Николай Павленко

Петр II

Научное предисловие
доктора исторических наук,
профессора Н.Г. Георгиевой

Приложения
Записки герцога Лирийского
Н.И. Костомаров
«Самодержавный отрок»

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)512

П12

Изображение на обложке: репродукция гравюры «Петр II Алексеевич», Исторический альбом тысячелетия России: портреты Царского дома Земли Русской с 862‒1862 г., 1875 г.

Автор:

Павленко Н.И.

Известный российский историк Н.И. Павленко пишет портрет юного правителя Петра II на фоне эпохи. Автор показывает, как атмосфера недоверия среди опекунов царственного отрока, соперничество между членами Верховного совета вкупе с ранней смертью воспрепятствовали становлению мальчика-императора в качестве самостоятельного государя.

В издание вошел любопытный исторический документ, рассказывающий о придворной борьбе за влияние на молодого государя, – «Записки о пребывании при императорском российском дворе в звании посла короля испанского», написанные посланником Филиппа V герцогом Лирийским. Также публикуется биографический очерк историка Н.И. Костомарова «Самодержавный отрок».

Проект «Собиратели Земли Русской» реализуется Российским военно-историческим обществом при поддержке партии «Единая Россия».

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)512

© Павленко Н.И., 2004

© Российское военно-историческое общество, 2025

© Оформление. ООО «Проспект», 2025

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Мы с Вами живем в стране, протянувшейся от Тихого океана до Балтийского моря, от льдов Арктики до субтропиков Черного моря. На этих необозримых пространствах текут полноводные реки, высятся горные хребты, широко раскинулись поля, степи, долины и тысячи километров бескрайнего моря тайги.

Это — Россия, самая большая страна на Земле, наша прекрасная Родина.

Выдающиеся руководители более чем тысячелетнего русского государства — великие князья, цари и императоры — будучи абсолютно разными по образу мышления и стилю правления, вошли в историю как «собиратели земли Русской». И это не случайно. История России — это история собирания земель. Это не история завоеваний.

Родившись на открытых равнинных пространствах, русское государство не имело естественной географической защиты. Расширение его границ стало единственной возможностью сохранения и развития нашей цивилизации.

Русь издревле становилась объектом опустошающих вторжений. Бывали времена, когда значительные территории исторической России оказывались под властью чужеземных захватчиков.

Восстановление исторической справедливости, воссоединение в границах единой страны оставалось и по сей день остается нашей подлинной национальной идеей. Этой идеей были проникнуты и миллионы простых людей, и те, кто вершил политику государства. Это объединяло и продолжает объединять всех.

И, конечно, одного ума, прозорливости и воли правителей для формирования на протяжении многих веков русского государства как евразийской общности народов было недостаточно. Немалая заслуга в этом принадлежит нашим предкам — выдающимся государственным деятелям, офицерам, дипломатам, деятелям культуры, а также миллионам, сотням миллионов простых тружеников. Их стойкость, мужество, предприимчивость, личная инициатива и есть исторический фундамент, уникальный генетический код российского народа. Их самоотверженным трудом, силой духа и твердостью характера строились дороги и города, двигался научно-технический прогресс, развивалась культура, защищались от иноземных вторжений границы.

Многократно предпринимались попытки остановить рост русского государства, подчинить и разрушить его. Но наш народ во все времена умел собраться и дать отпор захватчикам. В народной памяти навсегда останутся Ледовое побоище и Куликовская битва, Полтава, Бородино и Сталинград — символы несокрушимого мужества наших воинов при защите своего Отечества.

Народная память хранит имена тех, кто своими ратными подвигами, трудами и походами расширял и защищал просторы родной земли. О них и рассказывает это многотомное издание.

В. Мединский, Б. Грызлов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу.

А. С. Пушкин «Борис Годунов»

История человечества полна глубочайшего сарказма. Иногда она, как заметил Г. Гегель, «повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, во второй — в виде фарса». Иногда может подсунуть такое сравнение, мимо которого спокойно не пройдешь и… не поразишься до глубины души. Вот один из подобных примеров.

Практически одновременно, с разницей всего в пять лет, на противоположных концах Европы родились два мальчика, да непростых: обоим суждено было стать во главе своей страны. Одного назвали Людовиком, другого — Петром. Оба очень рано потеряли родителей. Оба в совсем юном возрасте стали венценосными наследниками. Причем сама их жизнь, их физическое существование стали делом государственной важности. Лишь от них зависела судьба правящих династий Франции и России, ибо других наследников мужского пола попросту не было. И судьбе было так угодно, что оба заняли престол в раннем возрасте: Луи в пять лет, Петр — в одиннадцать.

И Людовик, и Петр пережили трагедию потери родителей в раннем детстве — в случае с будущим русским императором особенно тяжелую, ведь его отца, сына Петра I Алексея, казнили по приговору, подписанному теми, кто впоследствии окружал юного царя.

И Людовик, и Петр, оказавшись на троне, не были способны править самостоятельно. Им требовался опекун, который от их имени повел бы страну к светлому будущему или хотя бы не дал ей сорваться в пропасть. Нетрудно догадаться, что эти опекуны приложили максимум усилий для того, чтобы отбить у монархов всяческое желание заниматься государственными делами. Вокруг них всегда кружили интриганы. Эта ядовитая атмосфера мешала обоим монархам почувствовать вкус к большой политике, превращала их в венценосных марионеток.

Впрочем… А можно ли сыскать подростка, которому интереснее посещать заседания Государственного совета, чем играть, охотиться, танцевать, флиртовать? А теперь представьте себе 12-летних юношей, прихотям которых потворствуют, воля которых подвергается постоянным испытаниям, вплоть до участия во взрослых забавах, а разум этих юношей дремлет из-за отсутствия системного образования. Учителя Людовика пытались превратить его в религиозного фанатика. Петра худо-бедно научили языкам, но стоило ему стать императором, как об учении было решительно забыто. Что бы из него вышло в итоге, мы можем только догадываться на примере… все того же Людовика. Петр II умер всего через два с половиной года после воцарения — мигнул на историческом небосклоне тусклой звездочкой, открыв дорогу «бабскому царству» на Руси. А вот французский король прожил долгую жизнь, полную балов, роскошеств, охотничьих забав, неумеренного волокитства, заслужив под старость лет презрение своего народа из-за разорения экономики Франции.

Нельзя не согласиться с мнением русского дореволюционного историка Н. И. Костомарова, который заключил: «Петр II не достиг того возраста, когда определяется личность человека, и едва ли история вправе произнести о нем какой-либо приговор. Хотя современники хвалили его способности, природный ум и доброе сердце — все, что могло подавать надежду увидать хорошего государя, но таким восхвалениям нельзя давать большой цены, потому что то были одни надежды на хорошее в будущем. В сущности, поведение и наклонности царственного отрока, занимавшего русский престол под именем Петра Второго, не давали права ожидать от него со временем талантливого, умного и дельного правителя государства… Он <…> увлекался постоянно соблазнительною мыслью, что он как самодержец может делать все по своему нраву, и все вокруг него должны поступать так, как он прикажет. Царственный отрок был глубоко испорчен честолюбцами, которые пользовались его сиротством для своих эгоистических целей и его именем устраивали козни друг против друга. Смерть настигла его в то время, когда он находился во власти Долгоруковых, вероятно, если бы он остался жив, то Долгоруковых, по интригам каких-либо других любимцев счастья, постигла бы судьба Меншикова, а те, другие, что низвергли бы Долгоруковых, в свою очередь низвержены были бы иными любимцами».

Итак, Петр II. Именно ему посвящен данный сборник. Он родился 12 октября 1715 г., умер в ночь с 18 на 19 января 1730 г. Провозглашен императором 7 мая 1727 г. (ему не было еще 12 лет), прожил 14 лет, три месяца и семь дней.

«Богу угодно было назначить меня в столь юных летах государем Российским. Первым долгом моим будет приобресть славу доброго монарха и управлять народом справедливо и богобоязненно. Я буду стараться покровительствовать и помогать несчастным; буду оказывать пособие бедным; внимать гласу невинно угнетенных и, следуя примеру императора Веспасиана, никого с печалью не отпускать от себя». Такую программу своей будущей деятельности намечал он 21 июня 1727 г. в письме к своей сестре, цесаревне Наталье Алексеевне.

Прекрасные намерения были во многом подсказаны его воспитателем, и как было бы прекрасно для судьбы России, если после коронации он стал бы придерживаться заявленной программы. Тогда на российском престоле оказался бы красивый юноша, физически не по годам развитый, который по описаниям современников обладал особо высоким ростом. Уже в 1719 г. Анри Лави, консул Франции в России (в 1710–1720-х гг.), в своих письмах в Париж отмечал: этот четырехлетний мальчик является «одним из самых красивых принцев, каких только можно встретить». Через шесть лет Густав фон Мардефельд, чрезвычайный посланник Пруссии, писал о «прекрасных и замечательных внешних качествах» подросшего брата цесаревны. В 1728 г. его слова подтверждал испанский посол герцог де Лириа (известный в России как Дюк Лирийский), подружившийся с цесаревичем: «собою он был очень красив». Однако только благодаря этому внешнему качеству он и оставил след в российской истории, не став ни продолжателем дел своего деда Петра Великого, ни самостоятельным правителем со своей оригинальной политической программой, ни героем, которому могли быть посвящены многие тома исторических исследований и романов.

Неудачный династический брак в 1711 г. царевича Алексея Петровича (1690–1718) с племянницей австрийского императора Софией Шарлоттой Брауншвейгской-Вольфенбюттельской (1694–1715), умершей через 10 дней после рождения сына, был плодом дипломатического сговора. Отец, обвиненный дедом (Петром Великим) в государственной измене, был приговорен к смертной казни и умер при странных обстоятельствах в Петропавловской крепости. Сначала обучали мальчика нерадивые учителя, которых Петр I побил палкой и прогнал, когда обнаружил, что внук даже по-русски не умел говорить. Их сменил другой, прекрасно образованный наставник, который хотя и разработал обширную программу разностороннего образования великого князя, но из-за своей природной осторожности царедворца так и не смог привить своему воспитаннику любви к учению.

Л. И. Пауль. Портрет императора Петра II. 1728

Таким образом, и генетика (царевич Алексей Петрович не отличался стремлением к приобретению знаний), и семейная обстановка (у Петра I из-за государственных дел не хватало времени для того, чтобы следить за воспитанием внука), и жизненные обстоятельства (отсутствие систематического обучения) — все это не способствовало формированию великого князя как будущего государственного деятеля. Да и окружавшая его элита, особенно А. Д. Меншиков и назначенный в наставники барон А. И. Остерман, не прилагали к этому особых усилий: они были заняты собственной борьбой за власть и сохранением влияния на императора.

Полагаем, что биография А. Д. Меншикова читателю известна в подробностях, особенно благодаря фильму «Петр I» (1937–1938) и телесериалу «Тайны дворцовых переворотов» (2000–2011). Об А. И. Остермане пишут мало и скупо, поэтому позволим себе краткую историческую справку.

Остерман Генрих Иоганн Фридрих (в России — Андрей Иванович) (1686–1747) — российский государственный деятель, родом из Германии (Вестфалия), на русской службе с 1703 г. Отличился в 1721 г. во время заключения Ништадтского мира России со Швецией и был возведен в баронское достоинство. В 1723 г. стал вице-канцлером России, участвовал в составлении Табели о рангах и преобразовании Коллегии иностранных дел. В 1730 г. способствовал возведению на российский престол Анны Иоанновны и получил титул графа. Один из наиболее образованных людей России того времени, дипломат, карьеру построил в Посольской канцелярии (1708–1711): переписчик, толмач (переводчик), секретарь, советник. Выдвинулся благодаря своей работоспособности, деловым качествам и знанию шести иностранных языков. После смерти Петра лавировал между дворцовыми группировками и членами Верховного совета. При императрице Анне Иоанновне и ее преемниках (1730–1740) стал фактическим руководителем внешней и внутренней российской политики: в 1734 г. получил звание первого кабинет-министра. При Елизавете Петровне (1741–1761) потерял свое влияние, был приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Березов (ранее там находился и умер в ссылке А. Д. Меншиков), в котором и умер. По отзывам современников, был «ловок в каверзах, хитростях и притворстве», но и неподкупен.

Особую привязанность Петр испытывал к князю Ивану Алексеевичу Долгорукову. Их знакомство состоялось в 1725 г., когда 10-летний мальчик практически впервые услышал ласковые слова от умудренного придворным опытом весельчака, организовывавшего различные развлечения и «удовольствия» (пирушки, любовные встречи с девушками и др.).

Долгорукий Иван Алексеевич (1708–1739) — князь, фаворит Петра II, сделал блестящую придворную карьеру от гоф-юнкера до обер-камергера, обеспечивая императору возможность весело проводить время. В конце 1729 г. князь Иван поменял свой образ жизни, сблизился с А. И. Остерманом, решил остепениться и женился на 15-летней дочери графа Б. П. Шереметева Наталье Борисовне. Отрывок из ее записок включен в «Приложения».

Неожиданная смерть Петра II резко изменила судьбу князя Ивана. Его отец (князь Алексей Григорьевич Долгорукий) задумал опасную интригу, пытаясь сохранить за своим родом ведущее положение в стране — фактически попытался захватить власть. 19 января 1730 г. старшие члены рода князей Долгоруких (отец Ивана и дядья Василий Лукич и Сергей Григорьевич) составили текст подложного завещания Петра II о якобы назначении его государыни-невесты Екатерины Долгорукой преемницей престола. Один экземпляр документа легкомысленно подписал князь Иван, подделавший руку умиравшего императора. Позднее его отец сжег этот подлог. При Анне Иоанновне вся семья Долгоруковых подверглась опале: имущество и камергерский ключ отобрали, всех сослали в Березов, в «остроге» (тюрьме) которого они жили под строгим надзором. После смерти отца в 1734 г. общительный князь Иван завел знакомство с некоторыми офицерами, многие из которых писали доносы на князя за его неосторожные высказывания о новой императрице, о Елизавете Петровне и Э. И. Бироне. В результате летом 1738 г. Ивана заключили в тесную сырую землянку, в которой почти не давали еды, а в конце года перевезли в Тобольск, в тюрьме которого его содержали в ножных кандалах, прикованным к стене. Здесь его опять пытали дыбою, и он проговорился об участии всех Долгоруких в составлении подложного завещания. В начале 1739 г. Ивана Долгорукого и всех участников заговора перевезли в Шлиссельбург. После нового расследования было создано «генеральное собрание», постановившее наказать Долгоруких за «государственные воровские замыслы»: князя Ивана колесовать, а затем отсечь ему голову, других князей приговорили к отсечению головы. Казнь совершили в Новгороде 8 ноября 1739 г.

Князь Иван родился в Варшаве, там и воспитывался в доме деда, князя Григория Федоровича, посла России в Варшаве, а затем сменившим его на этом посту князем Сергеем Григорьевичем Долгоруким, впитав характерные для польского двора привычки к беззаботному времяпрепровождению и сплошным светским удовольствиям. В Россию князь Иван приехал в 1723 г. В 1725 г. после воцарения Екатерины I был определен гоф-юнкером при великом князе Петре и быстро стал его фаворитом, внушая царю мысль о том, «что знатные вельможи не нуждаются ни в образовании, ни в надзоре, ни в людях, которые бы могли его останавливать». А. Д. Меншиков обнаружил тлетворное влияние Ивана Долгорукого и уговорил императрицу Екатерину I принять радикальные меры к отлучению гоф-юнкера от двора. Князя Ивана отправили служить в чине поручика в отдаленный армейский полк.

Императрица умерла неожиданно для всех, но на этот случай все было подготовлено. По «Тестаменту» (завещанию) Екатерины I российский престол получал Петр II как внук Петра Великого (1672–1725) при условии установления регентства Верховного тайного совета до достижения им 16 лет (до 1731 г.).

Регентство! Почему впоследствии Петру ставилось в вину равнодушие к государственным делам? Вся власть была сосредоточена в руках Верховного тайного совета и его главных фигур: сперва А. Д. Меншикова, потом А. И. Остермана.

Ставший фактическим правителем страны светлейший князь А. Д. Меншиков присвоил себе роль регента, основываясь на том, что в завещании императрицы ему отдавалась роль будущего тестя великого князя (он планировал женить его на своей дочери Марии и успел совершить обряд обручения).

Впрочем, А. Д. Меншикову удалось осуществлять свое регентство совсем недолго — только четыре месяца, так как его навязчивая опека и насильственное руководство жизнью Петра II, а также самодурство и амбициозная манера поведения в Верховном тайном совете привели регента к падению. Особое обвинение было предъявлено А. Д. Меншикову в связи с его своекорыстным использованием средств из государственной казны, которое вызвало недовольство части верховников, выходцев из старой родовой знати (князей Долгоруких и Голицыных).

6 сентября 1727 г. по императорскому указу А. Д. Меншиков был отправлен в ссылку в Березов. Текст указа был подготовлен вице-канцлером А. И. Остерманом, ставшим членом Верховного тайного совета (назначила Екатерина I по совету светлейшего) и наставником великого князя. Эта последняя обязанность особенно способствовала усилению его влияния на молодого императора.

Сразу после падения А. Д. Меншикова в сентябре 1727 г. Петр велел призвать ко двору своего удаленного в армию друга. Князь Иван стал неофициальным наставником императора, был возведен в высший придворный чин обер-камергера, получил чин капитана, затем был назначен майором Преображенского полка, стал кавалером ордена Александра Невского и ордена Андрея Первозванного.

Все современники, знавшие князя Ивана, оставили о нем неблагоприятные отзывы и подчеркивали его дурное влияние на императора.

Ж. Б. Маньян, французский посланник в 1727–1733 гг., отмечал посредственность его ума и «неспособность внушать царю великие мысли». Маньян объяснял это тем, что князь «не имеет ни достаточной опытности в делах, ни дарований». Польско-саксонский посланник Иоганн Лефорт (в России в 1721–1734 гг.) называл князя Ивана «молодым дуралеем», обладавшим многочисленными пороками, которые он передавал императору. По словам английского дипломата К. Рондо, царь с ним «проводит дни и ночи. Он [Долгорукий] единственный неизменный участник всех очень частых разгульных похождений императора».

Дружбой юношей очень быстро воспользовался отец князя Ивана Алексей Григорьевич Долгорукий, навязавший им почти ежедневные поездки на охоту в различные подмосковные имения, славившиеся обилием разнообразной дичи. Вмешательство старшего Долгорукова в распорядок дня наследника было нацелено на его полную изоляцию от близких ему людей (особенно от его тетушки, красавицы Елизаветы Петровны) с намерением женить Петра на своей дочери Екатерине.

«Тестамент» обязывал Петра посещать заседания Верховного совета для приобщения к государственным делам. Однако под влиянием своего друга, князя Ивана, наследник предпочитал охоту, которая позволяла под этим предлогом отказаться от поездки на заседания Верховного тайного совета. Даже коронация 25 февраля 1728 г. не заставила Петра изменить свое веселое времяпровождение и заняться государственными делами.

Нельзя сказать, что сложившаяся ситуация оставила всех равнодушными.

С одной стороны, на Петра пытался повлиять А. И. Остерман. Мальчишка на троне в отдельные минуты слушал его наставления по государственным делам, внутренним и внешним, и отзывался о нем как о «добром и заботливом человеке». Однако увещевания, что необходимо «избавиться от тирании князя Ивана Долгорукова», Петром не принимались. По словам испанского посланника герцога де Лириа, «барон Остерман в отчаянии, что его труды по воспитанию проходят даром» и он не может противостоять дурным влияниям семьи Долгоруковых, призывающим исключительно к развлечениям и охоте.

С другой, родственницы Петра, старавшиеся привить ему свойства, соответствовавшие его сану: образованность, рассудительность, солидность в поведении и чувство долга перед подданными.

Петр был очень близок с сестрой Натальей Алексеевной, которая давала ему разумные советы. По словам английского посла К. Рондо, сестра говорила Петру о «гибельных последствиях» для него от контактов с Иваном Долгоруким, а брат, «чтобы утешить умирающую, обещал исполнить ее желание, но со смертью цесаревны он изменил слову (она умерла 3 декабря 1728 г.).

Петр с детских лет дружил с теткой, цесаревной Елизаветой Петровной. По словам герцога де Лириа, «более всех доверенности царь имеет к принцессе Елизавете», в которую Петр якобы был влюблен и отношения с которой, по оценке некоторых историков, были более чем родственные (в 1741 г. в результате очередного дворцового переворота она станет российской императрицей).

В ближний круг Петра входила и его бабушка, бывшая царица Евдокия Федоровна, которую внук освободил из шлиссельбургского заточения.

Евдокия Федоровна Лопухина (1669–1731) — первая супруга Петра Великого, была насильно пострижена мужем в монастырь, получила имя инокиня Елена. Почти три десятилетия она провела в монашеских кельях разных монастырей: сначала в Суздальском Покровском монастыре, затем, в 1718 г., из-за несоблюдения монашеского устава ее перевели в Старую Ладогу под более суровый контроль, позднее — в Шлиссельбургскую крепость. Вступление внука на российский престол изменило ее положение: она выбрала местом своего пребывания Новодевичий монастырь в Москве. Однако вряд ли внук питал к бабке родственные чувства, хотя и знал о ее существовании, а она не сразу узнала о его рождении.

Первый раз они встретились только в день коронации Петра II, и потом ее привлекали для участия в важных семейных событиях, например, 30 ноября 1729 г. в процедуре его обручения с Екатериной Долгорукой. Однако в другие времена бабушка донимала внука разного рода просьбами и наставлениями, отвлекавшими от тех занятий, которые доставляли ему удовольствие. И повлиять на него в добром смысле не пыталась.

…Все оборвалось внезапно, стремительно. Крещение, парад, сильный мороз. Жар, бред, оспа… и смерть (снова на память приходит Людовик, умерший от той же болезни). Все в растерянности: династия прервалась. Начинается новая эпоха, а почивший юноша, который всем был так нужен, от которого все чего-то ждали — не оправдал! Подвел! Найдется ли кто-то, кому захочется пролить о нем слезинку?

Мальчишка в императорской короне.
Он — властелин, а значит, всюду прав…
Да что он понял в этой жизни, кроме
На «я хочу» помноженных забав…
И жаль его и нет.
Скорее жаль…
Других судить бы надо,
Кто рядом был, которых не спасут
Все разъясненья предков и потомков,
Все манускрипты их — до запятой…

(В. Пайков¹)

* * *

Представленный на суд читателей том состоит из двух частей. Первая — это авторский текст Н. И. Павленко о жизни императора Петра II. Вторая — «Приложения», содержащие исторические документы и различные свидетельства современников о времени его правления.

Советский и российский историк Николай Иванович Павленко (1916–2016) — признанный знаток истории России XVIII в., подаривший читателям его книг многоликую картину, насыщенную блестящими характеристиками тех, кто являлся непосредственным творцом, современником и очевидцем нашего «непредсказуемого» прошлого.

Будущий биограф российских государственных деятелей XVIII в. свой трудовой путь начал в 1933 г., работая учителем в сельских школах Краснодарского края, но одновременно заочно учился на историческом факультете Ростовского пединститута. В 1939 г. окончил Московский государственный историко-архивный институт; его учителями были известные историки-специалисты по социально-политической истории России средневекового периода (А. А. Новосельский и В. К. Яцунский), С. Г. Струмилин привил интерес к экономической истории, от Б. Б. Кафенгауза впитал интерес к жанру исторической биографии. По завершении обучения был призван в армию: служил в РККА в 1939–1946 гг., командовал ротой. Участвовал в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. и в военных действиях СССР против Японии. Награжден орденом Красной Звезды (1945).

После войны занялся научной деятельностью и в 1949 г. защитил кандидатскую диссертацию «Берг-коллегия. 1719–1742 гг. Организация управления металлургической промышленностью в первой половине XVIII в.» и опубликовал по этой теме монографию².

С 1949 г. работал в Институте истории АН СССР. В 1963 г. защитил (на основе второй монографии³) докторскую диссертацию и получил степень доктора исторических наук, а звание профессора в 1968 г. В 1965–1975 гг. — заведующий сектором источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин в Институте истории АН СССР. С 1954 г. одновременно занимался преподавательской деятельностью. Публиковал документы по истории горной промышленности и быта в России в XVIII в. В 1975–1990 гг. — профессор Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина.

Общественное признание выразилось в награждении орденом Отечественной войны 2-й степени (1985), принятии в члены Союза писателей (1987), получении звания «Заслуженный деятель науки РСФСР» (2006), награждении орденом Почета (2006) за большой вклад в развитие мировой и отечественной культуры и многолетнюю творческую деятельность (в свое девяностолетие готовил новые книги о Петре Великом и царевиче Алексее Петровиче). За книги о А. Д. Меншикове был награжден Серебряной и Памятной медалями Березовского фонда памяти А. Д. Меншикова.

Первые книги Н. И. Павленко в жанре исторической биографии посвящались деятелям петровского времени и главным образом публиковались в серии «Жизнь замечательных людей» (ЖЗЛ) издательства «Молодая гвардия»: «Петр Первый» (М., 1975, выдержала 10 изданий); «А. Д. Меншиков» (М., 1978); «Птенцы гнезда Петрова» (М., 1983); «Полудержавный властелин» (М., 1988); «Петр и его время» (М., 1989); «Петр Великий» (М., 1990); «Страсти у трона» (М., 1996). В 1990-х гг. опубликовал ряд книг, посвященных послепетровскому времени, в том числе капитальную монографию о Екатерине Великой. Труд получил такую популярность, что неоднократно с 1999 г. переиздавался как издательством «Молодая гвардия» в той же серии ЖЗЛ, так и издательством «Проспект» в серии «Собиратели Земли Русской».

Автор около 300 научных работ (13 монографий), одна из них (первое издание в 2017 г.) вошла в предлагаемый вниманию читателей том. Она содержит текст о судьбе царя-отрока, его окружении и мероприятиях во внутренней жизни России, осуществленных в годы его пребывания на троне Российской империи.

Бесспорная заслуга Н. И. Павленко — первое большое биографическое исследование, посвященное столь унылой исторической фигуре, как Петр II, «символической тени императорской власти».

В сознании последующих поколений этот монарх запомнился, по словам Н. И. Павленко, тем, что, во-первых, отличался страстью к развлечениям, псовой охоте и к преждевременным любовным похождениям, и, во-вторых, стал пешкой в игре дворцовых интриганов и верховников, членов Верховного тайного совета.

Согласитесь, трудно написать целую книгу о ничем не примечательной личности, о пешке, о тени не только своего великого деда, но и самого принципа абсолютной власти. Н. И. Павленко справился. И прежде всего благодаря тому, что построил свое исследование на широкой документальной базе, создав яркое полотно быта при дворе молодого императора, раскрыв побудительные мотивы в действиях лиц, окружавших императора. Среди использованных в книге о Петре II исторических источников Н. И. Павленко особое внимание уделял донесениям иностранных дипломатов при русском дворе, давая при этом вполне логичное объяснение: к «…сожалению, отечественная мемуаристика стала создаваться только со второй половины XVIII века, и это делает донесения иностранных дипломатов источником абсолютно незаменимым». Свидетельства современников императора, изложенные в донесениях иностранных дипломатов своим правительствам, позволили Н. И. Павленко не только нарисовать портрет юного императора, но и раскрыть неповторимую оригинальность той малоизвестной, насыщенной интригами приближенных послепетровской эпохи.

Отдавая должное фундаментальности труда Павленко, который, без сомнения, заинтересует читателя, отметим, что со многими выводами автора так и тянет поспорить. Его авторская манера — быть судьей и не просто судьей, но тем, кто судит по гамбургскому счету, по критериям исследователя политической истории. Кого судим? Мальчишку?! Безусого юнца? Да можно ли его судить? Павленко отвечает: «Да!»

Г. Риго. Портрет герцога де Лириа. Ок. 1708

«Можно утверждать, что церемония коронации укрепила отрока в мысли о божественном происхождении его власти, в том, что он волен распоряжаться судьбами своих подданных. Но надетый на его главу царский венец и врученные ему скипетр и держава не могли изменить его, не заставили его задуматься над тем, как этой властью следует распорядиться, не привели его к мысли о том, что он вместе с атрибутикой власти монарха обретал не только право на неограниченную власть, но и нелегкие обязанности. Последнее оказалось чуждо пониманию <…> подростка, каким был Петр Алексеевич».

Сам тон повествования автора — подчеркнуто негативный, характеристики — убийственны. Его Петр II и ленивец, нежелающий учиться, и пьяница, и селадон, занимающийся только тем, что позволяло получать удовольствия.

Так ли объективна и справедлива эта картина?

Приведем лишь три момента, которые позволяют усомниться в объективности автора, причем опираясь на свидетельства де Лириа, опубликованные в «Приложениях».

1) Н. И. Павленко нарисовал портрет ленивого отрока, не желавшего приобретать знания, и в доказательство привел собственноручные поправки Петра, раскрывавшие его понимание распорядка своих занятий (к этим правкам мы еще вернемся ниже и увидим, что даже здесь не все так однозначно).

Да, юный великий князь не указал в перечне своих занятий ни математики, ни истории, но, по свидетельству его современников, Петр свободно говорил на иностранных языках, знал латынь. Однако эти знания сами собой не приобретаются — для их усвоения требуется ум, хорошая память, продолжительные труды и способность усваивать информацию. Другими словами, Петр II с юности владел тем набором навыков, которые отличали в XVIII в. образованного светского человека. По словам герцога де Лириа, «в нем [Петре] было много ума, сметливости и скромности <…> он хорошо говорил по-немецки, по-латыни и по-французски и имел хорошие понятия в науках, но сделавшись государем в 11 лет, оставил совсем науки, а окружавшие его русские старались отвадить его от чтения, чтобы он не научился».

2) Во всех использованных Н. И. Павленко свидетельствах современников о Петре II обязательно упоминается его пристрастие к хмельному, привитое ему с детских лет ленивыми няньками. Некоторые историки, писавшие о юном императоре, и автор вместе с ними наперебой обвиняли Петра Алексеевича в «неумном пьянстве». А кто не пил в России в XVIII в.? По свидетельству того же де Лириа, в России все дела решались «через бутылку». Он хвастливо рассказывал, что на устроенном им обеде для членов Верховного тайного совета, кавалеров ордена Св. Андрея Первозванного, других представителей высшего общества, солдат и служителей, бывших при Его Величестве, было выпито «с лишком 600 бутылок вина», не уточняя, сколько же было человек. Можно подсчитать. Было накрыто три стола по 20 кувертов на каждом. Следовательно, сидело как минимум 60 человек. Сколько же было выпито каждым, в том числе присутствовавшим Петром II, о котором известно, что «он остается за столом обыкновенно не более четверти часа»? И еще. Сколько вина может выпить молодой человек за четверть часа, если он «ушел на своих ногах»? Вряд ли 10 бутылок. И вряд ли «пьяница» покинул бы столь выдающийся банкет!

Кроме того, ни один свидетель не сообщал, что видел Петра в доску пьяным, а то, что он употреблял хмельные настойки и медовуху, так, по свидетельству де Лириа, «пьянство в то время [было] общее», а у Петра «не было заметно никакой наклонности к каким-либо порокам».

3) Все тот же испанский посланник герцог де Лириа высказал немало добрых слов в адрес Петра II: «потеря его была невознаградима для России, потому что добрые качества сего государя давали надежду на счастливое и славное царствование», и у него сложилось весьма положительное мнение о характере, уме и способностях молодого российского императора. «Россия лишилась Петра II, который, по-видимому, мог быть великим государем, если бы когда-либо избавился от ига Долгоруких». Тем не менее в своих сообщениях он создал миф, на который опирались практически все, писавшие о Петре и его тетушке Елизавете Петровне: в их отношениях «недалеко до любви». Это наблюдение не мешало герцогу сообщать в Испанию в своем донесении от (10 января) 1728 г. о том, что по Петру II «уже заметно, что он будет в высшей степени любострастен, и завелись у него любовные шашни», «хотя государю не исполнилось еще 13 лет». Заранее предполагая, что испанский министр иностранных дел маркиз Ла Пас не поверит этим сведениям, де Лириа специально оговаривал: «Не удивитесь <…> его успехам в таком возрасте, ибо вопреки холоду здешнего климата молодежь, как мужчины, так и женщины, развиваются гораздо ранее, чем у нас, и мужчины вступают в брак даже с одиннадцати лет от роду».

Павленко (как и многие другие историки) поверил.

А если рассудить логически? Елизавете Петровне в декабре 1729 г. уже исполнилось 20 лет, а императору было еще 14. Их отношения сложились в раннем детстве Петра. Он стал полным сиротой в три года, и она в свои девять лет вполне по-родственному и чисто по-женски не могла не проявить к нему внимание и заботу. Ее любимые занятия (танцы и охота) вполне совпадали с тем, что занимало время племянника (ничего удивительного, такие же удовольствия занимали время и молодого Людовика XV). Вполне естественно, что у Петра сложилась мальчишеская привязанность к своей красавице-тетушке, но не настолько яркая, как к родной сестре. Не тетушку, а сестру Наталью он звал на смертном одре. Конечно, Елизавета в силу своего возраста и характера могла с ним кокетничать, не забывая при этом вести себя, по словам де Лириа, «очень благоразумно и рассудительно» в ожидании иностранных женихов. При дворе в разное время рассматривались разные претенденты на руку цесаревны: двоюродный брат гольштейнского герцога Карл Август Гольштейн-Готторпский, граф Мориц Саксонский, маршал Франции, побочный сын Августа II Сильного, польского короля и саксонского курфюрста. Таким образом, обвинение того же де Лириа, повторенное Н. И. Павленко и некоторыми другими историками этой эпохи, в том, что цесаревна «хотела заставить царя влюбиться», совершенно бездоказательно, тем более она прекрасно знала, что православная церковь не разрешает браков близких родственников.

Так кто он был, этот венценосный отрок по имени Хочу? Нет ответа! Быть может, по примеру Людовика XV заслужил бы имя Возлюбленный, которое к моменту его смерти произносилось бы с отвращением. Быть может, привел бы страну к величию, ибо история знает примеры, когда анфан террибль превращался в выдающегося государственного деятеля. Быть может… Не знает суровая муза Клио столь легкомысленной словесной конструкции…

* * *

«Приложения», озаглавленные «Петр II в документах и свидетельствах современников», занимают чуть более половины объема всего тома. Они содержат различные исторические источники: делопроизводственные (судебно-следственные) документы из Российского государственного архива древних актов (РГАДА), а также введенные ранее в информационное пространство мемуары и донесения иностранных дипломатов.

Материалы «Приложений» разделены на четыре части. Первую часть открывает подборка архивных семейных документов, относящихся к вопросам обучения и воспитания Петра II. Первыми помещены указы Петра I 1722 г. учителям семилетнего внука. За ними следует документ с расписанием занятий великого князя (по дням недели, часам и преподаваемым предметам), составленный в Верховном тайном совете и обязывавший Его Императорское Величество непременно присутствовать в «Тайном совете» «до полудни» по средам. Чтобы несколько облегчить выполнение ребенком этой скучной обязанности, ему разрешалось от двух часов «обучатца бильярдом», «продолжать [изучать] древнюю гисторию», час «забавлятца ловлею [птиц] на острову» (так в тексте. — Н. Г.), а после отдыхать.

Заметим, что у Петра II были особые соображения о том, как он хочет проводить свое время, что не замедлил упомянуть Н. И. Павленко во второй главе книги, процитировав собственноручную помету Петра II на документе наставников из Верховного совета и включив ее текст в «Приложений».

Нельзя не остановиться на нескольких пунктах поправок, которые показывают характер юного царя и его отношение к решению верховников. Он не указал день и время для занятий научными предметами (их нет в его пометах), однако расписаны дни и время занятий с солдатами (понедельник «до 3 часу учиться, а потом солдат учить»), что показывало серьезность отношения юного царя к военной подготовке армии и к своим обязанностям как государя (или у царей игра в солдатики не чета играм черни?). Поездки на заседание Верховного тайного совета (как предписывалось в утреннее время по средам) он пропустил, но не забыл указать «солдат обучить». Были указаны и другие занятия, не относившиеся к научным, но имеющим большое практическое значение: «во вторник и четверток с сабаки (так в тексте. — Авт.) на поле… По полудни в пятницу со птицы ездить». Эти указания отражали серьезность отношения царя к псовой охоте, для которой требуется регулярная натаска собак, и генетически (от прадеда) возникшую страсть к охоте с птицами, которым тоже требовалась тренировка.

Вторая подборка документов в первой части «Приложений» освещает процесс подготовки коронации Петра II: записка, созданная в Верховном тайном совете 29 сентября 1727 г. о назначении даты коронации («нынешнею зимою... в генваре месяце») и несколько постановлений. Среди них: о публикации «проекта» (сообщения) Иностранной коллегии об этом важнейшем государственном событии; о производстве золотых и серебряных монет к коронации «на 10 тысяч рублев разных сортов» (решение от 7 ноября 1727 г.); об осмотре всех корон и выводе: «корону зделать новую» (так в тексте. — Авт.), державу и скипетр переделать. Особый интерес может вызвать у современного читателя записка (из РГАДА, Ф. 1239), содержащая «мнение обер-церемониймейстера барона фон Габихсталя» о тонкостях предстоящей церемонии коронации Петра II. Разработанный ритуал коронации Петра II стал образцом для венчания следующих российских императоров.

Третья подборка документов в первой части «Приложений» — «Семейная переписка Петра II» — содержит, во-первых, «Рождественское поздравление Петру I от внуков, Петра и Натальи. 1717 год».

Естественно, что это поздравление не писал ни сам двухлетний Петр Алексеевич, ни трехлетняя Наталья Алексеевна, хотя есть что-то общее с современными поздравительными записками внуков своим дедам и бабушкам, за исключением некоторых исчезнувших фигур речи.

Во-вторых, три «Письма герцогини Голштинской цесаревны Анны Петровны Петру II из Киля» (1727): тетушка просила Петра стать крестным ее новорожденного сына, названного Карл Петер Ульрих (будущий Петр III).

В-третьих, восемь писем — «Переписка Петра II с бабушкой, бывшей царицей Евдокией Федоровной (монахиней Еленой). 1727–1728 годы» — в которых отражены холодно-светские отношения двух ближайших родственников. В письме от 9 октября 1727 г. монахиня Елена не без иронии сообщала «дорогому и любезнейшему внуку»: «А я еще жива <…> и впредь прошу, дайте мне себя видеть и порадоватца вами…» (так в тексте. — Авт.).

Вторая часть «Приложений» названа «Дело Антона Девиера⁴. Петр II и Меншиков». Она содержит протоколы допросов (с показаниями) и указы суда за апрель — май 1727 г.

В. И. Суриков. Меншиков в Березове. 1888

Кроме этих материалов во вторую часть включены две записки 1727 г. архиепископа Ростовского Георгия, направленные А. Д. Меншикову, в связи с формулированием новой редакции текста церковной ектении⁵ — особый интерес они вызывают в связи с титулованием бывшего регента юного царя.

Дополняют картину личности А. Д. Меншикова три его письма на имя Петра II, текст которых отражает униженное положение человека, бывшего прежде светлейшим князем. В новых обстоятельствах «всенижайший верный раб» просил милосердия и милости «ко мне и ко всему дому моему», напоминая о «прилежании», какое он «имел <…> о Вашем воспитании и произведении на престол Империи Российской».

Третья часть «Приложений» — «Описи гардероба, имущества и охотничьего хозяйства Петра II» — пять делопроизводственных документов из фондов РГАДА.

Среди личного имущества привлекают внимание пять церковных книг, в том числе Библии на разных языках (французская и китайская — видимо, подаренная богдыханом через своих эмиссаров Петру II в ноябре 1729 г. по случаю его «восшествия на престол»).

В «Перечне охотничьего штата и хозяйства Петра II» 1730 г. точно указываются необходимые расходы на оплату труда егермейстера и охотников, выдаваемый служителям провиант (мука, мясо, крупы, соль); расписано, сколько разным животным полагается отпускать на пропитание разных припасов; сколько выделять палаток для охотников, егерей, солдат и других лиц из обслуживающего персонала; сколько мазей для больных собак и лошадей… Документ «подписан собственной Его Императорского величества рукою тако: „По сему быть. Петр“».

Содержание этого документа отражает заботу Петра II о персонале охотничьего хозяйства и служит подтверждением высказывания Б. К. Миниха⁶ о том, что нация его «обожала» (см. документ под номером 6 в конце «Приложений»).

В отдельном документе — «Ведение, что ныне имеетца птиц, зверей, лошадей и верблюдов» — перечислены дикие животные, собранные в зверинце; приведен список князей, которым Петр II передавал собак из своего хозяйства; указаны расходы, необходимые для организации птичьей охоты и оплаты деятельности служителей птичника.

Заметим, что Петр II любил одаривать некоторых близких и, видимо, приятных ему людей — подарил земли в Лифляндии А. И. Остерману (от которых тот по скромности отказался — сказал, что «еще не заслужил») и Б. К. Миниху (в 1740 г. были отобраны после ареста). Собак Петр II раздаривал в связи с тем, что, по свидетельству иностранных дипломатов, охладел к охоте: в октябре — ноябре 1729 г. Петр на охоту не выезжал.

Информация о распоряжениях Петра, отражающая его заботу о своем охотничьем хозяйстве, служит основанием для подтверждения слов графа Б. К. Миниха о народной любви к юному императору.

В унисон со словами графа звучат слова княгини Н. Б. Долгорукой, выразившей в «Своеручных записках…» свою искреннюю любовь к императору, обладавшему, по ее словам, «природным милосердием» и «любовью к подданным нелицемерной».

Нельзя не восхититься той эмоционально-художественной формой, в которой мемуаристка оценила смерть Петра как несчастье, постигшее Россию: «какое <…> сокровище земля принимает, на которое, кажетца, и солнце со удивлением сияло: ум сопряжен был с мужественною красотою»⁷. Словам княгини, сохранившей, несмотря на тяжелые испытания, выпавшие на ее долю, способность адекватно оценить общественную обстановку, нельзя не верить: «…отняли милостивого государя, и великой плач был в народе». Такими скромными и искренними словами Н. Б. Долгорукая описала в записках свои впечатления о кончине императора.

Четвертая часть «Приложений» — «Мемуары, письма, донесения послов» — включает материалы, извлеченные из публикаций XIX–XX вв.: сборников РИО (Русского исторического общества. — Авт.) за 1889 г., журнала П. И. Бартенева «Русский архив» (1909, № 3) и сборника воспоминаний о своеобразии эпохи первой половины XVIII в. «Безвременье и временщики. Воспоминания об „эпохе дворцовых переворотов“ (1720–1760-е годы)».

«Донесения английских и испанских дипломатических представителей в России… (1728–1730)» содержат подробные сведения о внутриполитическом состоянии России, ее отношениях с Австрией, Швецией, Пруссией, Англией и Китаем; об интригах, вражде членов Верховного тайного совета; о состоянии родственных связей в доме Романовых. В этом плане наибольший интерес в четвертой части «Приложений» представляют донесения испанского посланника.

Герцог де Лириа⁸ — первый посол (в ранге посланника) Испании, посланный в Россию с целью заключения политического и торгового договора, — прибыл в Петербург 12 ноября 1729 г. и уже 19 декабря вручил свои верительные грамоты Петру II. С этого времени герцог регулярно оправлял свои донесения в Испанию, сообщая подробности о внутреннем положении в России и объясняя неудачу своей миссии.

Герцог де Лириа быстро разобрался в борьбе придворных группировок за власть: его особенно беспокоило состояние системы «правления русской земли», грозившее тем, что «великие замыслы» Петра Великого «подвергаются величайшей опасности» и «вскоре обратятся в ничто». Де Лириа объяснял в своих донесениях, что из-за дворцовых интриг и навязывания Петру II семьей Долгоруковых modus vivendi, недостойных российского императора, тот не смог реализовать свои большие способности. Герцог сумел установить дружеские отношения с А. И. Остерманом, вошел в «ближний круг» Петра II и князя Ивана Долгорукого, что расширяло возможности получения подробнейших сведений о придворной жизни, а также о внутренней и внешней политике.

Портрет Буркхарда Кристофа фон Мюнниха. Гравюра. 1764

Испанский посланник особенно внимательно собирал информацию обо всех внешнеполитических действиях России, особенно тех, которые касались ее отношений с Пруссией. Например, о возобновлении 9 (20) сентября 1729 г. трактата 1725 г., дававшего обоюдные гарантии сохранения русских завоеваний в ходе Северной войны 1700–1721 гг.

Подтверждением опасений России о возможности враждебных действий со стороны Швеции для посланника послужила информация об инспекционной поездке генерала Б. К. Миниха, губернатора Петербурга, в августе 1729 г. по Балтийскому побережью с целью «осмотра и приведения в порядок укреплений Выборга и Кексгольма» для их защиты от возможных враждебных действий Швеции.

С неким чувством насмешки и превосходства де Лириа писал о том, что шведский посланник барон Г. Цедеркрейц (1684–1754, в России в 1722–1727 гг.) не был допущен к целованию руки Петра II на приеме по случаю его коронации (25 февраля 1728 г.). Хотя этой чести удостоились многие посланники тех стран, с которыми Россия поддерживала дружеские отношения.

Копии донесений легли в основу объемистого «Дневника» де Лириа, увезенного им из России. Рукопись хранилась в семье герцога и не предназначалась для печати. Однако один российский дипломат получил возможность скопировать часть текста, относившуюся к российскому эпизоду в биографии де Лириа. В России копия разошлась в списках, один из которых попал к Н. М. Карамзину. Поэтому при определении научно-познавательной ценности донесений де Лириа сошлемся на мнение этого авторитетного историка: «Читаю записки герцога Лирии о Петре II, об имп. Анне Ивановне… Вижу перед собою и Долгоруких, и Голицыных, и Бирона, и Остермана. Это манускрипт, почти не известный. <…> Прелесть!»⁹

В четвертый раздел «Приложений» вошел уникальный по тональности и силе эмоционального воздействия источник — отрывок из «Своеручных записок княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери генерал-фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева».

Современные исследователи отечественной мемуаристики высоко оценивают культурно-историческое значение записок Н. Б. Долгорукой и считают, что ее сочинение положило начало русской женской мемуаристики XVIII в.

Кроме того, по силе влияния на нравственные чувства читателей записки становились художественным образцом стойкости, верности, любви и христианского служения близким, проявленным в ссылке княгиней Н. Б. Долгорукой. Она долгое время не знала о казни мужа и жила в Березове: «Я готовая была с ним хотя все земные пропасти пройтить» (так в тексте. — Авт.).

Неизвестный художник. Портрет Н. Б. Долгорукой. XVIII в.

Всевозможные лишения сопровождали жизнь княгини в ссылке до 1741 г. После вступления на российский престол Елизаветы Петровны Н. Б. Долгорукой разрешили приехать в Петербург. Ей вернули прежнее звание, императрица желала видеть ее среди своих придворных, но она осталась жить почти затворницей в Киеве вместе с двумя своими сыновьями на очень скромные средства и готовилась к уходу в Киево-Флоровский Вознесенский девичий монастырь (постриглась в 1758 г.) под именем сестры Нектарии (что значит — бессмертная). В монастыре она провела свои последние 18 лет, постоянно молилась, много трудилась, вышивая церковные одежды бисером и жемчугом, помогала больным, оставшимся в монастырском приюте.

Свои записки княгиня написала по просьбе старшего сына, высказанной в 1767 г. Рукопись она подарила внуку, князю Ивану Михайловичу. Оценивая свою жизнь, она писала, что у нее было только 26 дней радостных после обручения в декабре 1729 г. и свадьбы в апреле 1730 г., а в остальные 40 лет ее поддерживала только любовь к мужу: «во всех злополучиях я была своему мужу товарищ».

При передаче текста ее записок в «Приложениях» сохранены слова и обороты речи, характерные для середины XVIII в. Особо следует отметить информационную насыщенность записок княгини, передававших не только ее личные переживания, но и события общественного характера. Так, в записках описана похоронная процессия (она ее наблюдала из окна своего дома и поэтому не смогла уловить все тонкости церемонии) и приведены ее скорбные рассуждения о постигшем Россию несчастье. Приезд в Москву Анны Иоанновны описан в записках с большой иронией, а внешность — весьма критически: «престрашнова была взору, отвратное лицо имела <…> всех головою выше, и чрезвычайно толста». Это описание часто используется современными историками в их трудах по истории России XVIII в.

Познавательную ценность информации, имеющейся в записках, повышают не только сведения о личной жизни молодой жены фаворита Петра II и ее оценка самого императора, ее сверстника, но и подробности о том, как в 1730-х гг. совершались расправы новых правителей России с представителями знатнейших княжеских фамилий. Особый интерес вызывают философские рассуждения автора записок о непостоянстве жизни («в здешном свете ничево нету прочнова, а все на час») и неизбежности резких поворотов судьбы: «Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают, чево было и мне ожидать».

Свои «Своеручные записки…» Н. Б. Долгорукая писала для узкого семейного круга, но в 1810 г. обладатель рукописи князь Иван Долгорукий, который унаследовал ее литературный талант, стал известным писателем и поэтом, опубликовал записки в журнале «Друг юношества», что вызвало большой отклик в обществе. Глубокое впечатление на читателей оказало подвижничество княгини, поддерживавшей всю семью Долгоруких и сохранившей верность мужу, несмотря на все уговоры родственников.

Интерес читателей к запискам не угасал в течение XIX в., что отразилось во множестве переизданий и цитирований в исторических сочинениях. Образ верной жены, отправившейся вслед за мужем в сибирскую ссылку, неоднократно вдохновлял многих поэтов и романистов России (К. Ф. Рылеева, Н. А. Некрасова, В. С. Соловьева и др.) на создание литературных шедевров, прославляющих подвиг любви и верности русской женщины, супруги, матери и подлинной христианки. Однако полная биография княгини так и не была написана до начала XXI в., когда современная писательница А. И. Алексеева создала о ней первый биографический роман «Кольцо графини Шереметевой».

Завершают «Приложения» два документа мемуарного характера, созданные членами известного в России в XVIII в. семейства фон Миних.

Первый документ вышел из-под пера Иоганна Эрнеста Миниха¹⁰, в оригинале имел название «Записки графа Эрнеста Миниха, сына фельдмаршала, писаные им для детей своих в Вологде в 1758», в которой он находился в ссылке в 1743–1763 гг. Впервые его воспоминания были изданы в Петербурге в 1817 г.

Отрывок из «Записок…» в книге о Петре II печатается по упомянутому выше сборнику «Безвременье и временщики. Воспоминания об „эпохе дворцовых переворотов“ (1720–1760-е годы)» с сокращенным названием — «Записки Эрнеста Миниха» — интересен тем, что представляет собой беглый взгляд (с уточняющими подробностями) на крупнейшие события придворной истории в период после смерти Екатерины I, при правлении Петра II и воцарении Анны Иоанновны.

Этот источник отражает понимание иностранцем деталей о роли князей Долгоруких в низвержении А. Д. Меншикова, а также намерения представителей этого знатного рода и его сообщников воспользоваться удобным случаем (пресечение мужского колена императорского дома в связи со смертью Петра II) для того, чтобы ограничить самодержавную власть российских государей.

Второй документ, написанный Минихом-старшим, — «Очерк, дающий представление об образе правления Российской империи» — содержит характеристики главных деятелей времени правления Петра II: А. Д. Меншикова, злоупотреблявшего властью, тиранившего юного царя, подписывавшего свои письма к нему «отец ваш Меншиков», и А. И. Остермана, с которым автор дружил и который способствовал его продвижению по службе. Б. К Миних при Петре II был пожалован «генерал-поручиком и шефом инженерного корпуса», а также получил земли в Лифляндии «в потомственное владение». Поэтому неудивительно, что, завершая свой очерк, Б. К. Миних не преминул сообщить: Петр «умер 19 января, к великому сожалению всей нации, которая его обожала» (выделено мною. — Авт.).

В целом, с одной стороны, информация исторических источников, включенных в «Приложения», дополняет, подтверждает и расцвечивает выводы Н. И. Павленко о личности Петра II, имеющиеся в первой части данного тома. Однако с другой — критическое использование информации позволяет несколько скорректировать оценку молодого императора, созданную писателем вполне в русле традиций, сложившихся в отечественной историографии.

Доктор исторических наук,
профессор Н.Г. Георгиева

Н.И. Павленко
ПЕТР II

От автора

Монографических исследований, посвященных истории России в царствование Петра II, не существует. (Исключение составляет книга К. Арсеньева, опубликованная в 1839 году, однако она безнадежно устарела как вследствие незрелости исторической науки того времени, так и в связи с привлечением автором ограниченной источниковой базы¹.) Такое положение дел не является случайным. Петр II царствовал менее трех лет, и за это время не произошло никаких важных событий, способных привлечь внимание историка. Да и сам Петр II не может претендовать на роль абсолютного монарха. По образному выражению историка церкви А. В. Карташева, он был всего лишь «символической тенью императорской власти»².

Справедливость этой оценки не вызывает сомнений. Великий князь Петр Алексеевич был провозглашен императором 7 мая 1727 года, когда ему не исполнилось двенадцати лет (он родился 12 октября 1715 года). «Тестамент» (завещание) Екатерины I возлагал обязанности регента над малолетним царем до достижения им 16-летнего возраста на Верховный тайный совет. Фактически же эту роль узурпировал князь Александр Данилович Меншиков, считавшийся, согласно тому же завещанию, нареченным тестем императора.

За время своего четырехмесячного регентства будущий тесть вызвал своим деспотизмом резкое недовольство как членов Верховного тайного совета, так и самого Петра Алексеевича, а также членов императорской фамилии: его сестры Натальи Алексеевны и тетки Елизаветы Петровны. Этим и воспользовался ловкий интриган и карьерист вице-канцлер Андрей Иванович Остерман, исподволь расчищавший себе путь к подножию трона и сумевший свалить Меншикова, хотя тот и считал его своим верным слугой, поскольку именно благодаря его протекции Остерман стал вице-канцлером, членом Верховного тайного совета и наставником отрока-императора.

6 сентября 1727 года указом императора (читай: Остермана) Меншиков был отрешен от власти, а затем отправлен в ссылку. Этот указ превращал отрока, все еще не достигшего 12-летнего возраста, в полновластного монарха. Фактически же и после 6 сентября 1727 года, и до самой своей кончины в ночь с 18 на 19 января 1730 года Петр Алексеевич находился под чьим-либо влиянием и являлся марионеткой в руках сначала А. И. Остермана, затем князя Ивана Долгорукого и наконец — его отца Алексея Григорьевича Долгорукого, отважившегося повторить попытку Меншикова породниться с царской фамилией. Подобно Меншикову, успевшему совершить церемонию помолвки царя со своей дочерью Марией, Долгорукий навязал в супруги императору свою старшую дочь Екатерину и тоже совершил обряд обручения. И только преждевременная смерть жениха помешала князю Алексею Григорьевичу осуществить свою мечту.

Петр II прожил 14 лет, 3 месяца и 7 дней и вследствие малолетства и тлетворного влияния Долгоруких фактически не занимался и не интересовался делами управления страной. Внутреннюю и внешнюю политику России осуществлял Верховный тайный совет, в котором после падения Меншикова верховодил Остерман.

Из этого эскизного наброска биографии Петра II читатель может убедиться, что император не представляет интереса для историка ни как личность, поскольку он находился лишь в стадии формирования, ни как государственный деятель, поскольку не участвовал в управлении страной. Строго говоря, в его жизни можно вычленить всего несколько эпизодов, отнюдь не характеризующих его как личность. Это участие в разгульных и развратных похождениях, страсть к охоте, влюбленность в тетку Елизавету Петровну, участие в двух помолвках и коронация.

Все эти сюжеты можно было бы изложить на нескольких страницах. Но существовало и окружение императора. А. Д. Меншиков и А. И. Остерман, сестра царя Наталья Алексеевна и цесаревна Елизавета Петровна, царица-бабка Евдокия Федоровна, князья Иван Алексеевич и Алексей Григорьевич Долгорукие — все они оказывали большее или меньшее влияние на жизнь царственного отрока и потому тоже заслуживают места в книге.

Основным источником, использованным автором при написании данного сочинения, явились донесения иностранных дипломатов при русском дворе. Только с их помощью становится возможным описать поступки монарха и окружавших его вельмож, объяснить побудительные мотивы этих поступков, раскрыть характер лиц, стоявших у кормила правления. К сожалению, отечественная мемуаристика стала создаваться только со второй половины XVIII века, и это делает донесения иностранных дипломатов источником абсолютно незаменимым.

Для дипломатов того времени жизнь страны была равнозначна жизни двора. Они внимательно следили за ней и результатами наблюдений делились со своими правительствами. Даже мелочи не должны были ускользать от их внимания. На этот счет историки располагают указанием государственного секретаря Франции секретарю французского посольства в России. «Не опасайтесь нимало распространяться слишком об отдельных подробностях и интригах, — писал он в октябре 1728 года, — сведения о них служат для того, чтобы можно было судить о фактах, происхождение которых знать полезно»³. Но эти мелочи и подробности не менее важны и для нас. Ибо именно из них и состояла жизнь юного царя, ставшего героем этой книги.

Автор же, со своей стороны, полагает, что на примере царствования Петра II читатель сможет убедиться в справедливости высказывания одного из героев известного отечественного кинофильма: после Петра Великого России и в самом деле «не везло» на царей. Во всяком случае, на таких царей, которые способны были не только пользоваться правами, предоставляемыми императорской короной, но и выполнять свои обязанности перед собственными подданными.

Глава первая
НЕПУТЕВЫЙ РОДИТЕЛЬ ИМПЕРАТОРА

Петр Великий ввел в России обычай, распространенный в странах Западной Европы: закреплять дружеские отношения между государствами брачными узами между представителями правящих в них династий. Старшую дочь Анну он выдал замуж за герцога Голштинского, двух племянниц — Екатерину Иоанновну и Анну Иоанновну — за герцогов Мекленбургского и Курляндского. Сыну же своему царевичу Алексею он тоже подыскал невесту — сестру супруги австрийского императора Шарлотту Христину Софию.

Царевич несколько раз встречался с нареченной невестой. Она ему не приглянулась, и он просил отца познакомить его с другими европейскими принцессами. Но царь настоял на своем. 11 апреля 1711 года был заключен контракт о бракосочетании: определен был размер приданого, закреплено право супруги исповедовать лютеранскую веру, а детей — православную. На содержание двора супруги царевича царь обязался ежегодно отпускать 50 тысяч рублей.

Свадьба состоялась 14 октября 1711 года в саксонском городе Торгау. Жених приехал сюда из Дрездена, где по повелению отца одолевал науки. Петр же прибыл из Карлсбада, где поправлял здоровье после завершения трагического Прутского похода. «Объявляю вам, что сего дня свадьба сына моего совершилась, — писал он в этот день своей жене Екатерине, — на которой знатных людей было много, а отправляли в дому королевы Польской».

На четвертый день после свадебных торжеств Петр дал сыну ряд поручений, потребовавших его присутствия сначала в Польше, а затем в Померании и Мекленбурге. Совместная жизнь супругов по-настоящему началась только в 1713 году.

Брак по расчету оказался неудачным. Худая, непривлекательная, с лицом, пораженным оспой, супруга не вызывала ни симпатий, ни любви. Выпивши, царевич как-то жаловался своему камердинеру: «Вот-де Гаврила Иванович [канцлер Головкин] с детьми своими жену мне на шею чертовку навязали: как-де к ней ни приду, все-де сердитует и не хочет-де со мною говорить».

Супруга имела основания «сердитовать» на царевича: тот увлекался горячительными напитками, окружил себя попами и лицами с далеко не безупречной нравственностью, завел любовницу, что, несомненно, раздражало и шокировало чопорную немку, обладавшую светскими манерами.

Младший брат английского короля Эрнст Август в июне 1712 года писал о незавидной участи супруги царевича: «Верно то, что царевна весьма несчастна, некоторые даже говорят, что, если у нее не будет детей, он вправе заключить ее в монастырь, если не поступит с нею еще хуже». 12 июня 1714 года Шарлотта родила дочь Наталью, а 12 октября 1715 года — сына Петра. Через несколько дней после тяжелых родов Шарлотта скончалась. Умирая, она выразила удовлетворение тем, что благодаря ей «царский дом умножится еще одним принцем»⁴.

Царевич же Алексей Петрович и после смерти жены не оставил своих дурных наклонностей. По-прежнему он проводил дни в пьянстве, окруженный совершенно ничтожными собутыльниками.

Неизвестный художник. Портрет Шарлотты Христины Софии. XVIII в.

Царь иногда обременял сына поручениями, но далеко не всегда оставался удовлетворенным их выполнением — царевич как бы отбывал неприятную для себя повинность, не проявлял собственной инициативы и не обнаруживал никакого желания угодить отцу⁵.

Все это вызывало страшное раздражение Петра. Поначалу он надеялся на то, что царевич образумится и отрешится от пьянства и детских игр, которым предавался с упоением, не соответствовавшим возрасту. По его собственным словам, случалось, что он «не токмо бранил, но и бивал» сына. Но надеждам этим не суждено было сбыться, и в октябре 1715 года Петр отправил сыну послание с тяжкими обвинениями и прямой угрозой лишить его наследия.

Сын ответил отцу письмом. По совету князя Василия Владимировича Долгорукого он объявил, что не претендует на наследование престола и готов довольствоваться тем, что отец обеспечит его пропитанием. «Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, — писал он, — понеже памяти весьма лишен… и всеми силами умными и телесными… ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я». Сочиняя это письмо, Алексей руководствовался наставлением Долгорукого: «Давай писем хоть тысячу, еще когда что будет».

Царь счел ответ пустой отговоркой. Он сомневался в искренности сына и в январе 1716 года отправил ему второе письмо. Теперь царь требовал от сына сделать окончательный выбор: «Или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах». «Всем известно есть, — выговаривал Петр, — что паче ненавидишь дел моих, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и конечно по мне разорителем оных будешь».

Помимо В. В. Долгорукого у царевича был еще один наставник — Александр Васильевич Кикин, в прошлом любимый денщик Петра. Обвиненный в казнокрадстве, он попал в немилость и сделал ставку на царевича, рассчитывая на его щедрые пожалования после воцарения. Он и подал царевичу совет, в общем схожий с советом Долгорукого: соглашаться на пострижение в монастырь — «вить клобук не гвоздем к голове прибит». Царевич внял и этому совету и ответил отцу: «Желаю монашеского чина и прошу о сем милостивого позволения».

Петр не верил готовности сына принять монашеский чин, но в то же время не спешил и с обрядом пострижения. Он решил дать последнюю возможность сыну доказать делом свою лояльность. В августе 1716 года, находясь в Копенгагене, Петр отправил третье письмо сыну с требованием либо назвать время, когда будет совершено пострижение, либо «не мешкая» прибыть «сюда, ибо еще можешь к действам поспеть», то есть принять участие в военной кампании против шведов.

Получив письмо, царевич немедленно отправился к санкт-петербургскому губернатору Меншикову и объявил о своем намерении отправиться к отцу. В действительности же Алексей к отцу ехать не собирался. Единственным человеком в столице, которому он доверил подлинный маршрут своего путешествия, оказался камердинер. Предварительно взяв от него клятву хранить сказанное в тайне, царевич сообщил ему: «Я не к батюшке поеду; поеду к цесарю или в Рим».

О намерениях царевича знал и Кикин. Более того, он являлся активным организатором побега: именно ему царевич поручил договориться с австрийскими властями о предоставлении убежища.

26 сентября 1716 года царевич Алексей налегке, захватив с собой лишь свою любовницу Евфросинью — девку из крепостных, ее брата Ивана Федоровича и трех служителей, отбыл из Петербурга. В Либаве царевич встретился с Кикиным и спросил, нашел ли тот безопасное место. «Нашел, — отвечал тот, — поезжай в Вену к цесарю, там не выдадут»⁶.

После этого царевич исчез. Проходит месяц, другой, по всем расчетам он должен быть в Копенгагене, а его там нет. Отсутствие сына вызвало у царя тревогу: он полагал, что царевич либо стал жертвой дорожного происшествия — нападения разбойников, либо — что казалось более вероятным — бежал. 9 декабря Петр велел генералу Вейде, командующему корпусом в Мекленбурге, организовать поиски сына. Одновременно он вызвал из Вены резидента Авраама Веселовского. Последнее свидетельствовало об уверенности Петра в том, что его сын бежал во владения австрийского императора. Веселовскому было вручено письмо царя для передачи его императору Карлу VI.

Начались интенсивные поиски царевича. Офицеры генерала Вейде никаких его следов не обнаружили. Успешнее действовал Веселовский. Расспрашивая владельцев гостиниц и служителей почтовых станций, он напал на след, который привел его в Вену. Однако попытки обнаружить царевича в столице империи или в ее окрестностях оказались тщетны.

В то время как царские следопыты сбились с ног в поисках царевича, он под чужой фамилией прибыл в Вену глубокой ночью, добился аудиенции у вице-канцлера графа Шенборна и, страшно волнуясь, с ужасом озираясь по сторонам, произнес: «Я пришел сюда просить императора, моего шурина, о покровительстве, о спасении самой жизни моей. Меня хотят погубить; меня и бедных детей моих хотят лишить престола».

В Вене не рискнули публично предоставить царевичу убежище и упрятали его сначала в местечко Вейербург, неподалеку от Вены, а три недели спустя перевезли его в Тироль, где он должен был жить под видом государственного преступника в крепости Эренберг.

Однако надолго сохранить в тайне местопребывание царевича не удалось. Оно стало известно царю благодаря усилиям резидента Авраама Веселовского. В помощь Веселовскому царь направил в Вену гвардии капитана Александра Ивановича Румянцева с тремя офицерами и поручением схватить царевича и доставить в Мекленбург. Однако выполнить подобное поручение было невозможно — крепость Эренберг сильно охранялась, и Румянцеву ничего не оставалось, как организовать со своими людьми внешнее наблюдение за местом пребывания царевича. Им удалось проследить за очередным перемещением царевича Алексея: из замка Эренберг его в закрытой карете перевезли в Неаполь; Румянцев и его люди неотступно следовали за ним.

В это время в Вене появился опытный дипломат Петр Андреевич Толстой с посланием царя к императору Карлу. Прибытие Толстого в Вену было подобно грому среди ясного неба — император и его министры были абсолютно уверены, что им удалось упрятать царевича так основательно, что его никто не сможет обнаружить. В послании царь без обиняков выразил «любезному другу и брату» свое удивление по поводу того, что его сына укрывали в Эренберге, а теперь отправляют в Неаполь.

Руководство операцией по возвращению беглеца в Россию царь поручил Толстому. Сразу можно сказать, что лучшего исполнителя повеления царя трудно было сыскать, ибо Толстой являлся искусным дипломатом и прекрасно владел диаметрально противоположными приемами ведения переговоров: он сочетал ласку и лесть с жесткостью и даже жестокостью, не останавливаясь перед тем, чтобы лишить жизни человека, если в том возникала необходимость. (Будучи послом в Турции, Толстой собственноручно отравил одного подьячего из состава посольства, принявшего ислам, опасаясь, что тот может раскрыть туркам шпионскую сеть, умело организованную им в столице Османской империи.) Кроме того, Петр Андреевич обладал еще двумя очень важными в данном случае преимуществами: он хорошо знал итальянский язык и уже бывал в Неаполе, где скрывался царевич. Толстой не ограничился аудиенцией у императора. Он вступил в переговоры с его тещей герцогиней Вольфенбюттельской, бывшей одновременно матерью покойной супруги царевича Алексея Шарлотты Христины Софьи. Хотя теща царевича поначалу заявила, что ей неведомо место его пребывания, но затем под напором фактов вынуждена была дать обещание всячески содействовать возвращению беглеца. Пришлось идти на уступки и императору. Австрийское правительство признало факт предоставления убежища царевичу Алексею. Толстому разрешено было встретиться с ним. Правда, ему было заявлено, что если царевич откажется вернуться в Россию, то насильно, вопреки его воле, выдавать его не будут. Но все же это был несомненный успех Толстого. Открывались пути непосредственного воздействия на царевича.

Прежде всего Толстой добился права на свидания с царевичем у неаполитанских властей. Более того, император отправил в Неаполь курьера с повелением вице-королю графу Дауну оказывать всяческую помощь Толстому.

Первое свидание Толстого и Румянцева с царевичем состоялось 26 сентября 1717 года. Для царевича встреча с доверенными людьми отца оказалась полной неожиданностью. Алексей полагал, что терпит режим арестанта только ради того, чтобы скрыть место своего пребывания, а на поверку оказалось, что никакой тайны нет и отцу хорошо известно, где именно он укрывается. При виде Толстого и Румянцева царевич онемел от страха. В особенности его приводило в трепет присутствие гвардейского капитана, который, как полагал он, прибыл с целью лишить его жизни.

Толстой вручил царевичу два письма: одно от тещи-герцогини, другое от отца, написанное в Спа 10 июля 1717 года. Оно столь выразительно и эмоционально, что заслуживает того, чтобы воспроизвести его полностью:

К. Б. Франке. Портрет царевича Алексея Петровича. До 1729

«Мой сын! Понеже всем есть известно, какое ты непослушание и презрение воли моей делал, и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему, но наконец, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, что не слыхано не токмо междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил!

Того ради посылаю тебе ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию, проклинаю тебя вечно, а яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине. К тому помяни, что я все не насильством тебе делал, а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться? Что хотел, то б сделал»⁷.

Мы не знаем, сколь продолжительным было свидание и какие монологи произносил Толстой. Бесспорно одно: Петр Андреевич, руководствуясь инструкцией, пытался воздействовать на Алексея Петровича и ласками, и угрозой, и, наконец, уговорами. Все старания, однако, оказались бесплодными. Царевич испуганно молчал.

Следующая встреча состоялась через два дня, 28 сентября. Ее результаты тоже были неутешительными. И все же состояние шока у царевича миновало, и он заговорил. Обдумав содержание письма отца и обещания Толстого, на которые тот, естественно, не скупился, Алексей наотрез отказался вернуться в Россию: «Возвратиться к отцу опасно и пред разгневанное лицо явиться не безстрашно; а почему не смею возвратиться, о том письменно донесу протектору моему, его цесарскому величеству».

После того как ласки не подействовали, Толстой перешел к языку угроз. Он заявил, что царь не удовлетворится до тех пор, пока не получит его живым или мертвым. Чтобы вернуть блудного сына в лоно семьи, отец не остановится и перед военными действиями. О себе Петр Андреевич сказал, что не уедет из Неаполя и будет следовать за царевичем повсюду, куда бы тот ни отправился, до тех пор пока не доставит его отцу. Последняя угроза, похоже, произвела на царевича неотразимое впечатление. Он позвал Дауна в другую комнату, чтобы спросить, может ли он, царевич, положиться на покровительство императора, ибо не желает возвращаться к отцу. Получив положительный ответ, царевич воспрял духом и заявил собеседникам, что ему надобно время для размышления. 1 октября 1717 года Толстой и Румянцев отправили письмо царю с отчетом о результатах свиданий: «Сколько, государь, можем видеть из слов его, многими разговорами он только время продолжает, а ехать в отечество не хочет, и не думаем, чтобы без крайнего принуждения на то согласился».

У Толстого созрел план, как оказать на царевича «крайнее принуждение», как его «отчаяти», чтобы он согласился на выезд. Для этого он готов был воспользоваться любыми средствами, включая шантаж, запугивание и подкуп. Коварный план Толстого состоял в том, чтобы лишить Алексея уверенности в готовности императора пойти ради него на все, в том числе и на вооруженный конфликт с Петром.

Подкупленный Толстым секретарь графа Дауна, непосредственно общавшийся с царевичем, по заданию Толстого как бы невзначай, мимоходом, но под большим секретом должен был сказать ему, чтобы он не надеялся «на протекцию цесаря, который оружием ево защищать не может при нынешних обстоятельствах, по случаю войны с турками и гишпанцами». Давление на царевича должен был оказать и вице-король. Толстой попросил графа Дауна сообщить Алексею о намерении отобрать у него Евфросинью «для того, чтобы царевич из того увидел, что цесарская протекция ему ненадежна и поступают с ним против ево воли». Наконец, сам Петр Андреевич во время очередной встречи заявил царевичу, что сию минуту получил письмо от царя, в котором тот будто бы писал, что «конечно доставать намерен оружием» своего сына и что русские войска сосредоточены в Польше, готовые в любой момент перейти границу.

Еще раз Толстой воспользовался дезинформацией, заявив загнанному в угол царевичу, что в Неаполе вот-вот появится сам царь Петр.

Последнее известие полностью сломило волю царевича. Представив себе разъяренное, пышущее гневом лицо родителя, сын утратил всякую способность к сопротивлению и дал согласие возвратиться в Россию. 3 октября 1717 года Толстой и Румянцев извещали Петра: «Его высочество государь царевич Алексей Петрович изволил нам сего числа объявить свое намерение, оставя все прежние противления, повинуется указу вашего величества и к вам в С.-Питербурх едет беспрекословно с нами». Петр получил и письмо от сына, помеченное 4 октября: «Письмо твое, государь, милостивейшее чрез господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также из устного мне от них милостивое от тебя, государя, мне всякие милости, недостойному в сем моем своевольном отъезде, будет, буде я возвращуся, прощение… И, надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в С.-Питербурх»⁸.

Царевич именовал себя в письме «всенижайшим и непотребным рабом и недостойным назваться сыном». Получив письмо, царь еще раз подтвердил обещание простить сына, «в чем, — писал он, — будь весьма надежен. Также о некоторых твоих желаниях писал к нам господин Толстой, которые здесь вам позволяются, о чем он вам объявит». Под «некоторыми желаниями» подразумевалась просьба царевича разрешить ему жениться на Евфросинье, чтобы потом жить частным лицом в деревне. Об этом Петр извещал Толстого — оба желания сына он готов удовлетворить: будет разрешено «жениться на той девке, которая у него, также, чтобы ему жить в своих деревнях»⁹.

На родину, однако, царевич возвращался без «той девки» — Евфросинья была беременна, и отец будущего ребенка решил, что ей безопаснее ехать по более благоустроенным дорогам, чем те, по которым катилась его карета навстречу гибели.

Сохранилось несколько писем царевича, адресованных возлюбленной, — они наполнены нежной о ней заботой. Само обращение близко по форме к обращению Петра к Екатерине: «Матушка моя, друг мой сердешный, Афросиньюшка». Не менее трогательные слова и советы можно обнаружить в содержании писем: «А дорогою себя береги, поезжай в летиге, не спеша, понеже в Тирольских горах дорога камениста, сама ты знаешь. А где захочешь — отдыхай. Не смотри на расход денежной: хотя и много издержишь, мне твое здоровье лучше всего. А здесь, в Инсбруке, или где инде купи коляску хорошую покойную». Слепую веру в привязанность Евфросиньи к себе иллюстрирует и другое письмо царевича: «Не печалься, друг мой, для Бога». «Маменька, друг мой! По рецепту дохтурову вели лекарство сделать в Венеции, а рецепт возьми к себе опять. А буде в Венеции не умеют так же, как и в Болонии, то в немецкой земле в каком-нибудь большом городе вели оное лекарство сделать, чтобы тебе в дороге без лекарства не быть».

Евфросинья, видимо, не питала взаимных чувств к царевичу и руководствовалась в своем отношении к нему примитивным расчетом — крепостной девице было лестно иметь любовником царевича, обещавшего взять ее в жены. Надо полагать, она мечтала о том, чтобы повторить судьбу Екатерины Алексеевны — возлюбленной Петра, ставшей его женой. Финка из крестьянской челяди учителя царевича Вяземского, она, кажется, не обладала даже привлекательной внешностью. «А была та девка росту высокого, собою дюжа, толстогубая, волосом рыжая, — описывает ее современник, — и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоянно с нею в обращении пребывать»¹⁰. Когда в Неаполь прибыли Толстой и Румянцев, Евфросинья быстро сообразила, какой опасности подвергает свою жизнь, связывая свою судьбу с царевичем, и за обещание Толстого женить на ней своего младшего сына (обещание, конечно же, невыполнимое!) стала усердно помогать Петру Андреевичу. Во время следствия Евфросинья показывала: «А когда господин Толстой приехал в Неаполь и царевич хотел из цесарской протекции уехать к папе Римскому, но я его удержала». Не случайно Толстой снизошел до отправки письма к ней из Твери: он извещал ее о прибытии «в свое отечество государя-царевича» и завершил послание фразой: „Все так исправилось, как вы желали“». Истолковать эту фразу можно только так, что Евфросинья желала возвращения царевича в Москву.

Царевич выехал из Неаполя 14 октября 1717 года, а прибыл в пригород Москвы поздно вечером 31 января следующего года. Нет нужды описывать дорожные происшествия и препятствия, чинимые австрийскими властями. Ловкому Толстому удалось успешно преодолеть их — в Москву он доставил беглеца живым и здоровым.

Блестяще выполненное поручение вынудило царя забыть грехи, допущенные Толстым в молодости, и щедро наградить его. Первое пожалование относится к 26 марта 1718 года, когда Толстой получил на Васильевском острове дом, ранее принадлежавший опальному Аврааму Лопухину, «с палатным и прочим строением и со всякими припасы», а также загородное дворовое место, которым ранее владел один из Нарышкиных. По указу же от 13 декабря «за показанную так великую службу не токмо мне, но паче ко всему отечеству, в приведении по рождению сына моего, а по делу злодея и губителя отца и отечества» Толстому был пожалован чин действительного тайного советника и в общей сложности 2638 дворов. Петр Андреевич совершил головокружительную карьеру и сумел обогатиться невероятно: если начинал он службу беспоместным дворянином, не имевшим ни одной крепостной души, то к концу жизни в его вотчинах, разбросанных по 22 уездам империи, числилась 12 521 мужская душа¹¹. Указом от 15 декабря 1717 года, то есть еще в то время, когда он вместе с царевичем находился в пути, Толстой был назначен президентом Коммерц-коллегии, а позднее — сенатором. В результате он вошел в число 10–12 вельмож, составлявших верхушку формировавшейся российской бюрократии. Но обе эти должности не шли ни в какое сравнение с третьей — начальника Тайной канцелярии. История этого грозного и мрачного учреждения исторически связана с делом царевича Алексея.

3 февраля состоялся въезд царевича в Москву, где находился двор и куда были вызваны сенаторы, высшее духовенство и генералитет. Сцена встречи царевича с отцом описана современником: «Войдя в большую залу дворца, где находился царь, окруженный всеми своими сановниками, царевич вручил ему бумагу и пал на колени перед ним. Царь передал эту бумагу вице-канцлеру барону Шафирову и, подняв несчастного сына своего, распростертого у его ног, спросил, что имеет он сказать. Царевич отвечал, что он умоляет о прощении и о даровании ему жизни.

На это царь возразил ему: я тебе дарую то, о чем ты просишь, но ты потерял великую надежду наследовать престолом нашим и должен отречься от него торжественным актом за своею подписью.

Царевич изъявил свое согласие. После того царь сказал: „Зачем не внял ты моим предостережениям и кто мог советовать тебе бежать?“ При этом вопросе царевич приблизился к царю и говорил ему что-то на ухо. Тогда они оба удалились в смежную залу, и полагают, что там царевич назвал своих сообщников»¹².

После уединенного разговора собеседники возвратились в зал, где царевич подписал заготовленное отречение от престола: «Наследства никогда ни в какое время не искать и не желать и не принимать его ни под каким предлогом». Тут же был обнародован манифест о лишении Алексея права наследовать престол.

Догадка иностранного дипломата о содержании уединенной беседы отца с сыном оказалась правильной: Алексей назвал главных сообщников — лиц, причастных к организации бегства и знавших о его намерении бежать. Петр руководство следствием взял в свои руки, а исполнителем своей воли назначил Толстого и Меншикова. Следствие велось сначала в Москве и продолжилось в Петербурге.

Так называемые вопросные пункты для царевича составил сам Петр. Царя интересовали сообщники царевича, подсказавшие ему мысль формально отречься от престола и бежать за границу. Отец призывал сына к полной откровенности и чистосердечному рассказу обо всем: «Все, что к сему делу касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди. А ежели что укроешь, а потом явно будет — на меня не пеняй, вчерась пред всем народом объявлено, что сие пардон не в пардон»¹³.

Опираясь на показания сына, начиная с 4 февраля 1716 года царь отправлял в Петербург одного курьера за другим с повелением генерал-губернатору Меншикову взять под стражу оговоренных и препроводить в Москву. «Майн фринт, — обращался царь к князю, — при приезде сын мой объявил, что ведали и советовали ему в том побеге Александр Кикин и человек его Иван Афанасьев, чего для возьми их тотчас за крепкий караул и вели сковать».

Несколько часов спустя, узнав, что оба брата Афанасьевых назывались Иванами, царь отправил другого курьера с письмом, в котором уточнил, что сковать надлежит старшего, «а не хуже, чтоб и всех людей [царевича] подержать, хотя и не ковать». 6 февраля, еще не получив донесений от Меншикова о выполнении предшествующих повелений, царь отправляет курьера с новым предписанием: «Кикина и Афанасьева разспроси в застенке, один раз пытай только вискою одною, а бить кнутом не вели, и ежели еще кто явитца, и тех так же». Царь велел немедленно прислать всех в Преображенское и тут же пояснил, почему он запретил их истязать кнутом: «чтоб дорогою не занемогли».

Круг причастных к делу лиц расширялся, и царь посылал к Меншикову еще много курьеров с предписанием «взять за караул» князя генерала Долгорукого, Ивана Нарышкина, брата и сестру своей бывшей супруги — Авраама Лопухина и Варвару Головину — и многих других. Всех их надлежало доставить в Преображенское. «Дело зело множится», — писал он.

Показания сообщников обнаружили чудовищные планы царевича, причем главной обвинительницей оказалась возлюбленная Евфросинья, от которой у Алексея не было тайн. Вина его не ограничивалась тем, что он, по собственному признанию, «забыв должность сыновства и подданства, ушел и поддался под протекцию цесарскую и просил его о своем защищении». Под влиянием показаний свидетелей Алексей вынужден был признать, что намеревался, опираясь на иностранные штыки, добиваться трона. Кроме того, царевич в борьбе за власть ориентировался на силы, враждебные преобразованиям, на тех, «кто любит старину». Нити заговора привели и в суздальский Покровский монастырь, где жила бывшая царица Евдокия Федоровна, первая жена царя Петра Алексеевича, постриженная им в монахини. (По этому делу был организован особый, так называемый суздальский розыск.)

Царь отправил два одинаковых по содержанию послания: одно было адресовано духовным иерархам, другое — светским чинам. Обращаясь к тем и другим, Петр заявил, что он, как отец и как государь, мог бы сам вынести приговор, но прибегает к их помощи и передает дело на их рассмотрение. «Боюсь Бога, — писал он, — дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их». На совместном собрании духовенства и светских чинов присутствовал и царевич, введенный в зал четырьмя офицерами.

На следующий день после объявления о суде над царевичем, то есть 14 июня 1718 года, его взяли под стражу и заключили в Петропавловскую крепость. Отныне он был низведен до положения обычного колодника. Если раньше Алексей жил на свободе и сам излагал ответы на поставленные вопросы, то теперь его стали пытать и ответы записывал канцелярист Тайной канцелярии. Приведем несколько выдержек из «Записной книги С. Петербургской гварнизонной канцелярии».

Н. Н. Ге. Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. 1871

14 июня 1718 года: «Привезен в гварнизон под караул царевич Алексей Петрович и посажен в роскат Трубецкого в палату, в котором был учинен застенок».

19 июня 1718 года: «Его царское величество и прочие господа сенаторы и министры прибыли в гварнизон по полуночи в 12 часов в начале, а именно: светлейший князь (Меншиков), адмирал (Апраксин), князь Яков Федорович (Долгорукий), генерал Бутурлин, Толстой, Шафиров и прочие; и учинен был застенок; и того же числа по полудни в 1 часу разъехались.

Того ж числа по полудни в 6 часу в исходе паки его величество прибыл в гварнизон; при нем генерал Бутурлин, Толстой и прочие, и был учинен застенок; и потом, быв в гварнизоне до половины 9 часа, разъехались».

Всего в застенок царевича приводили семь раз, причем 19 и 24 июня его подвергали пыткам по два раза; на пяти розысках присутствовал царь.

Последний застенок состоялся 26 июля: «По полуночи в 8 часу начали собираться в гварнизон его величество, светлейший князь, Яков Федорович, Гаврила Иванович Головкин, Федор Матвеевич, Иван Алексеевич (Мусин-Пушкин), Тихон Никитич (Стрешнев), Петр Андреевич (Толстой), Петр Шафиров, генерал Бутурлин и учинен застенок; и потом быв в гварнизоне до 11 часа, разъехались.

Того же числа по полудни в 6 часу, будучи под караулом в Трубецком роскате в гварнизоне, царевич Алексей Петрович преставился».

Обстоятельства смерти царевича неизвестны и вряд ли когда-либо в точности будут выяснены. Считается, что слабый организм Алексея не вынес пыток, которые и стали причиной его смерти. Среди современников носилось множество слухов о смерти царевича, в том числе и совершенно нелепых. Австрийский посол Плейер доносил, что царевич, слушая приговор, пришел в такой ужас, что с ним сделался удар, от которого он скончался. Голландский резидент Яков де Би извещал правительство, «что кронпринц умер в четверг вечером от растворения жил». Позднейшие писатели, не являвшиеся современниками, утверждали, что царевич был отравлен, что ему сам царь отрубил голову. Самой распространенной версией гибели царевича была та, что содержалась в письме А. И. Румянцева (того самого, который вместе с Толстым доставил царевича из Неаполя в Россию) к некоему Андрею Ивановичу Титову. Это письмо имело широкое распространение в середине XIX века; в нем подробно описывалось, как царевич был удушен подушками. Некоторые подробности письма придают ему черты достоверности. Однако было установлено, что письмо это является фальшивкой: во-первых, потому что адресата в лице Титова не существовало; во-вторых, подлинник письма отсутствует, оно распространялось в копиях и, видимо, возникло в среде славянофилов; в-третьих, язык письма не соответствует языку первой четверти XVIII века.

Были казнены и сообщники царевича, причем расправлялись с ними с особой жестокостью. Кикин, главный советник царевича и организатор побега, был колесован в Москве. Чтобы продлить мучения, ему отрубали руки и ноги с большими промежутками во времени. Отрубленную голову палач воздел на кол. Степан Глебов, обвиненный в блудном сожительстве с бывшей царицей Евдокией, был посажен на кол; ростовский епископ Досифей за сводничество и попустительство Евдокии, обрядившейся в Суздальском монастыре при его молчаливом согласии в мирскую одежду, низложен и колесован. Саму Евдокию Федоровну отправили в Ладожский монастырь с более суровым режимом содержания.

Так погиб царевич Алексей. После него остались четырехлетняя дочь Наталья и трехлетний сын Петр.

Нельзя не задаться вопросом: как могло получиться, что у талантливого отца, имеющего репутацию крупнейшего государственного деятеля в истории России, человека с железной волей и неиссякаемой энергией, бывшего, по выражению А. С. Пушкина, работником на троне, мог вырасти столь никчемный, ленивый, чуждый делу родителя сын, более похожий на мать, чем на отца, легко поддававшийся дурным влияниям сторонних людей?

Прямого ответа на этот вопрос источники не дают, и историк вынужден, отвечая на него, блуждать в догадках, выстраивая из известных ему событий логический ряд, позволяющий объяснить условия и причины семейной трагедии.

Прежде всего ответственность за случившееся надлежит возложить на отца, не уделявшего должного внимания воспитанию сына, наследника престола. Оспаривать этот факт нет смысла, можно лишь объяснять, как такое могло произойти. Здесь можно привести множество суждений, если не снимающих вину с Петра, то объясняющих мотивы его поступков.

Первостепенное влияние на воспитание сына оказал разлад в семье. Петр, первоначально с любовью относившийся к красавице супруге, через год-два охладел к ней. Евдокия Лопухина, женщина с привлекательной внешностью, но целиком находившаяся в плену старомосковских представлений о своей роли в семье, неспособная, благодаря ограниченному интеллекту, воспринимать новшества, наводившая скуку своей покорностью, быстро опостылела Петру. Царевич рос при дворе матери до восьми лет, то есть до возраста, когда формируются основные свойства человеческой натуры: трудолюбие, любознательность, любовь к родителям, уважение к их делам и т. д.

Отвергнутая супруга, как и ее окружение, прививала сыну ненависть к отцу, осуждала его частые визиты в Немецкую слободу и путешествия за границу. Обстановка в семье не способствовала воспитанию цельной натуры, вынуждая царевича постоянно лавировать между отцом и матерью, скрывать подлинные чувства, лицемерить, гасить откровенность.

Шести лет царевича начали обучать грамоте. Его учителем был Никифор Вяземский, человек слабовольный, малообразованный, лишенный педагогических способностей. Он не сумел привить ни уважения к себе, как воспитателю, ни любви к труду. Воспитанник, когда подрос, часто бивал своего наставника палкой, драл за волосы и, чтобы избавиться от уроков, давал ему поручения, требовавшие выезда из Москвы.

После возвращения из заграничного путешествия в 1698 году и заточения Евдокии в келью Суздальского Покровского монастыря Петр решил отправить сына для продолжения обучения в Дрезден. Но этому неслыханному для того времени плану не суждено было осуществиться — в 1700 году с катастрофического поражения русских войск под Нарвой началась война со Швецией. В жизни Петра наступил новый этап, когда он вынужден был сосредоточить свою недюжинную энергию на борьбе с грозным противником, покушавшимся на суверенитет страны.

Но и в этой крайне напряженной обстановке царя не покидала мысль отправить сына за границу, на этот раз не в Дрезден, а в Вену. Однако военные успехи шведского короля и угроза наследнику оказаться в неприятельском плену вынудили царя отказаться и от этого плана и принять решение обучать сына в России. Воспитателем и учителем был приглашен барон Гюйссен, получивший превосходное образование в немецких университетах. Контракт об условиях его поступления на русскую службу был заключен в 1702 году, а в следующем году он составил обширную программу обучения царевича, предусматривавшую овладение французским языком, сведениями по географии, геометрии, астрономии, фортификации и, для придания воспитаннику внешнего лоска, танцам и верховой езде. Гюйссену определили должность обер-гофмаршала царевича с жалованьем в тысячу рублей в год, однако он отказался от этой должности, в обязанности которой входили хозяйственные и финансовые заботы. Их он нашел для себя обременительными и попросил назначить на эту должность Меншикова, а себя — его помощником. Таким образом, фактически неграмотный и невоспитанный Меншиков становился главным наставником наследника. Петр удовлетворил просьбу Гюйссена. «Узнав о ваших добрых качествах и вашем добром поведении, — писал он ему по возвращении в Москву из похода 1703 года, завершившегося взятием Ниеншанца (в котором, между прочим, участвовал и тринадцатилетний царевич в качестве солдата бомбардирской роты), — я вверяю единственного моего сына и наследника моего государства вашему надзору и воспитанию. Не мог я лучше изъявить вам мое уважение, как поручить вам залог благоденствия народного. Не мог я ни себе, ни своему государству сделать ничего лучшего, как воспитав моего преемника. Сам я не могу наблюдать за ним, вверяю его вам, зная, что не столько книги, сколько пример будет служить ему руководством».

Однако в начале 1705 года Петр отправил Гюйссена за рубеж для выполнения разного рода дипломатических поручений, и тот возвратился в Москву только в октябре 1708 года. Три с половиной года отсутствия Гюйссена падают на время, когда царевичу надлежало наполнять голову полезными знаниями, а он был предоставлен самому себе. Будучи юношей слабовольным, царевич попал под полное влияние попов, юродивых, родственников бывшей царицы Лопухиной. Его вполне устраивали детские игры, беззаботное времяпровождение. Бездельничать ему никто не мешал: отец был поглощен войной, обер-гофмейстер находился в Петербурге, а воспитанник — в Москве.

Впрочем, отец не забывал о существовании сына и время от времени, чтобы приобщить его к делам управления, давал ему поручения: заготовить провиант, набрать рекрутов, подготовить Москву к обороне на случай появления у ее стен неприятеля и др.

После разгрома шведов под Полтавой появилась наконец возможность отправить царевича для обучения за границу. В октябре 1709 года царь велел сыну отправиться в Дрезден, чтобы он, «будучи там, честно жил и прилежал больше к учению, а именно языкам (которые уже учишь, немецкий и французский), геометрии и фортификации и отчасти политических дел». В Дрезден царевича сопровождали сыновья князя Ю. Трубецкого и канцлера Г. Головкина, которых Меншиков, все еще сохранявший должность обер-гофмаршала, обязал, «яко честных и обученных господ», жить там инкогнито, учтиво обходиться с местными жителями и следить, «чтоб его величество государь царевич в наказанных ему науках всегда обретался». Наконец, инструкция требовала от сопровождавших царевича господ иметь с ним «доброе согласие и любовь».

Трехлетнее пребывание за границей почти не обогатило царевича знаниями. Об этом можно судить по его показанию во время следствия: «Когда я приехал из чужих краев к отцу моему в Санктпитербурх, принял он меня милостиво, и спрашивал, не забыл ли я, чему учился? На что я сказал, будто не забыл, и он мне указал к себе привести моего труда чертежи. Но я опасался, чтобы меня не заставил чертить при себе, понеже бы не умел, умыслил испортить себе правую руку, чтоб невозможно было оною ничего делать, и набив пистоль, взяв его в левую руку, стрелил по правой ладони, чтоб пробить пулькою, и хотя пулька миновала руки, однако ж порохом больно опалило; а пулька пробила стену в моей каморе, где и ныне видимо. И отец мой видел тогда руку мою опаленную и спрашивал о причине, как учинилось? Но я ему тогда сказал иное, а не истину. Отчего можно видеть, что имел страх, но не сыновский».

Заслуживает внимания тот факт, что царевич в чем-то стремился подражать своему отцу. Но во всех случаях он заимствовал не лучшие, а худшие стороны характера и образа жизни родителя.

Петр, как известно, комплектовал «штат» соратников как из представителей аристократии, так и простолюдинов, руководствуясь рационалистическим критерием — наличием у них талантов. Широко известны такие имена соратников царя из простонародья, как Меншиков, Курбатов, Шафиров, Ягужинский. Свой двор царевич комплектовал тоже из низов общества, но среди его приближенных мы не найдем ни одной личности, обладавшей какими-либо талантами.

Царь учредил печальной памяти Всепьянейший собор, состоявший из уродливых обжор и забулдыг. Царевич тоже учредил нечто подобное Всепьянейшему собору, прозвав некоторых его членов непристойными и не подходящими для печати прозвищами. Причем, в отличие от Всепьянейшего собора Петра, совершавшего лишь эпизодические вылазки с участием царя, сборища царевича с участием пьяниц и обжор собирались систематически. Отсюда проистекало хорошо известное пристрастие царевича к горячительным напиткам.

Наконец, царь женился, по терминологии того времени, на чухонке, бывшей служанке пастора Глюка, захваченной в плен в 1702 году. Царевич тоже завел фаворитку из крестьянской челяди своего учителя Вяземского и имел твердые намерения на ней жениться¹⁴.

Глава вторая
ТРУДНЫЙ РЕБЕНОК

После смерти царевича Алексея Петр остался круглым сиротой. Заботу о нем возложила на себя сердобольная супруга царя Екатерина. В 1719 году она назначила своего пажа Семена Афанасьевича Маврина воспитателем четырехлетнего великого князя.

Чему и как учил Маврин Петра Алексеевича, неведомо. Но, судя по тому, как складывалась карьера наставника, неграмотная императрица была довольна службой бывшего пажа — в 1725 году он был произведен в камер-юнкеры, пожалован несколькими деревнями, а в начале 1727 года получил один из высших придворных чинов камергера. Благосклонное отношение императрицы к Маврину выразилось и в том, что она выдала за него замуж камер-фрейлину своей племянницы княжну Лобанову. Вероятно, обязанности Маврина ограничивались не столько обучением, сколько воспитанием: знаниями, необходимыми для обучения Петра, бывший паж не располагал.

(Карьера Маврина оборвалась в 1727 году, когда обнаружилась его причастность к кружку Аграфены Петровны Волконской, интриговавшему против Меншикова. Как только светлейшему стало известно, что члены кружка стремились воспрепятствовать его желанию породниться с царствующей династией, все они подверглись ссылке.)

В 1722 году за обучение внука взялся Петр Великий, более компетентный в требованиях, предъявляемых к тому человеку, который должен отправлять эту должность. Выбор его пал на Ивана Алексеевича Зейкина (по другой транскрипции: Зейкера), служившего учителем в доме Александра Львовича Нарышкина, племянника царя.

Петр лично обратился к Зейкину с просьбой стать наставником внука: «Господин Зейкин! Понеже время приспело учить внука нашего, того ради, ведая ваше искусство в таком деле и добрую вашу совесть, определяем вас к тому, которое дело начни с Богом по осени…»¹⁵

Зейкин, видимо по подсказке Нарышкина, долго отказывался от поручения, ссылаясь на неспособность выполнить столь ответственное поручение. Он отвечал царю письмом, в котором заявлял, что «за моею старостию и дряхлостию оное бремя понесть не могу. К тому же, в науках и языках недостаточен, такова искусства не имею, штоб высокое вашего императорского величества изволение мог достодолжно исправить и в том ваш государский гнев на себя наведу». Ответ заканчивался просьбой его «от оной службы отставить».

Одновременно Зейкин обратился с письмом, вероятно, к Макарову, чтобы тот «предстательствовал» перед Петром I об освобождении от должности воспитателя. Отказ он мотивировал своей «к толикому делу негодностью» и объяснял, в чем она состоит: «Тут надобна бодрость неусыпная и искусство повсемественное, а я на што ни подумаю, всего мне не достает, к исправлению моей в таком служении должности в науках таким высоким лицам пристойных я не достаточен, в языках не доволен, в придворных поступках весьма не заобычен». Зейкин убеждал Макарова, что он не справится с поручением как «человек чужестранный, беспомощный и многими напастьми награжденный». Он и рад бы повиноваться указу, «да совесть моя заставливает мене донесть мои к тому делу недостатки».

Ж.-М. Натье. Екатерина I. 1717

С аналогичной просьбой Зейкин обратился и к Нарышкину: «Пожалуйста, государь мой, помилосердствуйте обо мне, слуге своем, извольте исходатайствовать, штоб мне налагаемое бремя миновать… Ни ума, ни силы столько нет, штоб мне оное снесть».

Нарышкин тоже обращался к Макарову, чтобы тот «предстательствовал» перед Петром об освобождении Зейкина от обязанностей наставника великого князя, но, судя по ответу кабинет-секретаря Александру Львовичу, успеха не достиг. В письме от 17 мая 1722 года Макаров перед отъездом из Коломны в Астрахань писал Нарышкину: «Хотя я всеми мерами трудился, чтоб господина Зейкера известное бремя миновало, однако ж ничто успело, и изволил ныне его величество написать к нему своеручное письмо, которое послано с Павлом Ивановичем [Ягужинским], где написано, чтоб он то дело начинал кончая с ноября месяца. И хотя я при том доносил, что вы увольнены до декабря и чтоб с вами ему ехать, на что изволил сказать последнее, что-де и так время немало»¹⁶.

Петр догадался, что Макаров действовал по просьбе Нарышкина: Нарышкин «его не отпускает, притворяя удобовозможные подлоги, и понеже я не привык жить с такими, которые не слушают, да смирно, того ради и скажи и объяви…