Сердце знает

Глава 1

«Мы не стираем боль, мы учимся идти с ней рядом — и всё равно идти вперёд».

«Мы не стираем боль, мы учимся идти с ней рядом — и всё равно идти вперёд».

Я стояла у зеркала, и собственное отражение казалось чужим — будто сквозь тонкую пелену времени на меня смотрела та девочка, что когда-то верила в чудеса. Те же тёмные волосы, тот же курносый нос, те же губы, искусанные от бесконечной тревоги Но глаза — о, эти глаза были совсем другими. В них больше не плескалась надежда, лишь усталая покорность, горькая и тяжёлая, словно свинцовая вуаль.

Четыре года. Целая вечность, сотканная из обещаний, которые Рома так легко рассыпал, как сухие листья под ногами. «Это в последний раз», «Я всё исправлю», «Ты — моё всё» Слова, что когда-то звенели в душе серебряным эхом, теперь отзывались лишь глухим, болезненным эхом пустоты. И каждый раз я верила. Каждый раз находила оправдание. А потом снова тонула в слезах, задыхаясь от горечи предательства, и всё равно позволяла ему возвращаться.

Почему? Почему я держалась за эти отношения, словно за хрупкую соломинку посреди бушующего океана? Ответ лежал в тёмных уголках моего прошлого, в тех ранах, что не заживали годами. Психолог мягко, но настойчиво повторяла: «Ваша привязанность к Роме — это эхо непрожитой боли, отголосок тех дней, когда вы отчаянно искали хоть каплю стабильности в хаосе собственного детства». И я кивала, соглашаясь с логикой, но сердце упрямо сопротивлялось, цепляясь за привычное, пусть и болезненное.

Детство Оно пахло пыльными книгами бабушкиной библиотеки и тишиной, которую так редко удавалось поймать в их квартире. Бабушка — моя тихая гавань, моя крепость. Заслуженный учитель, человек, который умел видеть в людях лучшее и терпеливо вкладывал это лучшее в свою внучку. Именно она научила меня отличать ямб от хорея, видеть красоту в строках и порядок в числах. Благодаря ей я поверила, что мир может быть справедливым, что знания — это сила, способная защитить от любых бурь. Но смерть бабушки, настигшая меня в десять лет, стала первой настоящей трещиной в этом хрупком мире.

А потом была мать — женщина, чья жизнь напоминала бесконечный, хаотичный танец на краю пропасти. Ранняя беременность, череда мужчин, алкоголь, а может, и что-то посильнее И при этом — странная, почти мистическая способность сводить концы с концами: оплачивать счета, покупать еду, делать ремонт в квартире, доставшейся от бабушки. Словно судьба бросала ей спасательные круги, но мать хваталась за них лишь для того, чтобы удержаться на поверхности, не пытаясь выплыть к берегу.

Отец ушёл, когда мне было всего три года. Измена матери стала для него непреодолимой стеной, и он просто исчез из их жизни, ни разу не позвонив, не спросив, как растёт его дочь. И в детской душе маленькой Даши поселилось тяжёлое, липкое чувство вины: будто это я была виновата в том, что отец не смог остаться.

Школа обещала мне великое будущее. Оценки, похвалы учителей, мечты о поступлении в институт Но вместо лекций и семинаров я выбрала ресторан и должность администратора — чтобы выжить, чтобы не зависеть ни от кого. А полтора года назад она съехала от матери к Роме. Светлая, просторная квартира казалась тогда настоящим спасением. Здесь никто не вторгался в мое личное пространство, не бросал косых взглядов, не нарушал хрупкий покой. Но вместо свободы я попала в другую клетку — золотую, сверкающую, но всё же клетку.

Депрессия подкрадывалась тихо, незаметно, обволакивая сознание тяжёлым туманом. И тогда появился психолог — Анна Николаевна, чьи сеансы поглощали большую часть её заработка. Я ходила к ней не столько за профессиональными советами, сколько за возможностью выговориться, быть услышанной без осуждения.

Был ещё Ваня — мой тихий якорь в бушующем море жизни. Мы просидели за одной партой всю школу: он таскал мою сменку, защищал от насмешек одноклассников, а на выпускном танцевал вальс, и в тот вечер ей казалось, что весь мир замер, чтобы полюбоваться этим моментом. Теперь же Рома запрещал общаться с Ваней, и эти запреты ранили едва ли не сильнее измен. Ваня был светом — тёплым, искренним, настоящим. Парень из детского дома, которого приёмные родители окружили любовью с первых дней жизни. Он учился в институте, возился с машинами, присылал смешные видео, заставляя хоть на минуту забыть о своих бедах. И он давно твердил: «Уходи от него, Дарья. Ты заслуживаешь большего». Но я всё никак не могла набраться смелости.

Утро началось как обычно — раньше, чем хотелось бы. Рома ещё спал, раскинувшись на кровати, словно завоеватель, вернувшийся с битвы. От него пахло виски — резко, горько, до тошноты. Я приняла душ — горячая вода смывала не только остатки сна, но и ту невидимую грязь, что оседала на душе после каждой ночи рядом с ним. В детстве я могла мыться только вечером, когда старая дверь душевой кабины, запотевшая и полупрозрачная, хоть немного скрывала от чужих, непрошеных взглядов. Теперь утренний душ стал ритуалом, способом вернуть себе контроль над собственной жизнью.

Кофемашина наконец умолкла, и в этой внезапной тишине звук капающей воды казался почти оглушительным. Аромат свежесваренного кофе витал в воздухе, но у меня не было ни малейшего желания делать глоток. Завтрак? Нет. Сегодня я поем где-нибудь на бегу, между заказами и отчетами.

Я сидела, сжимая в пальцах чашку, и пыталась ухватиться за хрупкие нити самообладания. В голове крутились те самые аффирмации, которые настойчиво советовала Анна Николаевна: «Ты достойна лучшего. Ты сильная. Ты справишься». Я выписывала их в заметки телефона, словно заклинания, способные защитить от очередного удара судьбы. И порой — о, чудо! — они и правда работали, позволяя мне на несколько часов поверить, что я не тону в этом болоте, а просто плыву по течению.

— Принеси воды, Даша, я сейчас умру, — прохрипел Рома, приподняв голову с подушки. Его лицо было одутловатым, отекшим после вчерашней гулянки, а взгляд — мутным, будто он смотрел сквозь меня.

Я молча налила воду в стакан и протянула ему. Рука едва заметно дрогнула, но я заставила себя не отводить глаз. Он схватил стакан и осушил его одним жадным глотком, словно вода могла смыть не только похмелье, но и все его грехи.

— Ты куда так рано встала? — нахмурившись, спросил он, будто мое желание жить своей жизнью было чем-то возмутительным.

— Действительно, куда? На работу. Куда еще? — мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала. Внутри все кипело, но я научилась прятать этот огонь за ледяной вежливостью.

— Ясно. Вечером забрать не смогу, у меня дела.

— Какие дела? — спросила я, уже зная, что не услышу правды. Эта фраза повторялась уже неделю, и с каждым разом она ранила чуть сильнее, хотя, казалось бы, боль должна была притупиться от частого повторения. Но нет. Она только накапливалась, тяжелая и горькая, как осадок на дне чашки.

— Надо пацанам с тачкой помочь, — буркнул он, избегая моего взгляда.

— Окей, я сама доеду, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала та обида, которая сжимала горло.

Он лишь кивнул и снова повернулся на другой бок, погружаясь в тяжелый сон, который, возможно, был для него единственным спасением от реальности. А я допила остывший кофе, механически натянула на себя рубашку и юбку, нанесла макияж, будто надевала маску, и вызвала такси.

За окном моросил дождь, небо было затянуто свинцовыми тучами, и сама природа словно вторила моему настроению. Желание идти пешком испарилось, оставив после себя лишь холодную усталость.

На работе царил привычный хаос, но в нем была своя упорядоченность, свой ритм, который я чувствовала кожей. Официанты сновали между столиками, бармен улыбался, будто знал какой-то секрет, а передо мной лежала гора бумаг и отчетов, требующих внимания. Здесь я была нужна. Здесь я что-то значила.

— Даша, привет! Евгений Сергеевич приезжал, сказал, что сегодня поменяют вывеску. Велел все проконтролировать и скинуть фотоотчет, — пробегая мимо, выпалила Настя, едва переводя дыхание.

— Привет, поняла. А в какое время приедут, не знаешь?

— Нет, но думаю, после обеда.

День понесся в бешеном темпе: бизнес-ланчи, смена вывески, разбитые графины, ругань на кухне, вечерние брони К концу смены ноги ныли от каблуков, но внутри теплилось странное удовлетворение. Я справилась. Я выстояла. И даже успела купить бутылку вина, чтобы вечером хоть ненадолго заглушить эту звенящую пустоту внутри.

Квартира встретила меня гнетущей тишиной. Здесь не было уюта — только безликие стены и чужая энергетика. Уют был там, в маленькой квартире бабушки, где пахло ванилью и старыми книгами, где каждый уголок хранил тепло ее рук. Здесь же здесь я просто существовала.

Вечерний душ, сериал, бокал красного полусладкого — мой жалкий ритуал, призванный вернуть ощущение контроля над собственной жизнью. Я вытянула усталые ноги на диване и поставила сериал на паузу. Даже тихий гул телевизора давил на виски, усиливая ту самую тяжесть, которая копилась во мне день за днем.

И вдруг — лязг дверного замка. Сердце пропустило удар. Рома? Так рано?

Он ввалился в коридор, едва держась на ногах. В воздухе тут же повисла густая волна чего-то чужеродного — не просто алкоголя, а чего-то более темного, более разрушительного.

— Ты что, пил? — я вышла в коридор и резко включила свет, будто яркий свет мог разогнать этот кошмар.

— Даша, ты такая красивая, — пробормотал он, уставившись на меня мутным, расфокусированным взглядом.

Я вгляделась в него, и от этого взгляда, пустого и расфокусированного, по спине пополз ледяной холодок. Он употребил что-то — в этом не было ни малейших сомнений. Я слишком хорошо знала эту отрешённость, эту пугающую отстранённость: точно так же смотрели на мир парни, которых приводила в дом мама. Эти воспоминания, острые, как осколки битого стекла, вонзились в сознание, и я невольно отступила на шаг, будто хотела разорвать невидимую нить, что всё ещё тянулась от него ко мне.

— Ты что, под наркотой? — голос прозвучал резче, чем я ожидала, и в нём сквозила не просто тревога — в нём была горечь осознания, что я снова стою на краю той самой пропасти, в которую падала столько раз.

Рома не ответил. Молча, с какой-то нелепой, дёрганой грацией, он начал раздеваться, пританцовывая, будто в его голове звучала только ему слышная музыка. И когда он повернулся, я увидела на его спине царапины — чёткие, яркие следы чужих ногтей. Мир на мгновение замер, сжался до этой уродливой, беспощадной детали, и внутри меня что-то надломилось. «Он обещал. Он клялся», — пронеслось в голове, и эта мысль, когда-то способная ранить до слёз, теперь лишь подлила масла в огонь.

Злость накатила горячей, удушающей волной — то ли остатки вина давали о себе знать, то ли чаша терпения наконец переполнилась, но сдерживать её больше не было сил. Она рвалась наружу, сжигая остатки иллюзий, и слова полились сами, хлесткие, безжалостные, словно я пыталась высечь ими правду, которую так долго прятала от самой себя.

— Ты клялся мне на коленях! Ты снова был с какой-то девушкой? С такой же потерянной как и ты сам?! — я кричала, и звук собственного голоса, громкий, отчаянный, эхом отдавался в пустой квартире. В ту секунду я действительно была готова схватить что угодно — вазу, стул, первую попавшуюся вещь — и швырнуть в эту иллюзию того Ромы, которого я когда-то любила. Такого яростного, такого первозданного гнева я не испытывала никогда.

— Ну было и было, чего теперь орать? Закрой рот, соседи спят, — он шагнул ближе, будто собирался обнять меня, успокоить, как непокорного ребёнка, и от этой небрежной попытки близости меня передёрнуло.

— Нет! С меня достаточно! — я отпрянула, словно его прикосновение могло оставить на коже ядовитый след. Слова срывались с губ, обжигая, и в них не осталось ни капли жалости — только голая, неприкрытая правда. — Это уже ни в какие ворота не лезет. Ты ты просто не способен жить по-человечески. Не способен быть тем, кто держит слово, кто бережёт того, кто рядом. С меня достаточно. Я ухожу. На этот раз — навсегда.

Я металась по квартире, швыряя в спортивную сумку всё, что попадалось под руку: свитер, джинсы, зубную щётку. Пальцы дрожали, но движения были резкими, уверенными, будто сама спешка придавала мне сил. Рома что-то бормотал, пытался поймать мой взгляд, но я не слушала. Не хотела слышать ни оправданий, ни пустых обещаний, ни тех слов, которые он произносил столько раз, что они давно потеряли всякий смысл.

У двери, пока я наспех натягивала ботинки, он настиг меня. Резким движением прижал к холодной поверхности двери, сомкнув пальцы на горле — не настолько сильно, чтобы лишить дыхания, но достаточно, чтобы я почувствовала тяжесть его власти, его мнимого превосходства.

— Думаешь, за этой дверью тебя ждёт свобода? Нет. Там ты поймёшь кто ты без меня. Никто. На тебя даже смотреть не будут, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этих словах прозвучала такая ледяная уверенность, что на миг мне стало по-настоящему страшно. Но лишь на миг.

Он отпустил меня. Горло саднило, дыхание вырывалось короткими, рваными вдохами, но я стояла прямо, упрямо подняв подбородок. Наклонившись, я подняла сумку, которая упала к моим ногам, выпрямилась и посмотрела на него — впервые без боли, без надежды, без желания понять.

— Знаешь, пожалуй, это даже к лучшему, — голос прозвучал неожиданно спокойно, будто буря внутри наконец улеглась, оставив после себя звенящую, чистую тишину. — После такого человека, как ты, мне хочется просто исчезнуть. Уйти туда, где никто не будет напоминать мне о том, как низко я могла пасть. Хоть в Новодевичий монастырь.

С этими словами я вышла, хлопнув дверью. Звук отозвался где-то глубоко внутри, словно ставя жирную точку в истории, которая слишком долго не хотела заканчиваться. И вдруг, вопреки всему, вопреки страху и неуверенности, я почувствовала, как по венам разливается странное, пьянящее чувство свободы. Впервые за долгие годы я была по-настоящему смелой — не потому, что не боялась, а потому, что страх больше не управлял мной.

Да, впереди меня ждала неопределённость. Да, пока мне придётся вернуться в дом матери — и эта мысль слегка холодила душу. Но даже эта перспектива казалась не такой пугающей, как ещё одна ночь в этой квартире, в этой позолоченной клетке, где любовь давно превратилась в привычку, а забота — в повод для упрёков. Теперь у меня был только один путь — вперёд. И я была готова идти по нему, даже если он окажется трудным.

Глава 2

Я стояла перед старой деревянной дверью с облупившейся краской — той самой, что знала до последней щербинки, до каждого скола, оставленного временем и чужими плечами, когда кто‑то в спешке протискивался в тесный коридор. Рука застыла в воздухе, словно онемев от тяжести того, что предстояло сделать. Я так и не решалась нажать на звонок, будто одно это движение могло перечеркнуть все робкие попытки выстроить собственную жизнь и швырнуть меня обратно в прошлое, где каждый день был битвой за право просто чувствовать себя в безопасности.

В груди разрастался тяжёлый комок, плотный, словно свинцовый шар, который тянул вниз, к полу с потёртой плиткой — каждая трещинка на нём была мне знакома, как строки из надоевшей книги, которую всё равно дочитываешь до конца. Эта квартира когда‑то была моим миром: здесь пахло мамиными пирогами и ванилью, а из старенького радио лились песни девяностых, под которые мы, смеясь, танцевали после уборки, притворяясь, что мы — самая обычная счастливая семья. Я до сих пор видела себя на том ковре с пёстрыми узорами: я раскладывала кукол, старательно устраивая им идеальные судьбы, втайне надеясь, что, если очень постараться, можно будет и свою жизнь сложить из правильных, светлых кусочков.

Теперь от прежнего уюта не осталось и следа. Сквозь щель под дверью просачивался едва уловимый, но безошибочно узнаваемый запах спирта — он вползал в сознание, как холодный сквозняк, мгновенно возвращая меня в те бессонные ночи, когда я лежала, прислушиваясь к каждому шороху за стеной, и стыд жёг изнутри, острый и беспощадный. Я снова была той самой девочкой, которая прятала бутылки, пока мама не видит, и краснела, когда одноклассники шептались у неё за спиной, зная о том, о чём никто не должен был знать.

Стоя здесь, я чувствовала, как внутри сталкиваются две силы: облегчение от того, что над головой будет крыша, пусть даже эта крыша когда‑то пропускала сквозь себя столько боли, и удушающее отчаяние от понимания, что я снова возвращаюсь в эту атмосферу, где воздух будто густеет от невысказанных упрёков и старых обид. Ладонь невольно сжалась в кулак — так крепко, что ногти впились в кожу, напоминая, что я всё ещё способна чувствовать, всё ещё могу сопротивляться.

Я вспоминала, как когда‑то клялась себе, что вырвусь отсюда, построю свою жизнь — тихую, надёжную, без вечного ожидания беды за каждым углом. С Ромой мне временами казалось, что это почти получилось: наши неловкие завтраки на маленькой кухне, его рука на моём плече в те минуты, когда тревога подступала к горлу, робкие планы на будущее, которые мы шептали друг другу перед сном. Теперь же я снова стояла у этой двери, и время будто сделало резкий шаг назад, стирая месяцы, которые я потратила на то, чтобы поверить: я достойна чего‑то лучшего.

Глубоко вздохнув, я попыталась унять дрожь в пальцах — она выдавала меня, выдавала ту самую девочку, которая так и не научилась скрывать свой страх. Надо было войти. Мама, наверное, уже слышала мои шаги на лестнице, может быть, даже подошла к двери, прислушиваясь, гадая, кто пришёл. Я выпрямила спину, словно броня из упрямства могла защитить меня от всего, что ждало по ту сторону, сглотнула горечь, скопившуюся во рту, и наконец нажала на кнопку звонка.

Звук раздался резко, пронзительно, как сигнал тревоги, как предупреждение о том, что пути назад уже нет. В голове настойчиво крутилась одна и та же мысль, повторяясь, как заклинание: «Это всего на время. Я смогу это пережить. Я сильнее, чем была тогда».

Дверной звонок звенел слишком громко для этого затхлого подъезда, где даже тишина казалась пропитанной годами невысказанных слов. Несколько секунд звенящей тишины, потом — шаркающие шаги за дверью, неторопливые, будто человек не спешил встречать судьбу. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и передо мной возникла мама. Её лицо осунулось, черты стали резче, под глазами залегли тёмные круги, но она пыталась улыбнуться — эта улыбка была такой хрупкой, что казалось, она рассыплется от первого же неловкого слова. За её спиной маячила фигура её сожителя: красное, обветренное лицо, мутный, ничего не выражающий взгляд. Он что‑то буркнул себе под нос и отвернулся к телевизору, будто моё появление не стоило даже мимолётного интереса.

— Дочка?.. — мама моргнула несколько раз, словно пыталась прогнать наваждение, не веря своим глазам. — Ты что, вернулась?

Я кивнула, стараясь не смотреть ей в глаза слишком долго — боялась, что в них увижу то, чего не хотела видеть: упрёк, облегчение или, хуже всего, ту самую усталую покорность, которая когда‑то казалась мне самой страшной вещью на свете.

— На время, мам. Только на время, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, и в нём проскользнула нотка упрямства, которую я давно не слышала. — Я потом съеду, найду что‑нибудь своё. Просто сейчас негде.

Она отступила в сторону, пропуская меня внутрь, и я шагнула через порог, стараясь не замечать кислого запаха спиртного, который здесь, внутри квартиры, становился гуще, тяжелее, словно оседал на коже, на волосах, на самой памяти, пытаясь вернуть меня в то время, когда я ещё верила, что кто‑то другой сможет сделать меня счастливой.

становится ещё гуще. Виктор бросает в мою сторону короткий, равнодушный взгляд и снова утыкается в экран.

— Хорошо, хорошо, — торопливо говорит мама, будто боится, что я передумаю — комната твоя свободна, как всегда. Располагайся.

Я киваю и быстро прохожу в свою старую комнату, закрывая за собой дверь — не на замок, просто прикрываю, но этот тихий щелчок даёт мне ощущение хоть какой‑то границы, барьера между мной и тем, что происходит за стеной.

Комната почти не изменилась. Те же выцветшие плакаты на стенах, тот же письменный стол, заваленный старыми тетрадями и безделушками. Пыль лежит тонким слоем на полках, а на подоконнике — засохший цветок в горшке, который я когда‑то поливала каждый день.

Снимаю куртку, вешаю на спинку стула и начинаю наводить порядок. Движения почти автоматические: вытираю пыль влажной тряпкой, выбрасываю мусор, перекладываю вещи так, чтобы они хотя бы выглядели аккуратно. Открываю окно — в комнату врывается прохладный воздух, он немного разбавляет затхлый запах квартиры.

Постель давно не менялась, но я всё равно застилаю её чистым покрывалом из сумки. Расправляю складки, провожу ладонью по ткани — она пахнет стиральным порошком, чем‑то свежим, и это даёт крошечное ощущение контроля над ситуацией.

Ложусь на кровать, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза. Тело ноет от усталости — не столько физической, сколько душевной. В голове крутятся мысли: о Роме, о том, как всё пошло не так, о маме, о том, что я снова здесь, в месте, из которого так хотела вырваться.

Но постепенно шум за стеной — гул телевизора, невнятные голоса — отдаляется, становится фоновым, почти незаметным. Дыхание выравнивается. Я чувствую, как напряжение покидает мышцы, как тяжесть в груди немного ослабевает.

«Это всего на время», — повторяю про себя, как мантру. — «Я смогу это пережить. Я сильнее, чем была тогда».

И под этот внутренний шёпот, под далёкий гул города за окном, я наконец погружаюсь в сон — неглубокий, тревожный, но всё же дающий хоть немного отдыха.

Дни потянулись однообразной чередой. Каждое утро я вставала на час раньше, чтобы успеть собраться до того, как проснутся мама с Виктором. Тихо, почти бесшумно, заваривала кофе в своей кружке — той самой, с отколотым краем, которую хранила со школьных времён. Старалась не шуметь, не привлекать внимания.

На работе дышалось легче. В ресторане царила суета: забронированные столики, отчёты, разработка нового меню — всё это отвлекало, давало ощущение нормальной жизни. Коллеги шутили, спрашивали, как дела, и я отвечала «всё хорошо», выдавливая улыбку. Никто не догадывался, что после рабочего дня меня ждёт не уютная квартира, а напряжённая атмосфера родного дома.

Возвращаясь вечером, я заранее готовилась к неизбежному. Виктор уже сидел на диване перед телевизором, с банкой пива в руке. Стоило мне войти, как его взгляд тут же лип ко мне — тяжёлый, оценивающий, вызывающий приступ тошноты.

— О, кто это у нас тут? — хрипловато растягивал он слова. — Красавица вернулась. А я уж думал, ты решила нас бросить, ха‑ха!

Я молча проходила мимо, стараясь не смотреть в его сторону.

— Чего молчишь? Не хочешь со мной поболтать? Я ведь добрый, когда в настроении — он противно подмигивал, и я ускоряла шаг, почти бежала к своей комнате. Мама будто не замечала происходящего. То ли действительно не видела, то ли не хотела замечать. Она кивала мне рассеянно:

— Устала, доча? Поесть хочешь?

— Нет, спасибо, я не голодна, — отвечала я, закрываясь в своей комнате.

Внутри всё кипело от бессилия. Я садилась за стол, раскладывала бумаги с работы, пыталась сосредоточиться на задачах, но мысли крутились вокруг одного: как долго я смогу это терпеть?

Однажды вечером, когда я развешивала постиранное бельё в ванной, Виктор неожиданно возник в дверях.

— Помочь? — протянул он, делая шаг ко мне.

— Я сама справлюсь, — резко ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце забилось чаще.

— Да чего ты такая колючая? — он ухмыльнулся, облокотившись о косяк. — Молодая, красивая зря время тратишь на одиночество.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Руки задрожали, но я заставила себя говорить твёрдо:

— Пожалуйста, оставьте меня в покое. И не стойте в дверях — мне нужно выйти.

Он нехотя отошёл в сторону, но его взгляд, брошенный вслед, был таким, что по спине пробежали мурашки.

Вернувшись в комнату, я села на кровать и обхватила себя руками. Стало по‑настоящему страшно. Я достала блокнот и начала считать: зарплата, расходы, аренда Сколько ещё нужно копить, чтобы съехать отсюда? Цифры получались неутешительными — минимум три месяца, если экономить на всём.

Ночью я долго не могла уснуть. За стеной слышались голоса: невнятное бормотание Виктора, мамин усталый голос. Я лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и повторяла про себя: «Ещё немного. Я выдержу. Главное — не терять голову, не сорваться. Найти жильё, накопить денег, начать всё сначала».

В голове уже зрел план: поговорить с коллегой Леной — она как‑то упоминала, что её сестра ищет соседку. Может, это шанс? Нужно только набраться смелости и сделать первый шаг.

Однажды после работы я решила пройтись пешком — нужно было проветрить голову, избавиться от ощущения липкого взгляда Виктора, который преследовал меня весь вечер. Ноги сами привели меня к старому стадиону школы, где я училась.

Асфальт потрескался, сетка на воротах местами порвалась, но беговые дорожки всё ещё выглядели ухоженными. И посреди всего этого, в оранжевой спортивной жилетке и чёрных шортах, бегал Ваня. Он делал круги по стадиону, ритмично дыша, сосредоточенно глядя вперёд.

Я замерла, наблюдая за ним. В груди что‑то ёкнуло: как же здорово он выглядит — подтянутый, энергичный, с этой своей фирменной улыбкой, которую он всегда дарил всем вокруг. В школе Иван всегда был рядом — помогал с математикой, провожал до дома, дарил маленькие подарки на 8 Марта. А потом появился Рома Он сразу дал понять: «Или я, или он». И я выбрала. Перестала отвечать на звонки Ивана, избегала встреч, даже когда он пытался заговорить со мной в городе.

Ваня закончил очередной круг и заметил меня. Остановился, вытер пот со лба и направился ко мне. На лице — искренняя, широкая улыбка.

— Дарья? — он единственный человек, кроме бабушки, кто всегда звал меня так, подошёл ближе, не скрывая радости. — Ты? Вот так встреча! Какими судьбами?

Я неловко улыбнулась:

— Да вот решила пройтись после работы. А тут стадион, воспоминания нахлынули

— И не говори, — Ваня кивнул. — Я тут почти каждый вечер бегаю. Держать себя в форме надо. — Он помолчал и внимательно посмотрел на меня. — Ты какая‑то бледная. Всё в порядке?

Я вздохнула. Внезапно мне захотелось выговориться — тому, кто знал меня давно, кто не судил, кто просто был другом.

— Нет, не всё, — призналась я. — Я рассталась с Ромой. Опять. Из‑за его измены. В который раз он клялся, что это в последний раз, что изменится А я верила. Глупо, да?

— Не глупо, — серьёзно ответил Иван. — Глупо было ему верить столько раз. Ты достойна большего.

Я опустила глаза:

— Я снова переехала к маме. На время, пока не накоплю на своё жильё. Но там — я запнулась. — Там её сожитель. И он ведёт себя неуместно. Смотрит так, что противно. Говорит гадости.

Лицо Ивана помрачнело:

— И ты там одна с ними?

— Ну, мама она как будто не замечает. Или не хочет замечать.

Он помолчал, потом решительно сказал:

— Слушай, у моих родителей есть небольшая квартира в другом районе. Они её сдают, но сейчас жильцы съехали. Я могу попросить, чтобы отдали её тебе. На льготных условиях, почти даром. Пока не встанешь на ноги.

Я подняла на него глаза, не веря:

— Ваня, я не могу Это слишком много.

— Ничего не слишком, — он мягко улыбнулся. — Ты же мой друг. Была им в школе, остаёшься сейчас. И я не могу спокойно смотреть, как ты мучаешься.

В груди у меня что‑то дрогнуло. Впервые за долгое время я почувствовала, что не одна. Что есть кто‑то, кто готов помочь просто так, без условий и требований.

— Спасибо, — тихо сказала я, и в голосе прозвучала неподдельная благодарность. — Правда, спасибо. Я я подумаю. Но уже то, что ты предложил, очень много для меня значит.

— Думай недолго, — подмигнул Иван. — Я завтра позвоню родителям, уточню. И дам тебе знать. А пока — он кивнул в сторону выхода. — Давай я тебя провожу до дома? Просто до угла, чтобы ты спокойно дошла.

Я кивнула, и мы пошли рядом — медленно, в одном ритме, как когда‑то в школе. Я украдкой взглянула на Ивана: он шёл, слегка улыбаясь, и в этот момент мне вдруг стало так спокойно, как давно не было.

И впервые за последние недели я почувствовала, что, возможно, всё не так безнадёжно. Может, эта встреча — не случайность, а знак, что пора что‑то менять. Что я действительно достойна лучшего — и в отношениях, и в жизни в целом.

Прошла примерно неделя. Всё это время я и Ваня виделись почти каждый вечер. Мы гуляли по городу, разговаривали обо всём на свете — о работе, о детстве, о планах на будущее. С ним было так легко: не нужно было притворяться, подбирать слова, бояться какой‑то реакции. Он просто слушал, понимал и поддерживал.

Рома пытался вернуть меня. Звонил, писал сообщения — сначала нежные, потом всё более настойчивые, а под конец даже угрожающие. «Ты пожалеешь, что бросила меня», «Никто тебя так любить не будет». Но я больше не чувствовала ничего. Его слова отскакивали, как от стены. Я наконец‑то увидела его настоящего — эгоистичного, лживого, неспособного на искренность.Работа шла своим чередом: отчёты, встречи, дедлайны, один за другим, словно звенья цепи, которую я методично перебирала, стараясь не замечать, как они тянут меня вниз. Но теперь, когда тяжёлый день подходил к концу, меня больше не ждала гнетущая атмосфера маминой квартиры и едкие, царапающие душу реплики Виктора. Вместо этого впереди мерцал тёплый, почти нереальный островок спокойствия — прогулки с Ваней.

Мы бродили по набережной, смеялись, подшучивали друг над другом, вспоминали школьные годы — те беззаботные времена, когда казалось, что впереди только хорошее, а любые беды можно прогнать одной крепкой дружбой. С каждым таким вечером я всё отчётливее понимала: я не одна. Рядом был человек, который не просто слушал, а слышал меня, который заботился не из чувства долга, а потому, что ему действительно было не всё равно. И это тихое, надёжное тепло постепенно растапливало лёд, сковывавший моё сердце столько лет.

В тот вечер мы с Ваней долго стояли у реки, глядя, как тёмная вода отражает дрожащие огни города. Он увлечённо рассказывал про свою новую работу, про планы открыть спортивный клуб для подростков — и в его голосе звучала такая искренняя страсть, что я невольно улыбалась, ловя себя на мысли: как же хорошо, когда рядом тот, кто не просто живёт день за днём, а горит какой‑то большой мечтой и этим огнём понемногу зажигает и тебя.

— Пора домой, — вздохнула я, взглянув на часы, и в этом вздохе смешались лёгкая грусть от того, что вечер заканчивался, и привычное напряжение от мысли о том, что ждёт меня за порогом родного дома. — Завтра рано вставать.

— Давай я тебя провожу? — привычно, без напора, но твёрдо предложил Ваня. В этом его предложении не было ни капли давления — только желание убедиться, что со мной всё будет в порядке.

— Всё в порядке, тут недалеко, — ответила я, стараясь улыбнуться как можно непринуждённее. — Увидимся завтра?

— Конечно. Хорошего вечера, Даш, — он слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что на мгновение мне показалось: если держаться за это тепло, никакая тьма не сможет меня достать.

Я помахала ему рукой, повернулась и пошла по тихой улице, чувствуя, как с каждым шагом остатки дневной усталости смываются прохладным вечерним воздухом. Но стоило мне свернуть в свой двор, как этот хрупкий покой начал рассыпаться. В подъезде пахло сыростью и чем‑то прогорклым, будто само пространство здесь было пропитано годами безысходности. Поднимаясь по лестнице, я слышала, как в квартире сверху громко играет музыка — басы отдавались в висках глухим, раздражающим ритмом.

Открыв дверь своим ключом, я на секунду замерла, прислушиваясь. Из ванной доносился шум воды — мама принимала душ. На кухне, как всегда, сидел Виктор. Перед ним стояла бутылка пива, тускло поблёскивая в свете одинокой лампы. Когда я вошла, он поднял глаза и расплылся в той самой неприятной улыбке, от которой по коже бежали мурашки.

— О, красавица вернулась, — хрипло протянул он, медленно поднимаясь из‑за стола. Его движения были нарочито неторопливыми, будто он хотел показать, что здесь хозяин только он. — А я тут один скучаю Может, составишь компанию?

Я инстинктивно попятилась в сторону своей комнаты, стараясь держаться ближе к стене, чтобы между нами оставалось хоть какое‑то расстояние.

— Нет, спасибо. Я устала, хочу отдохнуть, — голос прозвучал ровно, но в нём дрожала едва уловимая дрожь, которую я отчаянно пыталась скрыть.

Но он шагнул ко мне, отрезая путь к двери. Его дыхание отдавало спиртным, а взгляд был мутным, жадным, словно он уже заранее считал, что сопротивление бесполезно.

— Да чего ты ломаешься? — он протянул руку, пытаясь схватить меня за плечо, и в этом жесте было столько грубой самоуверенности, что внутри у меня всё сжалось от отвращения и страха. — Давай, не строй из себя недотрогу

Сердце заколотилось где‑то в горле, перекрывая дыхание. Я отступила ещё на шаг и вдруг спиной наткнулась на край кухонного стола. Мир на мгновение сузился до этой тесной кухни, до тяжёлого запаха пива и до ощущения, что выхода нет. И тут под рукой оказался нож — тот самый, которым утром я резала яблоко, и который так и остался лежать на столешнице, забытый в утренней суете.

Всё произошло в какие‑то доли секунды — время будто раскололось на крошечные осколки, и в каждом из них умещалась целая вечность. Я не думала, не взвешивала, не пыталась найти слова. Я просто действовала, повинуясь первобытному инстинкту самосохранения. Нож оказался в моей руке, и я инстинктивно выставила его перед собой, как щит, как последнюю преграду между мной и этой надвигающейся угрозой.

Виктор, не ожидавший от меня такого сопротивления, налетел прямо на него. Лезвие скользнуло по его животу, оставив тонкую, стремительно темнеющую полосу.

Он охнул, резко отшатнулся и схватился за место удара. Сквозь пальцы потекла кровь, алые капли падали на потёртый линолеум, и этот тихий, зловещий звук — кап, кап, кап — на секунду перекрыл даже бешеный стук моего сердца.

Глава 3

В этот миг дверь ванной с резким скрипом распахнулась, будто сама квартира, напряжённая до предела, не выдержала этой тишины перед бурей. Мама, закутанная в поношенный халат, выскочила в коридор — и замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Её взгляд метался между мной, застывшей с ножом в руке, Виктором, скрючившимся у стола, и тёмными каплями крови, расползавшимися по потёртому линолеуму, будто зловещие кляксы на старой фотографии.

— Даша?! — её крик резанул по нервам, пронзительный и отчаянный, в нём смешались ужас и гнев. — Что ты наделала?! Ты что, совсем с ума сошла?!

— Мам, он он ко мне приставал! — слова рвались из груди, путались, спотыкались друг о друга, а голос предательски дрожал, выдавая всю ту панику, что сжимала горло стальным обручем.

— Врёшь! — рявкнул Виктор, с усилием приподнимаясь, и в его хриплом голосе звенела не боль, а ярость загнанного в угол зверя. — Сама на меня набросилась!

— Ты всегда была неблагодарной! — мама не слушала, не хотела слышать — она кричала, и каждое слово падало, как тяжёлый камень, разбивая последние остатки надежды на то, что меня поймут. — Мы тебя приютили, а ты на нас с ножом?!

Паника накрыла меня удушающей волной, стирая границы реальности. Мир съёжился до размеров этой тесной кухни, пропитанной запахом железа и старых обид. В ушах нарастал гул, похожий на рёв далёкого шторма, а руки тряслись так сильно, что лезвие едва не выскользнуло из пальцев. Я попятилась, пока не упёрлась спиной в холодную стену, будто она могла стать хоть какой‑то защитой.

«Что делать? Что делать?» — эта мысль билась в голове, как раненая птица, не находя выхода. И вдруг сквозь этот хаос прорвалось одно имя — Ваня. Перед глазами всплыли его слова, сказанные когда‑то с той спокойной уверенностью, которая всегда меня успокаивала: «Если что — звони в любое время. Я приеду».

Трясущимися пальцами я выхватила телефон, экран скользнул под влажными подушечками, размывая иконки. Пальцы путались, не слушались, но я упрямо нажала на его номер, цепляясь за эту тонкую нить спасения, как утопающий за соломинку.

— Ваня — мой голос сорвался, превратился в хриплый шёпот, в котором утонули все слова, кроме самых главных. — Мне страшно. Мне нужна помощь. Пожалуйста, приезжай. Сейчас.

В трубке что‑то быстро заговорили, но слова растворялись в шуме, заполнявшем уши, превращаясь в бессмысленный гул. Телефон едва не выскользнул из судорожно сжатых пальцев, но я вцепилась в него, будто он был единственным якорем в этом бушующем море.

А мама всё кричала, не останавливаясь, её голос становился всё выше, всё резче, словно она пыталась заглушить не меня, а собственный страх:

— Что ты наделала?! Ты его чуть не убила! Да как ты могла?! Он же он же мой мужчина!

Виктор, скрючившись, сидел на полу, зажимая рану рукой, и кровь просачивалась сквозь пальцы, капая на линолеум с тихим, зловещим звуком, который врезался в сознание, как удары молотка. Он что‑то хрипло бормотал — то ли ругательства, то ли стоны, — но смысл этих слов терялся в хаосе.

— Он ко мне приставал, мам! — я попыталась перекричать её, голос срывался, ломался, но я не могла позволить себе замолчать. — Он меня трогать начал, я испугалась

— Врёшь! — заорала мама, и в этом крике прозвучала не просто злость, а вся горечь её собственной жизни, которую она теперь обрушивала на меня. — Ты всегда была неуправляемой! С детства! А теперь ещё и на убийство пошла!

Мир поплыл перед глазами, теряя чёткие очертания. Я прижалась к стене, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы, оставляя на коже холодные дорожки. В голове билась одна беспощадная мысль: «Всё кончено. Меня посадят. Это конец».

И в этот самый миг, когда тьма казалась абсолютной, раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Я вздрогнула, и сердце пропустило удар, а потом забилось где‑то в горле, гулко и отчаянно.

Ваня.

Он ворвался в квартиру — бледный, с напряжёнными чертами лица, но в его движениях чувствовалась собранность человека, который привык действовать, а не терять время на пустые слова. Его взгляд мгновенно охватил всю сцену: я, прижавшаяся к стене с ножом в дрожащей руке; Виктор, скорчившийся на полу в луже собственной крови; мама, кричащая и размахивающая руками, будто пыталась отогнать кошмар, который сама же и создала.

— Дарья, — он подошёл ко мне, его голос звучал ровно, твёрдо, и эта спокойная уверенность пробилась сквозь пелену паники. Осторожно, почти нежно, он взял нож из моих онемевших пальцев и положил его на стол, словно убирая с нашего пути последнее препятствие. — Всё хорошо. Я здесь.

Его голос звучал так спокойно, так уверенно, что на долю секунды паника отступила, словно отступила тёмная волна, обнажив на миг твёрдую, надёжную почву под ногами. Он взял моё лицо в ладони, тёплые и сильные, и большим пальцем осторожно стёр слёзы с моей щеки — этот жест был таким бережным, таким бесконечно родным, что внутри что‑то дрогнуло и чуть не сломалось от одной только нежности.

— Дыши. Глубоко. Вдохни и выдохни. Вот так. Ещё раз, — он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась та самая твёрдость, на которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

Я пыталась следовать его совету, но дыхание всё равно сбивалось, а слёзы лились ручьём, смывая остатки самообладания.

— Всё кончено, Ваня, — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, ломким, будто принадлежал кому‑то другому, тому, кто уже смирился с поражением. — Меня посадят. Мама сделает всё, чтобы меня посадили

— Тише, — он обнял меня, крепко, но бережно, словно боялся, что я рассыплюсь от одного неосторожного прикосновения. Прижал к себе, и я уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах, который вдруг стал единственным островком реальности в этом безумии. — Никто тебя не посадит. Мы во всём разберёмся. Я не позволю.

В этот момент снаружи донеслись первые, ещё далёкие, но стремительно нарастающие звуки сирен. Они резали тишину, как лезвие по туго натянутой струне, и от этого звука по спине пробежал ледяной холодок. Мама, не теряя ни секунды, уже успела вызвать скорую. Через считаные минуты в квартире появились медики — резкие, собранные, привыкшие к хаосу, они быстро оценили ситуацию и тут же начали оказывать помощь Виктору.

— Кто это сделал? — строго спросил один из врачей, обводя взглядом комнату, и в его тоне не было ни сочувствия, ни осуждения — только холодная необходимость выяснить факты.

Мама не колебалась ни мгновения. Она ткнула в меня пальцем, и этот жест был таким резким, таким беспощадным, что мне показалось, будто меня ударили.

— Она! Моя дочь! Она на него с ножом набросилась! Без всякой причины!

— Это неправда! — я рванулась вперёд, чтобы возразить, чтобы хоть как‑то защитить себя, но Ваня крепко сжал мою руку, удерживая рядом, не давая сорваться в новую бурю.

И тут он вдруг шагнул вперёд — спокойно, уверенно, будто принимал на себя удар, который предназначался мне.

— Я, — произнёс он чётко, громко, и его голос прозвучал в этой комнате, как раскат грома, сметая все сомнения. — Это сделал я.

Мы с мамой одновременно уставились на него — в её взгляде читался шок, в моём — немой ужас, смешанный с непониманием.

— Ваня, что ты — начала я, но он перебил, не сводя с меня глаз, и в этом взгляде было столько решимости, что у меня перехватило дыхание.

— Я пришёл к Даше, увидел, что этот мужчина на неё нападает. Я защищал её. Взял нож со стола и ударил его.

— Но — я задыхалась от шока, слова не складывались, мир вокруг будто треснул по швам. — Ты же не был здесь! Ты не мог

— Даша, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни тени сомнения, ни намёка на колебания. — Я тебя люблю. Всегда любил. И я не позволю, чтобы из‑за этого подонка ты испортила себе жизнь. Всё будет хорошо.

Медики уже уложили Виктора на носилки, и комната вдруг показалась странно пустой, несмотря на то что в ней по‑прежнему толпились люди. Полицейские, вызванные врачами, подошли к нам. Один из них достал блокнот, взгляд его был внимательным, цепким, привыкшим замечать малейшие детали.

— Пройдёмте с нами, молодой человек, — обратился он к Ване, и в этой фразе не было ни враждебности, ни сочувствия — просто сухая необходимость следовать протоколу.

Ваня кивнул, на мгновение задержался, ещё раз крепко сжал мою руку и мягко улыбнулся — так, будто хотел сказать без слов: «Доверься мне. Всё будет в порядке».

— Не волнуйся. Доверь это мне. Я позвоню, как только смогу.

— Нет! — я схватила его за рукав, пальцы впились в ткань, как будто это прикосновение могло удержать его здесь, в безопасности. — Ваня, не надо! Это же я

— Даша, — он мягко, но непреклонно отстранился, и в этом движении чувствовалась та самая внутренняя сила, которую я всегда в нём видела, но никогда до конца не осознавала. — Я всё решил. Доверься мне.

Его увели. Мама всё ещё кричала что‑то вслед, сыпала обвинениями, грозилась «посадить в тюрьму», но её слова доносились до меня словно сквозь вату, теряя смысл, превращаясь в бессмысленный шум. Я почти не слышала её — всё моё внимание было приковано к тому, как Ваня уходит, и с каждым его шагом в груди что‑то сжималось от смеси ужаса, благодарности и полного неверия в происходящее.

Полицейские задали мне несколько вопросов, записывали показания, кивали с тем сдержанным видом, который ничего не обещал, но и не отнимал последней надежды.

— Разберёмся, — повторяли они, и эти слова звучали одновременно и как обещание, и как приговор.

Когда они ушли, мама повернулась ко мне — её лицо было искажено злобой, черты заострились, и в этот момент она казалась мне чужой, далёкой, словно мы никогда не были связаны ничем, кроме случайности рождения.

— Из‑за тебя всё! Теперь его посадят, а всё из‑за твоей глупости!

Я не стала спорить. Не было ни сил, ни желания оправдываться. Молча прошла в свою комнату, закрыла дверь, отрезав себя от этого крика, от всей этой боли, и опустилась на кровать. Руки всё ещё дрожали, и эта дрожь не унималась, будто тело никак не могло поверить, что опасность миновала — или, напротив, только начиналась.

В голове снова и снова крутились слова Вани: «Я тебя люблю. Всё будет хорошо». Но как может быть хорошо, когда из‑за меня невиновный человек рискует попасть в тюрьму? Как я смогу жить с этим грузом, зная, что он взял на себя мою вину?

Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и в этот миг в кармане тихо завибрировал телефон. Сообщение от Вани. Я схватила его, пальцы едва слушались.

«Не переживай. Всё под контролем. Верю, что правда восторжествует. Держись».

Экран светился в дрожащих пальцах, и эти простые слова вдруг стали единственной опорой в мире, который рушился вокруг.

Слёзы снова покатились по щекам, но на этот раз в них дрожала не только горечь — в них мерцала слабая, едва уловимая искра надежды, такая хрупкая, что казалось, один неверный вздох — и она погаснет. Но я цеплялась за неё, как за последнюю соломинку в бушующем море.

Прошло два дня — долгих, тягучих, наполненных звенящей тишиной, которая давила на виски сильнее любого крика. Я почти не выходила из комнаты, будто стены могли стать щитом от того, что творилось за пределами этого маленького убежища. Телефон лежал рядом — холодный, безжизненный, словно отключённый от всего мира. И всё же я то и дело хватала его, проверяла экран, надеясь увидеть хоть строчку от Вани, хоть одно слово, которое вернёт мне ощущение, что он где‑то там, живой, борется, ждёт. Но тишина была безжалостной. Никто не говорил, где он, что с ним, и эта неизвестность разъедала душу, как кислота.

На работу я не ходила. Сначала отпросилась на пару дней, сославшись на болезнь, но в глубине души понимала: скоро придётся что‑то решать. А я не могла. В голове бесконечно крутились одни и те же слова, превратившиеся в безжалостный приговор: «Это из‑за меня. Ваня в тюрьме из‑за меня». Они звучали в такт каждому удару сердца, не давая ни минуты покоя.

Мама почти не появлялась дома. То в больнице — прощалась с Виктором, который умер от внутреннего кровотечения спустя несколько часов после госпитализации. То в участке — давала показания, настаивая на самом суровом наказании для Вани. Она словно сошла с ума от горя и жажды мести, и в этом безумии её единственной целью стало разрушить всё, что мне дорого. Теперь я была для неё не дочерью, а воплощением всех бед, обрушившихся на её жизнь.

Вчера она ворвалась в мою комнату — глаза красные, воспалённые, волосы растрёпаны, будто она сражалась с невидимым врагом и проиграла эту битву.

— Из‑за тебя всё! — кричала она, и голос её срывался на хриплый, надрывный крик. — Ты всегда была проклятием для этой семьи! Сначала отец ушёл, потому что не выдержал твоей истеричности, теперь Виктор А этот мальчишка сядет из‑за тебя! И ты тоже ответишь! Я сделаю всё, чтобы тебя засудили как соучастницу!

Я молча слушала, сжавшись на кровати, стараясь стать как можно меньше, раствориться в тени, исчезнуть. Спорить было бесполезно: она не слышала меня, не хотела слышать. Для неё я превратилась в монстра, в разрушительницу, в причину всех её несчастий.

В кармане тихо завибрировал телефон. Я вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу, но это был не Ваня. Сообщение от Лены, моей коллеги:

«Даша, ты как? Держись. Я узнала кое‑что про Ивана. Его пока держат в СИЗО до суда. Говорят, обвинение серьёзное — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть. Срок может быть большой. Но есть адвокат, который готов взяться за дело. Он работал с братом моего бывшего мужа. Если хочешь, я свяжу вас».

Руки задрожали так сильно, что экран поплыл перед глазами. Я перечитала сообщение несколько раз, пытаясь уложить в сознании эти страшные слова: «умышленное», «повлёкшее смерть». Они звучали как приговор, как ледяной приговор, вынесенный не судом, а самой судьбой. Ваня — добрый, отзывчивый, тот, кто никогда в жизни никого не обидел всерьёз, — и вдруг такое обвинение. Это не укладывалось в голове, противоречило всему, что я знала о нём.

Я быстро напечатала ответ, пальцы путались, нажимали не те клавиши, но я упорно исправляла ошибки, будто сама точность слов могла хоть немного исправить ситуацию:

«Да, Лена, пожалуйста. Свяжи меня с этим адвокатом. Я сделаю всё, что нужно».

Через час она прислала номер и имя: Андрей Сергеевич Морозов. Я набрала его дрожащими пальцами, и каждый гудок отзывался в груди глухим эхом.

— Здравствуйте, — голос сорвался, дрожал, выдавая всю ту бурю, что бушевала внутри. — Меня зовут Даша. Мне очень нужна ваша помощь. Мой друг, Иван Петров, арестован по обвинению в причинении тяжкого вреда Он невиновен. Он взял вину на себя, чтобы защитить меня.

— Понимаю, — спокойно ответил мужчина, и в этой спокойной уверенности, лишённой пафоса, было что‑то, что заставило меня чуть-чуть выдохнуть. — Давайте встретимся. Завтра в 11:00 у меня в офисе. Принесите все документы, которые у вас есть: протоколы, показания, любые свидетельства. Мы попробуем выстроить защиту.

Положив трубку, я замерла, прислушиваясь к себе. Впервые за эти дни внутри что‑то шевельнулось — не отчаяние, не бессилие, а робкий, но настойчивый проблеск надежды. Он был похож на первый луч солнца после долгой, тёмной ночи.

Ночью я не могла уснуть. Лежала, глядя в темноту, и перед глазами стояло лицо Вани в тот вечер: твёрдое, решительное, когда он произнёс: «Я тебя люблю. Всё будет хорошо». Он сделал это осознанно, понимая, чем рискует, зная, что его ждёт. И теперь я была обязана сделать всё, чтобы оправдать эту жертву, чтобы спасти его.

Утром я встала, заставила себя принять душ, оделась. Впервые за два дня приготовила себе завтрак. Руки всё ещё дрожали, предательски подрагивали, но я упрямо заставляла себя есть, кусочек за кусочком, словно каждое движение возвращало мне силы, которых так не хватало. Нужно было собраться. Нужно было стать сильной — не для себя, а ради него.

Перед выходом из дома я заглянула в мамину комнату. На столе лежали бумаги — копии показаний, какие‑то документы из полиции. Я быстро пробежала глазами по строчкам: мама действительно настаивала на максимальном сроке для Вани, утверждала, что он напал на Виктора без причины, а я — его сообщница. Каждое слово было как удар, но я стиснула зубы, не позволяя себе сломаться. Сердце сжалось, но я взяла себя в руки.

Выходя из квартиры, я глубоко вздохнула, вбирая в себя холодный воздух подъезда, будто он мог закалить меня для того, что ждало впереди. Впереди был офис адвоката, тяжёлый разговор, борьба, возможно, долгая и изнуряющая. Но теперь я знала одно: я не сдамся. Не позволю, чтобы из‑за лжи и мести жизнь Вани была сломана. И моя — тоже.