Механик и правда. Книга 5

Глава 1

Ночь в камере на Лубянке тянулась бесконечно, как умирающий звук колокола, который никак не замолкал, зависнув в воздухе тяжелой, свинцовой нотой, въедаясь в сознание и не давая покоя. Оболенский лежал на жёсткой деревянной скамье, вглядываясь в потолок, покрытый трещинами, напоминавшими карту неведомой страны — страны, где он теперь был пленником, где время текло иначе, где каждый час казался вечностью, а каждая минута — столетием. Трещины на потолке, казалось, складывались в узоры, похожие на лица — знакомые лица, которые он не мог узнать, но которые смотрели на него с насмешкой, с жалостью, с болью. Он следил за ними глазами, пока они не расплывались в темноте, оставляя после себя лишь ощущение тревоги и безысходности.

Камера была маленькой, не больше трёх шагов в длину и двух в ширину. Стены, покрытые слоями старой краски, которая местами облупилась, открывая серый, шершавый бетон, казались живыми — они дышали сыростью и холодом, источая запах плесени, гнилой древесины и чего-то ещё, металлического и кислого, что заставляло желудок сжиматься. Пол был бетонным, холодным, с выбоинами и трещинами, в которых чернела давно засохшая грязь. Единственным источником света была маленькая лампочка под потолком, прикрытая ржавым абажуром, которая горела тусклым, желтоватым светом, едва освещая комнату, оставляя углы в густой, непроглядной темноте, где, казалось, прятались тени прошлых обитателей.

Скамья, на которой он лежал, была грубо сколочена из нестроганых досок, с занозами, которые впивались в тело через тонкую одежду. Она была привинчена к полу, и её невозможно было сдвинуть с места. Под головой вместо подушки лежал тощий, вытертый матрас, набитый соломой, которая давно превратилась в труху, и от которого исходил запах сырости и чего-то давно забытого, человеческого. Единственной другой мебелью в камере было ржавое ведро в углу — омерзительное, с облупившейся эмалью, от которого исходил тот же тошнотворный запах, что и от всего остального. Запах этот въелся в ноздри, и Оболенскому казалось, что он чувствует его даже во сне.

Где-то в глубине коридора слышались шаги — тяжёлые, размеренные, шаги охранников, которые каждую минуту могли остановиться у его двери. Каждый звук заставлял его сердце сжиматься в предчувствии нового допроса, нового удара, новой попытки сломать его. Он не знал, сколько времени прошло — часы? Дни? Недели? Время здесь потеряло смысл, растворившись в темноте и холоде, как соль в воде. Казалось, что он находится здесь уже целую вечность, и что эта вечность никогда не закончится, она будет длиться до тех пор, пока он не сломается или не умрёт.

Он думал о своей жизни, о том, как всё начиналось. О той далёкой поре, когда он был молодым следователем, полным надежд и веры в справедливость, когда он верил, что правда всегда побеждает, а зло всегда будет наказано. О том, как он впервые переступил порог своего кабинета на Литейном, как впервые взял в руки дело, которое должно было изменить его жизнь. О том, как он встретил Гурова — этого холодного, бесстрастного человека, который стал его самым верным другом, его братом по духу, его опорой в самые трудные моменты. О том, как они вместе прошли через всё — через смерть Ярцева, через дела Штольца и Рогозина, через архивы и ложные следы, через предательство и потери. И о том, как они оказались здесь, в этой сырой камере, на скамье, которая, казалось, впитала в себя все слезы и отчаяние всех предыдущих обитателей, всех тех, кто сидел здесь до них и кто уже не вышел наружу.

Он думал о том, что не успел сделать. О том, что их работа была только началом, они только прикоснулись к огромному пласту правды, скрытому под толщей времени и лжи. О том, что Долгоруков был лишь одной из многих теней, которые блуждали по коридорам власти, и за ним стояли другие — те, кого они так и не успели разоблачить. Он думал о том, что их архив, их документы, их доказательства — всё это могло быть уничтожено, стёрто с лица земли, как стирают неудобные факты из истории. И эта мысль была для него страшнее любой физической боли.

Но больше всего он думал о своей семье — о Варваре, о дочерях, о том, что они, возможно, никогда не узнают, что с ним случилось. Он представлял, как они сидят в своей маленькой квартире в Бэйсуотере, смотрят на дождь за окном и ждут вестей, которые не приходят. Он видел лицо Варвары — её тихую, терпеливую улыбку, её руки, которые так умело создавали уют в их чужом доме. Он видел Анну, его старшую дочь, которая писала стихи о России, о той стране, которую она почти не помнила, но которую любила всей душой. Он видел Лидию — его младшую дочь, такую похожую на него, с теми же серыми глазами, с той же одержимостью техникой, с тем же упрямством и той же неуёмной жаждой познания. Он представлял, как она сидит над своими чертежами, пытаясь понять, как работают механизмы, и, возможно, думает о нём, о том, где он сейчас и вернётся ли когда-нибудь. И сердце его сжималось от боли, которая была сильнее любой физической муки, сильнее резиновых палок и бессонных ночей, сильнее всего, что они могли с ним сделать.

Он вспоминал последнее письмо, которое получил от Варвары, — тёплое, нежное, полное любви и надежды. Она писала о том, как Анна опубликовала своё первое стихотворение в маленьком литературном журнале, как Лидия выиграла школьный конкурс по механике, как они с нетерпением ждут его возвращения. Он перечитывал это письмо снова и снова, пока слова не стёрлись в памяти, пока он не мог произнести их наизусть, как молитву. И теперь, в этой камере, он держал его в руках — единственную вещь, которая связывала его с тем миром, который остался за стенами Лубянки.

Его разбудил резкий звук открываемой двери — металлический скрип, который резанул по ушам, как лезвие, пронзив тишину и разорвав её на части. В проёме стоял конвоир — высокий, худой, с лицом, лишённым всякого выражения, с глазами, которые ничего не выражали, с руками, которые, казалось, были созданы только для того, чтобы причинять боль. За его спиной виднелся коридор, залитый жёлтым, болезненным светом ламп, которые отбрасывали длинные, дрожащие тени на стены, делая их похожими на чудовищ из ночных кошмаров.

— Вставайте, — сказал конвоир, и голос его звучал как приказ, не терпящий возражений, — холодный, равнодушный, как сама смерть. — На допрос.

Оболенский поднялся, чувствуя, как тело ломит от холода и долгого лежания на неудобной скамье. Ноги затекли, спина болела, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в каждом суставе. Он вышел в коридор, и свет лампы ударил в глаза, заставляя прищуриться и зажмуриться на мгновение. Где-то вдалеке слышались крики — приглушённые, почти неразличимые, но они были здесь, в этой тишине, как напоминание о том, что происходит за другими дверями, за другими стенами, в других камерах. Крики, которые никто не слышал, мольбы, которые никто не слушал.

Он шёл по длинному, бесконечному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте, как удары сердца, которые уже не имели значения. Стены коридора были такими же бледно-зелёными, как и в камере, и на них, местами, виднелись тёмные пятна — возможно, от сырости, возможно, от чего-то другого, о чём не хотелось думать. Где-то наверху, под самым потолком, тянулись трубы, покрытые ржавчиной и конденсатом, с которых время от времени падали тяжёлые капли, оставляя на полу тёмные, влажные следы.

В комнате для допросов его уже ждали. За столом сидел не Ковалёв, а другой следователь — молодой, с резкими чертами лица и холодными, жестокими глазами, которые смотрели на мир с презрением, как на что-то недостойное внимания, как на старую, ненужную вещь, которую можно выбросить. На столе лежала открытая папка с документами, и рядом стояла чернильница с пером — символ власти, которой они обладали, символ системы, которая работала по своим законам. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом махорки и пота — запахом страха, который въедался в стены, как копоть, запахом, который невозможно было выветрить, потому что он давно стал частью этого места, частью каждой молекулы воздуха.

— Садитесь, товарищ Оболенский, — сказал следователь, и голос его звучал ровно, почти вежливо, но в этой вежливости чувствовалась скрытая угроза, как у змеи, которая затаилась перед броском, как у хищника, который готовится к прыжку. — Меня зовут лейтенант Смирнов. Я буду вести ваш допрос сегодня. Надеюсь, вы будете более сговорчивы, чем в прошлый раз.

Оболенский сел напротив, чувствуя, как холодный металл стула проникает сквозь тонкую одежду, заставляя его дрожать. Стул был таким же, как в камере — жёстким, неудобным, с выступающими краями, которые впивались в бёдра, причиняя тупую, ноющую боль. Он смотрел на следователя и понимал, что это только начало. Что их будут пытаться сломать снова и снова, пока они не сдадутся, пока они не признаются в том, чего не совершали. И он думал о том, как долго сможет выдержать — этот вопрос мучил его каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием, каждой частицей его сознания.

Смирнов перелистнул несколько страниц в папке и поднял глаза. В его взгляде было что-то хищное, изучающее — как у человека, который ищет слабое место, точку, в которую можно нажать, чтобы сломать волю, чтобы заставить жертву подчиниться. Он смотрел на Оболенского так, как смотрят на добычу, которая уже загнана в угол и не может убежать.

— Итак, товарищ Оболенский, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Мы знаем, что вы связаны с троцкистской оппозицией. Мы знаем, что вы помогали им скрывать информацию о связях Долгорукова с Троцким. Мы знаем, что вы пытались использовать эту информацию в личных целях. Признавайтесь — и мы смягчим вашу участь. Вы не хотите, чтобы ваши товарищи пострадали из-за вашего упрямства, не так ли?

Оболенский молчал. Он знал, что это ложь, что всё это — часть системы, которая работала по своим законам, где правда была не нужна, а нужна была только покорность, где слова не имели значения, а имело значение только подчинение. Он знал, что, если он начнёт говорить, его слова будут использованы против него и его товарищей, что они станут оружием, которое уничтожит всё, что они строили. Он смотрел в глаза следователю и чувствовал, как внутри него нарастает холодная, глухая ярость — ярость, которая душила его, которая не находила выхода, которая требовала действия, но не могла его получить.

— Я ничего не знаю о троцкистской оппозиции, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я искал правду о Долгорукове. Это всё, что я делал. И я не жалею об этом.

Смирнов усмехнулся. В этой усмешке было столько циничного превосходства, что Оболенский невольно сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя следы.

— Правду? — переспросил следователь, и в голосе его послышалась насмешка, как у человека, который слышит что-то смешное, но не хочет смеяться. — Вы думаете, что ваша «правда» имеет значение? Вы — всего лишь пешка в большой игре. И вы проиграли. Но если вы признаетесь, если вы назовёте имена, мы сможем помочь вам. Вы сможете выжить. У вас есть семья, не так ли? Жена, дочери в Лондоне... Вы не хотите, чтобы с ними что-то случилось, не так ли?

Оболенский почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как мир вокруг него на мгновение потемнел. Он знал, что это была угроза. Шантаж. Они могли добраться до его семьи, даже за границей. Они могли уничтожить всё, что ему было дорого. Он видел мысленно лица своих близких — Варвару с её тихой, терпеливой улыбкой; Анну, которая писала стихи о России и мечтала о том дне, когда сможет вернуться на родину; Лидию, которая строила свои механизмы и верила, что отец обязательно вернётся. И он знал, что не может позволить им пострадать. Он не мог допустить, чтобы они заплатили за его упрямство, за его веру в правду.

— Оставьте мою семью в покое, — сказал он, и голос его дрогнул, впервые за всё время. — Они не имеют отношения к этому делу. Они даже не знают, что я здесь. Они не знают ничего.

— Они имеют отношение, если вы связаны с ними, — ответил Смирнов, и его голос стал жёстче, как сталь, как лезвие ножа, которое готово нанести удар. — Признавайтесь, и я обещаю, что мы не тронем вашу жену и дочерей. Вы не хотите, чтобы они пострадали из-за вашего упрямства, не так ли? Представьте, что с ними может случиться, если мы решим, что они тоже часть заговора. Неприятности могут случиться с каждым, даже в Лондоне.

Оболенский закрыл глаза. Он чувствовал, как мир рушится вокруг него, как земля уходит из-под ног. Он знал, что не может предать своих товарищей, но он также знал, что не может позволить, чтобы его семья пострадала. Он думал о том, как они ждут его, как верят в него, как любят его. И он чувствовал, как эта любовь одновременно даёт ему силы и делает его уязвимым, как эта любовь становится его самым большим страхом и его главной опорой.

«Я не скажу им ничего, — сказал он себе, и голос его был твёрдым, как сталь, как та самая сталь, которую он искал в архивах все эти годы. — Я не предам их. Я не предам правду. Если я сдамся сейчас, всё будет напрасно. Все эти годы, все эти ночи, все эти поиски — всё будет зря».

Он открыл глаза и посмотрел на следователя. В его взгляде была та холодная решимость, которую Смирнов ещё не видел — решимость человека, который уже потерял всё, которому нечего терять, и который готов идти до конца.

— Я не скажу вам ничего, — сказал он, и голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от напряжения и страха. — Вы можете делать со мной что хотите. Но я не предам своих товарищей.

Смирнов наклонился вперёд, и его лицо оказалось совсем близко. Его дыхание было горячим, и пахло махоркой и чем-то кислым, от чего желудок сжимался, вызывая тошноту.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась угроза. — Тогда мы сделаем это по-другому.

Он встал и подошёл к двери. Открыл её и что-то сказал охраннику — тихо, почти шёпотом, но Оболенский услышал. Через мгновение в комнату вошли двое мужчин в форме — высокие, крепкие, с бесстрастными лицами, которые ничего не выражали, с мускулистыми руками и тяжёлыми, грубыми чертами. Они подошли к Оболенскому, схватили его за плечи и грубо подняли со стула. Их руки были сильными, и он почувствовал, как пальцы впиваются в его плечи, причиняя тупую боль.

— Отведите его в камеру, — сказал Смирнов. — У нас есть другие способы заставить его говорить. Мы ещё увидимся, товарищ Оболенский.

Оболенского отвели не в камеру. Его привели в подвальное помещение — холодное, сырое, с голыми бетонными стенами, покрытыми пятнами сырости, которые напоминали очертания тел, и с которых стекала вода, оставляя на полу тёмные, влажные следы. Здесь пахло плесенью, гнилой водой и чем-то ещё — металлическим, кислым, что заставляло желудок сжиматься, что вызывало тошноту и головокружение. Единственная лампа под потолком отбрасывала тусклый, жёлтый свет, который едва освещал комнату, оставляя углы в темноте, где, казалось, прятались тени прошлых жертв, тех, кто сидел здесь до него, и кто уже не вышел наружу.

В центре комнаты стоял стул — железный, с приваренными к полу ножками, с потёртой, облупившейся краской, с ржавыми болтами, торчащими из спинки. Рядом лежала резиновая палка, чёрная, с потёртой ручкой — орудие, которое использовали для того, чтобы причинять боль, но не оставлять следов, не оставлять улик, которые можно было бы предъявить. Оболенский смотрел на неё, и в его голове проносились мысли о том, сколько людей сидело на этом стуле до него, сколько из них сломались, сколько выдержали, сколько из них уже не дышат.

— Раздевайтесь, — сказал один из конвоиров, и голос его звучал как приказ, не терпящий возражений.

Оболенский замер. Он знал, что это значит. Он слышал о таких допросах — о том, как людей избивали резиновыми палками, оставляя синяки, которые не было видно под одеждой, о том, как их ломали методично, день за днём, пока они не теряли волю к сопротивлению. Он знал, что они хотят сломать его, заставить говорить, заставить предать всё, во что он верил. Но он также знал, что не может сдаться. Он думал о своих товарищах, которые тоже проходят через это, которые тоже сидят на таких же стульях и смотрят в глаза таким же палачам. Он думал о том, что если он сломается, то предаст их. И он не мог этого допустить.

— Я не буду раздеваться, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, хотя каждая клетка его тела кричала от страха и отчаяния.

Конвоир усмехнулся. Он подошёл к Оболенскому и, резким движением, сорвал с него рубашку, разорвав ткань с глухим треском. Холодный воздух коснулся кожи, и Оболенский почувствовал, как тело покрывается гусиной кожей, как волосы встают дыбом от холода и страха. Он стоял перед ними в своей нательной рубашке, чувствуя себя беспомощным, как никогда раньше, чувствуя себя голым и уязвимым перед этими людьми, которые не знали жалости.

— Садись, — приказал другой конвоир, указывая на стул.

Оболенский сел. Он чувствовал, как холод металла проникает сквозь кожу, как мышцы напрягаются в ожидании удара, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по спине, оставляя мокрые следы. Он сжал зубы и закрыл глаза. Он думал о своей семье, о дочерях, о том, что они никогда не должны узнать, что с ним сделали. Он думал о правде, которую они искали, и о том, что она стоит всех этих страданий, что она стоит любой боли.

Первый удар пришёлся по плечам. Боль была острой, пронизывающей, как электрический разряд, который проходит через всё тело, как огонь, который разливается по каждой клетке. Он сжал зубы сильнее и постарался не издать ни звука. Второй удар — по спине. Третий — по рукам. Боль становилась невыносимой, но он не кричал. Он не позволил бы им сломать себя, не позволил бы им увидеть его слабость.

— Ты заговоришь, — сказал конвоир, и голос его звучал с насмешкой, как у человека, который наслаждается своей властью. — Все заговаривают. Это вопрос времени. Чем дольше ты будешь молчать, тем хуже будет. Тем больше боли ты вытерпишь.

Оболенский молчал. Он чувствовал, как боль пульсирует в каждой клетке тела, как она становится всё сильнее, но он не мог сдаться. Он думал о своей семье, о товарищах, о том, что правда, которую они нашли, должна выжить, что она не должна умереть вместе с ними. Он думал о Гурове, который, возможно, проходит через то же самое, который сидит на таком же стуле и смотрит в глаза таким же палачам. Он думал о том, что они должны выдержать, ради будущего, ради того, чтобы правда увидела свет.

Избиение продолжалось несколько минут — или часов, он не знал. В какой-то момент боль стала просто фоном, белым шумом, который заполнял его сознание, вытесняя все мысли, все чувства, все воспоминания. Он потерял счёт ударам, потерял ощущение времени, потерял связь с реальностью. Но он не заговорил.

Когда всё закончилось, конвоиры подняли его с пола и отвели обратно в камеру. Он упал на скамью, чувствуя, как тело горит огнём, как каждая клетка кричит от боли, как каждая мышца дрожит от напряжения. Он закрыл глаза и позволил себе потерять сознание, погрузившись в темноту, в которой не было боли.

На следующее утро его снова вызвали на допрос. На этот раз в комнате сидели двое — Ковалёв и Смирнов. Они смотрели на него с холодным интересом, как на подопытное животное, которое ещё не сдохло, но уже близко к этому.

— Ну что, товарищ Оболенский, — сказал Ковалёв, и в голосе его послышалась насмешка. — Передумали? Готовы говорить?

Оболенский медленно поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, на скулах проступила щетина, но в глазах горел тот же огонь, что и раньше — огонь, который не могли погасить ни боль, ни унижение, ни страх.

— Я не скажу вам ничего, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Вы можете пытать меня, вы можете убить меня — но я не предам своих товарищей. Я не предам правду.

Ковалёв наклонился вперёд, и его лицо оказалось совсем близко. В его глазах мелькнула тень раздражения.

— Вы думаете, что вы герой? — спросил он. — Вы думаете, что ваше молчание что-то изменит? Ваши товарищи уже сломались. Они уже дают показания. Вы — единственный, кто ещё сопротивляется. Но это бессмысленно. Вы проиграли. Вы проиграли, когда решили бороться с системой.

Оболенский усмехнулся. В этой усмешке было столько горечи и презрения, что Ковалёв на мгновение отвёл взгляд.

— Вы лжёте, — сказал он. — Мои товарищи не сломаются. Они сильнее, чем вы думаете. И правда, которую мы нашли, выживет. Она будет жить, даже если нас не станет.

Тем временем в другой части здания на Лубянке допрашивали Гурова. Он сидел на том же железном стуле, смотрел на следователя с тем же холодным, бесстрастным выражением, что и всегда. Его лицо было бледным, но в глазах читалась та же стальная решимость, что и у Оболенского.

— Доктор Гуров, — сказал следователь, перелистывая папку с документами. — Мы знаем, что вы участвовали в работе Архива «Д». Мы знаем, что вы помогали Оболенскому скрывать информацию о Долгорукове. Признавайтесь, и мы смягчим вашу участь. Вы не хотите, чтобы вас расстреляли как врага народа, не так ли?

Гуров молчал. Он смотрел на следователя и думал о том, что они хотят сломать его, как сломали многих до него. Он думал о своей жизни, о том, как он пришёл в этот мир, чтобы искать правду, и как он оказался здесь, в этой камере, на этом стуле. Он думал о том, что, возможно, это было его предназначение — найти правду и умереть за неё.

— Я ничего не знаю о Долгорукове, — сказал он, и голос его звучал ровно. — Я просто выполнял свою работу. Я искал правду. Я всегда искал правду.

Следователь усмехнулся.

— Вашу работу? — переспросил он. — Вы называете это работой? Вы помогали преступникам, доктор Гуров. Вы помогали врагам государства. Это не работа. Это предательство. И вы заплатите за это.

Гуров поднял голову. В его глазах мелькнула та холодная ярость, которую он так долго скрывал.

— Я не предатель, — сказал он. — Я искал правду. Я всегда искал правду. И я найду её, даже если вы убьёте меня.

В другой камере сидела Мария Владимировна. Она была бледна, худа, но держалась с достоинством, которое не могли сломить ни голод, ни холод, ни бесконечные допросы. Её руки лежали на коленях — руки, которые когда-то держали пробирки и реторты, теперь были покрыты синяками и ссадинами, но они всё ещё были сильными. Она думала о своей работе, о том, как много она сделала, и о том, что всё это может быть уничтожено, стёрто с лица земли, как стирают память о тех, кто не угодил системе.

— Мария Владимировна, — сказал следователь, и голос его был мягким, почти отеческим, но в этой мягкости чувствовалась угроза. — Я знаю, что вы умная женщина. Вы понимаете, что ваше упрямство ни к чему не приведёт. Если вы признаетесь, мы сможем помочь вам. Вы сможете вернуться к своей работе, к своей жизни. Вы сможете снова видеть своих близких.

Мария Владимировна подняла голову. В её глазах мелькнула та же холодная решимость, что и у Оболенского.

— Я не предам своих товарищей, — сказала она, и голос её звучал твёрдо. — Вы можете делать со мной что хотите. Но я не скажу вам ничего. Я не предам правду.

Следователь вздохнул и покачал головой.

— Жаль, — сказал он. — Очень жаль.

Прошло двадцать дней. Двадцать дней допросов, избиений, психологического давления. Двадцать дней, которые превратились в вечность, которые изменили их навсегда. Двадцать дней, которые стёрли грань между сном и явью, между надеждой и отчаянием. Но ни Оболенский, ни его товарищи не сломались. Они выдержали всё — и физическую боль, и угрозы, и шантаж. Они держались друг за друга, даже находясь в разных камерах, чувствуя друг друга через стены, через тишину, через общую боль.

В один из дней, когда Оболенского снова вызвали на допрос, он увидел в коридоре Ростова. Тот выглядел старше, осунувшимся, постаревшим на десять лет за эти недели, но в его глазах горел тот же огонь, что и всегда — огонь, который не могли погасить ни годы, ни страх, ни система.

— Игнатий Петрович, — тихо сказал Ростов, когда они поравнялись, стараясь, чтобы его голос не услышали охранники. — Всё заканчивается. Анонимные письма проверены — они не подтвердились. Дело закрывается. Вас отпустят сегодня. Вы выжили. Мы все выжили.

Оболенский замер. Он не верил своим ушам. Он думал, что это ещё одна уловка, ещё одна попытка сломать его, ещё одна игра, в которой они были пешками.

— А Штерн? — спросил он, чувствуя, как в груди нарастает надежда, смешанная с болью.

Ростов покачал головой. В его глазах мелькнула тень печали.

— Штерн арестован. Его тоже допрашивали. Он не выдержал и признался в том, что организовал преследование вашего архива. Его пришлось задержать. Он пропал с нашего поля зрения. Я не знаю, что с ним будет дальше. Но он больше не сможет вам навредить.

Оболенский закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него разливается облегчение — смешанное с болью, с горечью, с надеждой. Он думал о Штерне, о том, как они начинали, как они были друзьями, как они верили друг другу. И о том, как всё это закончилось.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо за всё.

Через несколько часов всех сотрудников Архива «Д» отпустили. Они вышли на улицу, в холодный, серый день, и вдохнули свежий воздух — воздух свободы, который казался таким сладким, таким чистым, таким невероятным после двадцати дней в подвалах Лубянки. Гуров стоял рядом с Оболенским, и в его глазах была та же усталость, но и та же решимость.

— Мы выжили, — тихо сказал он.

— Да, — ответил Оболенский. — Мы выжили. И мы продолжим нашу работу.

Они смотрели на серое московское небо, и думали о том, что их борьба только начинается. Что правда, которую они нашли, не может быть уничтожена. Что она будет жить, даже если они не доживут до того дня, когда она увидит свет.

В Лондоне, в маленькой квартире в Бэйсуотере, Варвара Алексеевна получила телеграмму: «Освобождён. Живой. Скоро вернусь. Люблю вас». Она прочитала её дважды, и на её глазах выступили слёзы — слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы надежды.

— Мама, — раздался голос Лидии из соседней комнаты. — Что случилось? Ты плачешь?

Варвара Алексеевна улыбнулась сквозь слёзы.

— Всё хорошо, дочка, — сказала она. — Наш папа возвращается домой. Он жив. Он скоро будет с нами.

Оболенский вернулся в Ленинград через неделю.

Глава 2

Ленинград встретил Оболенского промозглым ноябрьским утром, когда небо над городом нависало низко и тяжело, как свинцовая крышка, готовая обрушиться в любой момент, раздавив всё живое под своей тяжестью. С Невы дул ледяной ветер, неся с собой запах сырости, мазута и чего-то ещё — того особенного, неуловимого запаха, который бывает только в этом городе, когда осень переходит в зиму и мир замирает в ожидании первого снега. Воздух был холодным и колючим, он проникал под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками, и каждый вдох отдавался в груди острой, ледяной болью. Перрон Московского вокзала был почти пуст — только редкие фигуры в пальто и шинелях торопливо прошли мимо, и их шаги эхом разносились по серому, унылому пространству, словно отбивая ритм чужой, незнакомой жизни, в которой у Оболенского больше не было места.

Поезд, который привёз его из Москвы, стоял на путях, и из его труб валил густой, чёрный дым, смешиваясь с серым небом и создавая ощущение, что город окутан саваном — саваном, который скрывает его раны и шрамы, но не может скрыть его боли. Паровоз тяжело дышал, выпуская клубы пара, которые медленно таяли в холодном воздухе, и этот звук — мерный, успокаивающий, как биение сердца старого, уставшего механизма — казался Оболенскому единственной знакомой нотой в этом чужом мире. Он смотрел, как люди спускаются по ступенькам вагонов, как они спешат к выходу, каждый со своей судьбой, со своей болью, со своей надеждой. И он думал о том, что теперь он такой же, как они, — один из многих, кто пережил ад и вышел из него, но уже не тем, кем был раньше.

Оболенский стоял на перроне, вглядываясь в знакомые очертания города, и чувствовал, как внутри него нарастает странное, почти болезненное ощущение — смесь тоски и облегчения, надежды и отчаяния. Он смотрел на серые здания, на тусклые огни фонарей, на редкие силуэты прохожих, и думал о том, что когда-то этот город был его домом. Теперь он казался ему чужим, словно он вернулся в место, которое когда-то знал, но которое теперь изменилось до неузнаваемости — как старый друг, который стал незнакомцем после долгой разлуки. За его спиной остались двадцать дней на Лубянке, двадцать дней боли и унижения, двадцать дней, которые изменили его навсегда. Он был жив, он был свободен, но он чувствовал себя опустошённым, как дом, из которого вынесли все вещи, оставив лишь голые стены, холод и тишину — ту особую тишину, которая бывает только в местах, где когда-то жила жизнь, а теперь живёт только память.

Его вещи — маленький, потёртый чемодан, в котором лежали только самая необходимая одежда и несколько писем от семьи — казались ему чужими, как будто они принадлежали другому человеку, тому, кого уже не существовало. Он сжимал ручку чемодана так сильно, что пальцы побелели, и чувствовал, как холод металла проникает сквозь кожу, заставляя его дрожать. Он поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, без единого просвета. Где-то там, за этим небом, была его семья, его дом, его жизнь, которая ждала его возвращения. Но он не знал, когда сможет вернуться к ним, и эта неизвестность была тяжелее любой боли.

Он увидел Гурова на перроне, когда тот стоял в стороне, невысокий, сутулый, в старом, выцветшем пальто, которое висело на нём мешком, словно на вешалке, и явно было куплено в те времена, когда он был моложе и здоровее, когда мир казался ему более понятным и справедливым. Пальто было потёртым на локтях, с оторванной пуговицей на воротнике, и выглядело так, будто его владелец носил его не один год, не обращая внимания на прорехи и дыры, как будто они были не недостатками, а частью его самого. Гуров стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на приближающегося друга с той же холодной, бесстрастной маской, что и всегда — маской, за которой он прятал свои истинные чувства, свои страхи и надежды, свои сомнения и свою боль. Но в его глазах, за толстыми стёклами очков, Оболенский увидел то, что не мог скрыть даже Гуров — облегчение. Это было не просто облегчение — это было что-то большее, почти благодарность, которую невозможно было выразить словами, но которая была написана на его лице, в глубине его уставших, покрасневших от бессонницы глаз, в той особенной, едва заметной дрожи губ, которую Оболенский научился распознавать за долгие годы их дружбы.

Гуров выглядел уставшим, постаревшим на десять лет за те двадцать дней, что они не виделись. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах проступили красноватые пятна — верный признак того, что он не спал несколько ночей подряд, терзаясь мыслями о судьбе товарища, о том, что могло случиться с ним в камерах Лубянки. Его руки, всегда такие спокойные и уверенные, когда они держали скальпель или лупу, сейчас дрожали, и он прятал их в карманах пальто, чтобы скрыть эту дрожь от посторонних глаз. Но Оболенский видел всё, и сердце его сжималось от боли и благодарности — благодарности к этому человеку, который ждал его, который верил в него, который не оставил его даже тогда, когда всё казалось потерянным.

— Ты живой, — сказал Гуров, и это были единственные слова, которые он произнёс. В них было всё — и боль, и радость, и та невысказанная благодарность, которую они оба чувствовали, но не могли выразить. Его голос был хриплым, как будто он не говорил долгое время, и в нём слышалась та особая, надломленная интонация, которая появляется у людей, переживших слишком много за короткий срок, слишком много горя и потерь.

— Живой, — ответил Оболенский, и голос его тоже дрогнул. Он чувствовал, как комок подступает к горлу, как слёзы наворачиваются на глаза, но он заставил себя сдержаться — не здесь, не сейчас, не перед этим холодным, безразличным городом, который не прощает слабости, который смотрит на людей с высоты своих серых стен и не замечает их боли. — Как остальные? Что с ними? Я должен знать.

Гуров покачал головой. В его глазах мелькнула тень, которую Оболенский не мог расшифровать — тень боли, которую он пытался скрыть, тень страха, который он не хотел показывать, тень той беспомощности, которую он чувствовал, когда не мог помочь своим товарищам. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и Оболенский видел, как его лицо становится ещё более бледным, как на лбу выступают капельки пота, несмотря на холодный ветер, как его пальцы сжимаются в карманах, словно он пытается удержать себя от того, чтобы разрыдаться.

— Иван Потапыч в больнице, — сказал он, и голос его звучал глухо, как будто он говорил о чём-то очень далёком, что не касалось его лично, но что на самом деле разрывало его сердце на части. — Сердце. Он не выдержал допросов. Врачи сказали, что, если бы его отпустили на неделю позже, его бы уже не спасли. Он сейчас лежит в палате, под капельницей, и его жена сидит рядом с ним, держа его за руку. Он почти не говорит, только иногда спрашивает о тебе, о нас всех, о том, что происходит с архивом. Он всё ещё думает о работе, даже когда его сердце едва бьётся.

Оболенский закрыл глаза. Он вспомнил Ивана Потапыча — его вечно суетливые движения, его озабоченное лицо, его любовь к порядку, которая граничила с манией. Он вспомнил, как тот носился по архиву с папками в руках, как проверял каждый стеллаж, каждую папку, каждую бумагу, как будто от этого зависела его жизнь. И он знал, что для Ивана Потапыча это действительно было жизнью — смыслом его существования, его верой, его надеждой на то, что правда когда-нибудь победит.

— А Мария Владимировна? — спросил он, и голос его дрогнул, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Мария Владимировна в санатории, — ответил Гуров, и в его голосе послышалась та же боль, что и раньше, но к ней примешивалось что-то ещё — почти отчаяние. — Врачи сказали, что ей нужен отдых, полный покой. Она потеряла сознание во время одного из допросов. У неё было что-то вроде нервного срыва. Сейчас она восстанавливается, но врачи говорят, что она не сможет вернуться к работе ещё как минимум несколько месяцев. Она прислала письмо, в котором пишет, что чувствует себя виноватой — за то, что не смогла выдержать до конца, за то, что подвела нас. Она боится, что мы будем считать её слабой.

Оболенский почувствовал, как внутри него разливается холодная, глухая ярость — ярость, которая не находила выхода, которая душила его, как удушье. Он знал, что они прошли через ад, что каждый из них выдержал столько, сколько мог, и что никто не имел права винить их за слабость. Но он также знал, что Мария Владимировна — одна из самых сильных женщин, которых он когда-либо встречал, и что если она сломалась, значит, её пытали по-настоящему жестоко, значит, они использовали против неё всё, что могли — угрозы, унижения, страх за близких.

— А Яков Исаевич? — спросил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, как будто он боялся услышать ответ, как будто он знал, что этот ответ будет самым страшным из всех.

Гуров замолчал. Он стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону, на серое небо, на редкие облака, которые медленно плыли над городом, и в его глазах мелькнула такая глубокая, такая острая боль, что Оболенский понял всё ещё до того, как Гуров заговорил. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым, как будто сама тишина давила на плечи, не давая дышать, как будто время остановилось и ждало, когда они произнесут те слова, которые нельзя отменить.

— Яков Исаевич умер, — сказал Гуров, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины души, где они прятались от света. — Через три дня после ареста. Инфаркт. Его сердце не выдержало. Его жена прислала письмо, когда мы были в камерах. Она написала, что он сидел в камере, смотрел на стены, а потом просто упал. Врачи сказали, что это случилось мгновенно, что он не мучился. Но мы знаем, что это неправда. Он мучился. Он мучился каждый день, каждую минуту, каждую секунду своей жизни. И мы не смогли его спасти. Мы не смогли его защитить.

Оболенский почувствовал, как земля уходит из-под ног, как мир вокруг него начинает рушиться, разбиваясь на тысячу осколков, как стены города смыкаются вокруг него, не давая дышать. Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором возникло лицо Якова Исаевича — его вечно усталые глаза, его счётная линейка, которую он всегда носил с собой в кармане пиджака, его тихие, занудные рассказы о железнодорожных аферах позапрошлого века, которые он рассказывал с таким увлечением, что все слушатели невольно улыбались, забывая о холоде и голоде. Он был частью их жизни, частью их борьбы, частью Архива «Д». И теперь его не было. Он ушёл навсегда, как уходят те, кто не выдерживает системы, которая пожирает всё живое, которая не оставляет никому шанса на выживание.

— Мы должны продолжать, — сказал Оболенский, открывая глаза, и голос его звучал твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле, твёрже, чем позволяла ему его боль. — Мы не имеем права остановиться. Он бы этого не хотел. Он бы хотел, чтобы мы продолжали нашу работу, чтобы мы нашли правду, за которую он отдал свою жизнь. Мы не можем предать его память.

Гуров кивнул. В его взгляде была та же стальная решимость, что и у Оболенского, но в глубине глаз всё ещё теплилась та боль, которую он не мог скрыть — боль, которая не проходила, которая оставалась с ним, как тень, как постоянное напоминание о том, что они потеряли. Он протянул руку и положил её на плечо Оболенского — жест, который был редким для него, который он позволял себе только в самые тяжёлые моменты, но который говорил больше, чем любые слова.

— Архив «Д» не закрыт, — сказал он, и голос его стал чуть твёрже, как будто он сам пытался убедить себя в том, что говорит. — Ростов позаботился об этом. Формально он существует, но под другим названием — «Архив по изучению экономических преступлений». Он подчинён напрямую ГПУ. Мы можем работать, но под контролем. Это не идеально, но это лучше, чем ничего. Мы можем продолжать наше дело.

Оболенский усмехнулся. В этой усмешке было больше горечи, чем радости, и она не коснулась его глаз, оставшись на губах как кривая, болезненная гримаса, как шрам, который не заживает.

— Под контролем, — повторил он, и голос его звучал горько, как старый, давно забытый привкус. — Значит, мы снова в клетке. Нас будут держать на привязи, как собак, которые могут укусить только тогда, когда хозяин позволит. Но хотя бы мы живы. Хотя бы мы можем дышать.

Они вышли на площадь, где ветер хлестал по лицам ледяными струями, заставляя слезиться глаза и перехватывая дыхание, как удар ножом. Где-то вдалеке слышался гудок автомобиля, редкий в этот час, и шаги прохожих, которые спешили по своим делам, укутанные в тёплые пальто и шарфы, — их лица были скрыты под воротниками, их глаза смотрели в никуда, их мысли были далеко от этого места. Город жил своей жизнью, не зная о том, что они пережили, не зная о том, какие шрамы остались на их душах, не зная о том, что они вернулись из ада, чтобы снова начать борьбу.

Оболенский поднял воротник пальто, чувствуя, как ветер пытается пробраться под одежду, как холод проникает в каждую клетку тела, и сделал глубокий вдох. Воздух был холодным, колючим, но он казался ему сладким — сладким, как свобода, как жизнь, как надежда на то, что всё ещё может измениться, что они ещё могут найти правду. Он посмотрел на Гурова, стоящего рядом, и в его груди разлилось тепло — не от погоды, а от осознания того, что они всё ещё вместе, что они всё ещё могут бороться, что их дружба выдержала самое страшное испытание и стала только крепче.

— Мы начнём сначала, — сказал он, и голос его звучал уверенно, как приказ самому себе. — Мы найдём новых людей, мы восстановим архив, мы продолжим нашу работу. Мы не дадим им победить. Мы не позволим им уничтожить всё, что мы строили. Ради Якова Исаевича. Ради всех, кто пал. Ради правды.

Гуров кивнул. В его глазах, за толстыми стёклами очков, мелькнул тот же огонь, что и у Оболенского — огонь, который не могли погасить ни годы, ни боль, ни система, которая пыталась их сломать, ни та тьма, которая окружала их со всех сторон.

— Мы не дадим им победить, — повторил он, и голос его звучал твёрдо. — Мы будем продолжать. Ради тех, кто пал. Ради тех, кто выжил. Ради правды.

Они пошли вперёд, в сторону Васильевского острова, где их ждал Архив «Д» — тот самый, который когда-то был их домом, их крепостью, их убежищем, тем местом, где они чувствовали себя защищёнными от всего мира. Они шли молча, и каждый думал о своём — о потерях, о боли, о надежде. Ветер свистел в ушах, и где-то вдалеке слышался гудок паровоза — тот самый звук, который всегда напоминал им о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что, что время не остановить, что они должны идти вперёд, даже когда кажется, что сил больше нет.

На улицах Ленинграда было пустынно. Редкие прохожие, укутанные в тёплую одежду, спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на холоде, который пронизывал до костей. В окнах домов горели редкие огни, и от них исходил тот особенный, тёплый свет, который казался Оболенскому символом жизни, которая продолжалась за стенами этих серых, унылых зданий — жизни, в которой были тепло, уют, забота, любовь. Он смотрел на этот свет и думал о том, что где-то там, за этими окнами, кто-то живёт своей жизнью, не зная о том, что происходит в стенах старых особняков, где хранятся тайны, способные изменить мир.

Они прошли мимо Смольного, мимо старого здания, где когда-то кипела революционная жизнь, где решались судьбы миллионов, и Оболенский вспомнил те далёкие дни, когда он был молодым следователем, полным надежд и веры в справедливость, когда он верил, что мир можно изменить к лучшему, что правда всегда побеждает, а зло всегда будет наказано. Он вспомнил, как они с Гуровым впервые пришли в Архив «Д», как они стояли у входа и смотрели на вывеску, которая стала символом их борьбы. Он вспомнил, как они начинали — с пустых комнат, с пыльных папок, с той отчаянной веры, что правда имеет значение. И он думал о том, что теперь, когда они потеряли столько, они не имеют права остановиться.

Гуров шёл рядом с ним, молча, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Оболенский знал, что его друг тоже думает о прошлом, о потерях, о том, что им предстоит сделать. И это знание давало ему силы продолжать.

Они свернули в переулок, где стояло здание Архива «Д». Оно было старым, облупившимся, с выцветшими стенами и потрескавшимися окнами, с заколоченными ставнями и облупившейся краской на дверях. На двери висела новая табличка: «Архив по изучению экономических преступлений». Оболенский остановился, глядя на эту табличку, и на его лице появилась та же горькая усмешка, что и раньше.

— Мы снова здесь, — сказал он тихо, почти шёпотом, как будто говорил сам с собой. — Мы снова в этом здании, в этом городе, в этой жизни. Но уже не те, кем были. Мы потеряли столько, что уже не можем вернуться к тому, что было раньше.

Гуров остановился рядом и положил руку на плечо Оболенского. В его глазах была та же усталость, но и та же решимость.

— Мы те же, — сказал он. — Мы всё те же. Мы просто стали сильнее. Мы прошли через ад, и мы выжили. Теперь мы знаем, на что способны. И мы не остановимся.

Оболенский кивнул, чувствуя, как внутри него разливается тепло от этих слов, как они проникают в самую глубину его души, давая ему силы, о которых он не подозревал. Он открыл дверь и вошёл в здание, где его ждала новая жизнь — жизнь, полная тайн, опасностей и надежды на то, что правда когда-нибудь победит.

Внутри было темно и холодно. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где хранятся тайны. Оболенский прошёл по коридору, мимо пустых комнат, мимо запертых дверей, и остановился у своего кабинета. Он открыл дверь и вошёл внутрь.

Всё было на своих местах. Стол, стулья, шкафы с папками. На стене висела карта, на которой были отмечены все их дела. Он подошёл к столу и сел, чувствуя, как холодное дерево проникает сквозь одежду.

— Мы начнём сначала, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Мы продолжим то, что начали. И мы не остановимся, пока правда не будет услышана.

Глава 3

Архив «Д» — теперь официально именуемый «Архивом по изучению экономических преступлений» — размещался в том же здании на Васильевском острове, но теперь здесь было тише, холоднее, пустыннее. Тишина здесь была не той, мирной и уютной, которая бывает в старых библиотеках, где время течёт медленно и спокойно, где можно забыться среди пыльных томов и забытых историй, а той, зловещей и давящей, которая бывает в местах, где когда-то кипела жизнь, а теперь остались только тени и воспоминания, как после пожара, когда всё сгорело, а пепел ещё хранит тепло. Вместо привычного гула работы, вместо перешёптываний архивариусов и скрипа перьев по бумаге слышались лишь редкие шаги да скрип старых половиц, которые, казалось, жаловались на свою участь, на то, что их топчут чужие ноги, чужие судьбы, чужие тайны. Воздух был спёртым, холодным, пропитанным запахом пыли, старой бумаги и чего-то ещё — того особенного, неуловимого запаха, который бывает только в местах, где хранятся тайны, слишком опасные для того, чтобы их можно было доверить живым.

Стены, когда-то украшенные портретами основателей архива и картами, теперь были голыми, с тёмными пятнами от снятых рамок, которые напоминали шрамы — шрамы, которые не заживают, которые напоминают о том, что здесь когда-то было что-то важное, что теперь исчезло навсегда. Лампы под потолком горели тускло, желтоватым светом, оставляя углы в густой, непроглядной темноте, где, казалось, прятались тени прошлых обитателей, тех, кто работал здесь до них, кто тоже искал правду, и кто уже не вышел наружу. Стеллажи, когда-то плотно заставленные папками, теперь зияли пустыми провалами, и только кое-где виднелись одинокие тома, словно забытые солдаты на поле боя, оставшиеся после того, как все остальные пали. Пол был холодным, каменным, и каждый шаг отдавался эхом, которое, казалось, уходило в бесконечность, теряясь в глубине коридоров, как уходит надежда, когда кажется, что всё потеряно.

Сотрудников стало меньше. Яков Исаевич умер — его сердце не выдержало, когда его вырвали из привычной жизни, из его книг и счётных линеек, из его тихого, размеренного существования, и бросили в холодную камеру, где не было ни тепла, ни света, ни надежды. Иван Потапыч лежал в больнице — врачи боролись за его жизнь, делали всё возможное, но никто не мог сказать, выкарабкается ли он или его сердце, изношенное годами работы и пережитое унижение, откажется биться окончательно. Мария Владимировна восстанавливалась после пережитого шока — её отправили в санаторий, подальше от города, от его серых стен и холодного ветра, но в каждом её письме чувствовалась та же боль, что и у всех них, та же тоска по работе, по делу, по смыслу жизни. Остались только Оболенский, Гуров и несколько молодых архивариусов, которые пришли на смену старым кадрам — бледные, испуганные, ещё не знающие, что их ждёт в этом мире, полном тайн и опасностей, ещё не понимающие, какую цену придётся заплатить за правду.

Оболенский сидел в своём кабинете, который теперь казался ему чужим, как будто он вошёл в комнату, где когда-то жил другой человек, человек, которого он больше не помнил. Стол был тем же, стулья были теми же, даже карта на стене была той же, но всё вокруг изменилось — воздух, свет, тишина, сама атмосфера, которая теперь была пропитана не надеждой, а страхом. Он перебирал новые дела, которые лежали перед ним, и чувствовал, как внутри него нарастает глухое, тоскливое разочарование — то чувство, которое приходит, когда понимаешь, что всё, ради чего ты жил, превратилось в рутину, в бессмысленную, пустую работу. Они были скучными, рутинными — мелкие хищения на складах, спекуляция, уклонение от налогов, пьяные драки в рабочих общежитиях, кражи из магазинов, которые не стоили даже того, чтобы о них писать. Всё то, что они когда-то считали мелочью, недостойной внимания, теперь стало их основной работой, их единственной возможностью оставаться в системе, их клеткой, которую они сами выбрали, потому что не видели другого выхода.

Оболенский взял в руки очередное дело — о пропаже нескольких ящиков с мукой на продовольственном складе. Бумаги были новыми, пахли типографской краской и канцелярским клеем, и в них не было той особенной, почти мистической атмосферы, которая окружала старые архивы, той ауры тайны, которая заставляла сердце биться быстрее. Он читал показания свидетелей, акты ревизий, протоколы допросов, и чувствовал, как его мысли блуждают где-то далеко, за пределами этого скучного, бесполезного дела. Он думал о том, что когда-то они искали правду, которая могла изменить мир, которая могла остановить войну, спасти жизни. А теперь они искали муку, которую кто-то украл, чтобы продать на чёрном рынке за несколько рублей.

Но Оболенский знал, что за этой рутиной скрывается что-то большее. Он чувствовал это нутром — тем особым, почти животным чутьём, которое вырабатывается годами работы с документами и людьми, которое невозможно объяснить, но которое никогда не подводит. Это был запах старой, давно забытой тайны, которая ждала своего часа, как спящий зверь, который просыпается только тогда, когда чувствует приближение охотника. Этот запах витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и старой бумаги, и Оболенский знал, что он не ошибётся. Он чувствовал его каждой клеткой своего тела, каждой частицей своего сознания, каждой нотой своего существа.