвата и присоединения Крыма к России в те времена у русского царя не хватало. Юг продолжал терзать Украину и Россию.

Обратимся к летописям того времени. Около Троицына дня в 1592 году свершилось, словно кара Божья, опустошительное нашествие крымских царевичей на Украйну и рязанские земли. «Крымцы,— пишет летописец, — многих людей побиша, и села и деревни многие пожгоша, дворян и детей боярских и с женами и многих православных хрестиан в полон поимаша, и сведоша полону многа множества, яко и старые люди не запомнят такие войны от поганых» (Летопись «О многих мятежах», стр. 53).

Ко времени царствования отца Петра I Алексея Михайловича Русь-страна докатилась до своей «низшей точки». Французский историк К. Грюнвальд так оценивает престиж тогдашнего русского государства: «До Петра I о России судили, как о стране наиболее отсталой в Европе. Об успехах русских в области военной, административной и даже в общей культуре не знал никто. Полагали, что Россия полностью находится под влиянием фанатичного, нетерпимого духовенства и невежественного, жадного, расточительного дворянства. Очень редко можно была увидеть в иностранных столицах русских; облаченные в долгополые кафтаны азиатского покроя и в высокие шапки, они вызывали насмешки толпы».

Дух азиатчины, отсталости и тупости, варварства и вандализма сквозит в острой критике едкого француза. Так оно и было на самом деле. С. М. Соловьев отмечал в России того времени «банкротство экономическое и нравственное». Его ученик В.О. Ключевский высказывался еще прямолинейнее, указывая на запад, на бурный рост европейской цивилизации: «Россия не участвовала во всех этих успехах, тратя свои силы и средства на внешнюю оборону и на кормление двора, правительства, привилегированных классов с духовенством включительно, ничего не делавших и неспособных что-либо сделать для экономического и духовного развития народа. Поэтому в XVII веке она оказалась более отсталой от Запада, чем была в начале XVI века».

С «горы грозновских приобретений» и завоеваний Россия плавно, словно на салазках, скатилась в болото средневековья, растеряв и распылив достигнутое. Г.В. Плеханов справедливо определял, что стране грозил «страх окончательного поражения и потеря независимости», академик М. В. Нечкина судила о той поре еще более категорично: «Иначе более мощные страны поработили бы Россию». Этими-то странами были как западные соседи, так и юг страны и, в частности, Крым. Напомним вкратце историю.

После «смуты» начала XVII века, когда Россия висела на волоске от края гибели, хотя поляки и шведы ушли из разоренных и ограбленных центральных районов страны, она потеряла все прибалтийские земли. К Швеции отошли Ивангород, Ям, Копорье, Орешек с их уездами. Польша прибрала к своим рукам смоленские, черниговские, новгородсеверские исконно русские земли. В 1632—1634 годах попытка вернуть потерянное завершилась крахом. Поляновский мир 1634 года вернул все к прежнему.

В 1653 году гетман Богдан Хмельницкий приходит к согласию и воссоединению с Россией, но вскоре начинается война с Польшей, а затем и со Швецией. И снова после первых успехов — горечь поражений. Согласно Андрусовскому перемирию, к Польше отошла практически вся Правобережная Украина. В состав Московии вошли лишь Левобережная Украина и на два года Киев. В дело вмешалась Турция.

По Бахчисарайскому мирному договору 1681 года Москва уступает украинское Правобережье туркам. Если иноземцы судили о России весьма примитивно, в старом, «геродотовском стиле», уповая на дух азиатчины и варварства, то в России о состоянии дел в Европе и южных странах знали еще меньше. Достаточно сказать, что посольский приказ, т.е. дипломатия страны — «око государево», занимался более не внешней политикой, а сбором налогов с кабаков и питейных заведений. Внешняя политика России оставляла желать много лучшего, а, попросту говоря, «плыла по течению жизни».

Еще больший конфуз ожидал Русь во времена правления царицы Софьи и ее любовника-фаворита князя В.В.Голицына, которого она в порыве нежности назначила в октябре 1683 года «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателем». Втянутая Священным союзом в лице Австрии, Польши, Венеции и папы римского против Турции, Россия вынуждена была начать войну против союзников турок, крымских ханов.

Весной 1687 года князь Василий Голицын выступил в поход на Крым. К нему присоединились украинские казаки во главе с гетманом Самойловичем и донские казаки все того же атамана Фрола Минаева. Задрожала, запылила Великая Степь от стотысячного войска, черною молвою побежала к крымским ханам.

Войскам предстояло пройти сотни километров по безлюдной, выжженной степи, малярийным болотам и солончакам, где не было ни капли воды, продовольствия и фуража. Достигнув 13-го июля урочища Большой Лог, войско столкнулось с новой бедой — на протяжении десятков верст горела степь. Голодное и изнуренное войско русское, вконец обессиленное, встало окончательно.

В. Голицын, видя, что армия может погибнуть, не дойдя до неприятеля, дал приказ к отступлению. Вспыльчивый генерал П. Гордон в открытую заявил командующему, что виною пожаров были казаки гетмана Самойловича, которые якобы и подожгли степь в угоду своим друзьям — кунакам. Так или иначе, крымцы, воодушевленные позорным отступлением русских войск, снова пошли набегом на Украину. Гетман Самойлович был смещен. Новым гетманом запорожцы избрали Мазепу. В. Голицын получил от нового гетмана щедрый подарок — десять тысяч рублей.

Хотя открытого сражения с крымцами и не произошло, войско Голицына потеряло от голода и болезней около 40 тысяч человек. Но сам командующий был встречен возлюбленной, как победитель. Софья наградила его поместьем с полутора тысячами крестьян и подарками.

На следующий год под давлением союзников и наученный горьким опытом В. Голицын уже в феврале выступает в Степь целой армией в 112 тысяч человек. Столь огромное войско снизило темпы продвижения. В результате до Перекопа шли три месяца. В середине мая войска сблизились. Первые конные атаки крымцев захлебнулись от залпов артиллерии и 6. лее не возобновлялись. 20 мая В. Голицын подошел к перекопским укреплениям, но на штурм не решился. Нерешительный князь побоялся оказаться в безводном и сухом Крыму, словно в ловушке. Войско стало в бездействии. Начались нудные переговоры. Солнце палило нещадно. Чумацкие обозы с продовольствием запаздывали. Волы, набив холку, отказывались идти далее. Голод и болезни косили ряды русичей. Видя, что дальнейшее «стояние у Перекопа» может закончиться катастрофой, князь-неудачник повернул ратников спиной к старинному рву. Татары в открытую скалились и смеялись в черные бороды. Погони не было. Следует добавить, что в рядах крымцев находились и сорвиголовы — «джигиты» с Кавказа, метившие казакам за прошлые грехи. «Батюшка ты мой, свет очей моих, — писала Софья своему возлюбленному, — чем платить за такие твои труды несчетные? Радость моя, возвращайся скорее». Армия В. Голицына, с трудом «доползши до столицы» и потеряв треть войска, была встречена пышными триумфальными чествованиями. «Звоном колоколов, громом пушек приветствовали героя, — пишет Н.Н. Молчанов в книге «Дипломатия Петра Великого». — Потоком наград осыпали «победителей». Голицын получил три тысячи рублей, золотой кубок, кафтан, шитый золотом и отделанный соболями, и деревни со множеством крепостных». Народ роптал. Скандал между молодым Петром и Софьей разрастался. Одной из причин слабости голицынского войска было его вооружение. Иван Посошков, современник Петра, дает ему достойную характеристику: «У пехоты ружьё было плохо, и владеть им не умели, только боронились ручным боем, копьями и бердышами, и то тупыми, и на боях меняли своих голов по три, по четыре и больше на одну неприятельскую голову. На конницу смотреть стыдно: лошади негодные, сабли тупые, сами скудны, безодежны, ружьем владеть не умеют; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, не только что выстрелить в цель; дивятся, ставят большим успехом, а своих хоть сотню положили — ничего! Нет попечения о том, чтобы неприятеля убить, одна забота — как бы домой поскорей. Молятся: дай, боже, рану нажить лёгкую, чтоб немного от неё поболеть и от великого государя получить за неё пожалование. Во время боя того и смотрят, где бы за кустом спрятаться». Вот такое наследие досталось Петру I. Он своим юным, незамутненным разумом видел, чувствовал отсталость и беззащитность страны, ее низость и безволие. Армия разлагалась и расползалась буквально на глазах. Стрельцы качались из одной стороны в другую, дворянское ополчение — беспорядочная толпа, воеводы скрипу тележного боялись, двери на запор — и богу молятся да жрут от пуза. Не на кого опереться и положиться. Сама жизнь выплеснула России молодого и прыткого царя, сумевшего поднять страну из нищеты и голода, возвысить ее до таких высот европейской цивилизации, что уже в конце XVIII века канцлер А. А. Безбородко хвастливо заявлял: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». То вверх, то вниз скачет по нескончаемым русским дорогам-шляхам русская тройка — судьба. То свет удач, то горечь разочарований преследуют ее. Такова, видно, жизнь-зебра.

Начиная с монголо-татарского нашествия, беспрестанных войн с Крымом и Турцией, «южная украйна» Руси после долгой и снежной, суровой русской зимы давала о себе знать, «постоянно кровоточила». Кстати, успешной организации и проведению зимних походов на Русь, кроме суровой снежной зимы, мешала и плохая, скудная «тебеневка» скота, берущая свое начало от древних кочевых народов. «Теп-тип» — искаженное слово от тюркского корня, означающее «лягать, бить ногами», в переносном смысле — «добывать копытами траву из-под снега». Михалон Литвин называет эти травы «типеч», позже они получили название «типчак», спутав с южным, кочевым «тибин», «тибеновать», Т.е. «добывать траву на зимнем стойбище». Фламандец Гийон де Рубрук в XIII веке, восхищаясь южными причерноморскими степями, также указывает, что они малоснежны и покрыты превосходной травой, пригодной для скота и лошадей, чего нельзя сказать о более северных степях. Так или иначе, семь-восемь месяцев в году природа ограждала Русь от набегов с юга суровой снежной зимой, обильным и шумным половодьем, разливающимся на сотни верст, и не менее цепкими и вязкими, непроходимыми и грязными дорогами русскими, в которых можно застрять, завязнуть не только обозу, но и конному войску. «Буча», «бучала», тряское да вязкое черное бездорожье затягивало в свои объятья все живое. «Богучар», Калитва, Калуга, Калач, Калка, Калуш — все эти места берут свое начало от жирной и черной, вязкой и цепкой земли степной. «Ка» — от древнеславянского «грязь», «топкое место», «трясина», «болото». Калина красная — растущая в низинах. Ну и средство от грязи — черные калоши.

Издавна на Руси существовал обычай: на ярмарках при покупке скота, лошадей, волов бились рука об руку об заклад, долго торговались, а после уплаты передавали повод в другие руки, брали с земли комок грязи и клали его на спину животного, «дабы покупка крепче была». Такой обычай существует и поныне в Ирландии.

«Рукобитье» у древних ариев в «Авесте» — «ораль» — считалось на Руси надежнее всех слов и обязательств. «Руку отруби, а обещание выполни»,— говорили скифы, славяне, протягивая в знак верности слову правую руку. «По-рукам»,— говорил старший, перебивая руки. Сделка состоялась.

При сватовстве комок черной землицы клали на спину новобрачных, а сваха незаметно подсыпала горстку зерна в сапог жениху и невесте, «дабы родили побольше».

В Запорожской Сечи при выборе кошевого атамана, после того, как он дважды отказывался брать в руки палицу-булаву (такой был порядок) и только в третий раз принимал ее в руки, и «тогда выступало из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворялась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам, и все лицо замазало ему грязью». Кошевой же кланялся и благодарил запорожцев за оказанную честь.

Такой же обычай существовал и при выборе князя. Он указывал на тесную связь с грязью, с землею, с простым народом. «Из грязи — да в князи» — сей пословице более тысячи лет. Неплохо бы при нынешних выборах вспомнить древний славянский обычай. Конечно, в грязи обваляться «не царское», то бишь, депутатское дело, но что-то в этом есть.

Следуя военным маршем в поход либо на битву лютую, старые воины поучали молодых: «Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уважения такому делу. Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана». Вот таким вот нехитрым способом лечился древний воин, не имея ничего другого под рукой, кроме землицы русской, комочка грязи.

В Курской, Орловской, Липецкой областях несколько местностей именуются Грязью. Кстати, на пути из черно-черных мест, «как чёрна ворона», из Чернигова в стольный град Киев, «Как у той ли Грязи-то у Чёрноей, Да у той ли у березы у покляпыя, Да у той ли речки у Смородины, У того креста у Леванидова» повстречал Илья Муромец Соловья-разбойника, Одихмантьева сына.

Именно из этих мест пошли гулять по земле русской Грязновы, Калитвины, Бучневы, Болотниковы, Калужские, Калюжные, Калашниковы, Калачевы, Калинины...

У литовцев kinis - «трясина, зыбун, топь», от него видимо, произошло название города Кинешмы в Ивановской области. Кимры — болотистое место, где много сгнивших пней. Таких низинных, болотистых мест на Руси предостаточно.

В старину «брение» означало «грязь», видимо, от бренного, повседневного, грязного крестьянского труда. Сравните «поле брани» — т.е. грязное, поганое дело, ведь во время битвы ругань и брань стояла несусветная. Бремя — тип тягла.

По-монгольски «лаг» — зилистый», «низкий». От них пошли Луговые, Луговские, Луганск, Луцк, «лука» — излучина реки и т.д. По-польски «лодзь» — «лудка» — «lodzia» — «рыбачья лодка». «Lat» — «течение». От них произошли «lotari» — «люди Лоторя» — вождя, Лотарингия. Латы — латины, литовцы, Ловать и другие. «Латы» — деньги, защита.

«Lutum» — «болото», «грязь» — черный и вязкий, словно деготь — смола, чернозем. «Liutynas» — по-литовски «калюжа», «топь», «болото», «грязь». «Pal» — «болото», «трясина», «низкое место». Полесье, Полесск, Полесская низменность, Подол — низкий берег, Подольск, Подолия — от них. «Полота» — «болото», «трясина». Полоцк, р. Полота — так лопотали древние славяне — первопроходцы, корчуя, выжигая дремучие леса под пашни. «Праг» — «порог». «Praziti» — «выжигать», отсюда Прага — столица Чехословакии, Запорожье. А уже на пашнях возделывали, «працювалы», трудились люди-крестьяне, сеяли истинно славянскую культуру — рожь, разговор о которой пойдет ниже.

В Великой Степи существовали и прямо противоположные низменным, топким местам, «бучам», рыжие возвышенности с песчаными барханами, так называемые «лысые места», «порозжие земли», пустующие, незанятые местности. Одной из них и является город Лиски — крупнейший железнодорожный узел юга России. Лиски, лысые песчаные холмы, река Лыска, обитающие на высокогорьях в сухих норах рыжие степные лисицы, Лисичанск, Лысые горы — все эти названия тянутся к таким вот выпуклостям земли-матушки. Лисянские, Лысенковы, Лысые, Лисаневичи берут свое начало от них. Но не они, а совершенно другие земли составляли ядро или основу жизни степных людей.

Но вот, наконец, и настала пора, уважаемый читатель, повести рассказ о самой сути Степи, корне ее жизни, кормильце крестьянском — российском черноземе.

ЧЕРНОЗЕМЫ

«О свътло свътлая и украсно украшена,

земля Русьская»

Слово.

«Гой земля, землица русская».

(Казачья песня)

Издавна наши края называют в народе черноземными, черными, словно вороново крыло. Чернозем — откуда пошло, появилось это название? Вне сомнения, от земли нашей, тучной, плодородной, рассыпчатой, рыхлистой, с массой разнообразнейших мелких животных организмов и тысячами растительных корней. «Мы обладаем лучшим, так сказать, высшим и оригинальнейшим представителем почв, типичнейшим черноземом, занимающим у нас обширнейшие области, — писал видный ученый-биолог В. В. Докучаев, досконально изучивший наши степные земли, и продолжал: — Чернозем — главное и основное богатство России, стоящее неизмеримо выше богатств Урала, Кавказа, богатств Сибири — все это ничто в сравнении с ним; нет тех цифр, какими можно было бы оценить силу и мощь царя почв, нашего русского чернозема. Он был, есть и будет кормильцем России». Чернозем и влага, вода, падающая с неба в виде дождя и снега, дают вместе взятые поистине колоссальные, невиданные урожаи. «Будет в мае дождь да гром, и не нужен агроном» — как верна эта народная примета! На черноземе стоит и хлеб, и мясо, и молоко России». И, давая совет будущим агрономам, В. Докучаев сравнивал: «Все те севообороты и плодосмены, которые выработаны немцами, французами и англичанами, и вполне годятся для их каменистых и подзольных бедных пищей, но богато орошенных земель (добавим сюда химизацию и современную агротехнику), совершенно не применимы к нам и нашей сухой черноземной полосе России. Должна быть своя, русская агрохимия,...специально приуроченная к восстановлению неумелою культурой физики почв и более полному использованию небогатой и, главное, капризной степной влаги. Стыдно получать на богатейшей некогда житнице Европы по 20—30 пудов сена с десятины, и хлеба, в среднем, сам-три!» Это докучаевское «стыдно» колет, мозолит глаза, не дает покоя русскому мужику уже несколько десятилетий. Получая по 25—30 центнеров с гектара зерна, мы довольны, тогда как в Канаде 70—80 центнеров не предел!

Чернозем даже в наших краях не везде одинаков. Он прерывается, перемежается с другими почвами, не говоря уже о его плотности. Так, на различных рельефах местности можно наблюдать солончаки, болота, торфяники, пески, глиноземы, суглинки, известняки, доломиты, меловые холмы и прочее. И каждой почве свойственны свои виды растений, своя аура. Например, на солончаках растет больше полыни, на песках — песчаного камыша, мятлицы, мать-и-мачехи и т.д. Но королем всех почв, несомненно, является чернозем. Черная, как деготь, земля, тучная, жирная, бери ее и мажь на хлеб, словно масло.

Органических веществ в нем в 5—10 раз больше, чем в более северных областях: Московской, Смоленской, Новгородской. В черноземе много азота и других веществ, которые жизненно необходимы растениям (цеолиты). На «стэповой зэмли», как в старину называли чернозем, и вкус «произведений земли» значительно вкуснее, ароматнее, нежнее. Все, что ни посадишь в него: будь то картошка либо помидор, огурец, лук, перец — произрастает при хорошей поливке поистине волшебным, непередаваемым вкусом. Нигде более такого аромата, такого вкуса овощей, взращенных на черноземах, более не сыщешь. Это поистине уникальное, непередаваемое, не раскрытое до сих пор таинство степей. Как предполагали малороссы в прошлые века (Борисяк), это таинство, видимо, происходит «от согнивания степных растений, при содействии атмосферных влияний и от замешивания образовавшегося перегноя с рыхлыми суглинками подпочвы». Чернозему свойственна высокая гигроскопичность и влагоемкость (словно губка), его отличает огромная поглотительная способность влаги. Нога первопроходцев, степных людей, казаков, «черкасов», беглых людей с Руси, а до них скифов, а еще ранее волхвов-русов, ступала по степи (отсюда «поступь»), как по хорошему персидскому ковру, до того она была мягкая и пружинистая. От него, степного чернозема, издревле выработалась у степняков-казаков своеобразная походка-поступь, крадущаяся, с вывернутыми носками ног, легкая, как у леопарда, но вместе с тем цепкая и осторожная. Любо-дорого было смотреть на такого ловкого и фасонистого казака с чубом на голове. «Не шел, а танцевал», — говорили про него люди.

Воду от дождей степная земля удерживала гораздо дольше, чем обычная. Земля донская, днепровская была так унизана и перевита тысячью растений и корней, что до сих пор поражает воображение французов. «Не то что лопата, а лом не могли продавить степную, дерновую, усеянную — как утверждают очевидцы — тысячами плотно подогнанных, свитых, сцепленных намертво степных растений. Характерно, что на таких целинных степях, даже в исключительно сухие годы, когда вовсе не косят залежей и искусственных лугов, урожай сена никогда не бывает менее 80 пудов (13 центнеров) с десятины». Хотелось бы добавить: да какого сена! Пышного, душистого, настоянного на сотнях донских трав, поистине целебного сена, от которого коровы дают густое, жирное, с непередаваемым вкусом молоко, сыр, сметану.

Травы степные, где вы нынче? Куда подевались? «Травы были такие высокие, что волы скрывались в них полностью, одни лишь рога торчали», утверждали старожилы-хохлы», — вспоминал В. Докучаев. «Они же передавали Эварницкому, что за травами не видно было земли, нельзя было заметить всадника, как деревья, стояли тирса, бурунчук, горошек и ковыль..., овцы совершенно пропадали с глаз в этом море трав... травы таки, шо ащь по груды хватають, а то ще й бильше, а роса по трави, як вода; як хочишь идты по стэпу, то перш усэго скынь штаны, а то нэдотягнэш». А штаны-шаровары у запорожцев, украинцев, «хохлов» были о-го-го какие! Ширины необъятной, «туда пивсэла сховать можно», — шутили старики. Такую же картину можно наблюдать и ныне в благоприятные влажно-солнечные летние годы на луговых травах под Рамонью, в Орлово, Никоново, где она стоит по пояс, а то и выше, и в росе стоящих стеною речных трав можно смело косить, плавать, одежу потом хоть выжимай (лето 1998 года).

Не совсем верно утверждение некоторых историков о том, что в Великой Степи войску монголо-татар нечем было кормить лошадей. Вышеназванное описание густых степных трав говорит об обратном. Другое дело, не каждый год и не всегда такое обилие трав вырастало в Степи. Были и знойные, засушливые годы, когда трава степная выгорала до основания.

Журавлиный горошек, вейник, таволга, иван-да-марья, золотушник, степная роза, ромашка, ракитник, крапива, вышина, клевер и одуванчик и сотни других трав, причем, в каждое лето разных, облепляют путника, не дают ему проходу, цепляют корнями и стеблями. Отжившие, отмирающие растения укрывали степь, словно слоем бархата, войлока, осенью и зимой перегнивали, а по весне добавляли в почву ценнейший и плодороднейший «гумус» — этот поистине уникальный стержень земли — творение матушки-природы. Черноземные почвы в два, а то и в три раза богаче гумусом по сравнению с остальными. Норма гумуса — 4 процента — считается достаточной для земледелия. Но гораздо проще и понятнее разъяснил мне как-то на рыбалке эту загадку земли старый бутурлиновский хлебороб Иван Евсеевич Лихобабин: «Все выходит из матушки-земли и все в нее же возвращается. Вот, гляди: упал лист, осенью поникли травы, старое трухлявое дерево рухнуло, змеи-гады, лягушки подохли, птицы, насекомые, жуки пали на землю, человек, царь природы, умер либо убит, его захоронили, закопали в землю... И все это вместе взятое со временем, не спеша, гниет, перерабатывается, проходит через червяной либо муравьиный желудочек и откладывается в землю. Этот прах, тлен и называется «гумусом». Но это еще не все — в давние времена верхний слой земли шевелили, лопатили, не давали ему спрессовываться, слеживаться суслики, сурки, байбаки, земляные кроты, слепыши, барсуки, полевые мышки и прочая тварь. Миллионы этих животных, спасаясь от хищников — извечных врагов своих, рыли норы-«сурчины», «кротовины» до трех и более метров, выбрасывали грунт на поверхность, тем самым лопатили, перемешивали черноземные почвы, делая их более зернистыми, разгребая, разбивая глыбы, наслоения, омолаживая отложения, делая почву не клеклой, спрессованной, как камень, а рыхлой, зернистой, пористой. А остальное доделывали вечные земляные труженики черви да жучки. Вот как мудро в природе устроено. Но за последние 50 лет сурков, сусликов, хомяков человек практически истребил, считая, что они прячут немалые запасы зерна в своих норах, а зря. Ведь все в природе взаимосвязано, — хитро подмигнул мне Евсеич, открывая дверцу «Нивы». — Сидай, поихалы». Смотав удочки и плотно зажав меж ног полиэтиленовое ведерко с живой рыбой, мы покатили по гладкой, словно асфальт, грунтовке. Мелькают подсолнухи, ярко-зеленые листья свеклы, кукуруза, а за нею выныривает вдали наше село. Хата у Евсеича хоть и старая, но добротная, обложенная кирпичом, во дворе времянка — летняя кухня, старый сад, а за ним огород соток в 10—15. «Пойдем карасей в копанку выпустим, а мать нам перекусить приготовит». Идем в конец сада, поросшего густой, низко подстриженной травой, и упираемся в небольшой прудик, обложенный камнем и обвязанный хохлацким плетнем-тыном. «Ничего себе копанка!» — изумленно луплюсь я на хозяина. «Ты знаешь, тут раньше низинка была, — хитро щурится, словно оправдывается Евсеич, — как только дождь пройдет, так в огород не залезешь, грязи по уши, даже капуста, и та не росла. Чего, думаю, месту гнилому пропадать, попросил совхозных хлопцев, они мне по осени и выкопали трактором метра на три-четыре вглубь копанку. Верхний слой чернозема на грядки пошел, а под ним, поглубже, ты знаешь, что откопали? — ведет он меня к небольшому холмику за оградой. — За верхним слоем чернозема пошла желтая глина, потом песок, потом роднички забили, а дальше, не поверишь, ковш достал голубую глину. Такты знаешь, народ словно очуманел, кто ведрами тащил, кто в пакеты накладывал. Слух прошел, что она — эта глина голубая, густая, словно сметана — «гляганка», от всех болячек лечит. И верно: с армии у меня поясницу ломило, неделю ее прикладывал, маненько полегчало, бабка моя животом маялась, попила синей глинки — как рукой сняло. Веришь ли, c Воронежа приезжали, брали глину эту на пробу, щас самая малость осталась. Хошь, набери себе», — уговаривал меня приветливый хозяин, вынимая из ведерка снулых рыбин, а оставшихся в живых выпуская в прудик.

«Сколько ни бываю на рыбалке, со всех прудов таскаю сюда рыбу. Карася расплодилась тьма-тьмущая, есть и линь, и красноперка, и селявка-малявка, и ерш-подлец откуда-то взялся. Думаю, вдруг на реке всю рыбу повыбьют либо повыловят сетями, может, моя на развод и сгодится. Присядь,— командует он мне, а сам, достав кусочек булки из кармана куртки, бросает мелкими ломтиками на воду. И тотчас же на лакомство налетают, долбят хлебушек тучи селявки, чуть пониже хороводится рыба покрупнее. — Страсть люблю кормить рыбок, иногда червячков навозных подброшу, иногда жмышка. Нервы успокаивает, да и на думы наводит. А в жаркое время, — продолжал свой рассказ Евсеич, — копанка нас выручает, рассаду помидоров, огурца, перца теплой водичкой поливаем. Иногда и смородине, крыжовнику достается», — любовно указывал он на пышные кусты и ухоженные грядки.

«Я вот иногда думаю: что было бы с нашей землей черноземной без человека, без труда крестьянского каторжного? Хоть и говорят, воткни в наш чернозем оглоблю — тарантас вырастет, а я думаю, навряд ли. Какое семя посадишь, такой и урожай получишь. Ведь не случайно слово «семья» от «семени» происходит. Без крестьянского труда, без земледельца даже наши тучные черноземы были бы мертвой пустыней. Вот гляди, — наклонился он над грядкой, срывая зеленый огурец и вытирая его о полу куртки. — Вот он, огурчик, веселенький, зелененький, налитый соком, словно мячик, пупырчатый, весь так и просится в рот с сольцою. А ведь сколько мы труда, холи вложили в него, чтобы такой красавчик вырос! А воткни его в землю, зарастет он травою, забьет его бурьян-чертополох. Воткнуть-то в землю воткнешь, да вот только что по осени соберешь? Вот об этом-то, о главном, об уходе за землею, сейчас напрочь забыли. А зря. С былинных времен с молоком матери видится русскому человеку образ пахаря, «оравшего» песни раздольные, степные, либо понукавшего сивку-бурку да волов рогатых. Ведь она, матушка-землица, ласку любит, как и все, что на ней произрастает», — закончил свой рассказ Евсеич.

Великая Степь немыслима без «царя природы» — человека, который появился здесь с незапамятных времен, а практически со «дня сотворения мира», как гласит Библия. Первые люди Степи — это, прежде всего, охотники, рыболовы, землепашцы, а также воины, охранявшие их мирный труд. «Русы» ему название, уходящее корнями в дохристианское время, предки скифов и славян.

Основу, ячейку этого народа, составляла семья, род. Нет крепче уз, чем узы родственные, семейные. Род, Родина, род ной дом — дом отца и матери, очаг, Отчизна — корни этих слов уходят в глубину веков. Именно они, где бы ни находился человек, незримыми нитями притягивали его к тому месту, где он родился, где его Родина.

Семьи, роды «роились», размножались, крепко вцепившись в родную землю. Именно они составляли основу Великой Степи, несмотря ни на какие войны, невзгоды, катаклизмы природы. Случалось разное: мор, «оспа» выкашивали целые народы, враг-неприятель катился «черной карой», но проходило время, «беда-нужда» отступали — и народ снова стекался на старые, обжитые места, словно вода в пересохший ручей после ливня, обживал, поправлял сожженное, порушенное и перекошенное и с новой силой «кохался» — наслаждался» в поистине райских степных просторах.

Такие грандиозные «оттоки», а затем «притоки» населения в Великой Степи наблюдались если не раз в столетие, то уж в три-четыре столетия точно. Люд степной то уменьшался до минимума, то увеличивался в несколько десятков, а то и сотен раз. Люди называли эти времена «золотым веком», т.е. временем спокойствия, благополучия, мира, расцвета наций и цивилизаций. В «смутные» же времена, времена войн, «черные времена», население Степи, переживая невзгоды, голод и страдания, значительно уменьшалось, бережно охраняя, словно пчелы свою матку, женщин, детей и родителей. Иногда такое «лихолетье» длилось год-два, иногда десять—пятнадцать, а были времена, когда оно затягивалось на столетия.

Вот перед вами выдержка из Хронографа 1679 года «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске»: «По мале ж времени прииде на землю Словенскую посланный праведный гнев божий (видимо, голод, мор либо другое поветрие), изомроша людей без числа во градех и в весех, яко некому уже погребати мертвых. Оставшии же люди пустоты ради избегоша из градов в далныя страны, овии на Белыя воды, иже ныне зовется Бело озеро, овии на езере Тинном... Овии же паки на Дунав ко прежним родом своим, на старожитныя страны возвратишась. Первое запустение Словенску». И таких запустений было весьма много. Бежали люди от черной чумы, лихорадки, «испанки», словно от нынешней атипичной пневмонии.

Хотя вышесказанное относится к северным городам Новгороду, Ильменю, Словенску, Старой Руссе и другим древним поселениям славян, но оно вполне приемлемо и к южным степным регионам. А скорее всего, чума, зараза либо оспа катились на северян именно с южных областей.

Русский историк XVII века, стольник Андрей Лызлов («стольник» — «подающий царю на стол», позже «чашник») в книге «Скифская история», ссылаясь на сочинение польского историка XVI века Александра Гвагнина, пишет, что еще со времен Батыя «все дикие поля от Волги до Днепра татарова обладоша». Но до опустошительного нашествия в этих местах жили поляне, вятичи и другие народы, входившие в состав Древнерусского государства, а затем Рязанского княжества. При царе Федоре Ивановиче (1584—1598 гг.) были построены (а вернее всего, заново отстроены после набега татар — авт.) Белгород, Оскол, Валуйтка и прочие; а прежде того в тех странах поставлены быша грады: Ливны, Куреск (Курск), Кромы».

В число прочих входил и Воронеж, основанный якобы в 1586 году, хотя на этом месте стояли и ранее города и крупные городища, так же, как и на месте вышеупомянутых городов. Корни их основания и существования тянутся гораздо глубже, к более ранним скифским временам. Только названия этих городов и городищ были несколько иными. Более подробный рассказ о них вы прочтёте далее.

Как правило, историки, древние летописцы мало внимания уделяли освещению спокойных, цветущих «золотых веков», более всего запоминались, врезались в память человеческую беспокойные, «лихие годы» — годы войн, страданий, несчастий, годы борьбы за существование, за выживание. Но даже в эти трудные и ненастные годы в Степи жил и оставался недвижимо, ежегодно выходил по весне в поле, «орать» — пахать, погоняя скотину, вечный степной народ — труженик, землепашец, земледелец, оседлый крестьянин. И, как справедливо утверждает академик А.Т. Фоменко, «...народы же, в основном, оставались на тех же местах, где они и жили, и где живут сегодня. С места на место перемещались лишь воинские отряды, владетельные князья, их двор и т.д.». Ошибкой историков, изучающих те времена, являются утверждения, что по тем или иным причинам с лица земли скифской напрочь исчезали целые народы. Не могло быть такого: «Скифы исчезли, на смену им пришли сарматы...›, «Сарматы были уничтожены, на их месте появились славяне» и т.д. Глупость и чушь несусветная. Не могло быть в жизни такого, чтобы с лица земли напрочь исчезал многотысячный народ, а на его месте, словно по мановению волшебной палочки, появлялся новый, совершенно другой народ. Просто это был один и тот же народ, менялись лишь названия его.

Но вот «кануло в Лету» «лихолетье», разбит и изгнан с родной земли очередной «ворог», и душа человека, ликуя и радуясь, снова тянется в родные места, на Родину. Кстати, «раДость» — «радовесь» — «род» — «родник» — «родовитый» — «родные места» — «родное дитя» — «родная хата» — «родная мать» — «Русь» — слова, лежащие на одной полке.

У славян издревле почитали единого Бога — Рода. Одни историки, как писал в VI в. византиец Прокопий Кесарийский, называли его «творцом молний» — Громовержцем. О Единобоге упоминал и немец Гельмольд. Другие же отождествляли его с Перуном. Громовержец Перун, символизируя Белобога — Рода, т.е. светлое, изначальное, белое, в течение «сорока дней и ночей» сражался с черной, темной силой — Чернобогом. Любимым цветом Рода был алый, красный цвет, цвет зари, цвет крови, цвет царского и великого.

Простой же люд, спасаясь от «ворога» — вора лютого, разбойника, огораживался частоколом из бревен — «изгородью» забором крепким, молясь Господу Богу: «Бога ради, ради бога, спаси нас и помилуй», «Дай, Господи, Рожанице нашей матушке побольше деток, народи хлеба ржаного. Испеки, матушка, для деток наших коврижек сытных да белых».

Белый — светлый, чистый, прозрачный, непорочный — служил в древности символом честности, правды, веры и добродетели, справедливости. «Белобог» — бог удачи и счастья у западных славян, в отличие от Чернобога. Белое, благое дело считалось правым.

В старину «борониться», «броный» означало “белый, светлый”. Именно «пахать», «борониться» — защищаться — означало светлые, чистые, благородные помыслы и намерения. От «броного» — чистого, светлого — и народы, населяющие Великую Степь, получили название «васинабронки», т.е. «Белая Весь», а в более ранние скифские времена они называли неврами-непрами. Жили эти народы преимущественно на севере страны, в белых, чистых снегах.

На юго-западе страны «белое» по праву считалось «красивым». Именно этим словом называли южные славяне красавец-Дунай. «Белый», «голубой», «величавый и спокойный», тихий, могучий и буйный, широченный и глубоченный, рыбный и сверкающий... Вот далеко не полный перечень эпитетов, сказанных в адрес этой поистине уникальной и древней скифской реки. А в дни непогоды и штормов его называли «седой Дунай», видимо, за белые барашки на гребнях волн.

«Седина Дуная», облизывающего эти древнейшие, поистине библейские берега, поселения людей каменного века, восходят к далекой и загадочной «Винчанской письменности», одной из колыбелей общения первобытного, но вместе с тем вполне цивилизованного человека, проживавшего в здешних местах за шесть тысяч лет до н.э. Более подробно об этом «чуде земли дунайской», стоящем в одном ряду с шумерской и финикийской письменностью, о талантливых и одаренных людях — винчах, иллирийцах, этрусках, япигах и венетах, проживавших на этой прекрасной земле, вы узнаете в конце книги.

Кстати, древние этруски считали синий, голубой цвет, признаком чистоты, белизны и свежести. Их слова: «сён», «сёна», означавшие голубизну и синь реки, небосвод полевых цветов — васильков, имели и другое, более широкое понятие, в смысле восторженных эпитетов: «прекрасный», «красивый», «изумительный». Люди-славяне, готы — потомки Кисека, общаясь с ними, переняли эти слова и стали называть Дон-батюшку синим, а все прекрасное, ослепительно-белое — «сён», в дальнейшем «щён» — «красивый», «прекрасный». То же самое мы находим и у северных народов: Сунигард, Сунильда, Сенгилей и т.д. Не исключено, что и парижская “Сена” означала в древности «голубую», чистую и прекрасную реку.

А если уж присмотреться попристальнее, по-этрусски к слову «русин», то как раз и выходит бледнолицый блондин — «сын Солнца» — рыжий будин.

Великие Белые братья — Белое братство — Божественные существа, Высокие Духи — основавшие нашу землю и руководящие процессом эволюции на нашей планете.

Белое — признак чистоты и непорочности, прозрачности и целомудренности, «чистилище» — в христианской мифологии место, где души умерших очищаются от грехов перед вступлением в рай.

«Береза белая» — у славян чистое, непорочное, священное дерево, почитаемое как женский символ весны во время праздника Семика. Белую березу вносили с распустившимися листочками в село, а девушки в белых сарафанах и в зеленых венках на голове водили хороводы и славили весну. До середины XIX в. дошел древний славянский обряд «Прошения к лешим», когда на белой бересте писали прошения и пожелания и прибивали их к белой березе. Берестье белое, берестяное, белоснежное, березово-шелестящее, бережливое, стыдливое. Бересты — Берестовы — от них.

У прибалтов Бирзулис — «белый бог», у горцев в Восточной Грузии Бери-Бора — божество, покровительствующее урожаю и плодовитости животных, Берика — у кавказцев божество плодородия.

«Белый флаг» означал миролюбие. «Била паляныца» — восхищенно гладили украинцы пышный да ноздреватый белый хлеб. В белые одежды одевались славяне на праздники. На заре христианства в древнем Иерусалиме первосвященники одевались в белую, почти прозрачную ткань — виссон. По свидетельству Плиния Старшего, виссон продавался на вес золота и, как правило, символизировал землю. Позже в белоснежную, почти прозрачную «виссон-кисею» одевались вожди русов.

«Берегини» — белые русалки — означали хранительниц очага. «Бену» — у древних египтян бог в виде белой цапли, древние греки считали его Фениксом.

«Белый конь» — конь славы и величия, «царский конь», именно на таком белоснежном и украшенном золотом сияющем красавце въезжали цари на престол, на них же принимались парады. Белого коня подводили в знак особой почести. Белый Георгиевский крест — полное название его “Императорский Военный орден святого великомученика и победоносца Георгия” 4-х степеней, утвержденный Екатериной II в 1769 году за «мужественные поступки либо мудрые для нашей воинской службы полезные советы».

«Белые голуби», «белые лебеди» — символы мира и чистой, непорочной любви, верности и преданности.

«Белезень», белорыбица — белые, сверкающие белизной и сталью накачанные мощью рыбы в степных реках.

«Белый Орел» на Руси выступал как «первоцарь», а также означал эмблему власти и конкретно царской; отсюда атрибуты и символы его величия: орлиный глаз, орлиный клюв, орлиные перья, орлиные крылья, орлиные когти, и, наконец, изображение орла в геральдике. Могучий Орел — высшая птица, как правило, сидящая на вершине мирового дерева, в отличие от черного Ворона — плохой птицы, несущей беду. Город Орел не случайно носит название этой птицы...

«Белград», «Белгород», «Белая Вежа» — древние города, построенные из мрамора либо белого известняка, сияющие и сверкающие издали близ белых меловых гор. «Белогорье», «Белая Калитва», «Белая Церковь», «Белев», «Белгород Днестровский», река Белая и многие другие места, метко названные славянами за их отношение к белому цвету.

Беларусь — в древности царство русых славян в белых одеждах среди белых берез. Белоснежная скатерть, белая простынь, белое венчальное платье невесты, белая зависть...

Обилие белых цветов поражало воображение иноземцев. Белая ромашка, белая лилия, белая хризантема, белый лен, белый ландыш, белый снег одуванчиков, летящих над лугом... Королем же всех цветов считается белый Лотос, растущий в низовьях и плавнях русской опеки Ра. «Белотуркой» прозвали в старину высший сорт пшеницы, идущий на экспорт.

«Белая гвардия» — так назывались отборные царские войска в гражданской войне, безуспешно пытавшиеся отстоять династию Романовых. «Белый, чистый снег», «белая пороша», «белый пух лебедей», «белые облака», «Белое море», «белый айсберг», «белый медведь», «белый заяц», «белая сова», «белый песец» ...Белый мех хранит тепло. «Белый клык», «белые, ослепительные зубы» — признак здоровья и чистоты. Белый цвет — самый холодный цвет, дающий тепло. «Белые ночи» — ночи любви в Северной Пальмире — Санкт-Петербурге.

Страна крестьянских мечтаний и радужных снов, где всего много и все дозволено, — Беловодье. В «Мазуринском летописце» пишется, что русские князья Словен и Рус за несколько столетий до Рюрика «обладаша северными землями по всему Поморью... и до реки великой Оби, и до устья Беловодной воды, и вода эта бела, как молоко».

К Владимиру Стольнокиевскому, повествует другое преданье старины глубокой, пришел с Севера монах Сергий, который буквально заразил князя чудным рассказом о райской земле Беловодье. Срочно была снаряжена экспедиция с дружиною и послами княжескими, но, увы, в Киеве ее так и не дождались. Князь умер, а монах Сергий вернулся полвека спустя.

«В тамошних местах тяжбы и воровства и прочих противных законов не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Там древа равны с высочайшими древами... И всякие земные плоды бывают; родится виноград и сорочинское пшено... У них злата и сребра несть числа, драгоценнаго камния и бисера драгого весьма много», — блаженно вздыхали о беловодской землице и равноправии, сидя на завалинке в светлый праздник Пасхи, одетые в белые одежды, светлоголовые и голубоглазые славяне. О той же земле беловодской, о правильном устройстве жизни мечтали и красные кавалеристы, сидя над затухающим костром в Кубанской степи. «Белее белого» — цвет белых волхвов — стариков-прорицателей, цвет мудрости.

Загадочную страну Беловодье отождествляли с таинственной Шамбалой — местом в Гималаях, где живут Мудрецы Мира — Махатмы, они же «Азы», «Азары». Упоминания о Шамбале восходят к древним Ведам и Пуранам, древнеиндийским учениям. В Шамбалу — Беловодье — за знаниями и опытом, за смыслом жизни пробирались многие скифские люди, в том числе и Н. К. Рерих. Но не всем она открывала свои тайны...

Беляев, Беляков, Беличенко, Белый, Белоярский, Беликов, Белявский, Белинский — эти и другие фамилии носят люди, имеющие прямое отношение к белому цвету. И, наконец, белый, чистый лист — «береста» у древних летописцев... О чем они поведают людям? Кто знает?

До наших дней дошло, чудом уцелело, перекатываясь, передаваясь из поколения в поколение, давнее-предавнее языческое предание — «бувальщина», рассказанное автору бабкой Параской Стрехой, прожившей более ста лет на одном из хуторов Воронежского края: «Давно — прэдавно цэ було. Колысь, колыхалось Дыкэ Полэ, та бискрайни стэпы тянулысь аж до самого Сынёго моря. Щей птахы разни, мали тай вэлыки щебэталы, литалы по стэпу, тай звирыны-тварыны сурчалы, та рэвилы в ярах, та в гаях, тай в глыбокых ричках водылась вэлыка рыба, хучь рукамы еи ловы».

И перед моим мысленным взором вырисовывалась древняя, широкая и просторная, привольная и раздольная Великая Степь, кишащая зверями дикими, тварями юркими, реками полноводными, сплошь набитыми рыбой, птахами, поющими и славящими красоту божью в лесах и на небесах...

«И дозналыся люды от своих козакив,— продолжала бабуля, — шо в стэпу е ниччя «стэпова зэмля», шо там е корисна вода, соковыта, высока трава для скотыны, та щедра — родюча зэмля. И прыйшлы, прыйихалы добри люды в ци края по вэсни, тай побачилы шо тут высока, соковыта трава, тай гарна, жирна зэмля, та бьють ключи глыбоки, чистой як слиза дитяча, родныковой воды, шо тут бжолы рояцця, шо в ярках звэрына нэпуганна».

И снова передо мною предстала картина столетней, а может быть, и тысячелетней давности, когда вернувшиеся домой из дальних странствий и походов казаки рассказали, поведали односельчанам про чудные, волшебные места в Степи, где дивная природа, прозванная первопроходцами за ее черную, рассыпчатую в мозолистых руках, густую, тучную землю “черноземной”, покорила их с первого взгляда, не оставила равнодушным любого человека.

Здесь нет ни заоблачных снежных вершин, ни тропических, экзотических пальм и водопадов, ни ярких и пестрых, режущих глаз восточных базаров, ни обнаженных, раскаленных песчаных пляжей, от которых русского человека уже на третью неделю воротит домой, здесь совершенно другая, тихая и мягкая, словно женские ладони, спокойная и вместе с тем величественная природа.

Любуясь и наслаждаясь ею, неоглядными степными просторами, парящими в голубом небе птицами, застывшими в утреннем тумане плесами, мокрыми от росы пойменными лугами с непередаваемым, поистине божественным запахом скошенных трав, негой и тишиной нагорных дубрав, человеческая душа радовалась и восторгалась, попадала в плен к матушке-природе надолго, навечно, навсегда...

Куда бы ни ехал человек, будь он казак либо «черкас», служилый либо купец, зоркий взгляд его туманился, млел от восторга, а душа, воркуя, нашептывала: «вот бы где остановиться заякориться, свить себе гнездышко, построить хатку, обнести ее тыном-забором да жить — поживать с милой Дуняшей, добра наживать»...

Такое случалось и во времена скифов, и после нашествия персов, гуннов либо татар, и до Богдана Хмельницкого, и после него... Ясно одно: Степь никогда не бывала пустынной и мертвой, народ тянулся в эти благодатные края постоянно.

«И уразумилы люды шо тут райска, та тыхэ мисточко, ворковала, приговаривала старушка. — От радости люды зачалы роспрягать конив — волив, розбывать шатри — курини, бо нидо було ночувать, розжигать костри до нэба, вэчэрять та спивать — танцювать, дывыцца — любовацця на чисто нэбо, на ясни звезды, на сэрэбряный мисяц сэрпок. На другый дэнь зачалы плугом «орать по стэпи», зэмлю дилыть — мэжить, Отой с той поры зот мэжи граныци и пишла зависть чоловича, та вражда». «Бэзмэжни» — скажут хохлы, что означает бескрайние, беспредельные. Да и любовь у них «бэзмэжна» т.е. бесконечная.

Бабка Параска задумалась на поправив платочек беленький, запели, закрыв глаза, «Зараз тая сэрэд рая слобода засила, Тут тышына, вся старшина, нэмае к йм дила Счезло лыхо, жывуть тыхо, нэ дають подачи». «Слобода» — от свободной, вольной, райской жизни, где нет горя — «лыха», где все равны, где никто тебя не трогает и не обижает, где нет ни пьяниц, ни драчунов, ни воров, ни задир наглючих, ни вымогателей, требующих «подачи», то бишь, налога, чуть ли не стократного... Такой была первобытная, истинно райская жизнь в те далекие времена. Позже, в XVII—XVIII веках, вольное заселение пустующих земель получило название «вольной заимки». «Вольная заимка», т.е. занимание пустующих земель первопроходцами из Украины и северянами, также находит свое подтверждение в трудах В. В. Гурова, Д.И. Багалея, А.Г. Слюсарского. Д.И. Багалей подчеркивал, что земли вначале облюбовывались, приобретались, а позже узаканивались правительством. Слобожанщина — более широкое понятие, которое произошло от слова «слобода» — «свобода», а жители — слобожане наделялись большими правами и льготами — «слободами» — ныне Харьковская область, районы: Сумской, Луганской, Донецкой, Воронежской, Курской, Белгородской областей.

Несколько другое толкование слободы мы находим у Валентина Иванова в «Руси изначальной»: «слобода» в начале нашей эры — место сбора, выучки славянских юношей — будущих воинов. «Крепко слобода на Рось-реке бережет кон-границу славянского языка. Слободскими людьми правит воевода. Главная же крепость — воинское умение росских мужчин, главная оборона — слобода». Слобода — здесь воинское поселение. Так или иначе, в слободе, слободках жили вольные степные люди: казаки, землепашцы, ремесленники.

А люди-казаки какие были! Ого-го! «Все высокого роста, отличаются силою, здоровьем, они очень редко умирают от болезней, разве только в глубокой старости,— завидовал им Боплан. — Большинство оканчивает жизнь на поле битвы. Они легко переносят голод и жажду, зной и стужу, не стремятся к богатству. Более всего на свете дорожат свободой». Хорошие пловцы и ныряльщики, казаки применяли древний скифский способ нахождения под водою, дыша через полую камышинку. Во время походов спиртное в рот вообще не брали, ели сухари и «соломахи» — полевую кашу с салом типа кулеша. Турки их страшно боялись и восхищались их храбростью и отвагой.

«И жылы воны в слободи,— продолжала старушка, — биз пана и царя, тобто свободно, як вольни птахы. Молоди — казакувалы, стари сэдилы, на прысьби (завалинке), курылы люлькы та помыналы походы». Побудувалы — «построили» (запомните это слово, читатель, ибо оно приведет нас к названию древнего скифского народа — будинов) цэркву, хаты, зробылы рэмэсло майстри — «мастера»: ковали (кузнецы), бондари (столяры-бочкари), гончары, тэсляры (плотники), шевци (портные), кушнари (скорняки, меховщики), стэльмахы (каретники), чоботари (сапожники), млынари (мельники, они же мирошники), скляри (стекольщики), олийныкы (давильщики масла), катали — галяндрщики (валяльщики валенок).

Дуже ж гарни майстри булы: дид мий Опанас Колодий (колесный мастер) на всэ сэло колэса гнув, сосид Мытро Кравец (портной), ёго брат двоюридный Мыкола Гонтарь (кровельщик), сват Мыхайло Лымарь (шорник), та йихний дядько Грыцко Сичкарь (резальщик соломы), та його кум Тарас Килищнык (ковродел) на всю округу славылысь. Щей помню, був у нас Савка Гайдар — пастух, як заграе на свыстули, так коровы сами до його йдуть. А в церкви пысав иконы Ондрей Богомаз. По празныкам ходылы люды в щинок, до Крамаря, пылы добрэ ячминно пыво у Антона Бражныка, тай писни спивалы».

«Эк сколько фамилий да прозвищ вывернула на свет божий старушка, — невольно подумалось мне,— а сколько еще забытых ремесел осталось лежать в земле нашей». Да и не было такого промысла, чтоб его не освоил русский мастеровой мужик. Любое дело горело, спорилось в его крепких и надежных руках. Практически в каждой деревне, в каждом селе были свои мастера, которые либо за деньги, а чаще всего в обмен на что-либо могли изготовить любую вещь, да так, что любо-дорого посмотреть. Вернуть бы тех мастеров в наше нынешнее село, в наши деревни и поселки, смотришь, и меньше б мужиков без дела слонялось.

«А жинкы йихни ткалы, шылы, фарбувалы (красили, белили) рослыным соком (соком дерева) и вышивалы одяг (одежду), пэклы духмяный (душистый) хлиб,— вывела меня из задумчивости бабулька. — На городах вырошувалы любысток, мяту, канупер (коноплю), чорнобривци (бархотки). А шоб на цэй край нэ напав ворог, поставылы оны на крэйдяни (меловой) гори сторожу на добрих конях. Отак оно було в Стэпи спокон викив»,— закончила свой рассказ белая, как лунь, баба Парася. И, словно спохватившись, попросила, почти умоляя: «Про козакив нэмало напысано, а ты розкажы лучшэ людям про простых людэй-пахарив».

И действительно, как мало пишется на Руси об этих диаметрально противоположных воинственным казакам предобрейших и умильно тишайших крестьянских людях, не слишком разговорчивых и знающих цену слову, которые комара сроду не обидят, «совершенно безобидных и неподвижных, способных разве что топтаться на месте, с «полетом мысли не далее хуторской ограды», «любящих превыше всего покой и плотный ужин», но зато крепких и надежных, законопослушных и копошащихся на ниве, словно жуки, от зари до зари. Природная мягкость, застенчивость, обнаженное чувство правды и стыда, чувство меры и полное отсутствие властности, жестокости к природе, животным и близким вот далеко не полный перечень добродетелей, которые издревле были в почете у «полян» — крестьян, данных им богом и разумным воспитанием в семье.

В. Даль пишет о крестьянах: «Встарь крестьяне носили разные названия: люди, сироты, серебреники, рядовые, исполовники, — изорники, огородники, кочетники (рыбаки), ролейные закупы (поселенные на чужих землях), черные люди, огнищане». В.Даль трактовал слово «крестьянин» от «креста», «крещение», «крещеного человека». Если «крест» относится к дохристианским временам, то «крещеные люди — хрестиане», к более поздним временам, временам нашей эры.

Макс Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка» дает такое толкование слову «крестьянин»: «Крестьянин (в соврем. знач. — с конца XI в.), др.-русск. крестыанинъ, «христианин; человек, ст. — слав. крестианинъ». По мнению Фасмера, «крест», лежащий в основе «крестьянина», шел из глубокой древности и не был заимствован от греков. Скорее всего, наоборот, греки заимствовали русский славянский крест для христианских церквей у первобытных крестьян Великой Степи. Да и по большому счету те же греки — одно из ответвлений русского племени.

В древнерусских летописях встречаются слова с корнем крест (крест), как с начальным «к», так и с начальным «х». Крестъ и хрестъ, крестияньство и хрестияньство Христос — буквально «помазанник божий» и крестьянин — хрестианин, верующий, крещеный человек, крестящийся перстом, поклоняющийся Иисусу Христу. Кирилл Туровский в ХИ веке связывает эти понятия: «Въроваша въ святую троицу и быша крестияне». «Повъди, господине, в орду, не погуби крестинъ от поганыхъ». Просьба жителей Пскова к князю. (Псковская I летопись под 1327 годом) Орда — здесь толпа, ватага, войско, орава, скопище народа, дружина княжеская. Горожане Пскова, жившие до нападения татар, и не желавшие служить в ополчении, под натиском противника хотели помочь князю.

От крестьянина произошли: крепость, укрепление. Крест: накрест, забивали сваи, дубы, кондовые бородатые мужики — чернь, перекрестившись, т.е. укрепившись в вере, поплевав в мозолистые хваткие ладони, жарко, споро строя, как загороди-крепостцы, так и храмы божьи — Кижи, без единого гвоздя, без единой щелочки. А построив уникальное творенье Божье, опять же перекрестившись, бросали топор в реку со словами: «Не было и не будет более на Руси такой красоты несказанной».

Леванидов крест, крестоносцы, Крестов брод, залив Креста, Животворящий Крест Господен, Крестец, Крестецкий Ям, Крестовый перевал, перекресток, венец-крестец, ключ в виде креста — сколько этих и других слов, так или иначе, связаны с тружеником крестьянином. Но более всего этих вольных людей, «ненавидящих плети рабства» и зачастую, доведенных до отчаяния и крайней нужды, тянуло в Поле, в Степь, на вольные хлеба да на просторы.

Даже баре, бояре, и те выезжали в поле, разогнать тоску-печаль, размяться. «Барин в поле полюет (охотится с собаками), а мужик в поле горюет»,— вздыхали седые старцы, сидя на завалинке.

«Эх, ты, полюшко-поле,— вздыхал каждую весну крестьянин-труженик, разминая грудки чернозема, лелея мечту о неслыханном урожае. — Что-то ты на сей раз подаришь мне? Чем отблагодаришь, нива, за нелегкий крестьянский труд? Каков будет урожай осенью?» «Уроди, Господи, всякого жита по закрому, на всю семью, на весь крещеный мир». Нелегкие крестьянские думы. Испокон веков они на земле русской.

Бережно хранят крестьяне веру в бога, веру в землю. «Хранило» — в старину означало запор, замок. Ангел-хранитель есть у каждого крещеного человека. «Не плюй направо, там Ангел-хранитель; плюй налево, там дьявол». «А вообще лучше не плевать на землю нашу, полянскую, — утверждал великий старец П.Иванов, основатель популярной в народе школы «Живая этика», имеющей тесную связь с природой, — ибо земля наша русская — святая, а поле наше славянское дает бесценные и бесчисленные плоды, которыми мы питаемся».

«Поляне,— пишет летописец,— имеют нрав тихий, стыдливы перед снохами, матерями и родителями, в отличие от «срамословов-матершинников-древлян». Нет на свете терпимее и добродушнее этих людей. Испокон веков они выращивали хлеб, водили табуны лошадей и волов, прочей скотины, строили хаты, растили и воспитывали покорных да смирных детишек. Но в то же время умели постоять за себя, «не замай их, бо сдачи получишь».

Историки, ломая копья в спорах об изначальных корнях земли русской, о Кие, Щеке и Хориве, как-то упускают из виду главное — землю древнюю, полянскую. «Полем же жившемъ особъ и володъющемъ роды своими, иже и до сее (т.е. и до них, до глубокой древности, до скифов и еще ранее до русов — авт.) братьъ бяху поляне, и живяху кождо съ своимъ родомъ и на своих мъстъхъ, владъюще быша 3 братья: единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, и сестра ихъ Лыбедь». Вот они перед вами как на ладони, как на блюдечке, одни из бесчисленных вождей, князей, царей древнего полянского, то бишь, скифского, то бишь, русского народа.

А еще летописец добавлял, что близ града Киева ...«лес и бор велик». И ловят там зверей диких, непуганых, дивных, и кроме всего прочего, жили там люди «...бяху мужи мудри и смыслёни, нарицахуся поляне, от них же есть поляне в Киеве и до сего дне».

В «Аахенских анналах» под 800 годом упоминаются незнакомые люди, пришедшие в немецкий городок Аахен и называющие себя то «русью», то «славянами». Это были рослые, сильные люди, заросшие бородами, живущие в городе Киеве и принадлежащие к большому племени полян, платят они дань восточным соседям — хазарам, а владыка их называется — катан. Видимо, поляне издавна знали дороги в немецкие земли.

Но и среди тихого да скромного крестьянского роду-племени встречались люди, не уступающие по силе былинным богатырям. Вот как живописно рисует народное предание образ пахаря-оратая Микулы Селяниновича, которого тридцать дружинников «хоробрых» на быстроногих «темно-карих жеребчиках» безуспешно пытались догнать в течение двух суток. И только на третий день «еще до победья» (до обеда) наехали в чистом поле на оратая:

«Как орет в поле оратай, посвистывает,

А бороздочки он да пометывает,

А пенья-коренья вывертывает,

А большие-то каменья в борозду валит.

У оратая кобыла соловая [серая, от «соловья», неприметная],

Гужики [вожжи, поводья] у нее да шелковые

[Отсюда поговорка «Взялся за гуж, не говори, что не дюж»],

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошке булатные,

Присошечек [отвал] у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

А у оратая кудри качаются,

Что не скачен [скатный] жемчуг рассыпаются,

У оратая глаза да ясна сокола,

А брови у него да черна соболя.

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты носы востры,

[т.е. прошиты накрепко дратвой смоляной]

Вот под пяту — пяту воробей пролетит [узко],

Около носа хоть яйцо прокати

[т.е. ноги прямые, красивые]

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него черна бархата».

Любовью и восхищением дышат былинные слова, ярко рисующие образ недюжинного богатыря, крестьянского пахаря Микулы Селяниновича.

Не менее живописен и рассказ о его силе: когда дружиннички вначале впятером, затем вдесятером, а потом уже и все тридцать...

«сошку за обжи [рукояти] вокруг вертят,

А не могут сошки из земли повыдернуть,

Из омешков земельки повытряхнуть,

Бросить сошку за ракитов куст».

Так глубоко ее загнал пахарь.

«Тут оратай-оратаюшко

На своей ли кобыле соловенькой

Приехал ко сошке кленовенькой.

Он брал-то ведь сошку одной рукой,

Сошку из земли он повыдернул,

Из омешков земельку повытряхнул,

Бросил сошку за ракитов куст»,

Зная наперед, что никто ее не поднимет:

«Маломощный-то наедет — взять нечего,

А богатый-то наедет — не позарится».

Именно таким вот народным пахарем-гигантом, истинным Гераклом видится художнику Константину Васильеву древний Микула Селянинович — гора человек, глыбина матерая, настоящий утес, которому ничего в жизни не страшно, пашущий, «орущий» на черноземных землях Великой Скифии. От Микулы произошли «Мыколай» — Николай, род Вакулы-кузнеца — железного. чоловика, сельские люди — силачи — Селяниновы — «ядущие хлеб-соль русскую». От Микулы и святой Николай Чудотворец, Николай Угодник. Именно поэтому 9 Мая мы празднуем не только День Победы, но и Николу Великого, постарому — «Микулу с кормом».

Таких вот силачей — богатырей, крестьянских сыновей на Руси в деревнях и селах было предостаточно. Они и Змея Горыныча запрягали («Змеевы Валы» — Козьмы-богатыря), они и кожи бычиные мяли-рвали (Никита Кожемяка), они и хол мы громадные — скифские курганы насыпали, «шутили» иногда, подняв угол дома либо амбара, клали под него чью-либо шапку или другую вещь и опускали многопудовую кладь, у хмельных крестьян-мужиков на праздники «складировали» с пяток-десяток возов, ставя их друг на друга. Автору в юности довелось наблюдать такого силача по прозвищу «Иван Копье», который шутя, словно игрушечную, поднимал с земли двухсотлитровую бочку, брал играючи под мышки два пятипудовых чувала да еще пара лежала на спине. Каково!

Замечено, что природа, окружающая среда накладывают свой неизгладимый отпечаток на внешний вид человека. Условия, в которых он живет, формируют не только внешний облик, но и внутреннее его содержание. Южанин и северянин разительно отличаются друг от друга не только одеждой, манерами, образом жизни, но и внешностью.

Анализируя исторические и военные события, происходящие между Югом и Севером Великой Степи на протяжении веков, невольно приходишь к мысли, как мудро и вместе с тем разумно матушка-природа охраняла и тех и других от полного уничтожения. Ведь «Север» практически был неуязвим для южан восемь-девять месяцев в году. Снежные и морозные зимы препятствовали движению конных войск, в весенне-осеннюю распутицу обоз с провиантом, волы, тянущие тяжелые орудия типа «пороков», буквально тонули в грязи и трясине черноземья. Лето же, если оно было жарким и засушливым, также не давало корма коннице и обозу. Оставалось надеяться на весьма умеренный по климатическим условиям год, влажный и вместе с тем жаркий, обильный на дожди и сочный корм, что в Степи случалось довольно редко.

В то же время, «Север», двигаясь на «Юг» с войском, также испытывал на себе непреодолимые трудности, нехватку питьевой воды, нестерпимый зной и засуху, жар палящий пустынной южной стороны, тесноту и скованность, исключающую возможность маневра, и т.д. Одним словом, по пословице: «на чужбине — все немило», «на чужой сторонушке плохо русской головушке».

Замечено также, что если природа, окружающий нас птичий и животный мир, мир насекомых и рыб насчитывает многотысячную, если не более, историю существования и развития, то история человека, и, в частности, русского, славянского, имеет весьма непродолжительный срок, где-то с IX—Х века нашей эры, а глубже, далее — тьма, дикость и т.д. Как-то не вяжется красота и девственность, мощь и сила той далекой, чудной Природы с «угнетенностью и дикостью» тамошнего «Царя зверей и птиц» — древнего Человека-Богатыря.

Замечено, как работали те Богатыри, так и ели. Ни крохи после них на столе не оставалось. А если и оставались какие — никакие крохи, то их сметали широким махом в ладонь, да в рот бросали, перекрестив его напоследок, дабы черт не влетел.

Основой их жизни, пропитания была древняя степная культура рожь и черный, политый потом, ржаной крестьянский хлеб. Ведь каждому известно, что нет на свете труда тяжелее крестьянского, но зато и плоды труда этого каторжанского поистине бесценны.

РЖАНОЙ ХЛЕБ

«Хлеб всему голова».

«Ржаной хлебушко — калачу дедушка».

(Русские поговорки)

Рожь степная да просо — жито — древнейшие русские кормильцы. «Жито» — от жить, выживать. Черный хлеб из ржаной муки крупного помола, ноздреватый, вынутый из русской печи, с коричневатой хрусткой коркой и ладными боками, ни с чем несравнимый по вкусу хлеб! Что с салом его съешь, потерев чесночком, что с кружкой парного молока, что с украинским наваристым, с золотистыми кружочками, пахучим борщом, а то и просто с солюшкой-слезой, капнувшей сверху, жует его русский человек испокон веков. Всюду он в охотку, всегда в милость. Издревле повелось на Руси встречать царя-батюшку либо знатных гостей караваем, краюхой черного крестьянского ржаного хлеба с щепотью соли, дабы помнил государь корни свои дедовы, не забывал народ — чернь русскую. Это нынче подменили его сладостью пышных да узорчатых, витиеватых пшеничных кренделей с вензелями на расписных полотенцах...

Барт Макдауэлл, известный путешественник, в книге «Путешествие по России» пришел в восторг от русского ржаного хлеба: «...самый вкусный хлеб, который довелось есть и который я не встречал во всех 46 странах, где довелось побывать». Встречать гостя хлебом-солью с незапамятных времен считалось в Степи добрым, хорошим знаком. Такого гостеприимного хозяина не трогали ни гунны, ни татары, ни степные гайдуки-разбойнички. Считалось большим грехом поднять руку на человека с иконой и краюхой ржаного хлеба.

До нас дошли пословицы и поговорки тех времен:

«Боронись [т.е. обороняйся] хлебом да солью».

«Хлеб да соль и разбойника смирят».

«От хлеба-соли даже царь не отказывается».

«Милости просим [ласкаво просымо] хлеба-соли отведать».

«Хлеб-соль не бранят. Бог на стене, а хлеб на столе»

«Борошно» — под Воронежем и Курском называли ржаной хлеб. «Борошнею» — всякий мучной товар.

Степь, ее воздух, ее бескрайние дороги, как правило, утомляли кочевника. Походный человек редко бывал сытым. Распрягали коней, давали овсеца, мыли руки, утирались рушниками, садились за стол. Кто ж обидит таких гостеприимных хозяев?

«Конного гостя проводи до коня, а пешего до ворот», — говаривали степенные донские люди.

Ржаной хлеб выпекали в раскаленной, огнедышащей печи, на жарком поде, на еле тлеющих угольках. Тесто взбивали вручную в большущих дубовых кадках-бадьях. Кое-где еще сохранились на Руси старинные, с широким небом, просторные, с полатями русские печи из красного обожженного кирпича. Чудо, а не печи! Готовый ржаной хлеб вынимали из печи, бережно клали на стол, умывали ключевой водицей, крестили крест-накрест, словно дите малое, и накрывали рушничком. Упаси бог отломить либо куснуть краюху, враз схлопочешь. Хлеб должен был упреть, устояться, остыть “маненько”, а уже к утру, чуточку теплый, смирный да ноздреватый, он подавался к столу. Господи! Какой же восторг, какой праздник был в русской избе, когда выпекался ржаной хлеб!

Замечено, что современные целлофановые обертки, скрипящие пакеты для хлеба смерти подобны. Он в них задыхается и, как дите малое, плачет, то есть мокнет, становится влажным и клеклым. Только под крестьянским ситчиком да подо льном, да под полотенчиком-рушничком хлеб дышит вольной грудью, катается, словно мячик, по широкому полю, то бишь, по столу.

«Сколь не кушай, а лучше ржаного хлебушка не придумаешь»,

«Ломай ржаной, не кроши, а крохи сгреби да в рот положи»,

«У нас хлеб ржаной, квас кислый, нож вострый, сальце прорезью, отрежем гладко, поедим сладко. Будь гостем, садись к столу, мил человек»,

Не гневайтесь, чем богаты, тем и рады. Давай, мать, что в печи, все на стол мечи, у нас запросто, без мягкого, на ржаных, да сытных, — примерно так угощал русский человек гостей своих. Рожь высокая, колосистая, стоящая стеной в чистом поле, ржаной, рыжий, статный, простой и надежный чисто русский хлеб. Слава тебе и низкий поклон! Ржаной хлеб чистил желудок, словно скребок, словно наждачная бумага, от всякой накипи, бугорков, холмиков, шишек, полипов, опухолей. Он плотно ставил человека на ноги, был стержнем, основой, якорем для русского человека. Казалось бы, чего не хватает нашему человеку за границей: отдыхай, наслаждайся, роскошь, изобилие, комфорт бьют по глазам! Ан нет, воли, степного воздуха, ржаного хлебушка да кваса пенистого недостает, не хватает ему. «Господи! — слезно жаловался граф Шереметев А. С. Пушкину.

Трудно, брат, жить в Париже, есть нечего: черного хлеба не допросишься». Каково! И это при шереметевских-то миллионах... Все есть, всего на валом, но главного-то родного — русского ржаного хлебца не хватает. Не в этом ли кроются корни нашей тоски — ностальгии?

Ржаной, без обману, без подмесу, истинно славянский хлеб ложился плотно, крепко, статно.

«Пшеничка — по верхосытку, а ржануха — на закладуху».

«Калач приестся — а ржаной никогда».

«С калача [бублика] лицо белеет, а со ржи краснеет [здоровеет]».

«С калача личико хоть и бело, а со ржи — словно дубленое».

«Кал-ач» — по-татарски «не надейся, будешь голоден». «Калач проглотишь и еще захочешь», — говорили бывалые люди. «В Москве калачи — дюже горячи». «Сайки, что свайки, булки, что люльки, калачи, что рогачи, — жаловались степные люди,— все в брюхе пролетает, один лишь хлеб ржаной становится». «Любой хлеб приедается — ржаной никогда!» — ставили точку знающие люди.

Рожь — ржаной, Русь — русский, рожаница — мать, эти слова испокон веков были тесно взаимосвязаны. Выверенный столетиями в холщовой крестьянской суме, в поле, на пашне, на вольном ветерке, в казацких переметах, в подсумках суворовских и кутузовских солдат, в кобзарских и юродивых милостынях, у бурлацких и цыганских костров, ржаной хлеб всегда был желанным гостем. Кстати, “сумой” издавна на Дону называли казачью артель. ”Односумами” — нескольких служилых казаков с одного хутора, державших в походах одну либо нескольких выючных лошадей с сумами.

«Люди добрые, подайте, Христа ради, поминаючи родителей во царствии небесном!» — стучались к нам в калитку согбенные старушки-побирушки с мальцами-поводырями. Грязные, рваные куфайки, кирзовые сапоги послевоенного лихолетья, страшный голод и пухлые люди, изнемогающие от него, сосущие кости и живущие на одной лебеде, щавеле и крапиве, надолго, навечно врезались в мою память. И хотя у матери нас было пятеро, не считая стариков, но она отворачивалась к столу, плечики ее подрагивали мелко-мелко и, достав краюху ржаного, отламывала, отрывала кусок хлеба и протягивала его нищим и обездоленным.

Старушки шли дальше с протянутой рукой, и, помню, не в каждом дворе светилась удача. «Не гневайтесь, люди добрые, самим есть нечего. Впору хоть суму надевай», — отвечали нищенкам такие же бедные и убогие люди. Те же не обижались нисколько, доходили до конца проулка, поднимались на весенний, залитый солнцем зеленый бугорок, садились, серые и утомленные, доставали подаянье и жадно принимались есть, что Бог послал. В основном сухари да ржаной хлебушек, запивая его водицей.

Отведав житного, помолившись Богу, кинув пустую суму за худую спину, русский человек шел дальше, к другим местам: «Слава тебе, господи, да ржаному хлебушку». «Каша — матушка наша, а хлебец ржаной — отец наш родной».

«Ешь, пока естся, на том свете не поднесут», — набивал люльку либо закручивал козью ножку человек, выбивал огонек и, уже сытый и довольный, философствовал:

«Хлеб да мякина — наша сила».

«На Руси от голода не помирают»

«Хлеб-соль вместе, а табачок порознь».

«Пшеничка по выбору кормит, а матушка-рожь — всех дураков сплошь».

«Хлеб да вода — крестьянская [казацкая, чумацкая, солдатская] еда».

«Хлеба ни куска, так и в тереме тоска». «На чужой каравай рта не разевай».

Трудные и тяжелые послевоенные годы. Лучше нашего земляка Владлена Вороненкова, пропустившего их через себя, никто не скажет:

«За горстку соли сто рублей платили,

А вместо хлеба свеклу ели всласть.

О сахаре мечтали и о мыле...

И крошки не давали зря пропасть».

А продав на толпе серебряный подстаканник за шесть стаканов мусора и пыли, вспоминает автор, варили древнюю похлебку, спасаясь от голода:

«Недели две мы мусор тот варили:

Вода и просо — просто суп «кандей».

Т.е. пустой, без жиру и навару, тощий, словно Кащей. Такие голодные времена на Руси наблюдались неоднократно. Не дай и не приведи их, Господи.

В Великой Скифии, а позже на Руси хоть и случались по различным причинам годы лихолетья, неурожаев, засухи, а как следствие этого — голод, тем не менее, находились люди праведные, способные подобно Христу накормить пятью хлебами целые народы, либо горшку с кашей неиссякаемо! И это были не просто мифы, сказки, легенды, а сущая правда.

Истории известны конкретные случаи, когда настоятель монастыря «Дочери креста» Андре Фурне на глазах изумленной толпы мог бесконечно долго умножать число мер пшеницы, бродячий венгерский монах Амадеуш Вальтер поражал современников тем, что творил чудеса с ковшиком кукурузы, умножая его в три раза, затем в шесть, девять, двенадцать... И в конце концов наполнял мешки крестьян доверху.

Киевская летопись XVII века также ведает о подвигах некоего юродивого Ивана Молчальника, который ради забавы брал горсть зерна, закрывал «голубые очи» и дул «на длани». И, о чудо! Струйка зерна вначале шевелилась, а затем плавно текла в закрома бедняков. Полураздетый Ивашка к помощи икон не прибегал, но если народ просил, то брал ивовый прутик, чертил им на земле круг, становился на колени, простирал руки к небу и умолял небесные силы, повторяя библейское «ищите да обрящете». В зависимости от времени года на землю проливался либо дождь, либо снег.

Чудеса эти, загадки прошлого, феномен превращения хлеба насущного, примеры материализации субстанций вешнего и вечного мира, до сих пор еще остаются неразрешимой загадкой для современной науки.

Молодых жениха да невесту издавна на Руси встречали хлебом да солью, обсыпали зерном, чтобы плодились да размножались, добра наживали да про стариков не забывали, помнили. Старых же людей почитали, слушались, сажали в красный угол на почетное место. Лучший кусок со стола давали родителям — ибо знали наперед, что сами будут такими же.

«Только ангелы в небе не просят хлеба»

«Жива душа калачика просит»

«Греет не шуба, а хлеб ржаной».

«Не за хлебом-солью сказано». [О худом слове]

«Мельница сильна водою — а человек едою».

Кстати, о мельницах и о ржаном поле. В Киевской Руси, да и еще ранее, ржаной клин составлял 3/4 всего крестьянского поля. Именно рожь была основой, опорой крестьянства да и всего государства Российского. Мельницами, запрудами мельничными на реках (а возле них всегда хороводилась рыба), сплошь и рядом была усеяна Великая Степь, Древняя Русь. «В Староивановской вотчине,— писал управляющий-поляк Карл Красковский,— Новооскольском уезде, Бирючанской слободе по реке Осколу в середине ХХ века насчитывалось до 50 мельниц и запруд». Каково! И это «чудо Степи» располагалось примерно на территории современного сельского района. Прекрасен был ландшафт России с чистыми зелеными лугами, полноводными реками, ржаными полями и высокими, романтичными, вечно крутящимися мельницами. Мы нынче восторгаемся голландскими, датскими, швейцарскими мельницами, а ведь они берут свое начало от наших, исконно русских мельниц.

Степные мельницы, запруды — ау, где вы? Шквалистый ветер ХХ столетия снес их, разрушил до основания. На смену им пришли современные бокастые, бетонные элеваторы, мелькомбинаты, зернохранилища. И все-таки неплохо было бы поставить на селе в каждом районе, оснастить для детишек, для потомков, хотя бы одну старинную чисто русскую водяную мельницу. Нехай люди добрые смотрят, любуются, вспоминают старину. Как-то наш земляк В. Песков писал в «Комсомольской правде» о строительстве такой мельницы. Но то ли почин этот не получил поддержки, то ли чертежи утеря ли. Так или иначе, не увидишь ныне на российских просторах старинных деревянных мельниц. А жаль!

Крестьянин из села Масловка, что под Воронежем, Фролов Михаил Александрович делится секретом выращивания ржи в наших краях в 30 — 40-х годах прошлого столетия. Ему слово: «Всю землю крестьяне делили по севообороту на семь долей. Это значит, что культуры приходили на одно и то же поле через семь лет. Последним в севообороте был подсолнечник, после него поле пускали «под пар», т.е. с весны это поле не обрабатывали, и все лето до начала августа по нему ходили, паслись животные — стада коров, телят, овец, коз и лошадей. Траву съедали, там же оправлялись и мочились.

С десятого августа, как только пройдут после Ильина дня дожди, выводили лошадей с сохами или волов с маленькими плужками, пахали, а следом шли севари. К мешку, к переду и ко дну, привязывали лямку через правое плечо и правой рукой рассевали, следом шла боронка и заборанивала все поле.

Осенью, после того как мороз убьет верхушки ржи, чтобы земля не проваливалась, пускали скот, чтобы стравить под самый корень, чтобы не запарились весной под упавшей верхушкой корни. Если не было возможности потравить, то скашивали и свозили с поля скошенное. Всю зиму делали снегозадержание.

Наступала весна, как только стаял снег, еще даже не полностью, по морозовой земле рассыпали золу и куриный помет, собранный у колхозников. Три ведра золы стоили один трудодень, столько же и куриный помет.

Как только земля подсыхала, пускали боронки — бороновали поле, закрывая влагу. Если были один или два хороших дождя в мае, то к июню месяцу рожь вырастала до двух метров и более. Едешь, бывало, на лошади — и дуги не видно.

После Петрова дня выходили косари с крюками и вязальщицы с граблями и свяслами. Мужики косили, а женщины вязали, а мы, пацаны, стаскивали снопы, а один человек складывал их «в крестцы». В одном «крестце» — тринадцать снопов — в одной копне — четыре «крестца». И такими копнами было все поле уложено. Норма скосить была — 0,20 га, но некоторые здоровые мужики скашивали по одному гектару и более.

Еще поле не скошено, а возчики прискакали возить снопы. На пароконный ходок укладывали по четыре-пять копен. Свозили рожь на ток и складывали в скирды. Как только с МТС (машинно-тракторная станция) привозили молотилку — молотили рожь круглые сутки в три смены. (В старину рожь молотили «цепами» — длинными палками с привязанной на конце деревянной колотушкой).

Считалось, если испечь ржаной хлеб из муки, смолотой после уборки и обмолота, то хлеб тот был неполноценным. Обязательно рожь должна в снопах пробыть не менее 60 дней. Чем больше, тем хлеб был лучше».

И далее автор письма тонко подмечает, что рожь — эта истинно русская культура — требовала к себе особого, дополнительного подхода. Когда в 20 — 30-х годах на селе появились первые тракторы, старики, осаживая ликующую молодежь и районное начальство, степенно оглядев работу «грохочущей машинки», отвечали: «Хороша Маша — да не наша», и добавляли: «А рожь — матушку не осилит. Для ржи кони да быки нужны». Как в воду глядели старцы донские.

В старорусские времена людей, копошащихся на ниве, занимающихся тяжким, изнурительным крестьянским трудом, точно и метко обзывали страдниками за их страдания на русской земле-матушке.

Великая целительница Ванга многим ослабленным болезнью людям советовала есть ржаной хлеб. «Нужно сеять много ржи, люди должны постоянно есть ржаной хлеб, чтобы сохранить здоровье и уцелеть. Рожь — это сила древних врачевателей», — утверждала она.

Ржаной хлеб, как правило, имел форму круга, ковриги. Круглое издревле считалось на Руси вечным, мирным, удобным, мягким, без агрессии и острых углов. Такую же форму имели пасхальные яйца и кулич, деревни строились по кругу, отсюда «округ», «область», «община», «общее». Плоды матушки-природы, как правило, круглые, удобные, овальные. У праславян даже слово имелось такое, точное и краткое, но вместе с тем емкое и выражающее саму суть круглости: «obъti» — «объяти», «обняти». Так, при встрече обнимаются крепко-накрепко, сливаются как бы воедино старые, давно не видавшие друг друга люди, а вернее, их души. Так, любимые, обнимаясь, сливаются как бы воедино в целое, в круг, в шар, не разлить, не разнять их крепкую любовь. «Необъятная страна», «необъятная степь», «необъятные просторы» — все они выражают безграничность, широту и грандиозность чего-либо. Близки по смыслу и значению к ним «обод», «обвити», «венок», «венчание», да и само солнышко, круглое, величавое, словно яичко, напоминает нам форму круга, шара, колеса — древнейшего изобретения, творения рук человеческих.

Славянский блин символизировал Солнце. Строители пирамид — египтяне — предлагали круглый хлеб в качестве залога мира.

Хлеб — хлев — сарай, крытый загон для скотины, без которой русский крестьянин не мог существовать — хата — все эти слова тесно взаимосвязаны. Хлебалка — ложка. В старину в наших краях хаты ставились турлучные, т.е. плетеные из хвороста, который обмазывали глиной, смешанной с соломой (мазанки), крышу же стлали крепкой и прочной ржаной соломой, а сверху заливали соляным раствором из мела — крейды, дабы не горела и не пропускала потоки дождя. Иногда на зиму хатку-мазанку утепляли сухими стволами подсолнуха, чтобы в ней теплее было.

(Современный россиянин не знает недостатка в хлебе. Нынешнее поколение не представляет себе голода от нехватки хлеба. Хлебом, хлебобулочными изделиями забиты хлебные магазины, киоски, лавки — как говорится, в городе не орут, не пашут, а сытней крестьянского живут.

Изобилие и достаток мучного поражает воображение. Слава тебе, господи, и тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Изобилие изобилием, но главного-то нет. Нынешний хлеб, быстрый в приготовлении, как правило, клёклый; день-другой полежит — комок-комком, зачерствел, заплесневел, через неделю его смело насаживай на ручку и хоть гвозди забивай либо железо куй. Камень, а не хлеб!

Оголтелая тяга к пышному, белому, пшеничному, пухлому да заморскому окончательно подкосила традиционный, исконно русский ржаной хлеб. Утеряны рецепты, сломаны русские печи, инвентарь и прочее. Брезгуют им, не пекут, а зря. Современные врачи-диетологи, лекари и знахари не перестают удивляться той крепости да разумности, что заложена в русском ржаном хлебе. Он богат витаминами, аминокислотами, минеральными солями, балластными веществами, успешно выводит шлаки, а уж о вкусе его, запахе, от которых слюнки текут, и говорить не приходится! Поражает и его «долговечность». Ржаная горбушка не черствеет до 30 дней! Ржаной хлеб, ржаной сухарь помог выстоять русскому человеку, русскому солдату в годы войн и лихолетий, он поистине национальная гордость россиян, их богатство.

Сокращена, а в некоторых регионах полностью исчезла выпечка ржаного хлеба, значительно урезан посевной клин ржи, смотришь, не сегодня — завтра полностью исчезнут с лица земли нашей. Выгодно сеют кукурузу, подсолнечник, гречиху, сахарную свеклу, районированную пшеницу и т.д. Рожь же — истинно русская культура — не востребована. Она забыта, в закутке, в опале... А жаль. Зря!

«Русский ржаной», «Ржаной крестьянский», «Пролетарский», «Бородинский» — скоро эти слова напрочь исчезнут с наших прилавков. «Варюха — горюха», ржаная краюха, ау! Ще ты? Не станет скоро на Руси ржаного духа, хлебушка ржаного, затмят его пышные торты да рулеты либо брусковые, квадратные пшеничные кувалды. Вместе с ржаным хлебом исчезнет с земли нашей истинно русское веселье да здоровье. А чтобы этого не произошло, автор предлагает знающим и дотошным, заинтересованным и деловым россиянам чисто наш, воронежский, простой и надежный рецепт приготовления и выпечки ржаного хлеба и ржаного кваса, поведанный ему 86-летней Агафьей Петровной Квашниной, что живет в селе Александровка нашей области. Видимо, не случайно и род их, Квашниных, тянется к «квашне», к тесту, замесу, выпечке хлеба. Неподалеку от них живут Печкины, Дежневы, Ковригины, Гущины, Угольниковы, Рогачевы, Кочергины, Заслоновы, Караваевы и многие другие чисто русские фамилии, так или иначе, связанные с древним ремеслом пекарни. Ржев — Новоржев, крепость Ржева, Ржевские, Рожновы, Горожанкины — берут свое начало от древней ржи.

Открыть бы в нашем древнем городе Воронеже хотя бы одну хлебную лавку либо магазин по продаже настоящего ржаного хлеба — цены б им не было. Помню, в Дубовку, Графскую, где выпекали ржаной и пшеничный хлеб в 60—70-е годы, народ с Воронежа толпами валил, дабы откушать этого хлебушка. Радовалась славянская душа, словно подарку дорогому. Несла в руках пару пышных да ноздреватых караваев; больше не помещалось.

СТАРИННЫЙ РЕЦЕПТ ВЫПЕЧКИ РЖАНОГО ХЛЕБА «ВОРОНЕЖСКИЙ»

«Со вечору, перво-наперво чисто моется и скоблится «дижа» — кадка, кадушка дубовая, ведра на три-четыре. После чего через сито просеивается ржаная мука. В дижу наливают литра три-четыре «гущи» — отстоявшейся после ржаного кваса. Гущу «подбявають», т.е. подсыпают в нее просеянную ржаную муку и взбивают либо ложкой, либо миксером до состояния густой сметаны, «как бляны печь». Растопляют «грубу» — малую печь и дижу с квашней укутав теплым одеялом либо «кухвайкою» — фуфайкою, словно дите малое, ставят к малой печке на сугрев. Добрая квашня зачнет бродить, подыматься целую ночь. А рано утром к поднявшейся в диже квашне доливают трехлитровую банку чистой колодезной воды, добавляют по вкусу соль и пахучую травку-«ганус», с зернышками чуть более маковых, душистую и ядреную, тающую во рту степным ароматом. Снова «подбивают», т.е. добавляют ржаной муки и два-три стакана пшеничной муки, «дабы ноздрее был». «Замес» начинают усиленно месить до тех пор, «покамест тесто не зачнет от рук отставать», подсыпая ржаной мучицы. Тесто месят иногда час, а иногда и два. Из крутого теста делают круглые ковриги по пять-шесть килограммов и кладут их либо на большие капустные листья, либо в громадные сковороды — «поперечины», намазав дно маслом. Вот это были хлеба так хлеба! Настоящие русские «духмяные» хлебы — громадные караваи чуть не в полпуда весом и высокие, словно горы!

Русскую печь жарко топят не менее часа, а то и более, лучше всего дубовыми чурочками, от них жару больше. В старину ее топили соломой либо лузгой из-под семечек. После чего прогоревшие уголья выгребают кочергой в ведро и выносят вон из избы. Кстати, в те времена эти черные угольки использовались для массивных, зубастых, словно крокодилы, утюгов (видимо, «уголь» «утюг» — «утюжить» — родственные слова). Массивные утюги. набивались тлеющими угольками и таким манером гладилось высушенное чистое белье. После прогрева русской печи «под» (т.е. дно печи) подметалось и на деревянной лопате на него раскладывались аккуратно шесть ковриг — великанов, а посредине — «малыш». Печь закрывалась заслоном. Таинство двухчасовой выпечки начиналось. Бабуля засмеялась, довольная, щуря лисьи, небесные глаза в бисере морщинок и потирая натруженные руки. «За хлебушком и посматривать надобно 6, чтоб не пригорел. Как печь не мяти, а все равно угольки, зола останутся,— поправила она белый платочек, — так для меня, вот те бог, ничего милее и вкуснее не было, как скушать ржаной хлебец с приставшим к донышку кусочком черного уголька. Вкуснотища неописуемая! Ну вот и все, милай, нет ничего проще». А мне подумалось: ведь все простое по-своему гениально.

РЕЦЕПТ ПРИГОТОВЛЕНИЯ РЖАНОГО КВАСА «ВОРОНЕЖСКИЙ»

В десятилитровую емкость, кастрюлю либо эмалированное ведро насыпают один килограмм ржаной муки и заливают из кружки холодную ключевую воду, размешивая массу, дабы не допустить комочков, доведя ее до состояния густой сметаны. После чего накрывают крышкой. Смесь стоит полтора—два часа. Кипятят воду — примерно 7—8 литров. После чего той же литровой кружкой аккуратно заливают всю горячую воду в ведро, размешивая при этом ржаную массу. Затем добавляют в него 700—800 граммов ржаной «гущи», размешивают полученную «поспу», накрывают крышкой, укутывают теплым одеялом и ставят на 5—6 часов либо на солнце, либо в теплое место. Поспа бродит, для вкуса и аромата добавляют нежные листочки мяты либо пахучие семечки «гануса». Перебродивший ржаной квас разливают в емкости 1—2 литра и охлаждают в холодильнике либо в погребе. Спустя 2—3 часа, добавив соли по вкусу, пенистый квас употребляют либо в окрошку, либо пьют вприкуску с вареной, рассыпчатой картошкой и салатом. Густой, прохладный, изумительно вкусный и чертовски привлекательный ржаной квас «Воронежский» понравится любому из вас. Пейте на здоровье!

Встарь такой квас, утоляющий жажду, словно ключ-студенец называли суровцем.

«Гущу» готовили из дрожжей, хмеля и ржаной муки, густо размешав ее в кипяченой воде.

Что за «ганус»? Что кроется за этой загадочной травкой, а вернее, семечком пряным, которое добавлялось в хлебные краюхи да в пенистый квас? И лишь чисто случайно, наткнувшись на присланную мне в подарок видным белгородским краеведом А. Кряженковым книгу В. В. Малины «История села Красное», нахожу: «Слобода Красная с полным правом может считаться родиной промышленного выращивания аниса и кориандра («тануса» и «каряндры») в России. Эти культуры были завезены графом Апраксиным в 1830 году из Испании и розданы крестьянам слободы». И далее: «В 60-х годах ХХ столетия развитие анисового производства достигло значительных размеров — получалось до 35000 пудов семян в год, а в 80-х — до 120. В Красной на ежегодной «ганусовой» ярмарке, открывавшейся 29 августа, продавалась аниса на 200—350 тысяч рублей (сумма по тем временам огромная), а в Алексеевке, в сентябре, лишь на 100—175 тысяч. Вот что писал об этих ярмарках М. С. Карпов в издаваемом в Петербурге журнале «Хозяин» в 1905 году: «Воронежская губерния является главным поставщиком анисового семени в России. Такие ярмарки, как в слободе Красной, Алексеевке, ярмарки специально анисовые, — две только на всю Россию; известны они также и за границей... Краснянская волость явилась колыбелью культуры аниса в России. Крестьяне сбывали анис сначала прасолам, последние отвозили его в Австрию и меняли на косы. Когда не было покупателя, крестьяне находили его в лице графа Апраксина, который им записывал анис в оброк или брал его за деньги».

Вот таким огромным маховиком, втянувшим в свои сферы влияния тысячи, а возможно, и сотни тысяч людей дореволюционной России, явилось махонькое анисовое семечко, в простонародье — «ганус». А для того, чтобы представить наглядно, что же являли собой «ганусовые» ярмарки, вновь обратимся к М. Карпову: «За много верст до Красной ощущается уже близость ярмарки. Поспешное просеивание через решета «гануса» У хат, насыпание его в мешки, снаряжение подвод и т.п. По пути к Красной попадаются уже возы и на вопросы «Что везешь?» в случае урожая — благодушный ответ: «Ганусец, пан!», а при недороде — «разбесивский ганус». Ближе возы все чаще и чаще и, наконец, под Красной они сливаются в очень длинные обозы... Центр деревни переполнен толпами хохлов, между которыми мелькает европейское платье заграничных и русских экспортеров и поддевка скупщиков. Въезд телег воспрещен на центральную площадь, им отведена большая гора («древние курганы и могилы») у края деревни. Здесь все эти бесконечные обозы размещаются, распрягаются, превращая всю гору в серую движущуюся громаду». Каково! Чем не знаменитая Сорочинская ярмарка?!

«А чтобы представить размер этой ярмарки, — пишет далее М. Карпов, — можно привести количество проданного аниса в 1902 году, когда и пришлось быть на ней. По сведениям, собранным В. П. Беликовым, продажа аниса составила 149 вагонов! Грузится для заграничного экспорта анис на станции Алексеевка, что составляет накладного расхода 8, 9 копеек за пуд». Для сравнения: ведро водки стоило 4 рубля, хромовые сапоги — 2 рубля, кирзовые — 1 рубль, фунт мяса — 40—60 копеек, фунт ситного хлеба — 3 копейки, 20 ложек — 50 копеек. Вот вам и нерасторопный русский мужик! Вот вам и солидный доход от «гануса»!

Из аниса давили очень ценное анисовое масло, нашедшее применение в различных отраслях хозяйства и в медицине, на нем настаивали прекраснейшую водку — «Русскую анисовую», не уступавшую по своим вкусовым качествам знаменитой «Смирновской», а более всего анисовым маслом пользовались сабанеевские рыболовы для прикормки сазана и карпа. Капелька анисового масла, размешанная в ноздреватом ржаном хлебе, притягивала словно магнитом пудовых, а то и более, сазанов — лобанов. Вот это была рыбалка так рыбалка!

Нои это еще не все. Оказывается, родина аниса не Испания, а все-таки Россия, а точнее, пашни Поднепровья и Дона. Именно здесь начали возделывать эту культуру с незапамятных времен. По одним слухам, пахучую травку — анис — завез якобы купец Афанасий Никитин из далекой Индии или Персии в 1475 году, а отсюда она уже перекочевала в Испанию в начале XVI века. По другой версии, «ганус» выращивали на Руси задолго до Афанасия Никитина. Граф же Апраксин, не зная того, дал анису как бы второе рождение. Несомненно одно, пахучая да душистая травка «ганус» пользовалась широким спросом в дореволюционной России, и даже после переворота она водилась у наших бабушек. «Ганус» — анис ждет не дождется своего «третьего возрождения» на Руси. В это хочется верить.

В старосветские времена, когда на Руси еще не было подсолнуха и масла подсолнечного, пахучей «олии», русичи умудрялись давить из конопли, мака, гануса не менее полезные и пахучие масла, которые “обзывались” «сочивом» за их непередаваемый сок, вкус и аромат. Терли, толкли, давили те семена в широких глиняных горшках, корчажках — «макитрах» большим и прочным кленовым пестом — «макогоном». Отходы от давления семян называли «макухой». От них Макогоны, Макогоновы, Макухи, Макухины.

Масло же подсолнечное на Руси появилось сравнительно недавно, в 1829 году, когда простой крепостной села Алексеевка Бирюченского уезда Воронежской губернии Даниил Семенович Бокарев, знавший не понаслышке процесс добывания кедрового и конопляного масла, открыл способ добывания пахучей «олии» из семян подсолнечника, приспособив для этого простой деревянный винт.

Как это и водится на Руси, имя умельца забыли, изобретением его стали пользоваться земляки — белгородцы, а вскоре оно перекочевало на Украину, в южные края, где подсолнух рос на аллеях местных помещиков, как декоративный цветок, привезенный из Америки, а далее перекочевал за границу, где предприимчивые немцы и французы пустили дело на поток и запатентовали изобретение алексеевского самоучки.

Уже после смерти русского мужика-умельца помещик Бирюченского уезда Африкан Терентьев поместил в Московском журнале «Сельское хозяйство» за №2 за 1860 год, в аккурат перед отменой крепостного права, статью «О разведении подсолнечников», в которой писал следующее: «...некто Бокарев, крестьянин графа Шереметева, проживая в обширной слободе Алексеевке, где теперь до 8000 душ мужского пола, вздумал ‚для пробы посеять в своем огороде, так, для своего удовольствия, весьма небольшое количество семян подсолнечника; когда подсолнечники выросли, он, Бокарев, их ополол и в конце лета получил семена. Бокарев испытал семена пробить на ручной маслобойке и, к радости своей, получил превосходное масло, какого он никогда не видывал и какого здесь не было в продаже».

Вот таким незаметным явлением на Руси стало появление первых маслобоек, а далее маслозаводов и комбинатов, повсеместное распространение технической культуры — подсолнечника, без которой практически немыслима жизнь современного человека.

«А еще хочу тебе добавить, — спохватилась напоследок старушка,— как ты думаешь, на что похож наш русский ржаной хлеб? Правильно, на круг, на солнышко да на курганы наши степные». А мне невольно вспомнилась одна давняя история, приключившаяся со мною несколько лет назад.

ГЛАВА

II

. СКИФИЯ

СПЯТ КУРГАНЫ ТЕМНЫЕ...

«Впереди, повитая нежнейшим голубым куревом, величественно безмолвствовала степь. В зените, за прядью опаловых облачков, томилось солнце. От жаркой травы стлался тягучий густой аромат. Справа, за туманно очерченной впадиной лога, жемчужно-улыбчиво белела полоска Жирова пруда. А кругом, — насколько хватал глаз, — зеленый необъятный простор, дрожащие струи марева, полуденным зноем скованная древняя степь и на горизонте — недосягаем и сказочен — сизый грудастый курган».

М. А. Шолохов

«В степи, на равнине открытой

Курган одинокий стоит;

Под ним богатырь знаменитый

В минувшие веки зарыт... »

А.К.Толстой

Осень в тот год выдалась спелая, добрая, напоминающая шкуру сытой рыже-золотистой лисицы. Желтизна и статность, солома и багрянец так и лезли в глаза.

Ехали мы к югу по гладкой и широкой Ростовской трассе на свадьбу к племяннику. За Рогачевкой дорога стала уже, а свернув с асфальта, и вовсе пошла грунтовка, мало чем уступающая ему в сухую погоду. Редкие машины то обгоняли нас, то неслись навстречу с такими устрашающими клубами, что, шарахаясь в сторону, мы долго не могли прийти в себя, выходили на обочину, отряхивались, чертыхаясь и похрустывая мелкой пылью, глядя на потрескавшуюся жаркую степь.

«Господи, да де же они, эти привольные хохлацкие слободки, с белыми, домовитыми хатками, утонувшие в зелени райских, роскошных садочков?» — с грустью думалось каждому из нас. — Где журавли-колодцы, криницы с чистой прохладной водой?» А дорога меж тем то петляла мимо заросших желтой осокой низин, то ныряла по крутым меловым откосам, то вновь тянулась по плоской, словно стол, равнине. Лишь желтизна лесополос скрашивала пейзаж.

«Не пора ли нам пора, когда зверствует жара», — срифмовал наш водитель Вовчик, правя в сторонку, в тенек, к желтому, словно ржаная буханка, ладно заскирдованному стогу. Вышли, потянулись, хрустнув затекшими суставами, и только здесь почувствовали сосущий голод. Женщины достали снедь. «Эх, то ли нальют на свадьбе, то ли нет?» — сглатывал слюнку нетерпеливый Колян, скрипнув нарезной крышкой бутылки. Выпили, закусывая колбаской. «Двадцать секунд прошло»,— наседал рыжий, конопатый братень, разливая по второй. Вовику, как всегда, не досталось. Разомлев от выпитого и съестного, обогнули скирд соломы. Женщины заворачивали, убирали нехитрый походный стол.

«Эх, красота-то какая — красотища!» — задергивая кверху замочек на джинсах, щурился на солнце небесно-голубыми глазами средний брат. «И что нас, дураков, в город-то тянет?» — цвиркнул на окурок, аккуратно затаптывая его в землю. «Вон, глянь, мужик пашет, — показал он в сторону ползущего навстречу оранжевого трактора, — дело крестьянское делает, не то что мы, на побегушках», — заныл Колюха, люто ненавидевший городскую жизнь и дымную липецкую магнитку, на которой работал после армии. «Бросить все к чертовой матери да перебраться в деревню». Трактор меж тем приближался. И вдруг в сотне шагов от нас «Кировец», словно Змей Горыныч, остановился, зацепившись хвостом за что-то. Черные пыльные колеса крутнулись, и, рыгнув гарью, словно проснувшись, машина рванулась, плуг приподняло и, вывернув что-то, трактор остановился. «Пошли», — по военному бросил Николай, и мы запылили по колючей стерне. Подошли ближе. За плугом трактора нагнулся с монтировкой в руках пожилой, весь блестящий, словно жук, пыльный дядька.

«Ты бачишь чи ны бачишь,— обратился он к нам, — опъять могылу зачипыв, будь она нэладна», — указывая на вывернутые беловато-сероватые камни известняка, открывавшие проем в земле. — Тьфу, бисово мисто»— сплюнул в сторону и, стрельнув сигаретку, задымил, двоя дым сквозь ноздри.

Любопытство гнуло нас книзу. Осыпавшаяся земля, трухлявые пеньки, потрескавшиеся комки глины, камушки помельче засыпали древнее захоронение. «Нэсы лопатку», — командует дядя. Вовик споро отцепляет смолянистую, с гладко отполированной ручкой щербатую штыковую лопату. «Можэ, шо нэбудь тай найдымо?» — дымит, щуря лисьи глаза и потирая руки, дядя. «Надо б разрешение, бумагу». — робко и трусовато бормочу я.

«Якэ разрешение, яку бумагу, — гневно вскидывается на меня хохол, — тутйих знаешь скилькы? Тьма тьмущща! Тут йих до нас копалы-пэрэкапувалы сто разив. Бумагу ёому подавай», — презрительно сплюнул он в сторону.

«Отвали», — ширнул мне черенком в живот Микола. — На, подержи лучше,— примиряюще вешает мне на руку голубой пиджак и цветастую удавку-галстук, прыгает в яму. — Ну, Господи, благослови», — поплевав на бугристые руки, воткнулся в мягкий грунт. Наверх полетели остатки трухлявых бревен, земля, глина, камушки, битые черепки, пожелтевшие от давности, почти черные кости, полуистлевшие лохматы, какие-то ржавые железяки и прочая труха.

«А можэ ж шо нэбудь тай найдэцця», — скалится, суетится потный дядька, хапая все подряд, вытирая о полу пиджака и жадно кося в разные стороны. Вскоре спина у Колюшка взмокла, его сменил тракторист.

«Ну, вот сейчас, вот за этой грудкой, вот за этим камушком блеснет-сверкнет «золото скифов», засияет в закатных лучах солнца ослепительным, словно фары в ночи, светом, заставит учащенно биться бедное, вечно живущее несбыточной мечтой-надеждой славянское сердце...

Пусть это будет чаша либо кувшин, пусть меч либо сабля, а еще лучше — шлем золотой... Ну, на худой конец, бляшка либо серьга бабья, ну хоть бусиночка малая», — ныло заветное желание, тая с каждым комом земли, выброшенной наверх. Но, увы, «шо нэбудь» так и не попалось. Нашим жалким надеждам не суждено было сбыться. Могила была пуста. «Так-то лучше», — подумалось мне. Уже позже, трезво анализируя случившееся, прикинул в уме: «А ежели бы вдруг нашлось что-либо, как бы мы его делили? Как поступили бы с драгоценной находкой? Да ежели 6 еще бабы узнали?»

«Я ж казав, пустэ цз дило, нэмае тут ничого, — кряхтя выбрался наверх посеревший еще более тракторист, — оцю могылу сто разив рылы, мабудь клад шукалы, — присел он на землю и закурил, смиренно утихая, успокаивая подрагивающие пальцы. — Ну грэць з ным з кладом, нэма, тай нэма. Оно й на дущи лэгшэ, — откинулся он на землю. — Золото тут було, та мабудь ушло, — продолжал он. — Ище мий дид Опанас розсказував, шо на оцёму поли в стэпи було могылив скифьских до черта. Народ называв их «гостри могылы». И малэньки, и побильше, и отаки», — указал он в сторону двух величественных холмов-великанов. — А тэпэрь от йих тилькы каменюкы осталыся, — показал он на поле, усеянное камушками и меловыми белыми грудками. — Хтось золота тут хапнув, — мечтательно почесал затылок, — ну, шо, хлопци, давайтэ каминюкы откотымо, та я цэ мисто запахаю». Поднатужив шись, мы вчетвером откатили в сторону несколько крупных камней, вполне cгодившихся бы на фундамент сельской хаты. Трактор развернулся и начал свое извечное крестьянское дело.

Могилы, могильники, курганы, городища, древние захоронения — сколько их разбросано, раскидано по Великой Степи? Кто их считал, кто исследовал? Никто не знает. До многих из них еще не дошли знающие и опытные руки археологов, многие из них разграбили в тот же год, как и захоронили мертвых, сотни, тысячи грабят и поныне, а многие из них исчезли бесследно с лица земли под плугом трактора либо другой техники.

По явно заниженным данным Воронежского статистического ведомства за 1887 год, в губернии насчитывалось 1307 курганов. Примерно столько же их было и в соседних губерниях.

«Воронежский край чрезвычайно богат археологическими памятниками, — утверждают ученые-археологи А. Винников и А. Синюк, — пожалуй, долины всех рек без исключения (а рек в нашей области, притом только тех, которые имеют протяженность свыше 10 километров,— 588) сохранили следы пребывания древних людей. Например, по среднему течению реки Битюг, в пределах одного только Аннинского района, выявлено свыше сотни археологических памятников». Сказанное профессионалами можно с уверенностью отнести ко многим регионам Черноземья, причем, по мере приближения к Черному морю, Кубани, Крыму, низовьям Дона и Днепра количество их возрастает неизмеримо. Всему археологическому миру известны Костенско-Борщевские стоянки человека эпохи палеолита, находки эпохи неолита у с. Щучье Лискинского района, «Дрониха» и «Черкасская стоянка» на Дону, исследования по берегам Потудани, Битюга, Савалы эпохи мезолита, позволяющие утверждать, что жизнь человека в наших краях началась с незапамятных времен.

Не менее известны курганы у с. Мастюгино Хохольского района, «Частые курганы» в Северном районе города Воронежа, Волошинское и Сторожевое городища, поселение у хутора Мастище под Острогожском, курганы у села Дуровка Алексеевского района, городище «Трудень» у хутора Титчиха, Маяцкое городище в Лискинском районе, могильники у села Чертовицкое и, наконец, знаменитое «Хазарское стойбище» на Лысой горе близ вышеупомянутого санатория им. М. Горького, материалы из которого загадочным образом то ли погибли во время оккупации немцами в городе Воронеже, то ли вывезены в Германию.

Академик Кеппен в XIX веке в статье «Список известнейших курганов России» насчитывал 55 наиболее известных курганов, видимо, считая наиболее крупные.

Более детальное и кропотливое исследование предпринял киевский гражданский губернатор Иван Фундуклей в середине XIX столетия в самой сердцевине Степи — Киевской губернии, В своей работе «Обозрение могил, валов и городищ Киевской губернии, изданное по высочайшему соизволению Киевским гражданским губернатором Иваном Фундуклеем», он указывает количество могил, курганов, городищ по уездам. Вот эти цифры: В Уманском уезде — более 250 могил, в Васильковском уезде — более 400, в Таращанском — около 500, в Родомысльском — около 1000, но более всего их в Сквирском уезде — около 3-х тысяч! Все вместе они составляют число 6239. Но и это число явно занижено, утверждает губернатор, их необходимо увеличить, по крайней мере, вдвое.

«Едва сотая из всех могил была раскапываема, да и то, по большей части, неглубоко и с незнанием дела», — пишет обстоятельный И.Фундуклей. Его интересовало буквально все, что связано с дремучей, седой стариной. В селе Завадовка Сквирского уезда были найдены исполинские человеческие кости колоссальной величины, «одна голень имела почти четыре фута” в длину!» Каков был гигант древний человек, чуть не под три с половиной метра ростом! И тут же проводит параллель со знаменитым «Змиевым Валом», который начинается в местечке Трипольи Киевского уезда и тянется более 60 верст до Белока Сквирского уезда местами до двух сажен в высоту.

По преданию, славянский богатырь-кузнец Кузьма запряг Змея Горыныча (а не исключено, что и мамонта — «подземного быка-носорога») и провел «межу», отделяющую мирных землепашцев «полян» от набегов воинственных степняков. Чуть менее 25 верст тянется подобный вал у реки Роси. «Найдена была очень явственная катакомба, — пишет И. Фундуклей, — в ней полный человеческий остов, а при нем остатки заржавевшего железа и 29 стрел. Стрелы прекрасно сохранились и была видна искусная работа».

«На Звенигородщине в Ольшанском имении найдены могилы, обложенные камнем, по сходству напоминающие скандинавские, а в них человеческие кости небывалой величины — гигантские!» Сильны были «викинги-воины». На днепровских могилах стояли каменные бабы, лицом на восток, некоторые были сброшены с могил. «Лелевель утверждает, — пишет он, — что под Дашевым найден в могиле небольшой продолговатый камень с высеченными на нем символами и вязаными буквами в виде месяца, звезды и знак «III» — по всей видимости, древнее письмо». Между Доном и Волгой найдены могилы «Семи братьев», должно быть, казацких. Казак, взятый в полон, просился напоследок взойти на курган-холм, дабы последний раз посмотреть на вольную Степь, на Ридну Украину, на Саворь-могилу. Логично мыслящий губернатор делает поразительные выводы, не утратившие новизны и по сей день. «Курганы мог воздвигнуть многочисленный, оседлый, древний народ, не трогавшийся с места многие столетия или, что то же самое, — народ, наслаждавшийся многовековым миром, — и продолжает: — Такого народа мы не найдем ни ко временам Древней Руси, тревожимой печенегами половцами и внутренними раздорами, ни позже к татаро-монголам, ни тем более в Смуту, ни в последующие времена, где людей хоронили наспех, по простому». Добавим от себя: народ, живший при первобытно-общинном коммунизме, до которого мы, увы, так и не дошли. Что это за народ, вы узнаете позже. Величественные курганы поражали его воображение и заставляли ломать голову в смутных догадках. Зрела, просилась на свет новая идея. «Сколько людей и сколько труда было вложено в их сооружение!» — восторженно восклицает он.

Курганы, могилы — «суть дела народа оседлого и притом многовечно оседлого, который не иначе, как постепенно, в продолжение весьма значительного времени, мог размножить эти могилы в таком числе, в каком видим их ныне, — и развивает мысль далее: — Они принадлежат временам глубочайшим, дохристианской древности, к временам, далеко опередившим, всякую известную нам историю»..

Ай да умница! Ай да Фундуклей! А ведь он был знаком с трудами вы дающихся столпов истории Н. Карамзина, С. Соловьева, В. Ключевского, берущих начало, истоки Руси лишь с IX века, с «Повести временных лет», с Рюрика. Что же за народ, «наслаждавшийся многовековым миром, истинным раем; простым, бесхитростным образом жизни, всеобщей любовью и доверием», имел в виду Иван Фундуклей? Как назывался народ, «который покрыл наши поля этими достойными удивлениями насыпями»? «Чрезвычайное множество могил, курганов, их гигантские размеры с уверенностью доказывают большое народонаселение Степи, а в некоторых центрах — довольно большую плотность, следовательно, высокоразвитую цивилизацию».

И делает удивительное, разящее, словно меч, не потерявшее актуальности и в наши дни заключение. Ставит мат многим оппонентам, суетящимся вокруг да около урезанной истории Руси: «Для нас достаточно одно наблюдение: поверх хаоса неизвестности и спорных положений, мелочной эрудиции, время от времени возникает мнение, что те самые люди, которые здесь ныне живут, жили с незапамятных времен здесь же — в своих предках!» Молодец! Умница!

И еще более закручивает интригу. «Какой-то великий народ составлял массу туземцев, которую тревожили (обратите внимание «тревожили», а не «уничтожали» — авт.) наплывы племен чуждых, но не могли ее ни сдвинуть с места, ни извести!» Выше всех похвал! Глыба! Именно об этот многочисленный и оседлый народ разбивались все нашествия. Вспомним персов, гуннов, готов, печенегов, половцев, монголо-татар, шведов, немцев, францу308 и снова немцев. Ау, где они? А народ-то наш как стоял, так и стоит! «Этот коренной, кондовый, древний народ история разновременно называет то скифами, то сарматами, то славянами». И вот он, наконец, ослепительный камушек-бриллиант истины: «Это был один и тот же народ!» Просто и гениально! Вот так-то! Утер Иван Фундуклей — упрямый хохол! — нос многим «норманистам», викингам — Рюрикам и прочим теориям, берущим начало Руси всего лишь с IX века и от пришлых с Севера людей.

«Поэтому мы, желая показать, что наши могилы усвояем народу оседлому, туземному и самому древнейшему, называем их скифскими! Геродот их называл «скифы царственные», именно для них делались курганы. Страна «Геро» и гробы над Днепром и Доном. Везде они похожи друг на друга». Так думали, считали передовые люди в прошлые века, незнакомые c более поздними археологическими открытиями. Как считают ныне? Что же продвинулось в истории и археологии? Были ли эти курганы чисто скифскими или появились гораздо раньше, за несколько тысячелетий до н.э.? А для этого, уважаемый читатель, приоткроем в очередной раз таинственную дверь в сказочную и до сих пор еще не разгаданную до конца страну Скифию.

«ВЕЛИКАЯ СКУФЬ» И ЕЕ НАРОДЫ

«Благословите, братцы, старину сказать,

С обычаев, поверьев, предрассудков,

Сняв маску старины,

На правду указать».

«Древних родоначальников нынешнего Российского народа,

в которых Скифы не последнюю часть составляют».

Михайло Ломоносов

«Древняя российская история»

«Да‚ скифы — мы!

Да, азиаты — мы,

С раскосыми

и жадными очами».

А. Блок

Как бесконечно глубоко, сквозь толщу столетий, до Рождества Христова, в самый корень, в самую суть русского народа проникли мысли и взоры этих двух, казалось бы, разных по духу, но по-своему выдающихся людей России. В нескольких фразах емко и точно охвачена совместная жизнь славян, русов, раскосых монголо-татарских, азиатских, тюркских народов с жадными, любопытными, всюду проникающими южнославянскими «очами». Лучше не скажешь. Хотя позже антропологи доказали, что скифские народы были европеоидами и именно они явились одной из основных составляющих нынешнего российского народа.

«Скифы, — утверждают Брокгауз и Ефрон, — собирательное имя многих народов, частью оставшихся в Азии, частью переселившихся в Восточную Европу на земли, ранее занимаемые киммериянами. Так их называли греки, себя они называли сколотами, персы называли их саками».

Кайсаки, казаки — они же саки. Приставьте «ру» и перед вами словно в сказке из древнего и непонятного народа «саки» вырастут более близкие и доходчивые «русаки», «русы», «русские». Но не всегда в истории народов бывает все так гладко и быстро. Гораздо чаще туман и пелена столетий укрывают истину.

Оружие у саков называлось «сакар», «сокыр» — сокыра, секира — от слова «сечь». Запорожская сечь, сечевики — от них. Сакал — у тюрков — борода. «Аксакал» — белый, мудрый старик. Сакля — хижина...

По-гречески «скифос» — чаша, кружка. Чашу либо кружку они носили всегда на поясе, что лишний раз указывает на их кочевой образ жизни. До нас дошло: «скуфейка» — воинская накидка, шапочка. «Скифьич» — от скифа.

«Скифъ-Скифия-Скуфь» — произнесите шепотом, словно обсасывая эти таинственные и загадочные, очень древние слова. Потом еще раз медленнее и протяжнее — и закройте на минутку глаза. И перед вашим взором заколышутся необозримые дали Степей, волнуемые жарким южным ветром, ковыльтрава, перекати-поле, шипенье ползучих кикающих гадов, рык туров и леопардов, клекот орлов в небесах, курлыканье журавлей-лебедей, тянущихся к югу, свист невидимой стрелы, скрежет копья о подставленный щит, карканье воронья на поле брани да унылый вой волка в закутках Дикого Поля Скелет, стержень этого слова ясен: степь, скот, сухой, аскетический образ жизни. «Киф», «кий», «каз» — очень близкие, почти родственные, лежащие рядышком на одной полке слова: и, видимо, от них в дальнейшем произошли слова «скиф», «Киев», «казак», «казах», «казар». Греку, эллинскому торговцу, либо восточному купцу, путешествующему с товаром не только по «Великому Шелковому пути», но и по проторенным дорогам Степи, а чаще всего по ее полноводным рекам, встречаемому восторженно и дружелюбно местным населением, довольно трудно было ориентироваться в пестроте лиц, нарядов и обычаев этих простых людей. И вполне естественно, что все эти мудреные «кара», «кала», «каза», «кийя», «куфь» под обильным возлиянием в ходе непринужденной беседы до того переплетались и путались в односторонне направленных, чисто математических головах проворных эллинов, что по возвращении на родину они их всех называли кратким словом-ярлыком «скифь», а на вопрос «Откуда приехали?» добавляли «с» и получалось: «со Скифии».

И не случайно Нестор пишет: «...вси звахуться от грекъ Великая скуфь». Т.е. все эти народы назывались греками «Великая Скифия». Возможно, название их произошло от первого их вождя славного Кисека, Киськи», а возможно, от древнейших поселений греков на Черном море, ведь свои поселения эллины называли сходным по звучанию словом «апойкия», т.е. «жить вдали», «выселяться». А города те назывались метрополиями, т.е. города-матери. Позже римляне назвали их колониями. Но если уж следовать библейским традициям, то правнукам Ноя, великого праведника, спасшегося на ковчеге вместе со зверями, птицами и растениями во время Всемирного Потопа, был не кто иной, как Скиф, проживший немало лет. А сыновьями его были Словен и Рус. От них-то и появились в Великой Степи скифы, славяне, русские.

Рассказывая собеседникам про их простые обычаи, незамысловатый образ жизни, надменные и пышные греки, сравнивая свой изнеженный стиль жизни, называли их «варварами».

И все же кто она, эта поистине библейская, загадочная и таинственная, древняя-предревняя, восходящая к самой заре, к самым истокам нашей истории «Великая страна Скифия»? Впервые в V веке до н.э. писатель Гесиод называет народы, живущие на западе от Днестра до верховьев Дона, а на юге от северного берега Черного моря и до Десны, «скифами». «Доителями кобылиц» называл их Гомер, указывая на кочевой образ жизни. Но к ним применимы и другие понятия: «волопасы», «землепашцы», «воины», «ремесленники»... Более всего привлекли они внимание «отца истории» Геродота (484—425 гг. до н.э.), хотя лично и не встречавшегося с ними, но по описаниям очевидцев донесшего до нас весьма любопытные сведения о них в 4-й книге «Истории». По первой версии легенды, скифы — самый древний из всех народов Земли. Первым человеком в их пустынной стране был Таргитай, сын Зевса и Борисфены. У него было три сына: старшие Липоксай и Арпоксай и младший Колаксай. В подарок им на скифскую землю с небес упали золотые плуг, ярмо, секира и чаша — символы дальнейших путей жизни скифского народа.

Плуг и ярмо означали земледелие, домашний уклад жизни, хомут — семья, а не исключено, что и постоянная жизнь в неволе, под гнетом однообразной крестьянской жизни...

Секира — воинство, коневодство, кочевой образ жизни, постоянные стычки и походы.

Чаша — символ власти, веры, управления, достатка. «Дом — полная чаша». Она же могла указывать и на виночерпие, которым скифы никогда не брезговали. «Пью, как дикий скиф»... Скифы же в отличие от греков вино не разбавляли.

Старшие братья (как и во всех легендах и сказках) оказались немощными и слабыми, не смогли завладеть чудесными дарами и передали их младшему, который и разделил обширную страну между своими наследниками сыновьями.

От Таргитая до Геродота прошла тысяча лет. Следовательно, скифы, как один из самых ранних народов, появились в Великой Степи за полторы-две тысячи лет до Рождества Христова.

По другой легенде, недюжинный Геракл гнал быков по пустынной стороне Гиллея и встретился с женским существом, полуженщиной-полузмеей Ехидной. Сердца их дрогнули, и они слились в страстной любви. От Геракла и Ехидны родились трое мальчиков (снова «Троя»). Старший был назван Агафирсом, средний — Гелоном (запомните это имя), а младший Скифом. Знаменитый отец, шагавший по земле семимильными шагами (а стопа у Геракла была размером в два локтя) и совершивший по крайней мере 12 нечеловеческих подвигов, оставил им в наследство пояс и лук, но с условием: при достижении зрелого возраста, если кто из них натянет на лук тетиву и опояшется поясом, тот и будет править этой страной. Сей неподъемный труд оказался под силу лишь меньшому (снова младшему) брату — Скифу «От этого-то Гераклова сына Скифа и произошли нынешние скифские цари», — утверждает легенда. «Сказка — ложь, да в ней намек». , не случайна эта поговорка.

Видимо, от крови Скифа, мифического гиганта, высокого и стройного атлета, его закваски и пошли по той стороне «Скифьичи-скифчата», сказочно-былинные богатыри Илья Муромец, Добрыня Никитич да Алеша Попович, крестьянские дети-землепашцы, скромные с виду бородачи, недюжинной силушки, по образу-подобию Микулы Селяниновича, Никиты Кожемяки, Козьмы-кузнеца, Ивана Копье, Ваньки Подклетного, шутя поднимавшего угол амбара либо пяток телег, и многих других чисто русских сказочных Иванов либо же цвет русской армии — двухметровые суворовские гренадеры, крушившие все на своем пути. «Не замай», — ревел на всю округу такой Ванюша-косолапый, поднимая на штык, словно снопы слежалые, многочисленных ворогов, а также физически развитые и непобедимые борцы-атлеты типа Ивана Поддубного, Ивана Заикина, Василия Медведя да современных Ивана Ярыгина и Александра Карелина.

Символично, что во многих русских сказках, тюрко-монгольском эпосе, в Шахнаме и других сказаниях именно третий сын является самым сильным, мужественным и непобедимым. Легенды о происхождении скифов указывают и на издревле сложившийся порядок наследования в семье — основной ячейке любого общества: старших отец наделял, нарезая им землю, давая имущество и прочий вещественный достаток, а младшего — кормильца — оставлял при себе. Меньшой кормил отца до глубокой старости, а после смерти наследовал его дом и хозяйство. У многих тюркских народов и до сих пор сохранился обычай «наследования рода», когда после смерти отца либо брата сын наследует и жен, тем самым продлевая род (минорат).

И, наконец, в некую реальность легенды о Скифе-гиганте до сих пор в курганах и скифских могилах археологи обнаруживают человеческие кости и черепа весьма внушительных размеров (голень — более 4-х футов), что наводит на размышления. По третьей, уже научной версии, как утверждает ученый-археолог С. С. Черников, «скифы пришли в Причерноморье с востока, из Ирана, Индии (древние арии) в результате межплеменных войн и передвижения степных племен (аримаспов, исседонов и массагетов), жившие до них киммерийцы ушли в Малую Азию под натиском скифов». Этой же версии придерживается и историк А. Вершинский: «В III тысячелетии до н.э. в степях Восточной Европы и Южного Приуралья обитали оседлые скотоводы, говорившие на близкородственных индоевропейских диалектах. Себя они называли «арья», а свою прародину — Арьянам Вайджа («Арийский простор»). Наступала засуха, степи превращались в полупустыни, и древние арии в поисках новых пастбищ двинулись в более благодатные земли. К тому времени они уже изобрели боевую колесницу, а вскоре оседлали коня.

Предполагается, что еще накануне своего расселения эти племена разделились на две ветви — индоарийскую и иранскую. К началу Железного века (I тысячелетие до н.э.) индоарии завоевали северную часть Индостана, а южные иранцы заняли Иранское нагорье и Междуречье Средней Азии. Северные иранцы заселили Великую Степь (от низовьев Дуная до верховьев Енисея) и перешли на кочевой образ жизни». Хочется добавить, что раз у них был свой язык, не исключено, что вскоре появилась и письменность.

Гораздо позже, в начале нашей эры, скорее всего, по сто пам своих далеких предков, в Великой Степи появилась новая волна кочевников. «Эти ираноязычные кочевники, — пишет А. Вершинский, — появились в Европе в начале нашей эры. Пришли они с берегов Сырдарьи. На восток от них, в Семиречье и на Тянь-Шане, жили усуни. Согласно китайским хроникам, у них были голубые глаза и светлые волосы. «Усунь — китайская запись этнонима, известного грекам в форме «асианы», или «асы». Этим именем и назвали в Европе воинственные племена, откочевавшие в Причерноморские степи с окра ин государства Усунь. Позже в древнерусском языке слово «асы» закономерно превратилось в «ясы». Сами пришельцы именовали себя аланами». Не исключено, что часы», они же «азы», были родственными племенами. О них вы узнаете позже. Но, как было сказано выше, еще ранее в этих же местах обитали киммерийцы.

Киммерийцы, или, как их называли, «северные эллины», жили на территории Южной Скифии в Х—VII вв. до н.э. скифы вытеснили их и частично смешались с ними в VII в. до н.э. Большая община киммерийцев двинулась на север, где основала город Гелон и получила от местных жителей название «гелонов» — древних эллинов.

Библия так указывает на их родственные связи: Скиф был старшим сыном вождя Киммерийца, в свою очередь, Киммериец был старшим сыном Арийца (Япета). Связи эти тянулись на протяжении нескольких столетий, а возможно, и более.

И, наконец, существует еще одна версия, по которой предки скифов — древние арии, обитавшие на Карпатах, в Северном Причерноморье, Задунавье, Поднепровье (трипольская культура), — двинулись на восток и заселили Великую Степь, далее Азию вплоть до Индии. Сторонники сей версии указывают на сходство языков с древнииндийским, а также на названия рек, мифов и т.д. «Кочевники Минусинской котловины, алтайские скифы, массагеты и саки Средней Азии, аорсы При уралья, европейские скифы — все они пошли от единой индоиранской ветви, древнейшего индоевропейского праязыка», — утверждает В. М. Губарев.

В знаменитой «Истории русов», написанной якобы белорусским архиепископом Георгием Конисским (1717—1795 гг.), скифы — означает «скиты», «скитальцы». Д. Я. Самоквасов (1843—1911 гг.), известный русский историк и археолог, называл Скифию Скитанией. В. Н. Демин в своей книге «Русь летописная» пишет: «И слово «скифы» в дореволюционных изданиях писалось через «фиту». В действительности же «скит» — чисто русский корень, образующий лексическое гнездо со словами типа «скитаться», «скитание». Следовательно, «скифы — скиты» дословно означает: «скитальцы» («кочевники»). Близки к ним по звучанию «гурты скота», «скирды сена», «соколоты» — «сокола» — «сакалиба», «пустыня» — отдаленное, затерянное в лесах скитское убежище.

Не следует забывать, что скифы-скитальцы, отправляясь в дальнюю дорогу, брали с собой посох, жезл, палку, которую греки высокомерно называли «skiptros» — скипетр. Позже украшенный золотом скипетр вручался скифским царям как символ мудрости и величия. Опираясь на него двумя руками, цари выслушивали подчиненных и думу думали. Официально считается, что впервые царский скипетр был вручен в 1584 году царю Федору Ивановичу, хотя ритуал сей встречался гораздо ранее. Свой путь праведный и жилье оставленное скифы-скитальцы осеняли крестом праведным, охранным.

В. Ю. Мурзин совмещает происхождение местных скифов (автохтонную теорию) с теорией об их перемещении в Северное Причерноморье из Азии («традиционную»). «Общее название всех скифов, по имени царя их, «сколоты», — ставит точку Геродот, заглядывая далеко в будущее, ведь сколоты, славяне — это ветви одного мощного дерева.

Так или иначе, но все эти версии, несмотря на их противоречивость, имеют под собой почву. Скифы-кочевники не сидели сложа руки. Путь их шел из Азии в Европу и обратно.

Скифия располагалась, по утверждению Геродота, в квадрате, каждая из сторон которого составляла 20 дней пути, или 700 км. Это довольно прямолинейное утверждение историка говорит, прежде всего, о громадной площади, занимаемой скифами. Практически вся Великая Степь вошла в территорию Скифии. Западной границей Скифии был Дунай, восточной — Енисей.

А. М. Хазанов утверждает, что «Скифия» подразделялась на области или провинции (архе), а те, в свою очередь, на округа или номы (от них «номады» — кочевники, автономия»). По роду деятельности, по отношению к труду и образу жизни Геродот приводит и еще одно деление на отдельные «этносы» (скотоводы, кочевники, скифы-пахари, скифы-земледельцы, «царские скифы»). Области объединялись в крупные административно-политические единицы «басилеи».

Скифское государство состояло из трех басилей, самая большая возглавлялась верховным царем Скифии — Хаканом. Басилеи делились на «архе» (от греческого «архайос» — старый, архив, археология — от них же). В «архе» — управляли архонты, правители, князья. Наиболее развитой и процветающей была территория «царских скифов», которые жили восточнее Борисфена (между Донцом и Доном), на юге нынешней территории Черноземья, Кубани и далее к Волге, до самого Азовского моря. «Самые лучшие и многочисленные скифы, — писал о них Геродот, — считающие прочих скифов своими рабами». Ну, о рабах Геродот в чисто греческом стиле приукрасил, рабства, а тем более среди своих, у скифов в чистом виде не существовало. «Царские скифы» — воинственные кочевники — считали презренным труд землепашца. Большую часть жизни проводили в войнах и грабежах. Позже их за свирепый нрав и жестокость прозвали «росами».

От Днепра до Карпат оседло жили алазоны. Скифию населяли многочисленные народы. Назовем лишь некоторые, наиболее крупные из них: скифы—кочевники, тавры, меоты, невры, будины, меланхлены. Будины, невры, меланхлены и другие народы составляли центральную и северную часть Скифии, лесостепь, вели оседлый образ жизни.

На первый взгляд, названия этих народов, наших предков, мало о чем говорят современному читателю. Но это только на первый взгляд. Приглядитесь повнимательнее, попристальнее, вдумайтесь в них — и они раскроют вам тайну древних народов. Ведь в каждом из них скрыт изначальный, глубинный смысл — «корень народный». А в качестве пробного камня начнем с последнего.

Меланхлены — «черные плащи», «черные одежды», как их называл Геродот («мелас» — по-гречески «черный»), жили севернее остальных скифов в дремучих, непроходимых лесах-пущах, топях Полесья, а также южнее них. Позже это княжество Северское, воеводство Черниговское, город Чернигов, Смоленск («смол» — черная смола), далее к северо-востоку в Брянские леса. Что за «черные плащи», «черные одежды», сбивавшие с толку исследователей, в этих-то дремучих местах? Прямо-таки нечистая сила какая-то витала вокруг них. Но, вглядевшись попристальнее, обнаруживаем: ба! — да это же «черные свитки», которые до сих пор носят местные жители в отличие от белого одеяния соседних народов, белорусов, «белых хорват», беловежцев... Saw, sew — по-ирански «черный», а puvra — «сын» — отсюда, видимо, «северяне», сыны севера, «северы», «севрюки», лесные люди, а еще дальше от них на север «свеи» — шведы, «норды» — норвеги. На Востоке черный цвет, как правило, означал Север, в отличие от красного — Южного цвета. Цивилизованный Геродот просто не подыскал другого слова и был по-своему прав. Дикая природа, мрачные места наложили свой неизгладимый отпечаток на замкнутый образ жизни этих людей. «Черные угры», бастерны, бастарны, они же в более поздние времена — «васчерны», т.е. «Весь черная».

«Вообще эта сторона, — замечал наблюдательный И. Фундуклей, — имеет что-то более дикое и угрюмое, нежели по всей остальной Украине... А на Чигиринщине даже песни и грустнее и угрюмее. Наружный вид народа грубее, дичее, угрюмее». Повеяло от этих слов диким Севером, медвежатиной, сохатым...

От них, видимо, в дальнейшем психологи и вывели тип замкнутого неразговорчивого человека — «меланхолика», отсюда, видимо, пошли плодиться более поздние типы неразговорчивых малороссов, хохлов, у которых слово на вес золота, зато жинки языкастые... «Засельщина» — из медвежьего дикого угла, говорили про них в старину.

Видный советский ученый, археолог П. Н. Третьяков в книге «Восточно-славянские племена» пишет: «Что касается соседей невров — «людей в черных одеждах» меланхленов, то их смутные следы в славянской среде лесостепного Левобережья точно так же сохранились, по-видимому, в течение долгого времени, вплоть до эпических княжны Черны, «Черной могилы» и названия городов Чернигова и Воронежа». Весьма осторожный историк-славист объединяет эти названия по вороньему, черному цвету.

Итак, «черные плащи» — высокопарно по-гречески, и «черные свитки» — по-нашему, по-славянски. Само слово «черный», казалось бы, темное, мрачное, гнетущее, имеет массу оттенков и по-своему прекрасно и восхитительно. Вспомним «черницу-женщину-колдунью» в черном одеянии в сказке А. Пушкина о царевне и семи богатырях, бросившую яд девице, скрытый, спрятанный в запретном яблоке. Черные дела всегда маскируются. «Чернокнижник» — колдун, «чернец» — монах. «Чернушка» — черная курица, «черный шлях» — грязная дорога — распутица, за на речке на Черни город Чернь» — так пишется в «Книге Большому чертежу» об одноименном городке в Тульской губернии, «черногуз» — белый аист.

Считалось большой удачей, если по весне на крыше деревенской хаты либо на вершине дерева в саду пара «черногузов» носит хворост и ветки, вьет гнездо для будущих птенцов, значит, будет счастье и удача в хате. «Чернь» — презрительно именуемый народ — простолюдины, «черныш» — черный хлеб, сухарь в суме у нищих, «черника» — ягода, «черноброва, черноока» — красная девица, «чернявый» — смуглый, черный, словно араб либо цыган, человек, черный, как сажа.

Вспомним, как Брабанцио, отец Дездемоны, кричит в ярости, осуждая слепую любовь своей дочери, которая сломя голову кинулась к черному мавру: «На грудь страшилища чернее сажи, вселяющего страх, а не любовь». Соседи же, близко знавшие Отелло, уверяли обратное: «Ваш темный зять в себе сосредоточил столько света, что чище белых».

Продолжим работу черной кисти с черной тушью: «чернеть» — древнее искусство росписи и «чернеть» — нырковая утка. «Чернуха» — черная, жирная глина, ил и «чернозем» — тучная земля, «черный уголь» Черногорска, Черногория, Черноголовка, Черновцы, чернила, черная клякса в тетради. «Чернокис» — полесское название черного дрозда, «черноголов» — первая весенняя травка на полесском болоте. «Черноклен», «черный ворон» — священная мифическая птица, черный, почти матовый тур, «вороной» — черный, словно воронье крыло, несущийся по Степи, умытый в сияющих лучах конь. Черные клобуки — воинственный народ Степи, черноризец Пересвет, выехавший в черном монашеском одеянии на Куликовскую битву, русские «лыцари» — опричники Ивана Грозного в черных одеждах. Ведь «черное» в старину означало не только мрачный цвет, но и наказание, «кару Божью» инакомыслящим.

«Чернобог» — у балтов злой бог, черт, чары, чарка... эк, куда занесло... Черное, грусть, тоска, болезни — от Чернобога. Черные тучи, «хмари», черная степь, черная мга, темная ночь, Черное Русское море (древние иранцы называли его Ахшаена — «темное»), древние греки называли его Понтас Мелас («Черное море»), а также Аксейнос («негостеприимное», штормовое, позже Понт Эвксинский), черная икра, черный кот, черная кара — болезнь, эпидемия, «черное лыхо» — несчастье, беда, наказание господне — все это знаки Чернобога.

Черный цвет ночи и потусторонних сил, цвет невидимости, цвет летучих мышей — вампиров, черных сов и черных пантер. В черном скрыт яд и опасность, цвет агрессии. Черные глаза и черная магия. Черный мохнатый паук с крестом на спине — каракурт и черная ядовитая жаба величиною с черную курицу, водившаяся в степях под Воронежем.

Одни полагают, что места сии издревле населяли черные колдуны — «вражины». Ведь по-болгарски «вража» означает «колдун», сербо-хорватское «вражати», болгарское «вражити» — колдовать, ворожить, под черным деревом — осиной с черным вороном на вершине.

Видимо, от них, черных слов, и произошли в те далекие времена мрачные мифы, сказы да прозвища черных завистников — «окаянный», «Ванька Каин», «Чернота», а позже фамилии Черняк, Черный, Чернов, Черныш, Чернецов, Черных, Чернятин, Чернятинское княжество, Чернышов, граф Черны — вождь славинов, Чернышевский, Чернавский, Черников, Черносвитов, Черненко, вовсе не означавшие мрачное, темное. Черный цвет — цвет элегантности и строгости. Черный лебедь — это уникум цвета в живой природе.

Символичен и «Черный квадрат» у Казимира Малевича, ученика Марка Шагала, в годы революции — бездонный, черный колодец, словно тюремный карцер, в отличие от полосатой черно-белой зебры, в который способна провалиться Вселенная, благо края этой черной пропасти опираются на белый, сияющий спасительный цвет... цвет надежды.

Само слово «тюрьма», а в старину «турма» (от черного тура), означало «черную мать». Россия и была «тюрьмою народов».

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

«Смелого ищи в тюрьме, глупого — в попах».

Видимо, мрачная тюремная камера стояла, маячила перед глазами бедного еврея Малевича, когда он творил «Черный квадрат».

Многочисленные чернолесские племена в скифское время назывались сколотами (от слова «сбивать», «колотить»), не исключено, по имени их рек Ворскла, Оскол, Сколотка, Колота, «Оскольдова могила». Не следует забывать, что древние славяне словом «коло» обозначали «круг», «Солнце», «вращение». Вспомним «коловороть, «коловерть» и др. Сколоты и были детьми Солнца.

Но «skold» в древности означало «щит» у прибалтов, литовцев, северных народов. Аскольд, по словам Вещего Олега, согласно летописи, не был князем, а скорее всего от «Аз», «Ас» — великим воином-богатырем, предводителем вольницы, временно захватившим Киев и ставшим во главе простого народа щитоносцев. Поистине народный вождь.

Жили они южнее, занимались строительством, хлебопашеством, охотой, рыбной ловлей, скотоводством, охотой. Сколоты — часть славянского народа. В Винницкой, Житомирской и Хмельницкой областях мы находим реки и селения Чернава, Чернявка, город Черняхов под Киевом и на Житомирщине.

И в заключение уважаемому читателю, порядком уставшему от сих мрачных слов, приведу еще три «черноты»: «чернобыл» — вид черной полыни и «Чернобыль-86» — взрыв атомного реактора близ «мати городов русских» Киева, страшный вихрь, ураган, пронесшийся по Степи черными ветрами и не менее черными радиактивными осадками, а спустя пять лет — декабрь 1991 года — местечко Вискули близ «черного ущелья» — неподалеку от этих же мест, в Беловежской Пуще — распад СССР — образование СНГ. Случайны ли эти совпадения? Кто знает...

Геродот утверждал, что жители окрестных мест — «андрофаги» — были людоедами, а массагеты — их соседи — закалывали собственных родственников, достигших старости.

Пусть читателя не смущает и не шокирует столь ужасное по современным понятиям, чисто варварское, изуверское занятие, каким является каннибализм. Сей ритуал жертвоприношения издревле существовал у многих племен Земли, в том числе и у египтян, греков, римлян... Именно ритуальный обычай, а не об раз жизни, так как эти люди были охотниками, рыболовами, землепашцами. «На это толкали их не голод, а вера, религия, это были обряды» (Коллонтай). Нам этого не понять, ибо нет самого сценария ритуала. Сохранились, дошли они до наших дней лишь на некоторых островах Тихого и Атлантического океанов.

У соседей существовали другие обряды: сожжение усопших на кострах, захоронение, бальзамирование и т.д. Обратимся к летописи: «И радимичи, и вятичи, и северъ один обычай ‚аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по семь творяху кладу велику (кучу дров), и възложахутъ и на кладу, мертвеца сожъжаху, и по семь собравше кости вложаху в судину (видимо, кувшинчик либо сосуд) малу, и поставляху на столпе на путех (для обозрения и почитания) еже творятъ вятичи и поныне». С вятичами, радимичами «Повесть временных лет» связывает ляхов, т.е. западных славян. Потомки ляхов-поляков неоднократно воевали с Русью.

«...радимичи бо и вятичи от ляховъ. Бяста бо два брата в лясех, — Радим, а другой Вятко, и пришедъша седоста (поселились) Радим на Съжю (р. Сожъ), и прозвашася радимичи, а Вятъко седе с родомъ своим по Оце (Оке), от него же прозвашася вятичи».

Летописцы отзываются о них весьма нелестно, как о «срамословах», живущих в диких дремучих лесах «якоже всякий зверь» И «ядяще всё нечисто», «жен друг у друга умыкаше» и т.д.

Неподалеку от них жили кривичи, у которых главным ботом был Крив — кривой, левый, левша. Молились и творили они также левой рукой. «Кривда и правда» — от них же.

Предками этих племен были геродотовские меланхлены, невры-непры, позже на этих землях стали жить славяне. Ныне это чисто русские калужские, орловские, тульские края.

Земли были теми же, менялись лишь названия народов, проживающих на них, ну и, естественно, вера, обряды и обычаи.

Геродот указывает на древний скифский обычай поклонения мечу-акинаку, когда на вершине холма складывали большую кучу хвороста, а на ней устанавливался символ скифского меча, а в жертву приносились пленники и разжигался большой костер. Обряд сожжения усопших тянется к нам от тех далеких времен. Кстати, согласно древним кельтским мифам, из дыма сожженных появлялись комары, москиты.

Дикая девственная природа наложила свой неизгладимый отпечаток на внешний вид и образ жизни этих людей. Следует отметить, что лесной, угрюмый, поистине медвежий, почти звериный образ жизни «меланхленов» — «черных плащей», позже полещуков, черноризцев, севрюков, дреговичей («дрыгва» — тряское, дрыгающее болото), отпугивали не только степных воинственных кочевников, монголо-татар (вспомним: «повернули морды коней на юг», т.е. от Новгорода), но и шведов (Иван Сусанин), французов в 1812 году, страшное «партизанэн» в белорусских пущах в годы Великой Отечественной... Суровый партизанский образ громадного, с черной бородой, угрюмого лесовика с рогатиной и топором за поясом неоднократно выручал Русь в самые трудные времена. Возможно, именно здесь да в Сибири и находится тот самый корень, кондовый камень, пуп земли, на котором стояла и будет стоять Русь-матушка.

Будины.

К северо-востоку от меланхленов, за Савроматскими степями, начинались лесные массивы, в которых жили будины. «Будины, — пишет Геродот, — племя большое и многочисленное; все они очень светлоглазые и рыжие, в их области построен деревянный город; название этого города — Гелон. Длина стены с каждой стороны — 30 стадиев (стадия — 178 м); она высокая и целиком из дерева; и дома у них деревянные, и храмы. Там есть храмы эллинских богов, украшенные по-эллински деревянными статуями, алтарями и наосами. И каждые три года они устраивают празднества в честь Диониса и впадают в вакхическое исступление. Ведь гелоны в древности — это эллины, которые покинули гавани и поселились у будинов. И говорят они на языке отчасти скифском, отчасти эллинском.

Будины же говорят не на том языке, что гелоны, и образ жизни у них не один и тот же. Ведь будины, будучи исконными жителями, кочевники, они единственные из тех, кто здесь живет, питаются шишками (скорее всего, шишечками хмеля, т.е. пили пиво в глубоких чашах типа кружек); гелоны же — земледельцы, питаются хлебом и имеют сады. Они нисколько не похожи ни внешним видом, ни цветом кожи. Эллины, однако, и будинов называют гелонами, называют неправильно. Вся их страна густо поросла разнообразными лесами. А в самом густом лесу есть большое и широкое озеро и вокруг него болото и тростник. В этом озере ловят выдр, бобров и других животных с квадратной мордой; их шкурами оторачивают по краям меховые одежды, а тестикулы этих животных служат у будинов для лечения болезней матки». В средние века у славян, ляхов, литовцев смесь медвежьего сала с яичниками бобра исцеляла от многих болезней. Вот так подробно и рельефно нарисовал «отец истории» жизнь будинов в центре Скифии.

Загадка гелонов — древних эллинов, неизвестно откуда взявшихся, еще ждет своего разрешения, а что кроется за словом «будины»?

Будины — на первый взгляд, совсем непонятное слово. Что за народ, населяющий Поднепровье и Подонье? Долго пришлось поломать голову над этим, казалось бы, простым, но вместе с тем сложным замком. Разгадка пришла, как всегда, нежданно-негаданно. «Будя ломать-то голову, дурачок!» — ткнула мою кудрявую седень соседская баба Нюра. И меня как молнией пронзило, словно ошпарило, ошарашило словно яблоком треснуло по голове. Да вот же он, корень — вот разгадка вели кого и многочисленного народа — будинов, населяющих громадное пространство — центр Скифии, предков славян. «Будни!» — заорал я, как полоумный. «Будены» — простой день, будничные, простые люди — землепашцы, строители, плотники, кузнецы, рыбаки. Так вот где собака зарыта. Ай да Геродот, ай да умница! За казалось бы простым, будничным, крестьянским, повседневным трудом разглядел, углядел самую суть, самый корень наших предков и замаскировал их, назвав мудро и просто «будины», т.е. люди, живущие и работающие буднично, каждодневно, словно муравьи на своей земле. Будины — «кочевники на быках», чумаки, — занимали обширное пространство воронежских, полтавских степей. «Великий многочисленный народ». И пословицы о них докатились до наших времен:

«За будними днями не увидишь, как помрешь».

«Народ черный — по будням затаскан».

«Трутням праздник и по будням».

Западная Двина — «Дуна», «Дина» — от них. Позже славяне прозвали их «Велья» — «великая», «большая». Будить поутру, пробуждаться на заре, побудка-незабудка, буд-дуб — это уже, словно круги по воде, от них. Есть у украинцев и еще одно значение этого слова — «будинок» — дом больших размеров, терем, замок, имение. Скорее всего, будины были плотниками, строителями. «Будова» — здание, постройка, строевой лес, которого в наших краях хоть отбавляй, другого материала для строительства просто не было. «Будинковий» — домовой. «Танаис — Данаис» — Дон, тоже от них. Буда — склеп для покойников, будочка — маленькая постройка, караулка. Будочник сторож.

«Спи будко: слушай чутко», — наставляли его на ночь, «Мне все нипочем, был бы будочник знаком», — сипел, запахивая под тулуп фомку, ночной вор-бандюга.

Древнее городище Донков — нынешний Данков Липецкой области — тянут свои корни к будинам. Не забудьте про звенящий по утрам будильник. Данко, Богдан, Даниил, Дуняша — задушевные будинские имена. До наших дней дошли фамилии тех людей: Будяк, Будник, Буденный, Будашкин, Буденко, Будко, Бельский.

«Ну, будя с на. скажет степенно степной человек, завязывая чувал с рожью, — нам и без детей хватит. А дети будут — сами добудут». «Будет день — будет и пища», — смахивая мучную пыль с бороды, поддерживал его мельник. Будничником, будником называли на Руси обыденную, каждодневную одежу: сарафан, гунишку, рабочую сермягу.

«Ах, господи, боже ж ты мой, тесто взбуденилось, лезет че рез края! — в испуге вскакивала с лавки — буданы, заталкивала назад в бадью, поднявшуюся, словно на дрожжах, опару проспавшая утреннюю зарю молодайка. «Ну, да ничего, щас мы тебя забуденим — забубеним», — весело принялась она взбивать, колотить, месить тесто упругими кулачками, словно шары резиновые.

По рекам Великой Степи издревле плавали люди на бударах легких, тонких, начисто оструганных и отделанных лодках — стругах, подымавших до 15—25 пудов. В. И. Даль пишет: «На Дону, по Нарове и Пейпусу ходят большие будары, первые — барки, вторые, с мачтою и палубой, — лайбы». Под Курском до сих пор еще называют рослую, неуклюжую бабу либо парня-верзилу бударами. Бударахнуть — типа бабахнуть, пошуметь, взбудоражить, булгачить. Возможно, волжские булгары и произошли от этого шумливого слова. Будыльник чертополох, который в старину собирали волхвы, подальше от жилья, а особенно крика петушиного. Считалось, что петух отбивает у этих трав целебную силу.

В. Богданов в книге «Этническая и эволюционная история Руси» пишет: «Место, где жили будины, можно найти по топонимике без Геродота. Река с названием Уды является притоком Северского Донца, она протекает через Харьков. Река Удай — приток Сулы, протекает с севера на юг западнее между Киевом и Харьковом».

Малюсенький осколок многочисленного народа будинов мы находим в самом сердце Беловежской пущи, где в чаще леса затерялась деревенька Будь, а ее обитателей, как утверждает Г. Сенкевич, посетивший эти места, испокон веков величают будинами — будниками. Красивы здешние девственные леса с многочисленными обитателями и «царем Беловежья» — зубром. Толстенные дубы, поднебесные мохнатые сосны и ели поражают воображение путника. Но, пожалуй, лучше польского, поэта Адама Мицкевича о ней не скажешь:

«Лишь ведают сказки, что скрыто в той пуще,

В ее беспросветной, болотистой гуще

Исследовать часть бы нельзя без терпенья:

Вы встретите всюду колоды, коренья.

Объято все зыбью, ручьями гнилыми,

Покрыто все плесенью, мхами седыми.

И волчьи тут ямы, и норы змеиные,

Медвежьи берлоги и гнезда осиные»

И пораженный дремучестью и дикостью здешних мест, поэт восклицает:

«Невольно тут мрачная греза родится,

Что в этих прудках должен леший водиться.

Пенье вкруг озер там мрачнее колдуний,

Что варят там трупы во дни новолуний».

В этих поистине дьявольских местах Генрик Сенкевич наблюдал жизнь скромных и доброжелательных людей старославянских: будников, русинов, литвинов, мазуров, которые ввиду отдаленности не знали никакой власти, а жили вольной, свободной жизнью. Крепостное право их вовсе не коснулось.

«Я не видал между ними блондинов, — пишет Сенкевич, почти все они шатены, с большими голубыми, задумчивыми глазами. Их лица довольно красивы или, точнее, симпатичны, с мелкими чертами и одухотворенными выражениями. Это народ трезвый, гостеприимный и чрезвычайно благочестивый. Сохранил больше обычаев, традиций и характера старины глубокой».

Рядом с дорогой на Беловежье находится огромный скифе кий курган, по преданию, его еще называли «горою Батория», В старину на вершине кургана пировал польский король Стефан Баторий, возвращаясь с богатой добычей из Беловежской пущи.

В стране будинов, почти в центре Степи, находился великий скифский город Гелон, в котором кроме коренных жителей жили эллины — потомки древних греков, помогшие построить сей древний город. Б. А. Рыбаков в «Геродотовской Скифии» пишет: «Геродотовский Гелон давно уже отождествляли с грандиозным Бельским городищем на Ворскле в 35 км выше Полтавы. Площадь городища — 4000 га, а может, и более. Бельское городище лишь немногим уступ: площади Москвы начала ХХ века!» Каково! Вот она перед вами засияла в лучах восходящего солнца, одна из столиц Скифии.

А ведь в таких городищах проживала не одна тысяча народу, да и подобных городищ в Скифии насчитывались десятки, а может быть, и сотни. Глинск и Гелон, видимо, один и тот же город. В Гелоне были построены с помощью эллинов (гелонов), церкви, храмы, каменные мостовые, разбиты сады и парки. По праздникам устраивались торги, ярмарки, игрища и забавы. В город приезжали многочисленные купцы, посольства. Город Гелон имел в основном деревянные «сухие» постройки и такую же крепостную стену, поэтому несколько раз горел (во время нашествия Дария, во время осады таврами и т.д.) В центре Гелона был воздвигнут высокий и красивый Кремль — дворец Гелонского царя. По всей видимости, «кремль» — «кремны», «кромы» означало «высокий», «гористый», «крутой», «царственный». Возможно, и «Гавань Кремны» на берегу Меотиды имеет прямое отношение к нему. Кроме просторного и высокого кремля в городе Гелоне, столице будинов, были не менее величественные постройки местной знати.

Городов и поселений на карте современной Украины, подобных Глинску в Сумской области, сохранилось немало. Это и Глинное на Волынщине, Золотоноша под Черкассами, ранее называвшаяся Глинщиной, — владения татарских князей Глинских. Отец Ивана Грозного Василий III был женат на Елене Глинской, внучке Мамая. Возможно, крымские, азовские татары — одна из ветвей гелонов Геродота.

Псевдо-Аристотель писал: «рассказывают, что у скифов, называемых гелонами, водится очень редкое животное, которое называется тарандром». Оно способно менять цвет кожи, цвет шерсти, словно хамелеон, очень мягкое величиною с быка и складом головы, похожее на оленя. Тихое, мягкое животное с ласковым взором. «Кожа у него тверда, словно панцирь», — отзывался о нем Плиний. За мирный нрав оно было истреблено задолго до тура. Теофаст утверждал, что «яблок и груш в здешних краях очень много всевозможных сортов и хорошего качества». Завезены они в эти края, видимо, с южных мест Скифии, прижились и давали крупные, сочные плоды. Яблоневые и грушевые сады Кубани, Черноземья, Полтавщины и Харьковщины и поныне славятся высокими урожаями, нежнейшим ароматом и вкусом.

Домашняя утварь оседлых скифов-землепашцев довольно разнообразна. Это и топоры, клевцы, проухи, сёдла, плуги и сохи, серпы, котлы, чаши и кувшины, зернотерки и наковальни, гвозди, пряслица, скребки и гладилки для выделки кож, деревянные миски, ложки, рюмки. Особый интерес представляют желобчатые лопаточки, которыми тесали бочечные клепки. «Они бытовали, — пишет Б. Граков, — от Воронежа до Курска, т.е. на протяжении очень большого участка лесостепи между Доном и Днепром. Бондарное дело указывает на возможное изготовление пива (вот они, «шишки Геродота»), квашеной капусты и чего-нибудь подобного». В «чего-нибудь подобное», несомненно, входило и соление грибов, бахчевых культур, дичков яблок и груш и не исключено, что и томатов. Вся эта утварь говорит о прочном, оседлом образе жизни скифов-землепашцев, живших в Лесостепи, на тучных черноземах основательно и весьма зажиточно.

Видимо, их имел в виду В. Богданов, утверждая, что: «В действительности скифы сами себя должны называть «скипы» — просто греки воспринимали звук П, как Ф. Правда, не всегда и не во всех местах... Со скифами в нашем языке связаны слова: скипы, скупать, купцы, скупцы, скопцы, скопом, кипы. Известно имя Куприян».

В. Богданов весьма тонко подмечает одну из граней, казалось бы, простого, но вместе с тем весьма сложного слова «скифы», делая при этом оговорку: «...не всегда и не во всех местах».