Элли Ван Хаутен
Эпоха Соло или Всё Включено, Кроме Любви. Эпизод Второй

Эпизод Второй

Февраль в Лондоне отличается от января ровно на один градус температуры и одну степень отчаяния. Дни чуть длиннее, но свет всё равно уходит к пяти вечера, будто город сам не верит, что заслуживает больше солнца. Я, Кейт, тридцать четыре года, обнаруживаю себя перед тем же ноутбуком, что и месяц назад, только теперь документ называется не «Черновик — не открывать», а «Глава третья — исправить диалог с риелтором», и в этом переименовании — весь прогресс последних четырёх недель.

За месяц случилось многое. Я напишу об этом. Но сначала — колонка, которую я недавно дописала, лежит открытой во второй вкладке, и я перечитываю её снова, прежде чем взяться за новую главу:

*«Мы думаем, что одиночество — это состояние. На самом деле это привычка. И, как любая привычка, она формируется не одним решением, а тысячей маленьких — не ответить на звонок, потому что устала; не пойти на свидание, потому что дождь; выбрать сериал вместо разговора, потому что сериал не разочарует. Каждое маленькое "не сегодня" кажется невинным. Но сложенные вместе, они строят стену, которую мы потом называем "независимостью"»*.

Я закрываю ноутбук на минуту, потому что мне нужно позвонить риелтору — не для книги, а для жизни. Договор на студию заканчивается через месяц, и текущий арендатор, милая пара из Испании, уезжает обратно на родину. Значит, нужно искать новых людей, готовых платить за тридцать квадратных метров студии в Излингтоне сумму, равную половине моей ипотеки. Если не найду за месяц — прощай, финансовая подушка, которая и без того тонкая, как последний лист туалетной бумаги в квартире перед выходными.

— Здравствуйте, это Кейт, по поводу студии на Кэледониан-роуд, — говорю я в трубку голосом человека, который тренировался быть спокойным перед зеркалом.

— Кейт! Отличные новости, — говорит риелтор Наташа, чей энтузиазм всегда звучит так, будто она продаёт не жильё, а страховку от одиночества. — У меня уже есть заинтересованный клиент. Готовы показать в четверг вечером?

Четверг — это «Красный свет». Это единственный вечер недели, который принадлежит не мне и моей тревоге, а нам четверым.

— В четверг не получится. Может, в среду?

— Клиент летит обратно в Дублин в четверг утром, это единственное окно, — Наташа делает паузу, которая явно призвана надавить. — Кейт, хорошие арендаторы не ждут.

Я смотрю на календарь, где четверг уже подписан твёрдым, почти священным «Красный свет, 19:00», и чувствую, как две части моей жизни — та, что пытается выжить финансово, и та, что пытается выжить эмоционально, — снова начинают тянуть в разные стороны.

— Хорошо, — говорю я. — В четверг. Я приду на час позже к девочкам.

Вешаю трубку и пишу в общий чат: *«Ребят, в четверг задержусь на час, покажу студию потенциальным арендаторам. Займите мне столик и не пейте весь просекко без меня»*. Моника отвечает быстрее всех: *«Марко и без тебя знает, что не наливать до твоего прихода. Он тебя, кажется, любит больше всех нас вместе взятых»*.

I

Моника проводит субботнее утро не в спортзале, а в компании риелтора совсем другого рода — того, что показывает не студии в аренду, а квартиры для покупки, и говорит с той особой смесью энтузиазма и снисходительности, которую резервируют для пар, «наконец решившихся».

— Вот эта, двухкомнатная, в Далстоне, — говорит риелтор Джеймс, открывая дверь квартиры с потолками чуть ниже, чем хотелось бы, но с окном, из которого виден кусочек парка. — Собственная терраса, соседи тихие, до метро семь минут.

Том обходит квартиру с видом человека, оценивающего не жильё, а собственную готовность к взрослой жизни. Моника идёт за ним на расстоянии двух шагов — достаточном, чтобы не давить, недостаточном, чтобы скрыть, что она изучает не квартиру, а его лицо.

— Что думаешь? — спрашивает она, когда Джеймс отходит принять звонок.

— Кухня маленькая, — говорит Том.

— Кухня стандартная для этого района при этом бюджете.

— Я просто говорю, что кухня маленькая, Моника.

Она чувствует, как в груди начинает закипать то самое ощущение, которое она в разговорах с нами называет «внутренним отчётом о рисках»: список маленьких сигналов, которые по отдельности ничего не значат, но вместе складываются в паттерн. Том всегда находит недостаток. Не критичный, не решающий — ровно достаточный, чтобы отложить решение ещё на неделю.

— Тебе не нравится сама идея, или тебе не нравится конкретно эта квартира? — спрашивает она напрямую, потому что три месяца работы над собой в лучшем психотерапевтическом кабинете Излингтона научили её называть вещи своими именами, а не гадать.

Том молчит дольше, чем нужно для ответа на простой вопрос.

— Мне нравится идея, — говорит он наконец. — Мне просто… страшно, окей? Это большие деньги. Это большое обязательство. Я никогда не жил ни с кем, кроме соседей по колледжу, которые оставляли грязную посуду в раковине неделями.

— Я не оставляю посуду в раковине неделями, Том.

— Я знаю. Я не про это. Я про то, что переезд с тобой — это не просто переезд. Это заявление. Публичное. Необратимое в некотором смысле. И я хочу быть уверен, что готов к нему не потому, что тебе тридцать пять и часы тикают, а потому, что я действительно этого хочу.

Моника чувствует, как эта фраза одновременно ранит и успокаивает её — ранит, потому что подтверждает её худший страх: что решение Тома связано с её возрастом, а не только с чувствами; успокаивает, потому что впервые за год он произносит это вслух, а не прячет за фразами вроде «неудачный момент».

— И как ты поймёшь, что готов? — спрашивает она.

— Не знаю. Может, никак. Может, нужно просто прыгнуть.

— Люди, которые говорят «просто прыгнуть», Том, обычно уже прыгнули внутри головы. Ты ещё стоишь на краю и рассматриваешь высоту.

Он смотрит на неё долгим взглядом, в котором смешаны вина и что-то похожее на восхищение — точность её метафор всегда была одной из причин, почему он в неё влюбился, хотя сейчас эта же точность бьёт по нему больнее, чем ему хотелось бы.

— Дай мне эту неделю, — говорит он. — Я хочу посмотреть ещё пару квартир, и если та, что мы увидим, будет чувствоваться правильно — я скажу да без всяких «но».

Моника кивает, хотя внутри у неё нет уверенности, что «эта неделя» не превратится в очередную серию отложенных решений. Но впервые она замечает разницу: раньше он избегал разговора вообще. Теперь он хотя бы называет свой страх вслух. Это не победа. Но это движение.

II

Симона возвращается к приложениям знакомств во вторник вечером — событие, которое она сама называет «социальным экспериментом», хотя её руки дрожат чуть сильнее обычного, когда она нажимает кнопку «создать профиль заново».