Антон Бродский
Грачинская повесть

Грачинская повесть

Глава I

Часть первая

Была зима 18.. года. Санный путь из Москвы в Грачино пролегал через унылые равнины, занесённые снегом. В тряской карете, кутаясь в медвежью полость, Кирилл Николаевич Гатчин выводил нетерпеливое письмо. Перо прыгало, чернила замерзали, но мысль, наконец-то свободная, лилась на бумагу.

«Мой почтенный Арсений Романович!

Только Вам, единственному в целом свете, дерзаю я поверять смятение души моей. Пресытился я «просвещённым» Севером нашим. Пресытился до тошноты. Здешний блеск — мишура, разговоры — заученные роли. Дамы вздыхают, падают и раскраснеются с аккуратностью театральных кукол. Как живут здесь люди мыслящие — право, не знаю. Они обитают в мире иллюзий, и, кажется, им весьма хорошо. Я бегу от призраков к действительности, от салонов — в тишину библиотеки и в простоту деревенских полей. Предупредите всех в Грачине — я уже выехал из Москвы и мчусь к вам, как к спасительной гавани.

На сём заканчиваю. Ваш всей душой, К. Гатчин».

Он запечатал письмо сургучом с гербом и сунул его ямщику, велев отправить с первой же обратной почтой.

После чего продолжал сидеть в карете, кутаясь от холода. Ямщик предупредил о метели, но Кирилла Николаевич его даже не стал слушать.

Часть вторая

В Грачине тем временем жизнь текла своим заведённым порядком. Николай Петрович Гатчин, сопя от удовольствия, собирался с соседом Арсением Романовичем Софроновым на зайцев. В гостиной же, у печки, грелись дамы.

Нина Гатчина вязала шерстяной чулок,а Мария Арсеньевна Софронова, не в силах усидеть на месте, перебирала ноты на фортепьяно.

«Машенька, что с тобой? Весь день как на иголках», — заметила Нина.

Девушка вспыхнула.«Папенька вчера письмо получил… от Кирилла Николаевича. Он из Петербурга возвращается. Сюда, к нам».

Радость,чистая и безудержная, звенела в её голосе. Нина улыбнулась, глядя на неё материнским, понимающим взглядом.

«Ну что ж, радость большая, — сказала она, откладывая вязание. — Только печь-то затопить надо по-божески, а то дрова на исходе. Эй, Петруша! Сбегай, голубчик, к Никите-дровосеку, скажи, чтоб наколол да в сени принёс. Да сторожу Васе передай, чтоб ко двору был наготове, барин молодой может подъехать». Так и начало суетиться всё в имении, задолго до того ещё, как Гатчин въехал во двор.

Часть третья

Охота была удачной. Возвращаясь с трофеями, Николай Петрович уже у ворот услышал частый стук копыт по накатанному снегу. «Петруша! — крикнул он. — Беги, встречай! Лошадей в конюшню!» Сам же остановился на крыльце, любопытствуя, кто это мог быть в такую пору. Не ведая о том, что к нему приезжает сын.

К усадьбе подкатили не сани, а простые крестьянские дровни, гружённые берёзовыми поленьями. На них, поверх дров, сидел, закутанный в дорожную шинель, сам Кирилл Николаевич.

«Батюшка! — весело крикнул он, спрыгивая и похлопывая по спине, отца. — Моя тройка в сугроб угодила, верстов за пять отсюда, в лесной глуши. Выручил ямщик Мишаня — дрова вёз. Мы с ним запрегли мою лошадь в эти дровни, а его лошадь с моим ямщиком оставили вытаскивать экипаж. Так что я, можно сказать, на дровах домой то и пожаловал!»

Николай Петрович улыбался и глухо смеялся своим грубоватым отцовским голосм, обнял сына ещё крепче, похлопывая по плечам. Такой въезд в родную усадьбу пришёлся явно ему по душе. Они наконец вошли в дом.

Вечером в грачинской столовой было шумно и светло. По случаю приезда молодого барина собралось всё избранное общество: Софроновы, тихая вдова Арина Сергеевна Н., расторопный управляющий Александр Фавин и громогласный сержант гвардии Иван Иванович Болотин, случайно оказавшийся в отпуске и не упустивший возможности показаться в приличном обществе и довольно часто впрочем блиставший своим умом в разговоре, но не всегда к месту.