Антон Чёрный
Дом, в котором я умер

Глава 1

Мы встретились с тобой в момент, когда моя душа, моё психологическое здоровье находились на грани нескольких состояний. Полное разрушение в первом – осознанность неотвратимости будущего во втором, а в третьем… Я и сам не знаю, что было в третьем.

Влюбляясь каждый день в новое, я упускаю возможность здраво воспринимать реальность. Да, это может быть сложно к пониманию. Но что есть понимание? Умение сопереживать, импонировать тому или иному событию. Действию… Человеку…

Меня можно распять на кресте за всё, что происходит в данный момент в моей жизни. Причем распятие произойдет на перевернутом кресте. Не думайте, что перед вами очередная мессия с великой целью. Предвестник счастья и невероятно приятной истории. Вероятнее всего это «крик души». Осовремененный настолько, что всю пошлость выражения сего можно разобрать на цитаты для какого-нибудь семейного застолья.

А произошло это совсем недавно. Несколько лет назад. Время, когда воспоминания ещё не перешли рубеж «далёко-приятных», но и не стали «близко-трогающими». В момент, когда твой возраст становится таким же рубежом, как и время. Призрачные годы. Две цифры, которые могут сделать тебя полным идей на будущее, желанием «постигать» новые вершины и исследовать неизвестные твоему разуму миры. Да, и конечно, время, когда любое твое слово звучит резонансо и дерзко лишь из-за того, что книга была прочитана только на начальной стадии.. Но эти цифры… Они же могут отнять у тебя всё… Кроме прочтённой книги. Внутреннее мышление даёт больше, чем ворох идей и лицемерности юношества… А может я ошибаюсь?

Дом, в котором я умер

Глава 1

Пилот

Так тихо… *щёлк*

Кромешная тьма застилает мои испуганные глаза. Что сейчас произошло?

Такое чувство, что я нахожусь под водой. Вы должны знать это чувство.

Представьте, когда морозным вечером в пятницу, вы решаете провести вечер в кругу теплой ванны, бокала вина и ярко оранжевых свеч с запахом корицы. Всё должно идти так, как вы планируете. И оно идёт именно так, как и запланировали. Вы набираете вино в бокал, купленный на известном маркетплейсе, зажигаете свечи подаренные тётей на новоселье, выключаете свет и аккуратно опускаете своё тело в ванну. Оперевшись спиной о край вы в моменте погружаетесь под воду. Не из-за желания, а из-за трения. Нулевого трения… Это оно… Уши, заполненные мыльно-соленой водой от пены для ванн и ощущение мерзкого вакуума. Барабанные перепонки чешутся изнутри. Желание достать воду прерывается осознанностью полной разрухи маленькой комнаты, но машинально вы встаете, уперевшись руками о края чугунного гробика. Вода плещет в стороны, вино, налитое в бокал с дребезгом, разлетается по полу, а свечи шипят от пены. Идиллия. Неудавшийся идеальный вечер маленького человека…

В моём случае ванна - борт а320 авиакомпании «Оушен Эир Бас», вино - это спрессованный пакет томатного сока, а свечи - сигнальные огни, горящие под водой. «Встрять по уши». Идеально подобранная фраза. Забавно, но сейчас я улыбаюсь. Вызван ли приток эндорфинов резким всплеском адреналина?

Требуется. А – найти выход и Б – спасти себя.

В красном свете факела атласные сиденья пассажиров эконом-класса выглядят очень футуристично. Одиссея Капитана Влада, мать его…

А его иллюминаторы зашторены напрочь… Вы помните, такие серо - пластиковые шторы на гаражной распродаже? Именно так они и выглядят. Найти выход сложнее, когда ты не знаешь, на какой глубине находишься. И в какой момент давление сплющит борт так сильно, как девственно чистого парня фенилэтиламин в годы пубертата.

Редкие отблески умирающих аварийных ламп выхватывают из темноты лИца. Они всё ещё пристегнуты. Некоторые - с идеально ровными проборами, некоторые - с открытыми ртами, в которых уже нет воздуха… Исключительно томатный сок высшей пробы, смешанный с благородной забортной водой. Я отвожу взгляд. Не из брезгливости - из профессиональной привычки. Этикет… Пилот не должен видеть пассажиров после того, как всё «кончено». Звучит ужасно, но это правило… Неписанное правило. Как и многие другие, написанные кровью…

Требуется А - найти выход и Б - спасти себя.

Пункт «В» отсутствует. Пункт «В» - это паника, а паника - это роскошь, которую я не могу себе позволить хотя бы потому, что мои лёгкие всё ещё работают. Воздух в кабине, видимо, остался в своего рода пузыре, спрессованном где-то между отрезком бизнес-класса и тем, что раньше было дверью в кабину. Дверь вырвало. Вместе с замком, петлями и частью моей кратковременной памяти. «Макинтош» с распаянной оперативной памятью… Я помню крен. Дикий, необъяснимый левый крен, который не брали элероны. Помню голос второго пилота, сухой и бесцветный, как лётная книжка: «Командир, мы теряем…» Что мы теряем - он не договорил.

Теперь он сидит в своём кресле, уткнувшись лицом в приборную панель, а его поза выражает крайнюю степень задумчивости. Сегодня господь – это Огюст Роден.

Если бы не одно «но» - мёртвые не бывают задумчивыми. Я тянусь к его шее, чтобы проверить пульс, но вода не даёт сделать это быстро. Движения в воде - это всегда слоумо, всегда эффект замедленной съёмки в плохом артхаусном кино. Ох, как же я ненавидел эти субботы. Девять утра – стук в дверь. «Сегодня мы смотрим «Девятое положение Будды»…

*Щёлк*

Пальцы нащупывают холодную кожу. Пульса нет. Зрачки расширены. Второй пилот, двадцать семь лет, холост, мечтал накопить на свою яхту и уйти в кругосветку, теперь сам стал частью кругосветного течения. «Часть корабля – часть команды»… Смешно…

Я снимаю его ремни - машинально, как будто это может ему помочь и его тело медленно всплывает, упираясь в потолок кабины. Из его нагрудного кармана выскальзывает фотография. Она кружится в воде, словно осенний лист, и я ловлю её. Девушка. Рыжая, с веснушками и улыбкой, которая не предполагает, что её обладательницу будут рассматривать на глубине сорока - пятидесяти метров под поверхностью океана. Три метра над уровнем неба, чёрт его возьми… Я засовываю фото обратно в карман рубашки и отталкиваю его тело в сторону. Прости… Яхты в этом году не будет. Как и в следующем… Уже никогда…

*Щёлк*

Теперь - приборы. Или то, что от них осталось. Дисплеи погасли, но аварийное питание ещё теплится где-то в аккумуляторных отсеках, потому что красные лампы горят. Я знаю эту модель. A320 - старая лошадка, не с самым умным brain’ом, но с живучим сердцем. Если аккумуляторы не замкнуло, у меня есть минут сорок светового времени, прежде чем тьма станет абсолютной. И ещё меньше - кислорода.

Я делаю глубокий вдох. Воздух уже пахнет металлом и чьим-то парфюмом. Приторный, как сироп от кашля. Где - то в хвосте раздаётся металлический стон - это вода дожимает переборки, заставляя их петь свою предсмертную песню. Каждая нота - это сжатый металл, каждая пауза - это треск пластика. Я знаю эту симфонию. Я слышал её в учебных симуляторах «Спешл ЭирБас симулэйт», когда нас готовили к аварийному приводнению. Но симулятор не пахнет страхом. И в симуляторе у тебя есть кнопка «стоп»

Здесь кнопки нет. Здесь есть только я, несколько тонн воды вокруг и осознание того, что поверхность где-то там, наверху, и чтобы до неё добраться, нужно сначала выбраться из этого алюминиевого гроба. Я отстегиваю свое кресло и встаю. Вернее, пытаюсь встать - вода держит меня за плечи, как заботливая мать, не давая сделать резких движений. Идти приходится, хватаясь за поручни, за край кабины, за всё, что ещё не превратилось в плавучий мусор.

Салон встречает меня тишиной. Той самой, которую я описывал в начале. Но теперь я понимаю, что это за тишина. Это тишина после конца. Когда уже не кричат, не молятся, не плачут. Просто сидят, пристегнутые ремнями, и смотрят в спинки кресел впереди. Как примерные пассажиры. Как люди, которые до последнего верили, что командир корабля знает, что делает.

Командир корабля стоит по пояс в воде, смотрит на своих пассажиров и не знает, что делать. Потому что в лётной книжке не писали, как выводить людей через затопленный салон, когда иллюминаторы зашторены, а аварийные выходы заблокированы давлением. Я иду по проходу, касаясь спинок кресел. Шаг. Ещё шаг. Вода с каждым метром поднимается выше. К выходу на крыло - тому самому, что над левым двигателем, - не добраться: там сейчас сплошная стена воды, смешанной с керосином. Я чувствую его запах - резкий, химический, обещающий пожар, даже под водой.

Становится тяжелее подбирать слова в голове. Но это моя обязанность. Сойти с ума, как Дейви Джонс или взять себя в руки, как Артемий Лебедев. Смешно…

Значит, выход один. Через кабину. Через разбитый фонарь. Но фонарь - это оргстекло толщиной в несколько сантиметров, и у меня нет инструментов, чтобы его выдавить. А если и есть? Если я смогу разбить его, хватит ли мне дыхания доплыть до поверхности? И что будет, когда я всплыву? Ночь. Открытый океан. Отсутствие плота. Отсутствие маячка - он ушёл на дно вместе с хвостовой частью. Я знаю это так же точно, как и то, что меня уже списали. По документам мы упали в воду двадцать три минуты назад. Диспетчеры в «Эирлайнс Гилти» уже зафиксировали потерю сигнала. Спасатели уже получили координаты. Но спасатели приходят за живыми. А мёртвые не ждут.

Я возвращаюсь в кабину. Пилот всё так же парит под потолком. Его рука слегка покачивается, будто он машет мне. «Давай, командир, вытаскивай нас». Я не могу вытащить. Но я могу попробовать выбраться сам. Это не героизм. Это не трусость. Это - биология. Желание жить, вшитое в каждую клетку тела. Фенилэтиламин, о котором я вспоминал в начале, сейчас, должно быть, зашкаливает. Или адреналин. Или чёрт знает что ещё, что заставляет сердце колотиться, а мысли - становиться кристально ясными. Кристальными…

Я замечаю аварийный топор. Он крепится за креслом командира. Старый добрый пожарный топорик с рукояткой, обмотанной синей изолентой. Я хватаю его и упираясь ногами в приборную панель, начинаю бить по оргстеклу. Удар. Ещё удар. Вода гасит инерцию, но я вкладываю в каждый замах всю свою злость. На себя. На погоду. На старую железяку, которая не дотянула до полосы. Оргстекло идёт трещинами. Они расползаются, как паутина, и я понимаю, что следующий удар - решающий. Либо я пробью выход, либо вода хлынет внутрь с такой силой, что меня просто вомнёт в кресло и переломает кости.

Я бью. И мир взрывается водой. Она врывается в кабину, как живое существо, сбивает меня с ног, крутит, тащит куда-то в темноту. Я зажмуриваюсь. Топор выскальзывает из руки. Я больше не пилот. Я просто тело в потоке, щепка, которую несёт в неизвестность. Но в какой-то момент поток ослабевает, открываю глаза…

Джон Мёрфи… Идеальная мелодия из фильма «Саншайн». Если по этой истории снимут кино – заглавной темой будет именно эта композиция. Прекрасный, давящий звук….

Вокруг - тьма. Но тьма неполная. Где-то наверху, совсем далеко, я вижу свет. Размытый, колеблющийся, как мираж. Поверхность. Луна. Или, может быть, прожектор спасательного вертолёта. Я не знаю. Но я начинаю грести. Туда. Вверх. К воздуху. К жизни.

Лёгкие горят. Перед глазами плывут круги. Но я гребу. Потому что я - пилот. А пилот, даже умирая, ведёт свой корабль. Даже если этот корабль - его собственное тело.

Свет становится ярче. Ближе. Я уже чувствую, как вода меняет температуру - становится теплее. Или это мне кажется.

Я выныриваю. Резко, с хрипом, с кашлем, выплёвывая солёную воду и остатки перерботанного желудком томатнго сок. Вокруг - ночь.

Океан.

И тишина.

… « Oh, my love my darling

I've hungered for your touch

A long lonely time

And time goes by so slowly

And time can do so much

Are you still mine?

I need your love

I need your love…»

Такая же тишина, как там, внизу. Только теперь она живая. Она полна обещания, что я выжил.

Я делаю вдох. Полной грудью. И начинаю смеяться. Потому что это и есть тот самый «третий пункт», которого я не знал. О котором не писал в начале. Третье состояние - это когда ты уже умер, но ещё жив. Когда твоя душа осталась там, на глубине, среди атласных сидений и серо-пластиковых штор, а тело - вот оно, здесь, на поверхности. И оно не знает, что ему делать дальше. Потому что спасатели не придут за тем, кто умер внутри. Они ищут живых.

Но я пока не знаю, кто я. Живой или мертвый. И это, наверное, самая страшная неизвестность из всех, что мне довелось пережить.

Я переворачиваюсь на спину, раскидываю руки и смотрю на звёзды. Они такие яркие, какими бывают только в открытом океане, где нет городской засветки. И пока я смотрю на них, в моей голове крутится только одна мысль. Цитата из книги, которую я прочитал слишком рано. «Дом, в котором я умер». Я не помню автора. Не помню сюжета. Но название подходит идеально.

Потому что мой дом - это небо. И я в нём только что умер.