Дмитрий
Капкейки и Ловушка

Введение

КАПКЕЙКИ И ЛОВУШКА

Детективная серия «Бархатная крошка» — книга первая

[Дмитрий Ставьев]

© 2026 [Дмитрий Ставьев]. Все права защищены.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются либо плодом авторского воображения, либо использованы вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также реальными событиями случайно.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора — за исключением случаев цитирования в критических статьях и рецензиях.

«Капкейки и ловушка» — первая книга серии «Детективы Бархатной крошки».

Оглавление

Глава первая: Мука в пять утра

Глава вторая: Благотворительный заказ

Глава третья: Сирены в ночи

Глава четвёртая: Допрос под давлением

Глава пятая: Бумажный след

Глава шестая: Первая подозреваемая

Глава седьмая: Неожиданный союзник

Глава восьмая: Второе имя

Глава девятая: Ловушка на кухне

Глава десятая: Загнаны в угол

Глава одиннадцатая: Спасение и триумф

Глава двенадцатая: Долг перед городом

Глава тринадцатая: Сладкое новое начало

Глава первая: Мука в пять утра

В 5:12 утра Оливер-Бэй принадлежал только чайкам и Лие Кларк.

Она отперла входную дверь пекарни, и колокольчик над ней издал свой единственный сонный звон. Следом ворвался холодный воздух — речная стынь, тот влажный, чуть металлический запах, которым Гудзон дышал перед рассветом, укрывая Мейн-стрит, точно одеялом, которое никто не просил.

Она щёлкнула выключателем у кассы. Подвесные светильники над прилавком загудели один за другим, тёплые и золотистые, вытесняя синюю тьму обратно за окна.

— Доброе утро, — сказала она в пустоту. Привычка есть привычка.

Ей всё же ответили.

Низкое, обиженное мяуканье донеслось из-за мешков с мукой у стены, и Барнаби развернулся, точно пушистый вопросительный знак, потягиваясь так, что когти зацепились за мешковину.

— Тебе не положено спать на муке.

Барнаби смерил её взглядом, полным того особого презрения, на которое способен только кот, вынужденный ждать завтрака. Он был огромный, серо-бурый, с кисточками на ушах, будто вышел прямиком из норвежской сказки и заблудился где-то в штате Нью-Йорк. Он спрыгнул на пол с глухим стуком, слишком тяжёлым для существа, претендующего на звание домашнего питомца, и, не впечатлённый всем этим утром, побрёл к своей миске, опустив хвост.

— Дай мне десять минут, — сказала ему Лия.

Вместо ответа он сел ей на ногу. Сообщение принято.

Она завязала фартук, закрутила волосы карандашом, который держала специально для этого, и взялась за работу.

Сначала мука. Она зачерпывала её мягкими горками, и та вспархивала облачком вокруг запястья, ловя свет, точно снег в стеклянном шаре. Потом масло — холодное, твёрдое, нарезанное кубиками на деревянной доске под мерный стук ножа. Она вмешивала его в муку кончиками пальцев, пока смесь не становилась рассыпчатой и бледной, как мокрый песок у кромки воды, — и тугой узел под рёбрами, поселившийся там с тех пор, как полтора года назад она бросила корпоративное право, слегка ослабевал.

Ни один зал суда никогда не пах так. Сначала ваниль — тёмная, с лёгким хмельным духом там, где она перелила лишку. Потом кардамон, тёплый и странный, смолотый этим же утром. А после, когда первый противень утренних булочек отправлялся в духовку, — тот особый запах масла, превращающегося во что-то даже лучше масла, наполняющий лавку от самого пола.

Шесть лет договорных споров и допросов свидетелей научили её читать комнату, полную лжецов. Но ничто из этого не научило её правильно ламинировать тесто, и в первый месяц по возвращении в Оливер-Бэй она сожгла три партии круассанов, прежде чем руки наконец вспомнили то, чему в детстве пыталась научить её бабушка — вполуха, больше увлечённая радио, чем скалкой. Она вспоминала бабушку почти каждое утро, в этой особой тишине пяти часов, и гадала, что старушка сказала бы о внучке, променявшей манхэттенскую контору на пекарню на том же берегу реки, где когда-то отказывалась учить хоть один рецепт.

Барнаби тем временем совершал обход. Какое-то время он инспектировал холодильную камеру, не убеждённый в правильности её температуры. Он смахнул венчик со стола — нарочно, она была почти уверена, — и, глядя, как тот падает, посмотрел на неё так, будто это она сделала что-то не так. Он попытался, и не сумел, целиком поместиться в пустой противень, сдался и устроился вместо этого в единственном кресле для посетителей у окна, куда падало первое солнце, мгновенно превратившись в украшение витрины.