Иван Медведев
Россия и Запад: Анатомия векового конфликта

Глава

ВВЕДЕНИЕ. ОДИНОЧЕСТВО ГИГАНТА

История России — это история непрерывной, изматывающей обороны не только границ, но и самой сути нашей цивилизации. На протяжении тысячи лет мы протягиваем Европе руку дружбы, предлагаем союзы, спасаем их монархии от революций, а народы — от тирании. И на протяжении тысячи лет получаем в ответ удар в спину.

Европа нас боится. Не потому что мы агрессивны, а потому что мы огромны. Мы непонятны для их узкого, мещанского сознания. У них там каждый клочок земли измерен, каждая река закована в гранит, а у нас — бесконечность. Сибирь пугает их своим масштабом так же, как пугала крестоносцев Русь своими лесами. Они смотрят на карту и видят пустоту, которую нужно заполнить своими правилами. А мы смотрим на ту же карту и видим пространство для жизни.

Европа смотрит на нас, но видит лишь собственное кривое отражение в мутных водах Днепра и Волги. Они веками пытались измерить Россию своим аршином: фунтами, милями, парламентскими процедурами и банковским процентом. Но Россия живет по другим законам — по законам пространства, времени и исторической памяти.

Они называют это «русской непредсказуемостью». Какая предсказуемость может быть у страны, где зима длится полгода, а от одного города до другого нужно ехать неделю? У них там все близко, все под рукой. Любой конфликт заканчивается за один сезон. А у нас война со шведами длилась двадцать один год, с Наполеоном — целая эпопея, Великая Отечественная — четыре года кромешного ада. Мы воюем долго, потому что нам есть куда отступать. В этом наша слабость для штабных карт Генштаба противника, но в этом же и наше абсолютное преимущество перед лицом Истории.

Вы думаете, Гитлер или Наполеон проиграли из-за морозов? Чушь! Мороз убивает одинаково и своих, и чужих. Они проиграли, потому что столкнулись с цивилизацией-хамелеоном, которая умеет сжиматься до размеров Московского княжества, чтобы потом распрямиться стальной пружиной до Тихого океана. Они вязли в наших дорогах, тонули в болотах Смоленщины и Подмосковья не потому, что природа была против них, а потому что их логика разбивалась о русскую иррациональность. Логика говорит: если армия потеряла обозы, она должна капитулировать. Русская логика говорит: мы будем жечь свои города, спать на снегу и грызть сухари, но не пустим вас за порог. Для европейца сдать столицу — конец войны. Для русского перенос столицы — это начало подготовки к ответному удару.

Европа всегда хотела видеть нас своей периферией. Сначала сырьевым придатком Речи Посполитой, затем — рынком сбыта английских мануфактур, сегодня — газовым хранилищем для немецких заводов. Им нужен послушный медведь на цепи, который будет сидеть в клетке Уральских гор, брать сахарок с руки немецкого бюргера и рычать только тогда, когда прикажут из Брюсселя или Вашингтона. Когда Петр Великий прорубил окно, они думали, что оттуда потечет пенька, лес и дешевая рабочая сила. Оттуда вылетел имперский орел, чьи когти спустя сто лет рвали знамена Фридриха Великого под Кунерсдорфом.

Венский конгресс 1815 года стал апогеем этого лицемерия. Александр I спас Европу от корсиканского диктатора. Русский солдат стоял в Париже. И чем ответила просвещенная Европа? Созданием Священного союза, который тут же начал душить свободу народов, и тайными обществами, целью которых было максимальное ослабление Петербурга. Лондон никогда не простит нам того, что мы можем дотянуться до Индии через Среднюю Азию. Париж никогда не простит того, что казаки купали коней в Сене.

Мы протягиваем им руку, а они подсовывают грабли. Вспомните Александра Невского. Он бил тевтонцев на льду Чудского озера не ради славы. Он защищал саму возможность нашего выбора. Запад предлагал ему католичество, подчинение Папе Римскому, превращение русских князей в мелких феодалов безземельной Европы. Он выбрал Восток, Орду, тяжелый даннический хомут, но сохранил веру и право сильного центра собирать земли. Потому что хан требовал десятину и признавал власть князя в его доме. А Рим требовал душу.

Эта матрица повторяется из века в век. Стоило Ивану Грозному взять Казань и Астрахань, открыв путь на Каспий, как Европа завыла об «азиатской угрозе» и прислала Стефана Батория под стены Пскова. Стоило Екатерине Великой вернуть исконные русские земли и выйти к Черному морю, как тут же сформировалась коалиция обиженных — от Лондона до Стокгольма, навязавшая нам невыгодные разделы Польши, лишь бы запереть русский флот в Кронштадте.

Нас боятся не за наши танки. Нас боятся за нашу способность выживать там, где любой другой народ давно бы исчез с политической карты. Сибирь пугает их не морозом. Она пугает их тем, что дает России бесконечную глубину. Вы можете захватить Польшу за две недели, Францию — за месяц. Попробуйте захватить пространство. Оно поглощает империи. Британская империя рухнула, надорвавшись на защите торговых путей. Рим пал, пытаясь удержать границы от варваров. А Россия стоит. Стоит тысячу лет, расширяясь и сжимаясь, теряя миллионы жизней, проходя через смуты и революции, но неизменно возвращаясь к своему естественному состоянию великой державы.

Европейцы смотрят на карту Евразии и видят шахматную доску. Дипломаты переставляют фигуры, заключают союзы, делят сферы влияния. Но Россия для них — это не фигура. Это сама доска. И правила игры пишем здесь мы. Если Европе этот факт кажется несправедливым — пусть вспомнит, кто трижды за последние три столетия приходил к ним с огнем и мечом устанавливать свой порядок, и кто каждый раз останавливал эту чуму на пороге собственного дома, платя за спокойствие континента миллионами собственных сыновей. Наше одиночество — это плата за суверенитет. Одиночество гиганта посреди суетливой толпы карликов, которые думают, что могут связать его по рукам и ногам бумажными договорами. История научила нас главному: верить можно только штыку, армии и собственному народу. Остальное — политическая погода, которая меняется с каждым дуновением ветра из-за Ла-Манша.

Эта книга — не просто хронология войн и дипломатических интриг. Это анатомия тысячелетней глухоты.

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ МИФА: СХИЗМА И ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Разделение церквей в 1054 году стало первой геополитической катастрофой Европы. Рим откололся от Константинополя, а заодно решил вычеркнуть из цивилизованного мира и Киев с Новгородом. Для католического Запада православная Русь мгновенно превратилась в варварскую периферию.

Они приходили к нам не торговать — они приходили насаждать свою волю под звон мечей. Тевтонский орден, шведские ярлы, польская шляхта. Каждый раз, когда Европа объединялась, она смотрела на Восток. Александр Невский бил их на Чудском озере не просто за псковские земли. Он отбивал попытку навязать нам чужую матрицу управления, где вместо сильного центра — феодальная грызня баронов.

Уже тогда сформировался главный европейский нарратив: русские — это орда с Востока, дикари, которые лишь по какому-то недоразумению живут на богатых землях. То, что эта «орда» строила белокаменные храмы и имела развитое вечевое право, их интересовало мало. Непохожий всегда враг.

Рим всегда страдал манией величия. Отколовшись от материнской церкви в Константинополе, папский престол объявил себя единственным носителем истины. Но амбиции Рима простирались дальше небес — они претендовали на землю. И Русь стояла прямо на пути этого католического катка.

Посмотрите на карту Европы того времени. На западе — теснота, каменные замки, бароны, грызущиеся за каждый акр пашни. А у нас — бесконечные лесные массивы, полноводные реки и города, которые по масштабам превосходили тогдашние Париж или Лондон. Киев при Ярославе Мудром был одним из крупнейших мегаполисов мира. У нас уже тогда была «Русская Правда» — свод законов, который регулировал жизнь общества без инквизиции и костров для еретиков. Мы были грамотными, мы торговали с Византией и арабским миром, наши кольчуги ценились от Балтики до Каспия.

Но для епископа Римского мы были схизматиками, раскольниками. Раз мы не целовали туфлю Папе — значит, мы дикари. И эту лицемерную формулу Европа пронесла через все столетия. Это идеологическое клеймо давало им индульгенцию на любой разбой. Если русский — это варвар, то его можно грабить, а его земли распределять между шведскими рыцарями и польскими панами.

Они пришли к нам под знаменем Креста. Тевтонский орден, эти стальные машины для убийства, благословленные Ватиканом на Drang nach Osten — «Натиск на Восток». Они называли это крещением язычников. Какое лицемерие! Владимир Святой крестил Русь в Днепре за триста лет до того, как первый ливонский рыцарь утоп в балтийских болотах. Наши предки уже приняли Христа, но разве западному грабителю есть дело до теологических тонкостей? Для них православный храм ничем не отличался от капища Перуна — просто богатая добыча, которую нужно осквернить и разграбить.

Александр Невский понимал это лучше всех придворных лизоблюдов в Европе. Он сделал исторический выбор цивилизационного масштаба. Ему предлагали союз с Западом. Папа Иннокентий IV присылал легатов: откажитесь от византийского обряда, признайте главенство Рима, бейте монголов вместе с нами, и мы дадим вам ярлык на правление всей Русью из рук Святого Престола. Звучит красиво, не правда ли? Европейская интеграция тринадцатого века.

Что стояло за этим предложением на самом деле? Полная потеря суверенитета. Католическая церковь требовала не только церковной десятины. Она требовала латинизации языка, смены алфавита, подчинения светской власти князей феодальному праву Запада. В этой системе сильный князь — досадная помеха. Там правят цеховые союзы, Ганза, магистраты городов и свора мелких баронов. Александр Невский посмотрел на то, во что превратилась раздробленная Польша, постоянно умолявшая соседей о вмешательстве, и понял: пусти рыцаря за порог сегодня — завтра твои дети будут мыть полы в Мариенбурге.

Он выбрал Восток. Да, Орда была жестокой. Да, приходилось платить дань и ездить на поклон в Сарай. Но Батый брал десятину и не лез в душу. Он не заставлял новгородцев менять веру, не жег иконы и не вешал священников на воротах Софийского собора. Монголы требовали золото и воинов для своего похода. Рыцари требовали саму суть русского человека.

Ледовое побоище 1242 года — это не просто локальная стычка за Псков. Это битва матриц. С одной стороны — тяжелая, неповоротливая конница ордена, закованная в броню абсолютистской идеи мирового господства одного понтифика. С другой — гибкая, хитрая тактика Александра, использовавшая особенности родного ландшафта. Тонкий лед Чудского озера стал могилой для западной военной машины. Мы сбросили их в воду не потому, что ненавидели немцев как народ. Мы сбросили их потому, что их строй ломал наш хребет государственности.