Эдуард Сероусов
Спящие

Часть первая. Сад и трубы

Свет на «Заре» держали руки. Это говорили детям вместо сказки, это было вырезано над входом в машинный собор, и это Мара повторяла про себя сейчас — лёжа на спине в тесной галерее семнадцатого контура, по плечо запустив руку в горячее нутро магистрали.

— Ну, — сказала она трубе. — Показывай, где болит.

Труба не отвечала, но Мара и не ждала ответа. Пальцы её шли вдоль шва, читая металл, как слепой читает лицо: вот сварной валик, вот клеймо литейщика, умершего за четыре поколения до её рождения, вот — здесь — тонкая, в волос, испарина течи. Хладагент выходил не каплей, а дыханием, оседая инеем на холодной стороне магистрали. Каждый его грамм был граммом, который корабль не вернёт.

Она достала из набедренного кармана инструмент — старый многофункционал с потёртой до зеркала рукоятью, тяжелее теперешних, с двумя буквами, стёртыми так, что не прочесть. Инструмент был старше неё. Им чинили эту трубу те, кто чинил её до Мары, и те, кто до них; рукоять помнила больше ладоней, чем Мара знала имён. Она привычно перехватила его, развернула жало и завела герметик в шов одним длинным, ровным движением — так заливают не металл, а время.

Шов схватился. Испарина пропала. Мара выдохнула и только тогда заметила, что левое предплечье ноет: старый ожог, давний шрам, всегда чувствовал холод раньше кожи. Она потёрла рубец большим пальцем и не позволила себе об этом думать.

Над ней и под ней лежал спящий город.

Двадцать тысяч человек в криосне, в галереях, уходящих вверх и вниз по дуге цилиндра на километры, ярус за ярусом, как соты, как библиотека, где каждая книга — жизнь, поставленная на паузу в середине фразы. Они спали уже двести лет и проспят ещё столько же. Они не знали ни удара, ни смены вахт, ни того, что снаружи — ничего, кроме тьмы и одной далёкой искры, к которой «Заря» падала так медленно, что человеческому терпению этого было не объять.

Бодрствовали немногие. Тридцать с небольшим хранителей — те, кто рождался в пути, нёс свою вахту и умирал в пути, передавая корабль детям, которых растил между сменами. У них не было неба, не было звёзд за окном — иллюминаторов на «Заре» почти не делали, основатели считали их слабым местом обшивки. У хранителей была работа и был Завет: служить спящим. Жрецы называли это верой. Мара называла это починкой.

— Я не молюсь спящим, — сказала она однажды старому Илану. — Я их чиню. Это моя молитва.

Сейчас она собрала инструмент, выбралась из галереи и взглянула на ручной щуп, оставленный на решётке. Давление в семнадцатом контуре после починки должно было встать ровно на расчётное. Оно встало на четыре десятых процента ниже.

Мара постучала по корпусу щупа ногтем. Цифра не дрогнула.

Четыре десятых — пустяк. Дрейф калибровки, осадок в датчике, температурный перекос — десяток причин, ни одна из которых не стоит того, чтобы будить тревогу. Она перезапустила щуп. Цифра вернулась той же.

— Ладно, — сказала она вслух, чтобы прозвучало беспечнее, чем было внутри. — Завтра.

Она внесла «завтра» в журнал, и пошла в сад, к сыну.

⁂

Сад был сердцем «Зари», хотя в чертежах его звали «вторичный буфер биорегенерации» — кислород, влага, белок, замкнутый цикл, считавший каждый лист. Но для Нико это был просто сад: тёплый, влажный, зелёный мир под ярусом ламп, где воздух пах землёй и живым, а не озоном и смазкой, как везде. Здесь росли бобы и карликовая пшеница, шпинат и что-то вроде яблони, никогда не дававшей яблок, но упрямо цветущей раз в год белым.

Нико стоял на коленях у грядки и хмурился на росток так серьёзно, будто тот ему задолжал.

— Он кривой, — сказал мальчик вместо приветствия. — Я его поставил прямо, а он опять кривой.

— Он не кривой. — Мара опустилась рядом, и колени её привычно нашли сухое место между лотками. — Он растёт к свету. Лампа справа сильнее. Он тянется туда, где теплее. Это не кривизна, это ум.

Нико покосился на лампу, потом на росток, проверяя, не шутит ли мать. Ему было одиннадцать. У него были вечная земля под ногтями и привычка носить в кармане какое-нибудь семечко — «на всякий случай», говорил он, хотя случая никогда не объяснял. Он родился здесь, на борту, в третью смену хранителей, и за одиннадцать лет ни разу не видел открытого неба. Вместо неба у него был этот сад. Они возделывали его вдвоём — это был их ритуал, их разговор без слов: руки в одной земле, и слова приходят сами, легче, чем за столом.

— А небо правда синее? — спросил он, обрывая сухой лист. Он спрашивал это раз в месяц, как проверяют, не изменился ли ответ.

— Днём синее. На рассвете — красное и золотое. — Мара не видела ни того, ни другого; она знала это из архивов, из чужих слов, как Нико. — А ночью чёрное, и в нём звёзды. Много. Не одна.

— Больше, чем огоньков в зале?

— Больше.

Нико замолчал, переваривая «больше, чем огоньков в зале». Зал — криозал, машинный собор, где каждая капсула светилась своей искрой контроля, тысячи и тысячи искр, уходящих в темноту, как звёздное небо, вывернутое внутрь. Для мальчика это было самое большое множество, какое он мог вообразить.

— Когда я там буду, — сказал он, — я буду спать?

— Будешь.

— И ничего не увижу?

— Закроешь глаза здесь — откроешь там. У новой звезды. Двести лет пройдут как одна ночь.

Так было задумано. У Нико уже была капсула — его место в спящем городе, заранее, по праву рождённого в пути. Когда придёт срок, он уснёт и проснётся колонистом у нового солнца, на планете, которой Мара никогда не увидит своими глазами, но которую видела во всех расчётах: тёплый камень под чужим светом, воздух, который можно вдохнуть. Он будет там стоять. Это знание Мара носила в себе, как тепло.

— А ты? — спросил Нико.

— И я. — Она сказала это легко, потому что это была правда: когда выйдет её вахта, когда придёт смена, она ляжет в капсулу рядом с ним и тоже закроет глаза. Хранители доживали свои годы и засыпали последними, передав корабль молодым; так было всегда. — Лягу рядом. Проснёмся вместе. Будем выбирать тебе комнату с окном.

— С большим окном, — сказал Нико. — Чтоб всё небо.

— Всё небо.

Он подумал ещё и спросил то, что иногда спрашивают дети, — так просто, что от простоты делается холодно:

— А нас можно не будить? Совсем? Просто… оставить расти тут? — Он показал перепачканной рукой на сад, на лампы, на яблоню, которая никогда не родит. — Мне тут хорошо.

Мара взяла его ладонь в свою, и земля их рук смешалась.

— Корень не спрашивает, светит ли солнце, — сказала она. — Растёт к теплу, какое есть. Будь как корень, Нико. Куда поставят — там и расти, но расти.

Он не совсем понял — она видела, что не понял, — но кивнул, потому что мать сказала, а матери знают. Они вернулись к ростку, и больше в тот день о небе не говорили.

⁂

Жизнь хранителя была коротким светом между двумя снами.

Их рождали по счёту — ровно столько, сколько нужно, чтобы вести «Зарю» сквозь поколение, и ни одним больше: лишний рот черпал из того же запаса, что и спящие. Хранитель рос, перенимал ремесло у того, кто старел, нёс вахту, растил смену и засыпал последним, передав корабль. Так шло двести лет. Мара была пятой в своей линии инженеров; та, что учила её, давно спала в ряду G, и Мара иногда стояла у её капсулы и докладывала ей, как живой, о контурах, которые та чинила до неё.

У хранителей не было неба, но был культ. Они служили спящим, как иные служат богу, — не из любви к каждому в отдельности (как полюбить двадцать тысяч лиц за стеклом?), а из чего-то большего: из верности самому замыслу, из веры, что нести чужой сон сквозь тьму — и есть смысл, которого хватит на целую жизнь. «Свет держат руки», — говорили они, и держали: чинили, считали, поправляли, год за годом, для тех, кто проснётся, когда их самих давно не станет.

Мара не была набожна. Она не молилась спящим и не разговаривала с замыслом. Но руки её знали ту же верность, что и у молящихся, — и, может, это и была её вера: что труба, починенная сегодня, доведёт незнакомца до солнца через двести лет. Что её работа длиннее её жизни.

Был у неё и долг, о котором она не любила думать. Восемь лет назад, молодым ещё инженером, она вела плановый список ремонтов и вычеркнула из него внешний контур охлаждения ядра — отложила «на следующую вахту», потому что ресурс был дорог, а контур не подавал признаков беды. Старшая, та, что в ряду G, не успела её поправить — она как раз уходила в сон. Мара тогда решила, что сэкономила. Она часто так решала. Корабль был стар, запас тонок, и срезать угол казалось не грехом, а умением.

Она не вспоминала об этом годами. Ей предстояло вспомнить очень скоро.

⁂

Илана Мара нашла, как всегда, в архиве — в самом дальнем, холодном его конце, где старые носители лежали рядами, и где старик кутался в две куртки и всё равно мёрз.

— Девочка, — сказал он, не оборачиваясь. Он звал её девочкой с тех пор, как ей было восемь, и продолжал теперь, когда ей было сорок и в волосах пошла седина. — Ты опять с лицом.

— У меня нет лица.

— У тебя всегда лицо, когда цифры не сходятся. — Он закашлялся — сухо, надолго, — и переждал кашель, держась рукой за стеллаж. Руки у него дрожали; они дрожали уже давно. — Семнадцатый контур?

Мара не спросила, откуда он знает. Илан знал корабль так, как Мара знала сад, — на ощупь, изнутри, всем прожитым. Когда-то, молодым, он был старшим инженером, и сделался ненужным, как делаются ненужными те, кого слишком долго не слушали.

— Четыре десятых ниже расчёта, — сказала она. — После починки. Дрейф.

— Дрейф, — повторил он, и в этом слове было столько иронии, что Мара поморщилась. — Знаешь, что я слышу, когда инженер говорит «дрейф»? Я слышу «я не хочу проверять».

— Илан.

— Я не ругаю. — Он наконец повернулся. Глаза у него были выцветшие, но живые. — Я просто старый и больше не боюсь говорить вслух то, что молодые думают про себя.

Он сунул ей в руки носитель — потёртый, в его дрожащей ладони. Мара знала, что на нём. Все знали. «План бедствия» Илана — десятилетия расчётов на случай, которого, по общему мнению, не будет: что станет с «Зарёй», если откажет ядро, если пробьёт резерв, если замкнутый цикл начнёт течь быстрее, чем восполняет. Сколько капсул удастся дотянуть до прилёта. В каком порядке. По какому праву.

Совет смотрел эти расчёты дважды. Дважды отложил. Стюард Восс назвал их «варварством, обряженным в арифметику», и зал засмеялся, и смех решил дело вернее голосования.

— Я предупреждал так долго, — сказал Илан, — что предупреждение стало мебелью. Никто не спотыкается о то, на чём сидит.

— Восс говорит, система основателей не откажет.

— Восс говорит. — Старик улыбнулся одними губами. — Основатели говорили то же самое. Они построили корабль, который не может позволить себе катастрофу, и решили, что, значит, катастрофы не будет. — Он постучал по носителю в её руках. — Возьми. Не читай, если не хочешь. Просто пусть будет у того, кто умеет чинить, а не только верить.

Мара хотела вернуть носитель. Сказать, что цифры в порядке, что четыре десятых — это дрейф, что Восс, при всей своей напыщенности, прав в одном: корабль шёл двести лет без единой настоящей беды. Она хотела в это верить — так же, как хотела верить, что ляжет рядом с сыном и проснётся под чужим солнцем.

Она оставила носитель себе.

— На всякий случай, — сказала она, и сама услышала в этих словах сына.

Илан хмыкнул и снова закашлялся.

⁂

В свою вахту, поздней «ночью» корабля, когда лампы пригасили до сумерек, Мара сидела одна у пульта главного контура и не могла уйти спать.

Семнадцатый держал четыре десятых ниже. Она прогнала диагностику трижды. Датчик был исправен. Шов был цел. И всё же из контура уходило чуть больше, чем входило, — медленно, незаметно, как уходит из старика тепло.

Она открыла носитель Илана. Не читать — только взглянуть, сказала она себе. Цифры были аккуратные, страшные в своей аккуратности. «Корабль, который не может позволить себе катастрофу, уже потерпел её, — было написано в самом начале, чужой рукой, не Илана. — Он просто не знает дату». Подпись стёрлась, как буквы на её инструменте.

Мара закрыла файл.

И тогда замигал внешний контур.

Не тревога — пока ещё не тревога, только метка наблюдения, какие проходят сотнями: пыль, камешек, ничто. Дальний сенсор поймал на курсе уплотнение. Мара развернула данные машинально, готовясь сбросить, — и не сбросила.

Уплотнение было не точкой. Оно было облаком. Рой — мелкий, плотный, быстрый, — и «Заря» падала прямо в него, медленно и неотвратимо, как падает всё в космосе, где нельзя свернуть в сторону без того, чтобы не платить тем, чего нет.

Мара смотрела на цифру скорости сближения, и старый шрам на предплечье ныл так, будто холод нашёл его сквозь две переборки.

Она потянулась к тревоге.

Часть вторая. Удар

Рой вошёл в «Зарю» в седьмом часу её утренней смены, и первое, что Мара услышала, был не грохот, а тишина — короткая, в полвздоха, когда система гасит звук перед тем, как закричать.

Потом закричало всё.

Сигнал пробоя — низкий, утробный, идущий не из динамиков, а, казалось, из самих стен. Свет провалился в багровое. Где-то в корме застонал металл — длинно, нечеловечески, так стонет лёд перед тем, как треснуть, — и пол ушёл у Мары из-под ног на палец и вернулся, и этого пальца хватило, чтобы понять: ударило не по обшивке. Ударило глубже.

— Доклад! — крикнула она в гарнитуру, уже бегущая, уже считающая. — Кто видит ядро? Дайте мне ядро!

Голоса посыпались внахлёст — испуганные, молодые, её хранители, разбуженные катастрофой посреди обычного дня. Пробои в трёх ярусах. Декомпрессия в грузовой галерее. И — резерв летучих. Внутри у Мары оборвалось и ухнуло вниз. Главный бак — запас воды и газов для замкнутого цикла, для дыхания, для жизни — рой вспорол, как ножом.

Мара влетела в реакторный узел.

Здесь было хуже всего. Рой прошёл по касательной, но касательной хватило: внешний контур охлаждения ядра был распорот в двух местах, и сквозь радиационную защиту, сквозь броню, рассчитанную на тысячу лет, шла трещина — тонкая, как испарина в семнадцатом контуре, только эта дышала не хладагентом, а смертью. Управляющие линии активной зоны — те, что вели к автоматике, к ремонтным механизмам, к рукам, которых у корабля больше не было, — лопнули и оплыли. Из всего, что должно было держать ядро, выжила одна аварийная станция: тесный экранированный лаз у самого сердца реактора, заложенный основателями как последнее средство и за двести лет ни разу не открытый.

— Глуши стержни! — Мара уже была у пульта, и пальцы её делали то, чему руки выучились прежде головы. — Ручной ввод, аварийный, всё вниз!

— Автомат не отвечает! — Молодой голос — Тейт, второй инженер, мальчишка ещё. — Линии перебиты, я не вижу зону, я ничего не вижу!

— Значит, видеть будем руками. — Она перехватила механический дублёр — рычаги, тяги, грубое железо, которое основатели поставили «на всякий случай» и над которым все эти годы смеялись, как над иланом. Рычаг шёл туго, металл сопротивлялся, и старый ожог на её предплечье горел, будто его жгли заново. — Тейт! Сюда! Тяни со мной!

Они тянули вдвоём. Стержни шли вниз — миллиметр за миллиметром, в обход мёртвой автоматики, на одной живой силе. Ядро ревело за бронёй, и рёв менялся — выше, выше, к срыву, — а потом, когда рук уже не хватало, рёв осел. Стержни встали. Горение упало до тлеющего.

Мара сползла спиной по пульту на пол. Руки дрожали, как у Илана.

— Держим, — сказала она в гарнитуру, и собственный голос показался ей чужим. — Ядро держим. Закройте мне резерв летучих и доложите потери по цеху.

Тишина в ответ была долгой. Потом кто-то — она не разобрала кто — сказал то, что Мара уже знала всем телом, всем шрамом, всеми четырьмя десятыми процента семнадцатого контура.

— Мара. Резерв не закрыть. Бак вскрыт по всей длине. Мы… мы теряем больше, чем можем восполнить. Цикл потёк.

Она закрыла глаза. За веками плыли цифры Илана, аккуратные и страшные.

Корабль, который не может позволить себе катастрофу.

Теперь он знал дату.

⁂

Каскад пришёл через три часа — и это была вторая смерть «Зари», та, после которой не осталось места словам.

Удар по ядру обрушил мощность; обрушенная мощность просела по всем второстепенным контурам; и где-то в дальней галерее, на ярусе D-9, охлаждающая магистраль криозала, лишённая половины питания, перестала справляться. Капсулы там держали мёртвых на грани живого холодом — непрерывным, активным, жадным до энергии холодом, без которого спящий не спит, а умирает. Холод отступал. Спящие оттаивали.

Когда Мара добежала до D-9, галерея уже кричала.

Не люди — приборы. Сотни искр контроля, всегда ровно-белых, налились янтарём и красным, ярус за ярусом, как пожар, идущий снизу вверх. На крышках капсул проступала роса — настоящая, капельная, и эта роса ударила Мару сильнее, чем пробой ядра. Иней на трубах семнадцатого контура был утечкой. Эта роса была людьми.

— Качайте холод сюда! — Она уже рвала панель ручного перепуска. — Снимайте с пустых галерей, с резервных, отовсюду! Тейт, перекрой D-7, гони весь хладагент на D-9!

— D-9 не вытянуть весь! — Тейт, белый, как обшивка за его спиной. — Если снять с других, поплывут другие!

— Я знаю! — крикнула Мара, и крик обжёг её собственным стыдом: Тейт был прав, а она впервые за всю жизнь не знала, что делать с правдой. Холода было меньше, чем капсул. Энергии было меньше, чем нужно. Любой грамм, отнятый отсюда, убивал там.

Она выбрала. Это было первое, что катастрофа сделала с ней: заставила выбрать, прежде чем дала на это право. Она бросила холод на нижние ярусы D-9, где искр было гуще, — и оставила гаснуть верхний ряд, где капсул было меньше.

Хранители кинулись наверх — вытаскивать вручную тех, кого ещё можно. Криосон нельзя оборвать без подготовки; разбуженный так, грубо, посреди оттаивания, имел один шанс из нескольких выжить, и хранители хватались за этот один шанс голыми руками, выдёргивая людей в реанимацию, в коридоры, на пол, куда угодно, лишь бы прочь из гаснущей капсулы.

Мара тоже хваталась. Третья сверху капсула — крышка уже в росе, искра уже красная. Она сорвала фиксаторы, откинула крышку. Внутри лежала женщина — молодая, с заиндевелыми ресницами, с лицом таким спокойным, каким бывает только лицо того, кто двести лет назад закрыл глаза в полной уверенности, что откроет их под новым солнцем. Мара подхватила её под плечи — тяжёлую, холодную, мокрую от тающего инея, — и поняла по тому, как подалось тело, что опоздала.

Женщина не проснулась. Она оттаяла ровно настолько, чтобы умереть наяву, и не настолько, чтобы это заметить. Уходящее тепло её тела перешло в ладони Мары и там растворилось.

Мара держала её — чужую, безымянную, никогда не знавшую, что есть на свете хранитель по имени Мара, который сейчас её не спас, — и держала долго, дольше, чем было можно, пока рядом кричали и бежали, пока гасли искры, пока корабль терял своих по одному.

Спящие умирали у них на руках. Впервые за двести лет.

И всем телом, всем шрамом Мара знала: это не последний раз. Это будет повторяться — снова и снова, тише или громче, — пока они сами не решат, кого холод спасёт, а кого отпустит.

⁂

Первую ночь после каскада никто на «Заре» не спал.

Считали мёртвых. На D-9 погасло сто четырнадцать капсул — сто четырнадцать человек, которых везли двести лет, чтобы потерять за три часа из-за просевшей вполовину магистрали. Хранители ходили по галерее с ручными счётчиками и отмечали погасшие искры, по одной, и каждая отметка была именем, которого они не знали и теперь не узнают никогда. Тейт стоял посреди D-9 и не мог отметить — рука не шла; Мара отметила за него.