Ева Зимина
Жена по обету для ледяного дракона

Глава 1. Море не торгуется

Осенью на Косе торгуют всем, кроме моря. Море не торгуется.

Это первое, чему учат жемчужниц: у моря нет цены, есть только счёт. Счёт вдохов, счёт волн, счёт тех, кто ушёл под воду и кого вода вернула. Я умела считать с шести лет. В двадцать три я считала лучше всех на Селёдочной косе — и всё равно в тот день сбилась.

Потому что в тот день считали не волны. Считали людей.

Осенний расчёт ставили на пирсе, у конторы с вывеской «Верль и Ко» — свежая краска, ровные буквы, тонкие, как лезвие вскрышника. Стол вынесли на самый настил, чтобы вся Коса видела: бумага не прячется. Бумага у нас вообще ничего не боялась. Это мы боялись бумаги.

За столом сидел сам поверенный Йоаким Верль. Я видела его третий год и третий год не могла запомнить лицо — оно было гладкое, как обкатанное стекло, из тех, что море выносит на берег уже ничьим. Зато руки его помнила каждая женщина Косы. Холёные, белые, в тонких перчатках, которые он снимал только для подписи. Руки человека, который ни разу не тянул сеть.

— Семья Круса, — сказал он мягко. Он всё говорил мягко. — Недоимка за три прилива. Сорок два серебром.

Я стояла в толпе между сушильнями, от меня пахло солью и водорослями, с косы капало — я вышла из воды час назад, две раковины за день, обе пустые. И я слышала, как цифра «сорок два» упала на настил.

Слово, если оно честное, звенит. Не для всех — для меня. Я с детства слышу вес сказанного, как другие слышат прибой. Настоящий обет звенит так, что затылку тепло. Пустое слово падает глухо, будто мокрый песок с лопаты.

«Сорок два серебром» упали, как песок. Глухо. Мёртво.

Долг Крусов был раздут — я слышала это так же ясно, как чаек над сушильнями. И так же ясно знала: скажи я это вслух, мне ответят одно. Покажи, жемчужница, где в бумаге фальшь. Бумага вот она. А твой слух — это твой слух, и суда ему нет.

Суд у островов был один — жемчужина-обет в гроте под Хаврхольмом. Три года как слепая. Три года как немая. Молчит — значит, решает бумага. А бумагу писал Верль.

— Платить нечем, — сказал старый Крус и снял шапку, будто на поминках. — Улов сам знаешь какой.

— Знаю, — согласился Верль, и в его голосе было столько сочувствия, что хоть на хлеб мажь. — Потому контора не требует невозможного. Контора предлагает отработку.

Вот оно. Слово, которого ждала и боялась вся Коса. У нас им пугали детей вместо водяного: будешь нырять одна — заберут в отработку. Девять лет назад это слово забрало моего отца. Бумага обещала: два года на материковых промыслах, харч конторский, потом домой с чистым долгом. Отец поцеловал меня в макушку, мне было четырнадцать. Домой он не пришёл ни через два года, ни через девять. Море не отдало, сказали одни. Бумага не вернула, сказала тётка Унн, и это было точнее.

— Кого? — только и спросил Крус.

— Молодые руки ценятся выше. — Верль провёл пальцем по строке, не глядя. Он всегда знал строки наизусть, наизусть и вперёд. — Оле Крус, двадцать шесть лет. Два года промысла — и долг чист. Контора даже добавит подъёмные.

Толпа выдохнула разом, как выдыхает вода из тюленьей отдушины. А потом закричала Гелла.

Гелла — моя подруга, кружевница, лучшие руки на Косе. Она плела свадебное кружево четвёртый месяц. Свадьбу с Оле назначили на зимний прилив, по-старому, у грота, — пусть жемчужина слепа, говорила Гелла, но пусть хоть стены слышат.

— Он жених! — Гелла продиралась через толпу, кружево — она так и выбежала с коклюшками — волочилось за ней по мокрому настилу. — У нас сговор! Оглашённый! Стёкла вам в глотку, у нас сговор!

— Сговор, — Верль наклонил голову с уважением, как кланяются чужому богу. — Островной обычай. Прекрасный, древний. Но контора живёт по имперскому праву, дитя моё. По имперскому праву сговор — не родство. Вот стань он мужем до расчёта… — он развёл белыми руками, и перчатки сочувственно блеснули. — Но брак до выплаты недоимки запрещён откупным уложением. Пункт девятый.

Он сам его и вписал, пункт девятый. Год назад. Я помнила, как глухо упали тогда слова «для защиты семей от опрометчивых обязательств».

Оле обнял Геллу поверх кружева. Он был белее своих парусов. Он ничего не говорил — а что тут скажешь, бумаге-то. Стражник конторы, наёмный, с материка, уже держал наготове дорожный лист.

— Два года, — сказал Оле в макушку Гелле, как мой отец мне. — Что такое два года.

И я услышала, как эти слова упали. Он сам в них не верил. Они даже не долетели до настила.

Я стояла и молчала, и ненавидела себя за это молчание, а больше молчания — свой слух. Слышать, как люди пустеют, и не мочь ничего доказать — такой дар, что лучше б штормом ухо отбило.

— Ну а ты, Марен, — Верль вдруг посмотрел на меня. У него была эта манера: находить в толпе того, кто думает о нём хуже всех. — Две раковины за день, я слышал? Пустые? Недоимка твоей семьи ждёт до весны. Контора терпелива.

— Контора терпелива, — повторила я. — Как мурена. Та тоже ждёт, пока сам подплывёшь.

По толпе прошёл смешок — короткий, испуганный сам себя. Верль улыбнулся одними губами и записал что-то в книгу. Я слышала, как скрипнуло перо. Этот скрип падал глуше всего.

Домой я шла в темноте, и ветер уже менялся. Его было слышно по сушильням: вяленая рыба стучала о жерди, как костяные бубенцы. С севера, от Скьяльда, наволакивало чёрное, без единой звезды, и припай у берега постанывал.

Дома — если звать домом полторы комнаты у сушилен — меня ждала Скай. Девять лет, зюйдвестка на два размера больше головы, дырка слева в улыбке. Дочка Финна, отцовского напарника. Море забрало Финна пять лет назад, вернуло только лодку, и с тех пор Скай считалась моей. Не по бумаге. По слову. Бумага таких слов не признаёт, ну так и я бумагу не очень.

— Оле забрали? — спросила она с порога. Новости на Косе бегают быстрее детей.

— Записали. Увезут утренним паромом.

— А Гелла?

— А Гелла будет плести кружево дальше. Назло.

Скай кивнула серьёзно, по-взрослому. Потом сказала:

— Вода сегодня злая. Я слушала с мостков — она не поёт, она рычит. Ты ночью не пойдёшь?

— В такую воду только утопленники ходят. Спи.

Я соврала и не соврала. В такую воду не ходят — это правда. Но я ещё не знала, что ночью правда и я разойдёмся на рифах Старого Зуба.

Шторм ударил после полуночи, сразу в полную силу, как бьёт хвостом кит: без замаха. Дом лёг скрипеть всеми стропилами, Скай спала, обняв отцовскую зюйдвестку, а я лежала и считала. Раз-волна, два-волна. На счёте «тридцать семь» я услышала колокол.

Маячный колокол Старого Зуба бьёт двояко. Ровно — «держись дальше». Рвано, вперебой — «беда на камнях».

Он бил вперебой.

Я была у мостков раньше, чем поняла, что бегу. Ветер валил с ног, дождь шёл не сверху, а прямо в лицо, горизонтально, солёный пополам с морем. На рифах Старого Зуба, в полумиле от Косы, горело. Не огонёк — костёр: смолёный борт занялся, и пламя рвало на клочья, но было видно — корабль сидит на камнях, кормой вниз.

У мостков уже собирались наши: бабы с фонарями, старый Крус, мальчишки. Мужиков на Косе после осенних расчётов оставалось — по пальцам.

— Паром конторский не выйдет, — прокричал Крус мне в ухо. — Верль запретил! Говорит, страховой случай, вмешиваться нельзя, имущество спишут по описи!

— Там не имущество! Там люди!

— Там, — Крус ткнул рукой, и я увидела, как от горящего борта отделилось что-то маленькое и чёрное и пропало между волн, — там уже пловцы, Марен.

Шлюпку на такой волне разбило бы о наши же мостки. Оставалась вода. Я жемчужница, я знаю воду, как Гелла — нити. Но то днём, то на вдохе, то на своей глубине. Ночью в шторм вода — не моя. Ночью на глубине — отец. Девять лет как я не ныряла в темноту. Днём — пожалуйста, хоть на десять саженей. Ночью меня не хватало даже на мостки.

Маленькое чёрное мелькнуло ближе — его несло на Гребёнку, гряду у самого берега, где волна перетирает дерево в щепу, а человека — в тишину.

— Верёвку, — услышала я собственный голос. — Верёвку на пояс, живо!

— Марен, сдурела?! Ночь!

— Вот и не увижу, как боюсь.

Смешно не было никому, мне первой. Крус вязал на мне беседочный узел, у него тряслись руки, у меня нет — я уже начала считать, а когда я считаю, я не трясусь. Раз — вдох в живот. Два — выдох до донышка. Три — пошла.

Вода ударила, как о причал спиной. Холод был такой, что сердце споткнулось и я досчитала за него: бьёшься, бьёшься, не смей. Волна подняла меня и показала: чёрное — человек. Лицом вниз. Саженей двадцать.

Двадцать саженей в шторм — это не двадцать саженей. Это сто раз «не могу» по счёту «раз-два». Я плыла поперёк волны, как учил отец: не спорь с водой, режь наискось. Темнота внизу тянула за пятки, живая, глубокая, там, внизу, было всё, чего я не смотрю девять лет, — и я считала вслух, с водой во рту, чтобы не слышать, как оно зовёт.

На двенадцатом «не могу» я взяла его за ворот.

Мужчина. Тяжёлый, как намокший парус, в дорогом сукне — оно и топило. Лицом вниз, руки нараспашку. Я перевернула его на спину приёмом жемчужниц — колено под лопатки, рывок за ворот, — и волна услужливо осветила его гребнем пены: тёмные волосы, а надо лбом — седая прядь, белая до синевы, инеистая. Лицо злое даже в беспамятстве. Красивое, злое и совсем без кровинки.

Он не дышал.

С неживыми в воде делать нечего — правило старое и честное. Тащи к берегу, там разбирайся. Но до берега было двадцать саженей обратно против волны, и Гребёнка ждала нас обоих, и верёвка резала пояс, а он не дышал, понимаете, не дышал, и в шуме шторма я вдруг услышала до жути ясно, как молчит его грудь.

И тогда я сделала то, за что тётка Унн потом обещала меня выдрать и расцеловать, — то, что делали жемчужницы с тонущими испокон, пока бумага не отучила нас от слов.

Я прижала его затылок к своему плечу, губами к его виску, чтоб хоть куда-то говорить, и сказала морской обет спасения. Старую формулу, от которой у нас на Косе остались одни сказки. Слово в слово, как в сказках:

— Беру твою жизнь на моё слово. Дышишь моим вдохом, живёшь моим счётом. Море — свидетель.

Что вам сказать про эти слова.

Они зазвенели.

Они зазвенели так, как не звенело ничто и никогда за всю мою слышащую жизнь: колоколом в кости, от затылка до пят, сквозь шторм, сквозь холод, сквозь девять лет тишины на глубине. Волна под нами присела, как присаживается собака от окрика хозяина. На левом запястье — я видела это своими глазами, между двумя гребнями, в свете горящего корабля — сквозь кожу проступила белая вязь, тонкая, как Геллино кружево, солёная, светящаяся: узор мороза на стекле, только из соли.

А спасённый выгнулся у меня на плече, выкашлял море — половину, по ощущению, Стылого прилива — и задышал. Зло, хрипло, взахлёб. Живой.

Обратно нас вытянули на верёвке, всей Косой, семь потов и три молитвы. Помню настил под щекой, чей-то тулуп сверху, фонарь в глаза. Помню, как Скай ревела и смеялась одновременно и дырка в её улыбке была самым лучшим, что я видела в жизни. Помню, как спасённого перекатили на бок, и он дышал, дышал, дышал.

А потом он открыл глаза.

Глаза у него были цвета зимней воды — той самой, в которую я не ныряю. Серо-зелёные, тёмные по краю, и смотрели они не как у спасённого. Спасённые смотрят растерянно, благодарно, стыдно. Этот смотрел так, будто это мы всей Косой сели на его рифы.

Он увидел меня. Потом — моё запястье с солёной вязью. Потом — своё.

На его левом запястье, сквозь мокрую манжету дорогого сукна, светилась такая же. Парная. Кружево в кружево.

Старый Крус охнул и попятился. Бабы у фонарей закрестились по-морскому, на четыре ветра. А спасённый сел — его шатало, но он сел, будто лежать при людях ему не позволяла кость, — и сказал голосом, сорванным морем до хрипа, но всё равно таким, каким отдают команды:

— Что ты наделала, жемчужница.

— Вдохнула за тебя, — сказала я. Меня уже трясло, теперь можно. — Не благодари.

— Ты повязала себя, — он поднял запястье, и соляная вязь вспыхнула белым на всю пристань, — с владыкой Островов.

Вот тогда я его узнала. По инеистой пряди. По злым глазам с гербовых грамот, что висели в конторе Верля под стеклом.

Лорд Эрланд Хавр. Морской ледяной дракон. Владыка Туманного архипелага, хозяин Хаврхольма и всех наших недоимок, человек, чьим именем писалась каждая бумага Косы, — три дня как объявленный погибшим в море.

Я вытащила из воды самого её хозяина. И повязала его старым обетом — на своё слово, до зимнего прилива.

На пристани сделалось тихо — той особой тишиной, когда шторм ещё ревёт, а люди уже молчат. Слышно было только, как горит на рифах то, что осталось от корабля, и как стучит о жерди вяленая рыба.

— Владыка, — первым опомнился старый Крус и стянул шапку, хотя с неё лило. — А сказывали… третьего дня сказывали, что «Морхильд» со всей командой…

— «Морхильд» — вот она, — Эрланд Хавр повёл подбородком на рифы, на огонь. — Команда шла в шлюпке к Скьяльду, я остался снимать корабль с камней. Не снял.

Он попробовал встать. Встал — со второго раза, оттолкнув сразу три пары рук, и меня качнуло вместе с ним: верёвка верёвкой, а обет, оказывается, держит крепче. Я почувствовала его усилие в собственных коленях, как чувствуешь напарницу на другом конце снасти. Вот, значит, как оно работает. Сказки об этом умалчивали.

— Кто ведёт лоцию у Старого Зуба? — спросил он хрипло, ни к кому и ко всем.

— Лоцман конторский, — сказал Крус. — Сван. С весны как контора лоции откупила…

Договорить он не успел, потому что на пристань, расталкивая баб фонарём, уже спешила сама контора.

Йоаким Верль был в плаще поверх ночной сорочки — первый раз я видела его несобранным, и то, что он в такую ночь вообще вышел из тёплого дома, говорило больше, чем вся его книга. За ним двое стражников тащили сухие одеяла, фляги, — контора умела появляться с подарками, как умеет мурена улыбаться.

— Милорд! — Голос у Верля дрогнул ровно настолько, насколько положено дрогнуть голосу верного слуги. — Живой! Слава небу и Стылому приливу — живой!

Слова упали к моим ногам, как мокрый песок с лопаты. Все до одного. «Слава небу» — глухо. «Живой» — глухо, да ещё с той особой трещиной, с какой падает слово, когда сказавший хотел бы обратного.

Я стояла в чужом тулупе, с меня текло, меня трясло от холода — и всё-таки я расслышала это сквозь шторм и сквозь стук собственных зубов. Он не радовался. Он пересчитывал. Что-то в его гладкой голове не сошлось этой ночью, какая-то строка легла не в тот столбец, и звали эту строку — лорд Эрланд Хавр, живой.

— Йоаким, — сказал владыка Островов так, что стало холоднее, чем в воде. — Твой лоцман вёл «Морхильд» на Старый Зуб при зажжённом маяке.

— Сван будет найден и спрошен, милорд, немедля, самым строгим спросом! — Верль прижал белую руку к груди; перчатку он и ночью не снял. — Но сперва — вы. Носилки, лекаря, тепло! Контора почтёт за честь: мой дом ближайший, постель готова…

— Нет.

Одно слово — а звона в нём было на всю пристань. Даже Верль на полмгновения забыл, какое у него лицо.

— Меня примет Хаврхольм. — Эрланд повернулся ко мне, и парная вязь на двух запястьях вспыхнула так, что кто-то из баб ахнул. — И её примет Хаврхольм. Обет спасения держит до зимнего прилива, расторгает его только суд жемчужины. Так, старая? — это он через плечо, тётке Унн, которая уже стояла тут, неизвестно когда возникнув, как она умела.

— Так, владыка, — сказала Унн. И добавила, глядя на меня, а вовсе не на него: — Слово в слово так.

— Жемчужина молчит третий год, — тихо, почти ласково напомнил Верль. Пальцы его легли на край долговой книги — он и книгу прихватил, под плащом, к ночному пожару. Привычка. — Суда не будет, милорд. Стало быть, и обет… неудобная старина. Контора могла бы оформить всё бумагой, чисто и без хлопот: спасение — премией, девице — вознаграждение…

— Ты предлагаешь мне откупиться от собственной жизни премией из моей же казны? — спросил Эрланд.

Пауза вышла длинная. Где-то на рифах с шипением осел в воду горящий рангоут.

— Я предлагаю порядок, — мягко сказал Верль.

— Порядок, — повторил владыка Островов. — Порядок нынче ночью вёл мой корабль на камни.

Он не обвинял, он просто ставил слова рядом, как ставят на стол два ножа. Но я услышала, как оба легли — звонко, страшно, — и как молчит Верль, которому нечем было ответить без риска, что кто-нибудь вроде меня расслышит цену ответа.

— Утром пришлю лекаря в Хаврхольм, — поклонился он наконец. — И бумаги по крушению. Порядок есть порядок, милорд.

Он ушёл, аккуратно обходя лужи, и стражники с ненужными одеялами — за ним. А я осталась стоять между владыкой Островов и всей своей прежней жизнью, и жизнь эта на глазах делалась меньше — до размера сундучка, который можно собрать за четверть часа.

— Марен её зовут! — влезла Скай, воинственно шмыгнув носом из-под зюйдвестки. — Она лучшая ныряльщица Косы. И она без меня никуда не поедет.

— Скай!

— Что — Скай? Я всё сказала.

Эрланд Хавр посмотрел на неё сверху вниз — с высоты своего роста и своих грамот. Что-то у него в лице дрогнуло, но до улыбки не дожило, замёрзло на полпути.

— Лодка от Хаврхольма придёт за обетницей в полдень, — сказал он мне. — За обетницей и её… гарнизоном.

Он умел уходить как владыка даже тогда, когда его шатало на каждом шагу и половина Косы видела, что до причальной тумбы он добрался только потому, что тумба стояла на месте. Обет тянул меня следом — я всерьёз держалась за столб, пока не отпустило.

Тётка Унн взяла меня за левую руку. Повернула запястье к фонарю. Соляная вязь уже не светилась — лежала под кожей тихо, белая, как шрам, только тёплая.

— До зимнего прилива, девочка, — сказала Унн. — Что натворила — сама хоть поняла?

— Спасла человека.

— Человека, — согласилась она. — Он тебе не сказал, почему тонул молча? Дракон в воде — что сельдь в бочке, его море держит. А этот шёл ко дну, как топор. Спроси-ка себя на досуге, много ли в нём осталось дракона.

Я тогда не поняла. Я слишком замёрзла, чтобы понимать, и слишком оглохла от самого громкого звона в своей жизни.

Море — свидетель: лучше бы я в ту ночь считала волны дальше.

Глава 2. Слово на запястье

Хаврхольм я до того дня видела только с воды — как все жемчужницы: серая громада над приливным гротом, стены растут прямо из скалы, и не поймёшь, где кончает работу море и начинает камень. С воды замок казался спящим. Вблизи выяснилось, что он не спит. Он ждёт.

Лодка пришла за нами в полдень, как было обещано, — длинная, смолёная, с шестью гребцами и молчаливым кормчим. Скай уселась на носу с видом адмирала, обняв наш единственный сундучок. Я села в середине и всю дорогу до Скьяльда слушала, как молчат гребцы. Молчали они громко. В молчании было всё: и «самозванка», и «подстроила», и «нашего владыку — на слово, как рыбу на крюк».

У водяных ворот замка нас встретил начальник стражи — седой, квадратный, с лицом, вырубленным тем же топором, что и причальные сваи. Капитан Хольгер, как я узнала позже. Он оглядел меня от мокрых сапог до косы и обратно, и взгляд у него был как у таможенника: что везём, кому сбывать будем.

— Обетница, — сказал он так, что слово получилось ругательным.

— Марен с Селёдочной косы, — сказала я. — А это Скай.

— Гарнизон, — мрачно кивнул он. Видимо, доложили. — За мной. Не отставать, руками ничего не трогать.

— Даже перила? — не удержалась я.

— Перила можно, — подумав, разрешил он. И добавил, не оборачиваясь: — Пока.

Внутри Хаврхольм оказался просторным и стылым, как трюм в апреле. Не бедным, нет — гобелены, серебро, полы из тёмного дуба, — но всё это стояло и висело так, как стоит утварь в доме, где давно не готовят. Чисто. Мёртво. По коридорам гуляли сквозняки, и я ловила себя на том, что считаю двери, как считаю вдохи. На сорок первой я бросила.

Нам отвели две комнаты в восточном крыле — с окнами на пустую гавань. В гавани, на серой воде, качались лодки. Я насчитала одиннадцать, прежде чем поняла, что в них не так.

Они были пустые. Не «без людей» — пустые по-другому: без снастей, без вёсел, без уключин даже. Голые борта, а на каждом носу — белая метка, вроде краски.

— Поминальные, — сказала за спиной служанка, что принесла бельё. Молоденькая, любопытная, из наших, островных — по говору. — Как кто уйдёт в туман, по нему лодку спускают. Пустую. Чтоб было в чём вернуться, если море передумает.

— Одиннадцать, — сказала я.

— Это только с виду, — она понизила голос до того шёпота, каким на островах рассказывают самое главное. — За молом ещё. Владыкин отец там, и брат ихний, и невеста, что при них была. Семь лет как. С той поры у нас лодок больше, чем свадеб, вот что я вам скажу, госпожа обетница.

— Не госпожа. Марен.

— Как скажете, госпожа Марен.

Она ушла, а я осталась стоять у окна и смотреть на пустые лодки. Больше лодок, чем свадеб. Если бы мне нужно было описать голодную жемчужину двумя словами, я бы теперь знала какими.

Контора явилась в замок ещё до сумерек — Верль слов на ветер не бросал, особенно своих собственных. Я услышала его раньше, чем увидела: по галерее восточного крыла плыл мягкий голос, и слова из него падали на плиты одно другого глуше.

— …прискорбно, прискорбно. Лекарь уже у милорда? Прекрасно. А бумаги по крушению я оставлю у капитана… О. Госпожа спасительница.

Он остановился в трёх шагах — ровно на той дистанции, с какой удобно кланяться и неудобно подавать руку. За его плечом стояли двое конторских писарей с папками и лекарь с саквояжем, и все трое смотрели на меня так, как смотрят на строку, которую предстоит вычеркнуть.

— Господин поверенный.

— Какая ночь, а? — Он покачал головой, и в голосе у него была ласковая укоризна, будто шторм устроила я. — Вся Коса только о вас и говорит. Героиня. Жемчужница входит в чёрную воду… — он прищёлкнул языком. — Знаете, что говорят в таких случаях у меня на родине? Удача любит подготовленных.

— А у нас говорят: море не торгуется, — сказала я. — Но вы ведь не за поговорками приехали.

— За порядком, дитя моё, исключительно за порядком. — Он улыбнулся одними губами; выше губ улыбка у него не поднималась никогда. — Кстати, о порядке. Контора чтит спасение жизни. Пятьдесят серебром — сумма прошения, я сам его составил нынче утром. Пятьдесят! При вашей недоимке в тридцать восемь. Подпись, четверть часа — и вы дома, при деньгах и при чести. Скажу больше: контора могла бы забыть про весенний срок вашей семьи. В знак… восхищения.

Вот оно как. Утром — пятьдесят и чистый долг. К чему такая щедрость к девчонке с сушилен, если обет — «фольклорная старина» и веса не имеет?

— Щедро, — сказала я. — А лоцмана вашего вы так же щедро спросили? Свана? Который вёл «Морхильд» на Старый Зуб при зажжённом маяке?

Писари перестали шуршать папками. Верль вздохнул — глубоко, скорбно, как вздыхают над чужой глупостью.

— Сван, Сван… Скверная история. Спросили, как же. Только спрашивать оказалось некого: он ещё вчера взял расчёт и отбыл на материк утренним пакетботом. Совесть, полагаю. Не вынесла.

Слова упали так глухо, что у меня заныли зубы. «Взял расчёт» — глухо. «Отбыл на материк» — глухо, мёртво, ни одного живого звука. Где сейчас был лоцман Сван, я знать не могла. Но что он не «отбыл на материк» — я слышала так ясно, как слышат треск льда под ногой.

— Совесть, — повторила я. — Она у конторы по какой статье проходит?

Секунду — одну — он смотрел на меня без улыбки. И я пожалела о сказанном раньше, чем додумала мысль: нельзя показывать мурене, что видишь её в камнях. Потом улыбка вернулась на место, как крышка на бочку.

— Остроумие — прекрасное приданое, госпожа Марен. Особенно когда другого нет. — Он поклонился чуть ниже, чем следовало, и в этом «ниже» было больше насмешки, чем в ином плевке. — Моё прошение у милорда. Подумайте о пятидесяти серебром. Такие предложения контора делает один раз.

Они ушли к лестнице — писари, лекарь, мягкие шаги. А из-за поворота галереи, из ниши у окна, выплыли две дамы в тёмном бархате — придворные, из тех, что состояли при замке ещё с прежних времён и звались у Боргни «сороками». Они прошли мимо меня медленно, как проходят мимо прилавка с тухлой рыбой.

— …в дом, где семь лет траура, — сказала первая второй, не понижая голоса. — На слово поймала, как на крючок. Ловко у них это, у береговых.

— А глазищи-то, — отозвалась вторая. — Наглые. Утопила бы кто её обратно.

Слова были сказаны для меня — а упали между нами, и что интересно: первая в своё «на крючок» верила, слово стояло твёрдо, как кол. Ей не платили за эту злость. Она злилась даром, от души. С такими сложнее всего — бумагу можно переспорить, веру нельзя.

Я досчитала до пяти и не утопила никого. Гордись мной, тётка Унн.

Скай я нашла на нижней террасе, над самой водой. Она сидела на корточках у парапета, свесив голову, и слушала — я знала эту её позу, так она слушала воду.

— Ну что?

— Странно тут, — сказала она, не поднимая головы. — Дома вода поёт. Ну, знаешь, вот так: у-у-у, ш-ш-ш, будто ей есть про что. А тут — как будто рот зажали. Прилив идёт, а песни нет. Совсем-совсем. Только под скалой, — она ткнула пальчиком вниз, туда, где под террасой, глубоко в камне, было горло грота, — что-то тоненько так… как комар. Или как когда очень долго плачешь и уже не можешь, а всё равно.

У меня по спине прошёл холод, никакого отношения к сквознякам не имевший.

— Скай. Ты у горла грота не лазай. Слышишь? Владыка запретил, и я запрещаю.

— Я и не лазаю. Я же не дура. — Она наконец подняла на меня глаза, круглые и честные. — Я только слушаю. Слушать-то он не запрещал.

Спорить с этой логикой было бесполезно: логика была моя собственная, только на тринадцать лет моложе.

Владыка Островов позвал меня к вечеру. Не «пригласил» — за мной пришёл Хольгер и сказал: «Идём». Я пошла. Скай рвалась следом гарнизоном, но её перекупила кухарка — пирогом с сигом. Гарнизоны продаются дёшево, когда гарнизону девять.

Кабинет Эрланда Хавра сидел высоко, под самой смотровой площадкой, и окна там были во все четыре стены — фарватеры видно от Старого Зуба до Чёрной Банки. Сам он стоял у дальнего окна, спиной, и по тому, как ровно он стоял, я поняла: слышал нас с лестницы и успел встать так, чтобы получилось — спиной.

На столе горела лампа и лежала книга. Толстая, в коже, с латунными уголками. Я узнала её раньше, чем прочла тиснение. Долговая книга конторы «Верль и Ко». Список всего, что Коса и остальные берега должны бумаге.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

— Спасибо, постою. Я с четырнадцати лет стою, когда мне говорят «садись» таким голосом.

Вот тут он обернулся. При дневном свете — вернее, при том сером, что у нас зовут дневным светом, — было видно, чего ему стоила та ночь. Скулы обтянуло, под глазами лежала синева, инеистая прядь надо лбом казалась шире. А глаза были те же. Зимняя вода. Смотрит и меряет: утонешь ты в ней или выплывешь.

— Марен с Селёдочной косы, — сказал он. — Двадцать три года. Жемчужница во втором поколении. Отец — Эйрик, забран в отработку девять лет назад, судьба неизвестна. Мать умерла шесть зим назад. На попечении — девочка Скай, дочь Финна-рыбака, без бумаг. Семейная недоимка — тридцать восемь серебром, продлена до весны. Всё верно?

— Почти. Жемчужница в третьем поколении. Бабка ныряла ещё при вашем деде.

— Поправка принята. — Он подошёл к столу и положил ладонь на долговую книгу. — Теперь объясни мне одну вещь, жемчужница в третьем поколении. Ночь. Шторм, какого не было три года. Все сидят по домам. Твоя лодка — единственная на всей Косе — вытащена к мосткам засветло, будто ты ждала. Ты входишь в чёрную воду, в которую, как мне утром доложили, не входишь даже днём, — и достаёшь из неё не рыбака, не мальчишку с парома. Владыку Островов. Которого три дня как отпели. Совпадение?

Я досчитала до трёх. С ним это помогало плохо.

— Лодку я вытащила, потому что ветер менялся, — сказала я. — Это на Косе умеет каждый, у кого есть уши. В воду вошла, потому что маяк бил «беда на камнях». А достала того, кто тонул. Кто он — я в воде не спрашивала. В воде вообще неразговорчиво, милорд, вы должны были заметить.

— Заметил, — сказал он. — Я тонул молча, если ты об этом.

— Об этом поговорим отдельно.

Что-то мелькнуло у него в лице — то же, что на пристани при Скай: движение к улыбке, замёрзшее на полпути. Он сел за стол. Раскрыл книгу. Перевернул страницу так, будто она была виновата.

— Верль подал прошение, — сказал он. — Контора предлагает признать морской обет «фольклорным обязательством, не имеющим правовой силы», а тебе выплатить вознаграждение за спасение. Пятьдесят серебром. Твоя недоимка — тридцать восемь. Останется на новые сети. Подпишешь — к вечеру будешь дома.

Пятьдесят серебром. Я слышала, как он это сказал. Слова были ровные, гладкие, конторские — и не его. Он их пересказывал, как пересказывают чужую цену, глядя, дрогнет ли у тебя рука.

И рука бы у меня, может, и дрогнула — тридцать восемь серебром были всей моей зимой, — если бы не одно. Если бы утром, одеваясь, я не попробовала снять с запястья соляную вязь. Так, из любопытства. Вязь не тёрлась, не смывалась и на попытку поскрести отозвалась таким рывком под рёбрами, будто я на глубине выдохнула весь запас разом.

— А обет? — спросила я. — Его тоже Верль отменит? Пятьдесят первым серебром?

— Обет, — повторил Эрланд Хавр. Он поднял на меня глаза, и в них впервые было не подозрение. В них была усталость такой глубины, на какую я не ныряла. — Обет расторгает суд жемчужины. Жемчужина молчит третий год. Значит, по букве — до зимнего прилива ты привязана к этому замку и ко мне, а я к тебе. Если ты искала способ въехать в Хаврхольм, ты нашла лучший из возможных. Если не искала — мне жаль. И в том и в другом случае бумагу Верля я уже отклонил.

— Не спросив меня?

— Ты бы согласилась?

— Нет.

— Вот поэтому и не спросил. Не было нужды.

Мы посмотрели друг на друга. Где-то внизу, под полами, под скалой, глухо ухал прилив — я чувствовала его пятками, как чувствуешь чужое сердце через доску борта.

— Почему? — спросила я. — Пятьдесят серебром — и я исчезаю. Двор перестаёт шептаться. Верль доволен. Почему нет?

Он молчал долго. Потом сказал — медленно, выбирая слова, как выбирают опору на льду:

— Потому что за последние семь лет это первая бумага, которую Верль принёс мне НАСТОЛЬКО быстро. Он спешит стереть твой обет, жемчужница. А я привык смотреть туда, куда контора просит не смотреть.

Он закрыл книгу. Латунные уголки звякнули — и вот этот звук был честнее всего, что прозвучало в кабинете до сих пор.

— Условия такие, — сказал он. — Ты живёшь в Хаврхольме до зимнего прилива. Ты моя гостья-обетница; что это значит — двор разберётся сам, у двора богатая фантазия. К гроту не спускаться. В мои дела не мешаться. Девочка… гарнизон пусть держится при кухне, кухарке веселее. Вопросы?

— Два. Первый: что значит «к гроту не спускаться»?

— То и значит. Отлив открывает горло грота дважды в сутки. Там жемчужина. Слепая — но это всё ещё сердце Островов, и я не пускаю к нему никого. Второй вопрос.

Я подняла левую руку и повернула запястье вязью к лампе.

— Что она делает, когда тепло? — спросила я. — Вот сейчас, например.

Спросила — и увидела то, ради чего стоило спрашивать. Он не посмотрел на моё запястье. Он посмотрел на своё. Быстро, коротко, невольно — как смотрят на ожог.

— Ничего, — сказал владыка Островов голосом, каким запирают двери. — Иди. Ужин пришлют наверх.

Я шла назад по коридорам и считала: не двери — то, чего в этом замке не было. Не было детей. Не было свадебного шума, вязания у окон, ругани из кухни. Не было ни одной пары — я поймала себя, что за целый день не видела, чтобы кто-нибудь кого-нибудь коснулся. Замок, полный людей, — и каждый по одному, как пустые лодки на рейде.

Скай нашлась на кухне, объевшаяся и сонная, и кухарка — широкая, как печь, по имени Боргни — выдала мне её с рук на руки вместе с недоеденным пирогом и первой за день человеческой фразой:

— Девка у тебя золото. Ты вот что. На двор не гляди, что фыркают. У нас тут семь лет как фыркать — единственное развлечение. Отвыкли по-другому.

— А что было семь лет назад, Боргни?

Кухарка глянула на меня, на пирог, опять на меня. И сказала совсем тихо:

— Свадьба была. Не доехала до грота. Вот с той поры и живём: море отдельно, замок отдельно, владыка… — она махнула полотенцем куда-то вверх, — совсем отдельно. Спи иди, обетница. Утро вечера мудренее.

За ужином — его и вправду прислали наверх, на подносе, с серебром тяжелее всей нашей домашней утвари, — Скай уснула, не дожевав, а я сидела у свечи и разбиралась с тем, что насобирала за день. Улов выходил такой: владыка, который семь лет живёт отдельно от собственного моря. Контора, которой обет мешает настолько, что она готова платить пятьдесят серебром за четверть часа с пером. Лоцман, что «отбыл на материк» в слова, мёртвые, как осенняя медуза. Замок без единой пары. Вода, которой зажали рот. И вязь на моём запястье, что теплеет, когда хозяин зимних глаз стоит близко, — а он, между прочим, смотрел на своё запястье как на ожог.

Раковины я вскрываю с шести лет и знаю: если створки сопротивляются — внутри либо пусто, либо жемчуг. Этот замок сопротивлялся всем, чем умел.

Отца бы сюда, подумала я, задувая свечу. Отец умел два дела лучше всех на Косе: находить жемчужные банки там, где все видели голый камень, и молчать так, что собеседник сам выкладывал главное. Из меня вышла только половина его — та, что ныряет. Вторая половина вечно спрашивала лишнее. Ну что ж. Будем работать тем, что есть: ушами, счётом и дурной привычкой лезть в чёрную воду за чужими жизнями.

Ночью я не спала. Лежала, слушала прилив под скалой и считала его удары, а на сотом встала и подошла к окну — просто так, проверить, спит ли гавань.

Гавань спала. Пустые лодки стояли на чёрной воде, как ноты на линейке. А ниже, правее, там, где скала уходила в море и где, по всему, было то самое «горло» грота, — двигался свет.

Фонарь. Кто-то спускался по вырубленной в камне лестнице — в отлив, к жемчужине, в час, когда весь замок спал и никто не мог этого видеть. Никто, кроме бессонной жемчужницы с чужим обетом на запястье.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Свет качнулся, замер — человек перехватил фонарь, и на одно короткое мгновение я увидела его руку на фоне огня.

Белую. Ухоженную. В тонкой, облегающей, как вторая кожа, перчатке.

Холёные руки, сказали бы у нас на Косе. Руки, которые ни разу не тянули сеть.

В замке, куда меня привезли сегодня в полдень, ночным отливом к слепой жемчужине спускался Йоаким Верль. И что-то мне подсказывало: лекаря и бумаги тут были ни при чём.

Глава 3. Хозяйка не по бумаге

Есть два способа выжить в чужом доме: стать невидимой или стать нужной. Невидимой я не умела с рождения — рост не тот и язык не той длины. Оставалось второе.

Началось всё, честно сказать, не с великого замысла, а с трески.

На третье утро я спустилась на кухню раньше Боргни — сон в Хаврхольме у меня так и не завёлся, — и застала там мальчишку-поварёнка над бочкой солёной трески. Он вымачивал её так, что у меня, дочери сушилен, заболели все зубы разом: залил тёплой водой и ушёл дремать.

— Стой, — сказала я. — Кто ж треску тёплой отпускает. Она ж тебе к обеду мочалом ляжет. Холодной надо, и менять четыре раза, и первый раз — с молоком.

— С мо-локом? — поварёнок смотрел на меня, как на морскую деву: и чудно, и боязно, и прогнать нельзя — вдруг клад укажет.

— С молоком. Кто на Косе вырос, тот знает.

К приходу Боргни мы с ним перемыли бочку, переставили вымочку в холодный чулан и поспорили о луке. Боргни встала в дверях, упёрла руки в бока и целую минуту смотрела, как я режу лук по-нашему, лодочками.

— Так, — сказала она наконец. — Обетница. А похлёбку берегового ряда — варить умеешь? Настоящую, с дымком?

— Обижаешь.

— Тогда с меня котёл, с тебя дымок. Двор нынче постный, владыке лекарь велел горячее, а мои все варят так, будто море им должно.

Скай на кухне освоилась раньше меня: она уже знала по именам всех, включая кота — серого, важного, по кличке Клык, который признавал только Боргни, а с третьего дня почему-то и Ская. «Он слушает, как я пою, — объяснила она мне шёпотом. — Коты понимают в песнях. Не то что некоторые». Некоторые — это была я, потому что петь при мне в полный голос она стеснялась.

Похлёбка удалась — котёл выскребли до дна, и даже сороки в тёмном бархате, как донесла Скай, спрашивали у стольника, «что это было». Так я получила кухню. Кухня в любом доме — это порт: через неё идёт всё, и если тебя признал порт, дом — вопрос времени.

За кухней потянулось остальное, само, как сеть за грузилом. Прачки мучились с котлами — я показала, как у нас на Косе выпаривают соль из белья, чтобы не цвело. Постельничий жаловался на сырость в западном крыле — я прошлась по стенам ладонью, послушала сквозняк и нашла ему две забитые продухи, о которых он забыл лет десять как. Ничего волшебного: просто в доме, где семь лет никто ничего не хочет, любой, кто хочет хоть чего-нибудь, через неделю оказывается главным.

Тейта я приручила на четвёртый день. Вернее, это он меня приручил — как приручают дети: пришёл и встал рядом.

Племянник владыки был тонкий, тихий мальчик одиннадцати лет с непослушным вихром и взглядом человека, который слишком рано выучил слово «наследник» и слишком поздно — слово «играть». Он появился на смотровой террасе, где мы со Скай считали входящие паруса, и минут десять стоял поодаль, делая вид, что ему в другую сторону.

— Четырнадцать, — сказал он наконец, не выдержав. — Вчера было четырнадцать парусов до полудня. Я записываю.

— А сегодня будет меньше, — сказала я. — Ветер отошёл к северу, каботаж прижмётся к Косе.

Он подумал. Достал из-за пазухи тетрадку, замусоленную, как молитвенник.

— Проверим, — сказал он с достоинством. И сел рядом.

К обеду парусов вышло одиннадцать, я угадала, и с того часа Тейт ходил за мной хвостом, а тетрадка распухла от новых колонок: ветер, вода, «что сказала Марен». Скай он сперва дичился — потом она показала ему, как свистеть в две пальца, и вопрос закрылся. Гарнизон мой удвоился. А вечером того же дня к гарнизону приписался четвёртый: пёс Клык, здоровенный лохматый зверь водовозов, которого весь замок обходил по дуге, пришёл на кухню, положил голову мне на колено и вздохнул так, что качнуло чашки. «Он у нас никого не признаёт», — растерянно сказала судомойка. «Признаёт, — сказала я. — Просто до сих пор ему никто не пах морем и правдой разом». С тех пор Клык спал у моего порога, и бархатные дамы, шептавшиеся по углам, стали шептаться заметно тише: против сорока кило собачьей уверенности молва бессильна.

С владыкой Островов мы в те дни почти не встречались. «Почти» — неточное слово: мы не встречались нигде, кроме как везде. Он выходил из библиотеки, когда я несла Тейту атлас, — и мы полминуты стояли в дверях, выясняя, кто кого пропустит. Он спускался к водяным воротам, когда я учила Ская вязать беседочный узел, — и останавливался поодаль, и смотрел, и уходил, не сказав ни слова. Хольгер, приставленный, как я понимала, следить за мной, следил честно — но всё чаще я ловила его не на подозрении, а на удивлении.

А потом был случай с сорокой.

Случилась она в большой галерее, при людях: я несла с кухни отвар для Тейта — мальчик приуныл горлом, — и старшая из бархатных дам, та самая, что желала меня утопить, отступила от окна прямо на меня. Отвар плеснул. На бархат попало.

Дальше должно было быть по писаному: береговая девка, испорченное платье, крик, жалоба, кара. Она и открыла рот по этой писаной строке:

— Смотреть надо, куда несёшь, при… служница.

— Прошу прощения, — сказала я, потому что была виновата ровно наполовину и свою половину признавала.

— Прощения? — Она оглядела меня с высоты трёх поколений бархата. — В приличных домах за такое…

— В приличных домах, — сказал от дверей голос, от которого галерея разом сделалась выше и холоднее, — не отступают от окна, не глядя, леди Ортруд. Особенно когда за спиной несут горячее.

Эрланд Хавр стоял в дверях — никто не слышал, как он вошёл; он всегда входил, как входит отлив, без объявления. Он не смотрел на меня. Он смотрел на леди Ортруд, вежливо и очень спокойно, и под этим спокойствием бархатная дама сложилась, как складывается парус без ветра.

— Милорд. Я лишь…

— Отвар — моему племяннику? — это уже мне, мимо неё, будто её договорённая фраза не стоила окончания.

— Ему. Горло.

— Тогда не задерживаю. — И, уже когда я была в дверях, вслед, тем же ровным голосом: — На бархате хорошо выводит холодная соль. Госпожа Марен подтвердит: она в этом доме, кажется, единственная, кто разбирается и в соли, и в бархате.

Я вышла с прямой спиной, а за поворотом позволила себе улыбку шириной с фарватер. Соляная вязь на запястье была тёплой, как нагретая солнцем банка, — и я уже знала за ней эту повадку: теплеть, когда он рядом. Знала и другое, о чём пока не говорила даже себе вслух: в тот момент, когда он появился в дверях, я услышала его первые слова прежде, чем он их сказал. Не мыслью — весом. Так слышишь волну спиной за миг до того, как она тебя поднимет.

После случая с сорокой он впервые заговорил со мной сам. Нашёл на смотровой террасе, где я в одиночку пересчитывала на ночь огни Косы — привычка, от которой теплее, чем от жаровни.

— Тринадцать, — сказал он, вставая у парапета в трёх шагах. Дистанцию он держал, как Верль, только смысл у неё был другой: Верль берёг себя от людей, этот — людей от себя.

— Пятнадцать, — сказала я. — Два фонаря за молом, их с вашей высоты не видно. Надо жить пониже, милорд.

— Запомню. — Он помолчал. Море под нами ворочалось в темноте, большое и недовольное. — Ортруд просила передать извинения. Я передаю. Дословно передавать не буду, в её исполнении это заняло час и вышло хуже оскорбления.

— Засчитано. А вы всегда так — за всех говорите?

— Только за тех, за кого иначе никто не скажет. — Он посмотрел на меня искоса. — Ты за девять дней перестроила мне кухню, прачечную, продухи западного крыла и распорядок моего наследника. Хольгер докладывает о тебе таким тоном, каким докладывают о приливе: остановить нельзя, можно учитывать. Я обещал двору, что ты будешь гостьей. Двор спрашивает, почему гостья хозяйничает.

— А вы что отвечаете?

— Что в доме, где семь лет никто не хозяйничал, — сказал он ровно, — вопрос задан не по адресу.

Он взялся за парапет — камень под его ладонями заблестел, — и тут порыв с моря швырнул в нас брызгами, я поскользнулась на мокрой плите, и он поймал меня за локоть. Просто поймал. Просто локоть. Обычное дело.

Только вот через шерсть и через кожу мне в руку плеснуло теплом, как из открытой печной дверцы, а на его пальцах — я видела это близко, в свете фонаря над дверью, — проступила изморозь. Не та, от которой стынут: перламутровая, тонкая, она прошла по костяшкам радужной плёнкой и погасла, едва он отнял руку.

Мы оба сделали вид, что ничего не было. У него получилось лучше — практика.

— Поздно, — сказал он. — Иди в дом, жемчужница. Море сегодня не для счёта.

Уже в дверях я оглянулась: он стоял у парапета, спиной, и правой рукой держал себя за левое запястье — там, где под манжетой лежала соляная вязь. Так держат не украшение. Так держат рану, которая вдруг перестала болеть, и это оказалось страшнее боли.

Вечером того же дня приехала Гелла.

Она привезла мне тёплые чулки, две банки брусники и все новости Косы разом: Оле написал с материка одно письмо — короткое и такое пустое, что она плакала не над словами, а над почерком; Верль поднял весенний процент «за неспокойный год»; тётка Унн велела передать, чтобы я «слушала не то, что громко, а то, что тихо». Обычная её манера: скажет — как жемчужину в ладонь положит, а что с ней делать, разбирайся сама.

А ещё Гелла привезла кружево. То самое, свадебное, недоплетённое. Развернула на моей кровати — белое, морозное, тоньше пены на отмели.

— Плету дальше, — сказала она с вызовом, будто я спорила. — Назло. Ты говорила — назло, я и плету. Только знаешь что, Марен… — она разгладила узор ладонью, и голос у неё сел. — Я вчера поняла, кому я его плету. Не себе. Я себе уже не очень верю, что доношу. Я его плету, чтобы на этих островах хоть одна свадьба до грота доехала. Чья — уже не так важно.

Я обняла её и не сказала того, что услышала: её «не очень верю» упало между нами совсем глухо, до дна. Бумага съедала мою подругу — не за один раз, как съела моего отца, а по стежку. И где-то под скалой, в чёрной чаше отлива, точно так же, по стежку, умирала от голода жемчужина, которой некому было пожаловаться.

Кроме, может быть, одной ныряльщицы, которой велено к гроту не спускаться.

Ночью — я уже привычно не спала — в дверь поскреблись. Тейт. В ночной рубахе, с тетрадкой, глаза перепуганные и злые разом.

— Она опять там, — прошептал он. — Я видел с башни. Лодка от Чёрной Банки, без огней. Уже третий раз при мне. Марен, я записываю, честно записываю, но я не знаю, кому показать. Дяде нельзя.

— Почему нельзя?

Он посмотрел на меня, как смотрят взрослые, которых угораздило родиться одиннадцать лет назад.

— Потому что когда при нём говорят «Верль», у него пальцы делаются прозрачные, — сказал он тихо. — Совсем. Я видел. Он думает, никто не видит, а я вижу. Если он узнает про лодку, он пойдёт туда сам. Ночью. Один. А ночью, один, он… — Тейт сглотнул и договорил учебным, зазубренным голосом, каким дети говорят самое страшное: — Люди дома Хавр уходят в туман поодиночке. Так в хронике написано. Я читал.

Мы стояли в тёмном коридоре, два заговорщика — одиннадцать лет и двадцать три, — и между нами лежало всё, что я успела насчитать за эти дни: прозрачные пальцы, пустые лодки, задушенная вода, ночные фонари, глухие цифры в толстой книге.

— Покажи мне записи, — сказала я. — Все. С ветром и водой.

И вот тогда, листая при свече кривые столбики его тетрадки — даты, приливы, «лодка без огней», «опять», «две зараз», — я впервые сложила это вслух, для нас обоих:

— Тейт. Они ходят от Чёрной Банки к гроту по большим отливам. По тем самым, когда горло открыто дольше всего. Кто-то очень занятой навещает слепую жемчужину чаще, чем родную мать. Вопрос один: что можно делать у артефакта, который три года молчит?

— Молиться? — предположил Тейт без большой веры.

— Или проверять, — сказала я, — хорошо ли он молчит.

Свеча качнулась от сквозняка. Внизу, под скалой, прилив ударил в горло грота — глухо, как кулаком в зажатый рот.

Тейт ушёл под утро, унося тетрадку за пазухой, как унесённое из огня. А я долго стояла у окна и думала про отца — в этом замке я вообще думала про него чаще, чем за все девять лет. Отец говорил: жемчужную банку ищут не глазами, а нутром — где вода «не такая», там и смотри. Вся эта история была «не такая» от первой строки. Крушение при зажжённом маяке. Лоцман, отбывший в глухие слова. Прошение на пятьдесят серебром, поданное быстрее, чем сохнут чернила. Лодки без огней по большим отливам. Если бы мне дали нырнуть в эту воду с ножом и фонарём, я бы знала, где вскрывать. Но нырять предстояло по-сухому, при дворе, где каждая раковина щёлкает створками громче прибоя.

Утром выяснилось, что ночь я просидела над тетрадкой не зря — но пригодится это всё не скоро. Потому что утром контора пошла с козыря.

Совет собирался в старом зале с корабельными балками под потолком — их, по слову Боргни, ставили из килей отслуживших драккаров, и я, входя, машинально коснулась ближней: дерево было тёплое, как всё, что долго жило в море. Хоть кто-то в этом зале был на нашей стороне.

Верль явился к малому совету — так в Хаврхольме звался час, когда владыка принимал управляющих, — при полном параде: серый камзол, перчатки, за спиной писарь с шкатулкой. Меня на совет никто не звал; я оказалась там при Тейте, которого Эрланд с недавних пор сажал слушать «дела дома», а Тейт вцепился в мой рукав — и Хольгер, покосившись, пропустил обоих.

— …и последнее, милорд, — голос Верля был мягче обычного, а это у него всегда было к шторму. — Контора обязана напомнить о сроке попечительского уложения.

Он кивнул писарю. Шкатулка открылась. Бумага, которую он выложил на стол, была не бумага даже — грамота, с шёлковым шнуром и коронной печатью на свинце.

— Двенадцатый год откупа, милорд. По уложению, подписанному ещё вашим батюшкой, да будет вода ему периной, контора вправе требовать удостоверения дома. Если владычество Островов к исходу двенадцатого года не предъявит суду… — он повёл пальцем по строке, любовно, как гладят кошку, — «замкнутого обета владыки, сиречь истинной пары, подтверждённой жемчужиной, либо наследника в совершенных летах», — острова со всеми промыслами, лоциями и недоимками переходят под полное попечение конторы. До появления такового удостоверения. Исход двенадцатого года, милорд, — нынешний зимний прилив.

В зале стало тихо, как в гроте. Управляющие смотрели в стол. Хольгер смотрел на Верля, и рука у него лежала там, где у военных людей лежит рука, когда им очень хочется забыть, что они в зале совета.

— Жемчужина молчит, — сказал Эрланд. Ровно. Слишком ровно: я услышала, каких денег ему стоила эта ровность. — Тебе это известно лучше всех, Йоаким. Подтверждения не может предъявить никто на островах. Твоё уложение требует невозможного.

— Закон не спрашивает, возможно ли, милорд. Закон спрашивает, исполнено ли. — Верль сокрушённо развёл руками, и я смотрела, как слова падают из него одно за другим: гладкие, круглые, мёртвые, как галька. — Но контора — не враг дому Хавр. Контора предлагает выход. Совершеннолетие наследника — через пять лет, тут не поможешь. Остаётся пара. Суд жемчужины нем — однако имперская палата признаёт и письменное освидетельствование брака, заключённого «по взаимному согласию домов». Контора взяла на себя смелость… — писарь уже подавал вторую бумагу, — …и подыскала невесту, чьё имя не оскорбит ни двор, ни палату. Леди Сигрун из дома Скельд прибудет на Скьяльд к концу недели. Приданое согласовано. Освидетельствование берёт на себя контора.

Вот теперь я поняла всю красоту постройки — так, наверное, рыба в вершу понимает прутья: по одному прутику она гнётся, а вместе они — стенка. Жемчужина слепа — стало быть, истинную пару предъявить нельзя. Наследник мал. Остаётся брак по бумаге, который оформит и засвидетельствует сам Верль, — и тогда рядом с владыкой встанет конторская невеста, и каждая строка дома Хавр будет писаться под конторскую диктовку. А не хочешь невесту — потеряешь острова целиком, по грамоте с коронной печатью. Мат в два хода, и оба хода — его.

— А если, — сказал Эрланд очень тихо, — к зимнему приливу жемчужина заговорит?

Верль улыбнулся. Одними губами, как всегда, — но на одно короткое мгновение, на полвдоха, я услышала под его словами не мёртвую гальку, а живое. Единственное живое, что в нём было. Страх.

— Тогда, милорд, — сказал он ласково, — контора первой преклонит колени перед судом прилива. Но мы с вами взрослые люди. Мёртвое не говорит.