Дмитрий Ра
Имперский Хранитель. Том 5

Глава 1

Вид с крыши особняка Мещерской – то ещё зрелище. Москва, залитая дымом и огнём, выглядит как декорация к фильму-катастрофе: всё горит, дымится, взрывается. Хотя, что-то уже сгорело, отдымилось и теперь дожидается, когда мы, наконец, перестанем за стольный град сражаться. Только мы не перестанем.

Я опираюсь на парапет. Вокруг – гул разрывов, сирены, чёрного дыма столько, что скоро придётся дополнить наши гардеробы противогазами. Юго-восток горит прям сильно, на севере тише. Гляжу на навигатор на смартфоне – моя локация прыгает по карте так, будто я совершаю турне по всей Москве. Орловцы совместно с четвертой расой глушат всё, что можно, некоторые сотовые вышки повалены. Хорошо, что я не планирую вызывать такси.

Вон оно как всё меняется. Если бы раньше мне сказали, что я буду стоять на крыше аристократического особняка и определять маршруты для вылазок по запаху гари, я бы посоветовал тому человеку поменьше употреблять. Но я-то здесь. И сейчас всё это, вдобавок, моя работа.

Внизу замечаю бродячего пса. Он тащит в зубах что-то тёмное и длинное, а конкретно, человеческую руку, оторванную по локоть. Тащит, разбрызгивая красные капли, затем скрывается в подворотне. Отворачиваюсь, и тут о-па, новый очаг пожара в стороне, только что его не было. О чём хочется подумать, глядя на всё это? Правильно – о том, что собачья жизнь здесь стала проще, чем человеческая.

По крайней мере, у собак нет иллюзий.

– Артём! – слышу голос Ирины. – Спускайся, Петров собрал совещание. У него новые данные по запасам.

Спускаюсь по лестнице, липко, на второй ступеньке кто-то что-то разлил. В доме пахнет всё тем же дымом, увы, это стало для меня привычнее, чем запах свежего хлеба.

Захожу в библиотеку. Мои ребятушки здесь. Петров с ноутбуком, серьёзный, не подходи. Гром, чистит автомат, разбирая его с такой сосредоточенностью, будто это древний артефакт, который может взорваться, если неправильно смазать. Ирина смотрит в окно. Мещерская сидит с видом королевы, у которой отобрали королевство, но не отобрали чувство собственного достоинства. Одновременно со мной входит Клавдия Петровна с подносом с горячими бутербродами и компотом в стеклянном кувшине.

– Опять чашки грязные, – ворчит она, ставя поднос на стол. Её руки в муке, на фартуке пятно от томатного соуса. – Петров, ты когда-нибудь научишься мыть посуду? Или ты думаешь, что я тут за твою прислугу?

– Клавдия Петровна, у меня отчёт, – оправдывается Петров, не поднимая глаз от экрана. – У меня просто нет времени. Война, знаете ли.

– У меня тоже нет времени, – отрезает она и грозит ему пальцем. – Но я нашла время. Не забывай, кто тебя кормит, Алексей.

Гром хмыкает, Мещерская насупливается, Ирина всё так же смотрит в окно, но теперь улыбается. Я сажусь, беру бутерброд – с маслом и колбасой, которая, правда, по вкусу, не сегодня начала свой путь к вечности. Но что говорить, Клавдия Петровна – единственный человек, который кормит нас так, будто завтра не наступит. Или будто это наш последний ужин.

– Продовольствия – на неделю, если не кормить ополченцев. Боеприпасов — если считать по мирному времени, то патронов хватит на десять локальных стычек. Если считать по-нашему, то это три серьёзных боя. Или один-два дня активной обороны, если нас попытаются взять в кольцо. Я уже подсчитал: в идеальном раскладе мы продержимся дней пять. В реальном – пока у нас есть патроны.

Я слушаю, жую бутерброд. Мещерская хочет что-то сказать, но в этот момент дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова связного.

– Командир, ополченцы, которых мы взяли на прошлой неделе, ждут в холле.

Я встаю, отряхиваю крошки.

– Я проверю их. Доверие – роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Гром поднимает голову от автомата:

– Опять проверка? Ты же вчера проверял. Мы уже третью неделю этим занимаемся.

– Вчера я проверял тех, кто пришёл вчера. Сегодня проверю тех, кто пришёл сегодня. И завтра проверю тех, кто придёт завтра. Это моя работа, Гром. И она не заканчивается, даже если ты устал от неё.

Он молчит, но я вижу в его нитях тёмно-синие вспышки – раздражение, смешанное с уважением. Явно устал от того, что проверки никогда не заканчиваются, даже когда кажется, что всех уже проверили. А я знаю: они не могут закончиться, потому что подмена может произойти в любую минуту. В конце концов, я – тот, кто видит, он – тот, кто бьёт. И то, и другое необходимо, даже когда мы оба устали до чёртиков.

Я и Гром выходим в холл. Просторный, с высокими потолками и лепниной – когда-то здесь танцевали вальс, а теперь воняет потом и оружейным маслом. Ополченцы уже здесь – двадцать человек, бывшие военные, полицейские, но есть и случайные люди: вон тот, в мятой футболке с надписью «I love NY», вообще был таксистом до войны. Я смотрю на него и думаю: он надел её, чтобы твари не нападали, потому что он иностранец? Это, кстати, не работает. Твари не разбираются в географии.

Все эти ребята знают, зачем я здесь. И они не боятся – сами хотят, чтобы я их проверил. Потому что тоже боятся подмены.

– Построиться! – командую я.

Они становятся в шеренгу – не так филигранно, конечно, как это делают военные, а скорее как на уроке физкультуры, но мне хватает. Я прохожу вдоль, смотрю нити. У одного – серая, ровная, дисциплина. У другого – дрожащая, переживает. Третий – золотистая, благодарность за то, что он здесь.

У двоих – фиолетово-чёрные, неестественно ровные. Как натянутые струны. Подаю знак Грому, двое тут же бросаются к лестнице, где мы храним ящик с тротиловыми шашками. Гром валит одного прикладом, второго я встречаю «Сферой» – она встаёт мгновенно, как стеклянная стена, полупрозрачная и прочная. Он бьётся в неё, пытается выхватить что-то из кармана, по ходу гранату, но «Сфера» прижимает его к стене, зажимая руки. Гром уже рядом – он хватает его за запястье и ломает руку, окончательно не оставляя шанса дотянуться.

– Допрашиваем? – спрашивает он.

– Бесполезно, – отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. – Смотри.

Подменённый начинает рассыпаться – сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело – в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.

– Твою мать, – говорит он. – Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.

– Когда я проверял их вчера, они были людьми, – поправляю я. – Сегодня – уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.

Один из ополченцев – тот таксист в футболке – от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:

– Держи крепче, солдат.

У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми – испуг сменяется облегчением.

– Следующий раз, – говорю я, глядя ему в глаза, – не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.

Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.

Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали – проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.

Всё проверили – углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.

В углу подвала лежит старый ржавый топор – он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:

– Ты же маг. Зачем тебе топор?

– На всякий случай, – поясняю я, взвешивая его в руке. – Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся – в особняке становится холодно.

Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.

Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.

– Ешьте, – командует она. – Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет – воевать не сможете.

Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд – я не люблю сладкое, но она знает, что это поднимает тонус. Её нити золотисто-тёплые, но мелко дрожат – волнуется за меня, но не лезет. Благодарю взглядом. Она отводит глаза.

– Ты не обидишься, если я не съем? – спрашиваю я, глядя на мёд.

– Обижусь, – отвечает она, не глядя. – Я знаю, что ты устал, но мёд – это энергия. Ешь.

Я ем. Мёд во рту смешивается с супом, получается странный вкус – сладкий и солёный одновременно.

Боец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с рюкзаком, грязным, порванным в нескольких местах:

– Командир, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там полуподвальный продмаг, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая в жестяной банке.

Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет – плотных, твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но и обороняться.

– Рисковал, – говорю я. – Но молодец. Садись, поешь.

Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.

И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю – пробились из соседнего района. Осматриваю каждого – все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них – дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.

– Разместите их в… где найдётся место, – приказываю я. – Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.

Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:

– Вы командир? – спрашивает она. – Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.

Она показывает фото – мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.

– Я дам задание разведке, – заверяю её. – Они проверят ту территорию. Если он там – мы его найдём.

Она благодарит, пытается изобразить улыбку, но её нити пульсируют синим – надежда и тревога смешались в один тугой узел. Она не знает, какой из них ослабить, чтобы не разорваться самой.

Пока я разговариваю с ней, один из её соседей – пожилой мужчина, лет семидесяти, с седой бородой, в потрёпанным пальто – начинает задыхаться. Хватается за горло, сипит, глаза вылезают из орбит. Приступ астмы.

– Гром! – кричу я. – Найди в аптечке!

Гром уже бежит. Я опускаю старика на землю, расстегиваю воротник рубашки, кладу голову на колени. Он ловит воздух ртом, как рыба на берегу, хрипит, его нити темнеют. Гром возвращается с аптечкой, роется в ней, находит старый ингалятор, протягивает мне. Мы даём ему два вдоха – он закашливается, сипит, но через минуту начинает дышать ровнее.

– Спасибо, сынки, – шепчет он, глядя на меня влажными глазами. – Спасибо. Вы меня спасли.

Его нити перестают дрожать, медленно наливаясь прежним серым цветом спокойствия.

Беженцев размещают, но я не успеваю присесть, как меня снова вызывают к воротам. Там мужик с тележкой, гружёной крупами, свечами и даже мылом – хочет обменять на патроны. Нити чистые, только жёлтые от жадности. Он сверкает глазами, потирает руки, и оценивает меня взглядом торговца, привыкшего к сделкам:

– Командир, у меня всё по высшему классу. Крупа – гречка, рис, пшено. Свечи – восковые, долго горят. Даже мыло есть – хозяйственное, сорок процентов жирности. А вы мне дайте пистолетик, и мы в расчёте. У вас же их много, я знаю.

– Пистолет есть, – говорю я. – Трофейный, с убитого мародёра. Только патроны к нему не подходят – у нас другие. Тебе он, может, и пригодится, если найдёшь свои. А мне от него проку мало. Я заберу крупу. Свечи и мыло оставь себе – у нас своего добра хватает.

– А без патронов он мне что? – торговец качает головой. – Железка.

– Железка, которая стреляет, если найдёшь патроны, – поправляю я. – Или кого-нибудь, у кого они есть.

Он думает, трёт лоб.

– По рукам, – наконец говорит торговец.

Я отдаю ему пистолет, забираю мешок с крупой. В тележке замечаю пачку старых пластинок – «Брызги шампанского», «Утомлённое солнце», «Рио-Рита» – они лежат, перевязанные бечёвкой. Торговец видит, что я смотрю на них, и говорит:

– За шоколадку отдам. Есть у тебя шоколадка? У меня дети, они любят сладкое.

У меня действительно есть в кармане батончик, который я прятал на случай, если захочу умереть счастливым или просто поднять себе настроение. Достаю, отдаю. Он протягивает пластинки.

Вечерами можно будет крутить. Если патефон ещё работает. А если нет – будем петь сами. Война войной, а без музыки даже помирать скучно. И вообще, пусть враги знают: мы не просто сидим в подвале и ждём. У нас есть «Брызги шампанского», и мы умеем их слушать. Может, тоже захотят потанцевать. А может, решат, что мы безумцы. А безумцев обычно боятся сильнее.

Вдруг со второго этажа доносится звук, от которого звякают оконные стекла. Это краг, его голос – каменный, хриплый, срывающийся на дребезг:

– Я… смог! Я открыл! Портал! Сейчас!

Я замираю на мгновение, потом бросаю всё и бегу в дом, сразу к лестнице и на второй этаж. Гром, Ирина, Петров уже топают впереди меня, даже Клавдия с половником выбегает из кухни и сразу за мной. Врываемся в спальню Мещерской, посреди комнаты стоит Краг, его каменные руки дрожат, воздух перед ним светится, искажается, возникает гул, который почти перекрывает даже взрывы снаружи.

Разлом открывается резко, с хлопком, от которого у меня закладывает уши. Неровный, пульсирующий фиолетовым светом. И через мгновение из него, как из разорвавшегося мешка, вываливаются два тела. Павел и Катя. Грязные, в крови, из рюкзака Павла по полу рассыпаются вещи: какие-то камни, пустые консервные банки, обрывки бумаги. Катя падает на колени, опирается на руки, пытается встать, но не может – ноги подкашиваются, и она заваливается набок.

Её лицо бледное, в грязных потёках, глаза широко открыты. Павел держится за плечо, из-под пальцев сочится кровь. Он смотрит на меня, его губы шевелятся, но звука нет.

Катя рассматривает нас всех по очереди, облизывает потрескавшиеся губы, сглатывает и выдавливает из себя голос – хриплый, как будто она не говорила несколько дней:

– Остальные провалились глубже… Мы… мы успели выскочить…

Она замолкает. Я смотрю на неё, потом на портал. Он всё ещё открыт. Жду. Мы все ждём. Гром смотрит туда же. Ирина застыла с открытым ртом.

Разлом дёргается. Раз. Два. И затухает. Фиолетовый свет сжимается в точку, пока не гаснет совсем. Павел и Катя. Больше никого.

Катя начинает всхлипывать.

– Где остальные? – спрашиваю я.

Павел качает головой, не поднимая глаз.

– Не знаю. Мы не видели их. Мы бежали… просто бежали… А они ушли ниже… когда пол провалился, – шепчет он.

В том месте, где только что был портал, плавают в воздухе мелкие искры и тоже гаснут одна за одной. Краг напрягается, проводит каменными пальцами перед собой, рисует руками фигуры – пытается открыть разлом заново. Гром тоже трогает воздух, словно проверяя, не осталось ли там щели.

– Это всё? – спрашивает он, и в его голосе я слышу то, чего никогда не слышал раньше. Растерянность.

Краг отвечает глухо, не глядя на меня:

– Шов закрылся. Я не открою его ещё раз так быстро. И там, куда ушли остальные… там глубже. Туда… ещё труднее пробиться.

Он опускает голову, его каменные плечи тоже опускаются. Портал закрыт. Остальные не вышли.