Хьюго Борх
Заброшенный завод. Добро пожаловать на охоту

Пролог

Она узнала дату случайно. Увидела сообщение на телефоне Макса, когда в студенческом кафе он отошёл за кофе.

Сообщение выглядело странным: кто-то в грубой манере давал Максу указания, но главное, там промелькнуло название предприятия «Прогресс–2». Катерина знала, что объект давно закрыт, но разные слухи вызывали жгучее желание туда попасть. Никто не сомневался, что именно Макс и его закадычный друг Александр там уже побывали. Но тему эту не любили обсуждать, смущались, сворачивали разговор, переносили дату нового похода, ссылались на занятость. Объяснение такому поведению было. У ходоков по «заброшкам» принято скрывать информацию о походах и маршрутах.

Катя им доверяла. Тем более за спиной костры с котлами для чая, палаточные походы, песни под гитару – всё в духе студентов педагогического университета. В лесу побывала уже половину курса. Но почему друзья не звали на завод, у них надо было спросить. Странно, знали ведь, что Катерина упряма, и не отстанет. В её мире не было слова «нельзя».

Она должна была туда попасть. Пусть другие видят опасность, – она видит вызов.

Плавание, фитнес, танцы – её тело было достаточно натренировано и тренажёр был внутри, – это страх, который она превращала в топливо. «Заброшки» манили её не романтикой разрухи, ей грустно было наблюдать их увядание, и потому опустевшие дома привлекали её молчанием, которого она не находила в шумной студенческой жизни. Ей так хотелось изучать закрытые объекты – туда, где время однажды остановилось, а стены верно хранят старые тайны, пусть у всех это вызывает насмешки.

Вообще друзья считали её безбашенной. Ошибались! Она не была безрассудной. Она была голодной – до острых ощущений, до границ, до того момента, когда реальность уже не предсказуема.

И завод ждал её. Она только не знала, что он для нее приготовил.

Катерина не говорила друзьям главного. О своей тайной страсти к приключениям, тогда еще с детства, когда бабушка и мама рассказывали истории о волшебной девочке.

Ее тянуло в тихие забытые Богом места, – она называла их «молчащие места», – туда, где эхо её собственного внутреннего шума затихало. В детстве врачи ставили ей диагноз «гиперактивность», но мама знала другое: Катя умела слушать мир.

Если чужие голоса въедались в ее сознание, как зазубрины в металл, то голоса близких людей всегда оставались с ней, а главное, помогали в трудную минуту.

Что она услышала в пустых зданиях, где время остановилось? Она там впервые ощутила ту тишину, которая не требовала ответа. Ее тянуло изучить этот завод. – застывшее пространство прошлой жизни. Сколько судеб людей было связано с этим заводом. Что сохранило в память о них то предприятие? Примерно, она знала, что там увидит. Но она не знала, что в мертвых местах иногда прячутся те, кто устал от живых.

Хотя чего бояться, когда рядом надежные друзья? Макс, чего уж тут скрывать, давно влюблен в Катю, вот и не хотел, чтобы она рисковала на опасном промышленном объекте. Участник автомобильных гонок «местного разлива», он оберегал Катю от всяких авантюр. А вот Саше было все равно. Ухмылялся и при всяком удобном случае напевал строчку из песни «Выходила на берег Катюша».

Заброшенный завод «Прогресс–2», ребята! Да. Тот, секретный, что был запущен в сталинские времена, в 20 км от Омска. Он давно закрыт. Никто не знает, как в него попасть. Все заколочено наглухо, но ребята однажды проговорились, что проникли туда. И прошли восемь цехов. Говорят, там все сохранилось с тех советских времен.

Узнав о плане Макса, Катерина настояла на своем участии.

Доехали на электричке, прошли заросшей тропой, пролезли в дыру в заборе – ржавчина оставила на красной куртке Кати свой след, похожий на засохшую кровь (она почему-то отметила это как дурную примету), обошли ржавые рельсы и перила и по разрушенной лестнице спустились в подвал, где кирпич сыпался, а стены опасно нависали, зияя трещинами шириной не меньше сантиметра – в них можно было просунуть пальцы, и оттуда тянуло холодом, словно из могильного склепа. Ребята много шутили, пугая свою спутницу. Ей даже показалось, что шуток было чересчур, – их смех был натужным, как у актеров перед выходом на сцену. Они встали перед бронированной дверью, по центру которой был штурвал, как на корабле. Саша объяснил, что бункерная дверь закрыта на шпингалеты – это массивные стальные ригели (брусья), которые входят в пазы в дверной коробке. Как по вертикали, так и с каждой стороны. Это предотвращает перекос двери и выдавливание любого из углов. Ребята все изучили и на пару взялись крутить массивный штурвал. Механизм устроен так, что поворот штурвала через систему шестерён или тяг одновременно приводит в движение все шпингалеты. Тяжелый лязг металла, эхом разнесшийся по подвалу, заставил Катю поежиться – звук был слишком громким для тихого места, словно сама дверь предупреждала: «Не входи».

Когда дверь приоткрылась, – пахнуло запахами мазута, сырой штукатурки и еще чем-то сладковато-приторным, что Катя не решилась идентифицировать.

Она шагнула первой. И в этот момент Макс крикнул ей, что сверху кто-то стоит, их выследили, – сейчас договорятся, а дверь пока прикроют, чтобы охранник не увидел, что они вскрыли бронированную дверь.

Катерина не успела опомниться, как дверь за ней закрылась, а следом снаружи раздался грохот, – такой, будто рухнул весь мир. Это было похоже на обвал стен. Она машинально потянула дверь за ручку, – ничего не получилось, она поняла, что дверь заблокирована.

Крики, крики, крики о помощи! А толку? Ребята не отзывались, – они могли оказаться под завалом и им нужна была помощь – она снова звала их, сначала осторожно, потом все громче, пока не дошла до истеричного крика – не веря, что слышит свой, слетевший с катушек, сорванный голос.

Полная тишина. А если наверху появился охранник, то непонятно было, почему он молчит.

Часть первая. Завод

Цех № 1: Приемный

Первоначальный шок прошел, и Катерина глубоко втянула носом воздух, сырой, тяжелый, с парами плесени – такой возникает в заброшенных подвалах и в склепах.

Она припомнила, что не было криков, воплей, стонов и всего того, что сопровождает обвал стен, когда там оказались люди. С чего она взяла, что ребята погибли? Вовсе нет. Они успели выйти – охранник их увел, вот и все. Они не слышали грохот обвала, они не знают, что случилось. Катерина цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, не позволяя себе допустить страшную мысль: что ее просто обманули, завели и бросили. Она вытащила телефон, но связи из этого бункера не было. Стационарный черный телефон, стоящий на столе у входа, молчал – на нем не было пыли, провод был подсоединен к гнезду, но телефон молчал, – зато трубка была теплой, словно кто-то держал ее за минуту до этого. Тишина, окружившая Катю, поначалу звенящая, теперь стала глухой, плотной и давящей на виски, на уши, как толща воды на глубине.

Катерина явственно ощутила, что она одна, совершенно одна оказалась за этими глухими стенами. Мысль о том, что ребята могли погибнуть под завалами, допускать нельзя. Надо взять себя в руки, и набраться терпения – но внутри уже зарождался холодный, липкий страх, тот, что не проходит, а только растет в геометрической прогрессии.

Закоптившиеся лампочки электрического света внушали желание их проверить. Но свет не включался, а высоченные стены уходили в темноту, где время черными красками сделало свой жуткий дизайн в помещениях завода – стены покрывала чернота, похожая на застывшие следы пожарищ, а в углах выделялись пятна, которые могли быть чем угодно. На стенах, почти под самым потолком роль окон играли щели со стеклами, напоминающими линзы, и пропускающими рассеянный свет.

Можно было через дверной проход попасть в другие помещения, по крайней мере дверь в следующую комнату была приоткрыта. Но стояла мрачная картина, и идти в полутьму было страшно – темнота казалась живой, затаившейся как хищник; темнота пульсировала и шевелилась.

Что могло быть в помещении, где над бронированной дверью висела табличка «Цех № 1: Приемный»? Стол со стульями, стопки казенных бумаг, монеты советского времени, ржавые канцелярские принадлежности, пустая консервная банка «Килька в томатном соусе» – на дне банки темнела засохшая жижа, напоминающая сгустки крови. Из проема передней стены конвейерная лента выходила и упиралась в проем стены противоположной. Проем был завален разным хламом, а лента заставлена ведрами с номерами и металлическими отходами, рассыпавшимися от ржавчины. В углу уснула метла, ее приватизировал паук, рядом задремала старая тачка с одним колесом, которую толкали перед собой, упершись в два «держака». На дне тачки лежала пустая банка из-под Жигулевского пива. Скорее всего охранники сюда заглядывали. Значит, помогут выйти. Она снова обманывала себя, потому что банка была слишком старой, а пиво выпили явно не вчера.

Она попыталась реанимировать телефон – пошевелила провода – раздался треск и воцарилось молчание – будто аппарат издал последний звук, похожий на предсмертный вскрик. Рядом с телефоном, на столе у проходной, под вековой пылью лежала раскрытая учетная книга с пожелтевшими страницами. Чернильная запись «Смена № 1187 закрыта» расплылась, как пятно крови, но была еще читабельна – и Кате показалось, что чернила на буквах не высохли до конца, а влажные, будто их написали минуту назад. Катерина потерла руки. Пальцы были ледяными. От страха?

Легкая дрожь, учащенное сердцебиение – от этого нельзя было избавиться в первые минуты после этой катастрофы – ее сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно во всех цехах.

Но один положительный момент она нашла – воздух откуда-то просачивался, значит, была вентиляция – она прильнула к стене, пытаясь найти источник сквозняка, и нащупала едва заметное дуновение, пахнущее озоном.

Она еще раз подошла к бронированной двери, покричала погромче – там была мертвая тишина – тишина, которая давила на уши, заставляя слышать собственный пульс, собственное дыхание, собственный страх.…Катерина помотала головой, ее психологическое состояние было таково, что разум отказывался верить в реальность происходящего. Она попыталась найти логичное объяснение. Все же четко понимала: обвалилась одна из стен, разгрести которую дело двух-трех часов. Ребята успели крикнуть: «Охранник!». Значит, объект охраняется и к работам спасатели приступят немедленно. Живы ли друзья? Почему они не откликаются?

Ребят спасут и Катерину спросят, как она тут очутилась. Что она скажет суровым мужикам, которые проберутся через завалы?

Спросят и это будет самый сложный вопрос. Что она скажет этим людям, которые вряд ли отличаются большим интеллектом, но могут отличаться большой агрессивностью, и вряд ли захотят войти в ее положение? Если отведут в полицейский участок – это будет равнозначно отчислению из пединститута, куда Катерина поступила «на бюджет», на филфак. Попробовать самостоятельно выбраться самой – вот смелое, но верное решение. За спиной рюкзак, где есть вода и еда. Хотя прежде надо сходить в туалет. Но не здесь же – зайдут охранники, а тут Катькина лужа посреди Приемного цеха. И прикусив губу, она посмотрела в дверной проем. И даже поднялась с лавки.

Еще ничего здесь, в комнате не случилось, но ее бросило в пот, учащённо забилось сердце и даже сдавило в груди. Она уже просто с мольбой смотрела на эти замутненные стекла под потолком, на слабый дневной свет, – каким же он показался недосягаемым, как небо для узника подземелья.

Дура, дура, дура. Как корила она себя за то, что уломала ребят войти в эти «катакомбы». Она приказала себе не впадать в панику. Она назвала себя «умницей». Она заставила себя подумать о чем-то хорошем, что греет ее душу.

«Все на свете просто.

Вот прибежала туча, и закапал дождь.

Вот намокла земля, и появился цветок.

На цветок упал луч солнца, и прилетели бабочка и показался шмель.

А потом пришел вечер, и цветок перед ночью закрылся, чтобы раскрыться с новыми силами на заре.

Бабушка говорит, что все на свете просто».

Она повторяла эти слова как мантру, вдавливая их в сознание, чтобы не дать страху сломать себя.

Она пошла разгребать завал в проеме, куда доставала конвейерная лента… Сбежавшая крыса, пыль, тряпье с тараканами, кожухи и перекореженные короба ее остановили – крыса взглянула на нее черными бусинками глаз и метнулась в темноту, будто знала, что Кате туда не стоит соваться.

Дверной проем в другой цех. Дверь приоткрыта, но идти туда надо. За 39 минут с начала плена к завалам снаружи так никто и не пришел – 39 минут, которые Катя считала по секундам, как приговор, пробежали быстро, по-спринтерски. На секунду Катерина забылась и увидела себя стоящей перед заваленной дверью, будто ее вызвали на допрос, – нет! К черту панику.

Катерина подошла к двери во вторую комнату, приоткрыла ее, уперлась правой рукой в косяк, и заглянула…

Цех № 2: Штамповочный

Второе помещение впечатляло громадностью, но еще и «угрюмостью», если можно так сказать. Во-первых, оно было темнее первого, во-вторых, больше первого раз в десять. В-третьих, гигантские штамповочные прессы пребывали в немом крике, их мощные мускулы навечно замерли в сантиметрах от поверхностей, к которым когда-то прикасались, – эти прессы были похожи на чудовищных насекомых, изготовившихся к прыжку. На одном из них застыла искореженная металлическая заготовка, будто ее поймали в момент агонии, и будто витки металлической стружки не разбегались, а охраняли эту последнюю в истории завода заготовку…

Все, кто проникал сюда, наверняка прижимались к стене и проходили на цыпочках, дабы не потревожить «сон железной заготовки». Поэтому бетонные стены были затерты, как от наждачной бумаги, а еще частично были обуглены, как от давнего пожара – на них все еще можно было разглядеть силуэты, похожие на человеческие. По стене из первой комнаты шел конвейер. Лента была также завалена металлическим мусором и кусками искореженного металла.

В такой момент приходит страх, острый, парализующий страх надвигающейся угрозы, и он пришел, а еще возникло новое безотчетное чувство ловушки, чувство, что из этого жуткого места никогда не выйдешь – это было не просто предчувствие, это была уверенность, которая прорастала в душе, нежеланным черным цветком. Воображение рисовало гильотины, на которых здесь могли казнить людей – такое впечатление производили застывшие прессы. Ну точно гильотины, готовые обрушиться в любой момент. За этими тоннами массивного железа Катерине стало физически тесно, она обошла цех, и везде натыкалась на ржавые ведра с железками, кучи истлевшей ветоши и пластиковые канистры с машинными маслами. Мочевой пузырь уже готов был лопнуть, искать туалет за боковыми дверьми было боязно – неизвестно, какие там сюрпризы в кавычках. Она огляделась и стянула трико. Ведра здесь стояли не зря. С их помощью можно хотя бы решать проблему физиологических потребностей. Она сделала это быстро, дрожащими руками, постоянно оглядываясь на темные углы, откуда, как ей казалось, за ней наблюдали. Она встала, выпрямилась, вздохнула – и уже стало намного легче – она уперлась плечом в высокую конструкцию из несущих и покровных стальных полос, соединённых между собой в определённой конфигурации. Глаза уже привыкли к полутьме. Захотелось застыть в этой позе.

«А за калиткой ждал курчавый лес – дубки-сорванцы, выстроившиеся, как задиристые мальчишки, и шепчущие с ветром о чём-то своём. И вот я скинула куртку на шершавый забор, лихо закатав доверху потертые шорты и не думая о крапивных уколах – стремглав летела сквозь зелень, навстречу смородиновой прохладе, что таилась меж стволов, пахших смолой». Эти воспоминания были как спасательный круг – она цеплялась за них, чтобы не сойти с ума.

Куда дальше? Дальше надо внимательнее искать любые двери и не бояться их изучать. Ни в коем случае нельзя оставлять борьбу за выживание и поиск выхода. Катерина уже не просто осматривалась, она искала возможные люки в полу или на потолке, двигалась быстро и тихо, как мышь между лапами спящего кота – она старалась ступать бесшумно, но шаги сопровождались чётким, иногда резким хрустом мелких камней. «Немедленный поиск выхода любым путем», – решила она. Но три прохода к дверям в следующий цех оказались за железными перегородками. Нужно было взбираться по стенкам конструкций, держась за вертикальные прутья, пролазить между ними, проходить на по верхним площадкам и открывать двери.

Когда она забралась на первую площадку, в другом цеху что-то прогремело – звук был металлическим, тяжелым, словно кто-то уронил инструмент, и он покатился по бетонному полу, она удержалась, спрыгнула на пол и на коленях заползла за ближайшее укрытие. Может, отворили входную дверь? Она вернулась на место своего старта. Но в Цехе № 1 стояла мертвая тишина. Катерина даже не стала снова стучать и звать на помощь. Тишина поглощала всякие желания кого-то звать…

Нет, что напрасно тратит силы на беготню взад-вперед, напрасно прячется, – она снова залезла по решетке на площадку – но дверь в Цех № 3 была заперта намертво – замок был новым, блестящим, словно его поставили вчера.

Следующая попытка со второй дверью в Цех № 3 оказалась столь же безуспешной. Ребята говорили, здесь восемь цехов. Должны быть проходы. Оставалась третья дверь, к которой надо еще пробираться между вертикальных прутьев на площадке. Только бы она открылась. Вдруг там выход из этого ада? И дверь открылась…

Цех № 3: Гальванический

Здесь пахло кислотой и тлением. Мотки шлангов разного диаметра и длины, источали запах истлевшей резины. Длинные, изъеденные ржавчиной, ванны, где когда-то травили металл, еще сохраняли небольшой уровень черной, вязкой жижи – жижа пузырилась и издавала едва слышное шипение, словно в ней еще продолжалась химическая реакция. Даже стены, а заодно и надпись с названием цеха были обрызганы ржавой водой.

– Жидкость не высохла, значит налили ее совсем недавно. Но для чего? Возможно, здесь велись работы.

По стене откуда-то с верхнего этажа сползала вода, попадала на крюки, по ним стекала в противогазы, и из ржавых противогазов медленно сочилась ржавая вода – эти противогазы на стене походили на отрубленные головы, с которых капала сукровица. Вдобавок ко всему под стеной стояли резиновые сапоги 45-го размера, с небольшим слоем пыли, даже с паутиной. Картина, кроме отвращения и брезгливости ничего другого не вызывала. Катерина услышала тихий нудный голос, будто кто-то назидательно повторяет предостережения по технике безопасности – знала, у воды есть такой эффект – подражать голосу человека – но голос был слишком отчетливым, слишком интонационно правильным, чтобы быть просто игрой воды.

В этот раз Катерине казалось, что кожа покрывается липкой плёнкой, а воздух отравлен испарениями – каждый вдох отдавался металлическим привкусом во рту, и этот привкус напоминал кровь. Она стала растирать ладони, пока они не нагрелись. Плачущий противогаз будто забирал последние силы, будто символизировал бесполезность любых усилий. Голос воды сбивает с толку, это атака на последнее пристанище – разум. «Это вода или мне кажется?» – спросила себя Катерина, – она опасалась, что понемногу начинает сходить с ума – ее мысли становились рваными, как старая ткань, а страх теперь имел свой собственный, липкий, металлический вкус. Она поспешила прочь, исследуя куртку на предмет поиска грязи. И в этот момент вдруг поняла, что начинает сдаваться, что вместо поиска выхода есть только импульсивное бегство от источника психологического давления, что ищет не выход, а просто идет по дистанции неизвестно куда.

Она вдруг ни с того ни с сего решила сделать для себя «мейкап» – ей захотелось немного «подрисоваться», немного, совсем чуть-чуть поднять настроение в такой нелепой ситуации. Она уселась прямо на пол, раскрыла рюкзак, достала тинт, тональник, тушь и карандаш для бровей. «Ща быстренько соберу лицо: нанесу базу, подрисую брови и губы, и хайлайт обеспечен. И все! Нет, не все, – я найду эту чертову дверь». Это был момент безумной рациональности – попытка сохранить человеческое лицо в самом убогом месте.

На выходе из цеха, слева она увидела дверь, без ручки, с шестизначным номером, написанным красной краской. Дверь была обита цинком, который покрылся белый налётом – она помнила его по цинковым листам, которые стоят за сараем в деревне стариков. Отец этот рыхлый налёт в виде белёсых пятен из-за коррозии цинкового слоя, называл «белая ржавчина». Прислушалась к звукам за дверью. Там как будто на бетонный пол капала вода – капли падали с ритмичностью метронома, отсчитывающего последние минуты. Катерина осторожно надавила на нее – как и ожидалось, дверь была заперта. Она попыталась навалиться на нее плечом, но это тоже было бесполезное занятие – дверь была неподвижна.

Цех № 4: Сварочный

Скелеты сварочных аппаратов, опутанные змеями проводов, лежали на тележках. На крюках по стенам вместе с черными халатами висели маски с затемненными стеклами – их пустые глазницы смотрели в никуда, но Кате казалось, что они следят за каждым ее движением. Пауки не теряли времени даром и обтянули это все тончайшими черными нитями – паутина висела повсюду, липкая и холодная, касаясь лица, как чужие пальцы. На стене кто-то углем написал какую-то нумерацию, будто у него не было под рукой бумаги – цифры складывались в дату, и это была сегодняшняя дата. Воздух был наполнен едва уловимым запахом озона и паленой плоти.

– Стоп! – скомандовала себе Катерина. – Какой в жопу плоти? Что я несу?

И она начала усиленно растирать виски, бить себя ладонями по щекам.

После крика ей стало как-то тревожно. Почему она вдруг подумала, что здесь кого-то пытали, надев эти жуткие маски для сварки? Она заставила себя прикоснуться к одной из масок – поверхность оказалась липкой и холодной, как кожа мертвеца. Глядя на маски, она обзывала себя дурой, ввязавшейся в этот «кринж». Сколько раз она уже успела себя обвинить и оправдать за эти первые часы заточения!