Алексей Герасимов
Метка зверя 2: След между мирами

Глава 1. Воздух чужого мира

Ветров проснулся от знакомого запаха. Оперу снилось, что он снова истекает кровью на бетонном полу злополучного ангара. Из разбитых окон тянет осенней сыростью, а в горле стоит металлический привкус собственной крови после пирровой победы над Хмурым. Потом в сон проник слабый треск дров, тихий шорох и чьё-то ровное дыхание рядом. Переход в состояние бодрствования получился мгновенным. Перед глазами, несмотря на отсутствие света, предстали знакомые закопчённые балки, на которых покачивались веники сухих трав. В щель между брёвнами пробивался серый свет. Где-то за стеной скреблась курица.

Максим попытался повернуть голову. Мышцам шеи это не понравилось и на миг голову ослепило вспышкой боли. Зашипев, Ветров сматерился. Но даже ругань вылетела из связок с жутким хрипом. Губы мужчины потрескались, язык, казалось, был куском чужой плоти, прилипшей к нёбу. Откуда-то справа потянуло запахом старой, засохшей крови. Вдобавок воняло дымом, травами, по́том и чем-то мясным. Последний аромат прошёлся по обонянию особенно грубо. Желудок сжался, и во рту, наконец-то, появилась слюна. Макс осознал, что жутко хочет есть. А если точнее, то жрать! Не кашку и не больничный бульон из пластикового стаканчика, а мясо. Тёплое, плотное и желательно с кровью.

Испугавшись такого желания, Ветров приподнял голову и огляделся. Возле окна обнаружилась Влада. Девушка, облачённая в грубую серую рубаху, спала. Сидя, прислонившись к стене. Серебряные волосы заплетены в небрежную косу, из которой выбилось несколько прядей и прилипли к виску. Под глазами тёмные круги, а на щеке — небольшая царапина, затянувшаяся розовой полосой. На коленях Влады блестел большой нож. Макс попытался окликнуть девушку по имени, но получился очередной хрип. Однако Влада мгновенно открыла глаза. Сначала в её взгляде промелькнул хищник — внимательный, холодный, оценивающий обстановку. Потом она узнала его, и вся собранность хищника треснула. Лицо Влады дрогнуло, губы раскрылись, и девушка подалась вперёд так резко, что нож с глухим стуком свалился на пол.

— Макс?

Ветров постарался приветливо улыбнуться. Щёку тут же потянул рубец, о существовании которого он до этой секунды не подозревал.

— Утро… доброе, — с трудом выдавил он. — Или… какое сейчас время суток?

Влада оказалась возле него через миг, но обниматься, как он понадеялся, не полезла. Обхватила мужское лицо ледяными ладонями и осторожно повернула к свету, всматриваясь в зрачки. Женские пальцы дрожали. Она пыталась скрыть это, но Максим чувствовал.

— Не шевелись, — требовательно произнесла Влада. — Ты уже один раз приходил в себя. Попытался встать, но снова провалялся в отключке три дня. Ярна сказала: начнёшь геройствовать — привяжет тебя к этой лавке.

— Я уже люблю эту женщину.

— А она тебя не очень. После того как ты три раза пытался умереть у неё на руках и месяц не давал спать.

Максим моргнул. Смысл сказанного доходил до его мозга с некой задержкой.

— Три раза?

Девушка опустила глаза, что было яснее ответа. За стеной кто-то тихо закашлялся. Сухо, сердито и с такой интонацией, что Максим сразу же представил Зинаиду Петровну. Дверь распахнулась, и в дом вошла Ярна. Невысокая, чуть сгорбленная старушка с седыми волосами, собранными в тугой узел. Лицо морщинистое, загорелое, с глубокими складками в уголках рта. Глаза — светлые и цепкие. Поверх грубого серого халата надет тёмный передник, испачканный зеленью от травы и пятнами крови. В одной руке Ярна держала деревянную чашку, в другой — длинную ложку. Вид у старушки был такой, словно она этой ложкой запросто убивала врагов, лечила придурков и при необходимости совмещала оба этих занятия.

— Очухался? — сказала она. — Жаль. Я только стала привыкать к его вечному храпу.

Максим сделал попытку приподняться. Рёбра тут же пронзила боль и скрутило живот. Линии балок перед глазами забавно поплыли. Не успел он вдохнуть, как Влада живо прижала его плечи обратно.

— Лежать, я сказала!

— Вообще-то, я тут капитан полиции, — прохрипел Макс упрямо.

Ярна подошла к лавке, поставила чашку на табурет и посмотрела на хворого с дозой откровенного недоверия.

— Мешок ты дырявый из кожи, костей и ослиной упрямости. Свои амбиции можешь сложить под матрас. Вдруг… поможет от пролежней.

Влада фыркнула. Это был самый живой звук, который Максим услышал от девушки с момента своего пробуждения. От смеха девушки внутри чуть отпустило. Он жив. Она жива. Всё остальное можно будет возненавидеть и позже. Ярна сунула больному под нос глиняную чашку. Запах от жидкости ударил по обонянию раненого густой горечью. Травы, жир, соль и что-то терпкое, похожее на имбирь. Максим скривил нос:

— Чё за гадость ещё такая?

— Питьё.

— Я это понял по форме подачи. Хотелось бы услышать состав.

— Если начну перечислять, уснёшь раньше, чем выпьешь.

— А если я откажусь?

Ярна наклонилась чуть ближе. От бабульки пахну́ло полынью, старой кожей и почему-то железом.

— Тогда я залью это тебе через нос. Месяц у меня и так был тяжёлый… Так что, щенок, не испытывай моё терпение.

Последний раз таким тоном с Ветровым говорила его классная руководительница, Тамара Семёновна, когда застала их с Пашкой курящими у школьного стадиона. Максим перевёл изумлённый взгляд на Владу. Та, не моргнув, осторожно приподняла паре затылок, подложив под голову валик из свёрнутой ткани. От рук девушки по коже побежало тепло. Ветров почувствовал его слишком остро. Ловкие пальцы на шее, ладонь у плеча, короткий выдох у самого уха. Метка на плече передёрнулась сладостным жаром. Пришлось пить. Жидкость в чаше оказалась плотной, солоноватой, с яркой травяной горечью. Горло сначала отказалось глотать, потом губы словно сами вцепились. Максим сделал ещё глоток, потом следующий, пока чашка не опустела. В желудке тут же образовалось тепло. Слабость никуда не ушла, но мир вокруг перестал плыть.

— Сколько я тут провалялся? — спросил он.

Влада села на край лавки, удерживая дистанцию — словно боялась, что одно лишнее движение навредит Ветрову.

— Почти… пять недель.

Максим закрыл глаза. Больше месяца. Он резко вдохнул. Рёбра тут же окатило болью, но теперь она показалась умеренной. Боль удерживала остальные эмоции, пока разум начинал искать выход.

— Портал можно открыть ещё раз?

Ярна издала короткий смешок:

— Это тебе не подшёрсток у щенка вычесать! Нужны две луны, кровь древней линии, место с ослабленной границей, страх перед смертью, пара придурков с сильной связью и момент, когда мир решит, что ему стало скучно.

Максим повернулся к старушке:

— Я серьёзно.

— Так и я не шутила!

Влада коснулась его запястья.

— Макс, ты сейчас даже до двери не дойдёшь.

— Значит, дойду чуть попозже.

— Вот позже и будем об этом думать.

— Нет, Влада. Потом мы будем это делать.

Ярна язвительно усмехнулась и потрогала пальцами повязку на боку Ветрова. Максим чуть напрягся. Странная бабка не спрашивала разрешения. Просто откинула край покрывала, осмотрела рубцы и сильно надавила рядом с одним из них. Он зашипел.

— Живой, злой, да ума пока маловато. Хороший признак. Мужики с мозгами обычно долго не живут. Всё время лезут туда, где всё сложно.

— Я всё слышу, — сказал Максим.

— Вот это меня и тревожит.

Ветров хотел было съязвить, но в этот момент понял, что действительно слышит слишком уж многое. Как за стенкой избы куры копошатся в мокрой земле. Как в очаге тонко трещат влажные ветки. Как по крыше шебуршат мелкие лапки мыши или белки. Как где-то снаружи вода с края корыта капает на лист лопуха. Как за дверью, во дворе, только что кто-то протопал по грязи. Два шага. Пауза. Ещё шаг. Не человек — слишком лёгкий вес. Собака? Нет, запах другой. Максим напряжённо повернул голову к двери. Влада это заметила:

— Что?

— Там кто-то есть.

Ярна даже не обернулась:

— Коза.

— Чья-то коза ходит вокруг дома?

— Умная коза ходит там, где захочет. Глупую давно бы сожрали.

Максим прикрыл глаза, но звуки из головы исчезать даже не собирались. Они наваливались со всех сторон, путались и цеплялись за нервы. В его мире всё тоже шумело. Но там мозг умел отсекать лишнее. Здесь же каждый звук нагло пробирался под кожу.

— Почему… я всё это слышу?

Влада отвела взгляд к окну, и Ярна ответила вместо неё:

— Потому что ты чуть не сдох. После подобного многие начинают слышать жизнь. Некоторые потом перестают, когда голова заживает.

Ложь прозвучала грубо. Максим понял это даже не по интонации, а по запаху. От Ярны потянуло резким, сухим раздражением. От Влады исходил другой запах — тревоги. Он не видел мыслей женщин, не мог объяснить, откуда знает это, но тело уже вынесло вердикт: ему что-то не договаривали.

— Мне кто-нибудь объяснит, что со мной? — требовательно спросил он.

Влада подняла взгляд. В нём было всё, что он не хотел видеть: страх, вина, усталость и упрямство.

— Ты выжил.

— Это я уже отметил. Что ещё?

Ярна сложила руки на груди.

— Сначала сидеть научись, потом правду требуй. Правда в твоём состоянии вредней моей худшей настойки.

— Я с детского сада привык к вредному.

— К моему уровню вредного ты пока не дорос.

Влада взялась за ладони Максима, и пульс Ветрова сразу же сбился. Метка на плече окатила волной, в которой начали мельтешить картинки. Тело вспомнило всё: ночь, стрельба, кровь, рывок через портал, страх потери, крик Влады и клыки, вонзающиеся в его плечо с меткой.

— Мне пришлось тебя укусить, — виновато произнесла Влада. — Иначе ты бы умер… там, а переход разорвал бы тебя изнутри. Сердце почти остановилось, кровь не держала ритм. Моему зверю пришлось удерживать твой След.

Максим смотрел на девушку и молчал. Ярна же, стоявшая у очага, хмыкнула:

— Хорошо сказано. Почти правильно. По факту эта дурочка вцепилась в тебя древней кровью, протащила через границу и привязала свою жизнь к твоей. Звучит весьма романтично, если бы не пришлось отстирывать за тобой каждый день кровавые про́стыни.

— Ярна! — возмущённо воскликнула Влада.

— Что? Мальчик взрослый. Пусть знает, кого за жизнь нужно благодарить.

Максим с трудом повернул кисть и перехватил пальцы Влады. Глаза у девушки были влажными.

— Я тебя ни в чём не виню, — уверенно сказал он.

— Ещё рано судить. Ты пока ещё даже не встал.

— Когда встану — тоже не буду.

— Посмотрим, — буркнула Ярна. — У мужчин слова всегда крепкие… до первой потребности помыться с чужой помощью.

***

Квартира капитана Ветрова всё меньше пахла прежним хозяином. Алиса ненавидела этот факт сильнее, чем постоянное сочувствие окружающих и мамин плач по ночам. Запах отца постепенно исчезал из вещей, коридора, диванных подушек и старой кожаной куртки, которую она тайком доставала из шкафа. Мать уже дважды пыталась убрать куртку в пакет, но Алиса каждый раз возвращала её на законное место. В последний раз они даже поссорились по этому поводу так громко, что сосед снизу начал стучать по батарее.

Комната отца оставалась почти нетронутой. На столе покрывался пылью блокнот с кривыми заметками, рядом лежала ручка с обкусанным колпачком, зарядка от телефона, пачка старых квитанций и флешка, которую Алиса пока не решалась открыть. На стуле висела клетчатая рубашка. Ирина твердила, что вещи надо бы разобрать, но Алиса каждый раз отвечала, что никто не имеет права их трогать, пока отец не вернулся. Мать на этих словах возмущённо сопела, но морально давить на дочь перестала. На какое-то время.

В школе Алиса пересела на последнюю парту и всё время смотрела в окно. Учителя сначала говорили с девочкой мягко. Потом настороженно. Потом её странности начали раздражать. Классная руководительница предлагала психолога. Одноклассницы пытались обнять Алису на переменах, потому что в сети прочитали, что только так можно поддержать людей после утраты. Алиса, вскипев, попросила их больше к себе не прикасаться. Девчонки обиделись, а Мухина, староста класса, сказала, что у Алисы просто тяжёлый характер и ей нужно выплакаться. Новость века, которую можно было повесить на стенд рядом с расписанием дежурств.

Алиса не плакала. Возможно, с плачем было бы проще. Все бы вокруг успокоились. Мама погладила бы по голове, школьный психолог сказал бы что-то утешительное и глупое, а одноклассники перестали бы ходить вокруг неё на цыпочках. Но Алиса не могла выдавить из себя правильную реакцию. Внутри осиновым колом сидело чёткое осознание: отец жив. Не надежда. Не фантазия. Не подростковая придурь, хотя мама именно так и считала.

Это знание зудело под рёбрами тонкой занозой, иногда отзываясь странным теплом, а иногда — болью в том месте, где Алису пронзили клыки монстра. Случившееся с отцом официально обозвали террористической атакой, а дело закрыли. Террористы, как же! Очень удобное слово. Им можно прикрыть практически всё: следы когтей на металле, вой хищника, Владу с глазами зверя и окровавленное тело отца. Каждый раз, когда Алиса натыкалась на очередную статью с этой темой, она готова была рвать и метать от лицемерия взрослых.

Сегодня вечером мать приготовила гречку с курицей. До пропажи отца Алиса питалась нормально, потому что тот учил дочь: «Голодный мозг всегда думает хуже, а твоему, сытому, есть куда дальше расти». Но сейчас еда воняла особенно резко. Курица отдавала жиром, луком, специями и чем-то ещё, неприятно-приторным у самой кости. Алиса сидела над тарелкой и ковыряла вилкой крупу.

— Ты снова ничего не ешь, — сказала Ирина.

Мама выглядела плохо. Волосы собраны в низкий хвост, под глазами круги, а на щеке след от подушки, хотя был уже вечер. Для всех вокруг женщина как бы держалась: на работе, с соседями, на родительских собраниях в школе. Но дома ломалась в мелких движениях. Слишком долго мыла чашку, забывала выключить воду и по три раза проверяла замок. Алиса видела всё это, понимала причины, но всё равно злилась.

— Не хочу.

— Нельзя же жить только на чае да на печеньях.

— Я ела в школе.

— Булки?

— Сырник.

— Алиса.

— Мам.

Мать с дочерью смотрели друг на друга через стол. Между ними стояли тарелка гречки, две кружки, солонка и усталость, которой хватило бы на многодетную семью. Ирина отложила вилку.

— Завтра после уроков зайдёшь к психологу. Я с ним уже договорилась.

— Нет.

— Это не обсуждается.

Алиса резко подняла глаза.

— Всё, что меня касается, обсуждается!

— Тебе нужна помощь.

— Мне нужен отец.

Ирина побледнела. В кухне стало слышно, как в холодильнике щёлкнуло реле.

— Алиса, — тихо произнесла Ирина. — Когда же ты осознаёшь, что папа погиб?

— Хватит.

— Лисёныш…

— Не называй меня так.

Ирина закрыла глаза, потом снова открыла. Мать в такие моменты считала до десяти. Алиса видела это по её лицу: сначала терпение, потом боль, потом попытка правильно сформулировать.

— Я понимаю, тебе тяжело это принять…

— Нет, ты не понимаешь.

— Я тоже его потеряла.

— Ты говоришь о папе так, словно он вещь, которую выкинули на свалку.

— Я говорю о человеке, которого похоронили.

— В гробу нет тела, и ты это знаешь!

Ирина резко ударила ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, и чай выплеснулся на клеёнку.

— Хватит!

Алиса прикусила губу и поморщилась. Не от страха — от силы звука. Удар ладони показался ей слишком громким. Он прошёл через стены, трубы, пол и отразился где-то в подъезде. Девочка услышала, как тремя этажами ниже заплакал младенец, сосед под ними подозрительно кашлянул, прибавив звук телевизора, и как в ванной по стояку прошла волна воздуха. Слишком много звуков. Она сжала виски. Мать испугалась мгновенно:

— Алиса? Что с тобой?

— Тише, — прошептала девочка.

— Что?

— Тихо!

Ирина вскочила и ринулась к ней, но девочка отшатнулась от женщины так резко, что стул скрипнул по линолеуму. Мамин запах пронзил обоняние: крем для рук, стиральный порошок, кофе, тревога, соль и усталость. Алису слегка замутило.

— Не подходи.

Ирина застыла. На лице появилась та самая смесь боли и страха, от которой Алисе стало ещё хуже. Девочка ненавидела себя за это, но ещё сильнее ненавиделавзрослых, которые требовали от неё стать нормальной. Нормальной дочерью. Нормальной школьницей. Нормальной сиротой с нормальной скорбью, нормальной терапией и нормальным принятием факта смерти. А папа был жив! Она даже сейчас чувствовала это кожей.

— Он жив, — еле слышно прошептала Алиса. — Мам, папа жив. Я не знаю где он, но он жив.

Ирина села обратно. Сжатые в напряжении губы дрогнули:

— Ты просто очень хочешь, чтобы это оказалось правдой.

— Нет. Я знаю это.

— Это обычное отрицание.

— Это ты всё отрицаешь.

Мать устало провела рукой по лицу:

— Следователь сказал…

— Следователь сказал только то, что ему разрешили сказать.

— Алиса… не начинай.

— Дядя Паша тоже молчит. И Лебедев… Все вокруг меня молчат. Думаешь, я тупая?

— Я думаю, что тебе просто четырнадцать.

— Это не диагноз.

Ирина вдруг усмехнулась, утирая слёзы:

— Вот в этом ты… вся в отца.

Алиса встала и подошла к окну. За стеклом темнел знакомый с самого детства двор. Гаражи, деревья без листвы, мокрый асфальт и жёлтое пятно фонаря у подъезда углового дома. В тени между гаражами что-то пошевелилось, но Алиса не успела рассмотреть. Может, собака… или дворник. А может, просто пакет дёрнуло ветром с мусорки. Однако кожа на затылке девочки нервно стянулась.

***

Насчёт мытья старая карга оказалась права. К полудню Максим осознал, что лежать в облаке собственных миазмов больше не в силах. От тела несло травами, потом, кровью, гноем, дымом и болью. Прежде он мог спокойно не обращать внимания на подобную вонь. После смены и не такие запахи источал: кровь подозреваемого на куртке, грязь, гарь, залитый канализацией подвал или после визита в морг. Сейчас же запахи раздражали почти до тошноты. Обоняние чувствовало каждый слой повязок, каждую влажную складку ткани, каждую точку на теле, где кожа прела под слоем травяной мази.

— Мне надо встать, — не выдержав, громко сказал он.

Влада за столом резала корни незнакомого Максу растения на тонкие пластинки. Нож в руке девушки ходил быстро и точно.

— Нет.

— Я не спрашивал.

— Я тоже.

— Влада.

Она подняла на него взгляд. В глазах Влады промелькнула сначала усталость, потом — знакомое упрямство.

— Ты потерял почти четверть своего веса. У тебя сломаны три ребра, бок был распорот до селезёнки, перелом ключицы, и сердце останавливалось трижды. Если тебе нужен полный список причин, почему ты не способен самостоятельно двигаться, могу продолжить.

Максим, подумав, кивнул:

— Звучит убедительно. Тогда… помогай.

— С чем?

— Мне нужно помыться!

Влада замерла. Ярна у печи хмыкнула так довольно, словно ей подкинули идею бесплатного развлечения.

— Надо же, — высказалась лекарка. — Дожили до первой приличной просьбы. А я уж думала, он потребует меч, коня да героическую гибель за горизонтом.

— Я не умею махать мечом, — съязвил Максим.

— Так у меня и коня нет! — парировала старушка. — А свою героическую смерть ты уже трижды пережил.

Влада встала. Щёки у девушки порозовели, хотя было видно, что она злится сама на себя за эту реакцию.

— Пойду… Натаскаю воды.

Воду согрели в чугунке. Ярна выставила у печи деревянную лохань, бросила на дно горсть трав и велела Владе не мочить свежий шов на боку больного. Затем она вышла с видом свекрови, которая предоставила молодым личное пространство только потому, что не хочет слушать жалобы про отсутствие внуков.

Максим принял вертикальное положение только с третьей попытки. Влада просунула ладони ему под спину, и он опёрся о край лавки. Мир покачнулся, пол пошёл в сторону. Ветрова не вырвало лишь потому, что было нечем, хотя Влада успела подставить тазик. Покрытый холодным потом Максим заново собирался с силами, ненавидя каждую из секунд.

— Я в норме, — наконец сказал он отдышавшись.

Влада помогла Ветрову встать. Ноги не держали вес мужчины от слова – совсем. Максим успел сделать шаг, и на него волной накатилась жуткая слабость. Он повис на Владе, тихо матерясь сквозь зубы, но она удержала. В этом хрупком создании пряталось больше силы, чем отражала её человеческая форма. Тонкие руки, худые плечи, усталое лицо. При всём этом Влада держала мужской вес уверено, адекватно распределяя нагрузку. Максим вдруг вспомнил, как первый раз обнаружил её в машине. В ту самую первую ночь, когда мир был понятным, пусть и похмельным, а его самая большая проблема заключалась в том, что прекрасная незнакомка слишком уж быстро выбила почву из-под ног опера. Влада медленно довела его до лохани.

— Садись.

— Командный тон тебе не идёт.

— Зато тебе очень идёт немота, но ты почему-то ей редко пользуешься.

Ветров сел на низкую скамью, и Влада начала развязывать повязки. Зрелище оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Не из-за стыда. В тридцать четыре года, после армии, службы в полиции и травмпунктов, Макс не считал своё обнажённое тело событием вселенского масштаба. Дело было в другом. Он увидел последствия того, что с ним случилось. Рёбра выпирали сквозь бледную кожу. Впавший живот, на боку которого тянулся рваный тошнотворный рубец с неровными краями. Плечо с персональной повязкой. На груди — следы от порезов, ожогов и синяков. Многие уже пожелтели, но некоторые выглядели так, словно должны были заживать месяцами.

— Да уж… Красавчик, — сказал он глухо.

Влада даже не улыбнулась.

— Зато живой.

Она смочила ткань в тёплой воде, выжала и провела по мужской ключице. Движения девушки казались осторожными и деловыми. Однако тело Макса всё равно отозвалось. Не так, как раньше — слабее, глубже, болезненнее. Кожа ловила каждое прикосновение: тёплая вода, пальцы Влады, шероховатость ткани, запах трав и её дыхание рядом. Он пялился на бревенчатую стену перед собой и пытался не демонстрировать, насколько всё это пробивает защиту. Макс вздохнул и поморщился.

— Где болит? — тут же спросила она.

— Везде, — пробурчал он, глуша всё остальное в мыслях.

Влада склонилась чуть ниже, смывая кровь с мужского плеча. На шее девушки бился пульс, и запах от неё тут же усилился. Максим стиснул зубы. Метка под повязкой разогревалась. На миг ему захотелось притянуть Владу к себе, уткнуться лицом в изгиб её шеи и вдохнуть поглубже. Но он этого не сделал. Потому что руки дрожали. Потому что тело было предательски слабым. Потому что за стенкой бродила Ярна, а женщина перед ним больше месяца вытаскивала его с того света и заслужила пару часов без приступов мужского идиотизма. Кажется, Влада это почувствовала. Пальцы задержались у него на плече.

— Метка? — тихо спросила она.

— Ага.

— Сильно?

— Терпимо.

— Врёшь.

— Да. Но только из благородных побуждений.

Влада вздохнула и прижалась лбом к виску Максима. На миг. Очень короткий. Но этого хватило, чтобы жар в плече стал ровнее, а дыхание вернулось в привычный ритм.

— Я так боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она так тихо, что любой другой не услышал бы. Максим услышал и ответил также тихо:

— Я обещал не бросать тебя одну с этим бардаком.

— Ты много чего обещал, пока истекал кровью.

— Умирающий герой имеет право на красивые речи.

— Имеет. Но твои свелись к потокам ругательств и требованиям найти Алису.

Он закрыл глаза. Имя дочери пронзило болью.

— Я найду путь назад.

Влада слегка отстранилась. На лице девушки появилось выражение, с которым она, видимо, спокойно спорила с Альфами, порталами, лекарками и даже судьбой.

— Мы найдём.

— Влада…

— Нет. Если ты сейчас начнёшь делить всё на «моё» и «твоё», я позову Ярну.

— Жёстко.

— Я много лет училась у лучшей.

Влада закончила смывать старую кровь, наложила свежую мазь, перевязала бок и плечо Ветрова. Потом помогла мужчине натянуть рубаху — грубую, колючую, пахнущую дымом и сушёной травой. Максим чувствовал себя стариком после годового загула. Зато чистым. А это уже был прогресс. Когда его снова уложили на лавку, сил почти не осталось. Влада накрыла Ветрова стёганым одеялом, и он поймал её руку.

— Что ты сказала своим?

— Ничего. Пока что.

— Они хоть знают, что ты здесь?

— Некоторые… могут догадаться.

— Радмир?

Влада кивнула и посмотрела в окно.

— Он будет искать.

Ярна вернулась в избу именно в этот момент, оставив у двери корзину с мокрыми корнями.

— Прекрасно. Полчаса всего на ногах, но готов принимать врагов в гости? Надо было оставить тебя грязным — мозг бы на всякую чушь не отвлекался.

Максим устало повернулся к старушке:

— Вы что, подслушивали?

— В этом доме даже стены мне обо всём докладывают. Смирись.

Влада обернулась.

— Ярна.

Старая лекарка пожала плечами.

— А что? Он всё равно унюхает ложь. Ты думаешь, я не заметила? Зрачки у твоей пары утром расширялись на мясной запах. Козу за стеной услышал. Твою тревогу считал. Пора уже перестать пеленать правду.

Максим сел чуть повыше, несмотря на боль.

— Повторите.

Ярна подошла к Ветрову, взяла его подбородок сухими сморщенными пальцами и повернула лицо к свету. Он хотел было отстраниться, но сил на борьбу с этой ведьмой не осталось ни капли.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Ярна прищурилась. Затем достала из кармана небольшое полированное зеркальце с тёмной рамкой и поднесла к его лицу. Максим едва смог себя узнать. Худой. Осунувшийся. Щетина на скулах, впалые щёки, губы разбиты. Взгляд усталый и злой. Но главное отличие было в глазах. Зрачки в полутени помещения вытянулись, став тоньше обычного. Ещё не совсем как у зверя, но достаточно, чтобы ледяная мысль понимания пронеслась вдоль всего позвоночника.

— Что… это?

Влада стояла рядом не отвечая. Ярна убрала зеркальце в карман.

— Твоё тело в данный момент решает, как именно ему жить. Человеческий путь после перехода между мирами обычно заканчивается могилой. Влада смогла тебя удержать. По-своему.

— И что… я теперь стану оборотнем?

Тишина в избе стала плотнее. Влада сделала шаг:

— Макс… это ещё не ясно.

— Я спрашиваю не для протокола.

Ярна посмотрела на Ветрова почти с уважением.

— Можно и так сказать. Ты меняешься. Полноценным волком тебя назвать ещё нельзя, но и человеком в прежнем смысле — тоже. Твой След переписан через укус, метку и переход. Если выживешь, ответы появятся. Если не сдюжишь — ответ уже не будет тебя интересовать.

Максим усмехнулся. На этот раз почти получилось.

— Поддержка у вас здесь… на уровне.

— Правда экономит всем время.

Ветров откинулся на подушку. В голове шумело. «Человек в прежнем смысле». Это словосочетание хотелось разбить об деревянную стену, и он снова вспомнил Алису. Её лицо в машине, страх, упрямый подбородок и глаза подростка, в которых было слишком много взрослой боли. Что скажет дочь, если увидит его таким? Обрадуется? Испугается? Пошутит? Спросит, можно ли теперь прогуливать биологию, потому что дома есть наглядный материал?

От этой мысли Макс улыбнулся.

— Мне надо выйти наружу, — сказал он.

Влада открыла рот, готовясь спорить, но Ярна вдруг согласилась.

— Пусть выйдет. Волку полезно убедиться, что земля бывает куда ближе к морде, чем гордость.

***

На место преступления Савельев прибыл после начальства. Пашка выбрался из машины и почувствовал, как в животе стало подозрительно тяжело от поганых предчувствий. У ворот автосервиса маячил Лебедев. Пальто застёгнуто, лицо серое, глаза злые. Шеф курил, хотя пытался избавиться от этой привычки третий год. Когда капитан подошёл, Лебедев взглянул на подчинённого так, что патрульный, маячивший неподалёку, внезапно заинтересовался дыркой в заборе и поспешил улизнуть.

— Ты не торопился, — сказал майор.

— На другом вызове был. Что тут у вас?

Лебедев поморщился, затянулся и бросил окурок в лужу.

— То, чего не должно было быть. Официально — нападение неизвестного или группы лиц с применением режущего инструмента.

Пашка подозрительно посмотрел за ленту:

— Кто жертва?

— Местный сторож. Транспортники запчасти привезли, а тот не открыл. Экспедитор пролез через стенку и обнаружил у будки труп.

Полицейские прошли за ленту. Знакомый запах ударил в нос Пашки ещё до места преступления. Кровь. Савельев, словно оступившись, замер. Сердце в груди бухнуло, а повреждённая нога напомнила о себе болезненным спазмом. Официально Пашке закрыли больничный две недели назад, велев ещё три месяца использовать трость при ходьбе. Однако образ доктора Хауса капитану решительно не подходил, и он, попробовав раз, послал на три буквы все врачебные предписания.

Сторож лежал в трёх метрах от входа в «Зону для посетителей» автосервиса, возле перевёрнутого пластикового стула. Точнее, человеческим, тело жертвы оставалось только по документам. Грудная клетка раскрыта, живот вспорот, правая рука вывернута — словно тот пытался закрыться от косилки работающего комбайна. На шее глубокие рваные раны. Пашка, кряхтя, присел рядом и почувствовал под лопатками ледяной холод. Он уже видел такое. И даже не раз. Не это конкретное тело, а почерк. Слишком большая сила. Слишком близкий контакт и никакой аккуратности. Звериная ярость безжалостного хищника во всей красе.

Молодой капитан с надписью «Следственный Комитет» на форменной куртке крутился возле эксперта:

— Может, это снова стая бродячих собак?

Сашок, заканчивая осмотр, ничего не ответил и устало посмотрел в сторону Пашки. У криминалиста хватило ума промолчать. Савельев поднялся.

— Собаки не способны отбросить тело на пять метров. Судя по луже крови, сторожа вскрыли у будки. Тело сейчас далеко от неё, а следов волочения я не вижу.

Капитан из СК повернулся:

— А вы, простите кто?

Лебедев ответил за подчинённого:

— Человек, который будет знакомиться со всеми материалами по этому делу.

— Но… у меня есть постановление…

— А у меня звание и дерьмовое настроение. Продолжим мериться письками или займёмся делом?

Капитан закрыл рот.

Пашка медленно обошёл будку. На двери — глубокие царапины. Точно не от ножа или арматуры. На металле блестели четыре глубокие борозды со рваными краями. Ниже — бурое пятно. Он наклонился. Запах крови смешивался с другим — слабым, но до боли знакомым. Горелая шерсть? Гниль? Мокрый зверь после подвала? Пашка не обладал острым нюхом, но память сработала. Она безжалостно подсовывала картинки: клетка, тени в промзоне, крики, Влада, Макс, Берсерк, тело которого так и не обнаружили.

— Оружие у него было? — спросил он.

Криминалист кивнул на будку.

— Старый травмат. Сделал два выстрела. Один в стену, второй, возможно, попал. Кровь у забора другая. Я взял образец.

— Тело к тебе повезут?

— Ага.

Лебедев подошёл к подчинённым и встал сбоку. Убедившись, что следак не слышит, зашептал:

— Савельев, если это оно…

— Это оно, шеф.

— Может, не сто́ит спешить с выводами?

Пашка показал пальцем на борозды.

— Николай Степанович, я был бы рад ошибиться. Даже не против выставить себя идиотом перед нашим отделом. Но это — оно.

Лебедев промолчал несколько секунд.

— Доклад наверх я сам напишу.

— А правда?

— Правда пойдёт туда, где от неё будет польза.

— Вы после прошлого раза стали философом.

— После прошлого раза я стал человеком, который видел останки неизвестной науке херни, но подписывал бумаги про террористов. Философия тут сама заводится, словно плесень.

Пашка снова посмотрел на тело. В голове внезапно всплыл образ Алисы. Дочь друга с рождения называла его дядей Пашей с такой смесью доверия, что каждый раз хотелось выпрямиться и перестать быть раздолбаем хотя бы на десять минут. Она потеряла отца. Точнее, её заставили поверить, что потеряла. А теперь… всё это вернулось?

— Ветровым пока что ни слова, — словно прочитав мысли капитана, велел Лебедев.

Пашка обиженно посмотрел на майора:

— Я же не идиот.

— Знаю. Потому и предупреждаю заранее. Умные часто делают глупости из самых лучших побуждений. — Майор вытащил новую сигарету из пачки, повертел в пальцах, потом убрал обратно. — Оформляйте здесь всё. Я в отдел — придумывать версию для начальства.

Пашка на это ничего не ответил.

***

Выход на улицу отнял у Макса больше сил, чем посадка картофеля на двенадцати сотках у тёщи. Влада поддерживала мужчину под левую руку и почти что несла. Ярна шла сзади и командовала, словно Суворов на марше:

— Правую ногу ровнее держи! Ты же не раненный в задницу жураве́ль. И не наваливайся на Владану всем весом — у моей девочки плечо не казённое. Дыши через нос! Хотя нет, через нос тебе пока лучше вообще не дышать, а то свихнёшься от запахов! Дыши… как получится.

— Она всегда такая? — процедил Ветров сквозь зубы.

— Сегодня она ещё добрая, — тихо ответила Влада.

— Вам не по пять лет, чтобы мне лебезить! — Ярна тут же дала понять, что всё слышит. — Можно и правду сказать. Это бывает полезно для крови.

Дверной порог оказался высоким, и Максим зацепился за него носком. Влада удержала мужчину, а Ярна язвительно фыркнула. Выйдя на улицу, Ветров окончательно осознал, что он и в самом деле находится в чужом мире. Воздух вокруг был словно плотнее. Максим не мог объяснить это словами так, чтобы поверил прежний он. Вроде обычный: сырой, прохладный, с запахом земли после ночного дождя. Но даже в лёгкие он входил как-то иначе. В нём был заключён запах трав,дым, зверь, мокрая кора, кислая глина, птичий помёт и старая древесина. И под всем этим — глубокий слой инородности, который тело чувствовало раньше разума.

Выйдя на крыльцо, Максим огляделся. Изба Ярны стояла на краю заброшенной деревеньки вдоль единственной улицы с десятком домов. Бо́льшая часть с провалами в крышах и все без исключения с заколоченными окнами. Крыльцо у дома напротив заросло крапивой выше пояса. У следующего на жерди висели глиняные горшки, треснувшие от времени. Между избами тянулся грязный тракт, густо заросший травой. Сразу за домами начинался лес — тёмный, высокий, северный, с влажными стволами и огромными каменюками у корней. Над головой по бледному небу плыли перистые облака. Никаких проводов. Никаких машин. Никакого гула современного города.

Но местная тишина давила на уши хуже шума. Хотя тишины тут особо и не было. Максим слышал не меньше, чем чувствовал носом: возню кур у навеса, скрип верёвки, на которой покачивались травы, шуршание мыши в поленнице, стук собственного сердца, дыхание Влады. Из-под навеса несло мятой, зверобоем, грибами, дымом и шерстью. У забора щипала траву тощая коза с наглой мордой. Она, не переставая жевать, посмотрела на Макса и презрительно отвернулась, решив, что тот ей неинтересен.

— А вот и твоя коза!

— Она не моя, — ответила Ярна. — Сама пришла полгода назад. Съела половину огорода и осталась.

Максим сделал ещё шаг и спустился со ступеньки. Земля под босыми ступнями была холодной, влажной и мягкой. Ноги дрожали, спина покрылась потом, но капитан выстоял. Мир качался, но Ветров не падал. Это была победа, пусть и весьма жалкая для окружающих. Влада смотрела на мужчину так внимательно, что Максу захотелось привычно съязвить.

— Что? — спросил он.

— При дневном свете ты смотришься куда лучше.

— Это был комплимент?

— Почти.

— Беру всё равно. У меня сейчас заниженные стандарты.

Влада улыбнулась и сразу же стала словно моложе. Усталость с лица никуда не ушла, но перед Ветровым предстала та самая девушка, которую он запомнил: дерзкая, опасная и упрямая. С внутренним пламенем, которое плохо скрывалось даже под страхом. Метка на плече тут же потянула теплом. Макс почувствовал это так явственно, что сжались зубы. Связь — тонкая, живая и раздражающе настоящая. Её тревога о нём шевелилась под его кожей. Женская усталость отзывалась тяжестью в мужской груди. Маленькая осторожная радость Влады дрогнула в Максиме ответом.

Вместе с этим чувством пришло и другое: он здесь чужой. В этом месте свои права и обязанности. Земля, лес, изба, коза, ветер, Влада, Ярна… Даже пустые дома удерживали память о людях, которые рождались под двумя лунами и умирали по местным законам. В чужой рубахе, с телом, разорванным хищником, и привычками опера, Ветров оказался в месте, где следовало сначала узнать, кто или что в этом мире имеет право тебя убивать.

— Что это за место?

— Западная окраина Серых земель, — ответила Ярна. Она подошла к навесу и начала перебирать травы. — Деревня называется Кривые Сосны. Судя по названию, до нас здесь жили люди с фантазией уровня старой телеги.

— А куда все ушли?

— Кто-то умер, кто-то переселился к центральным трактам, кто-то не пережил лунный срыв. Обычная история для захолустья.

— Лунный срыв?

Влада осторожно сжала его ладонь:

— Потом…

— Это слово мне уже начинает не нравиться.

— Привыкай, — проворчала Ярна. — В нашем мире «потом» означает «когда станешь достаточно крепким, чтобы выжить после объяснения».

Максим посмотрел на лес. Там между стволами, что-то мелькнуло. Не близко. Скорее ощущение, чем взгляд. Ветров напрягся.

— Там кто-то есть.

Влада повернулась стремительно. Ноздри девушки едва заметно дрогнули. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из кустов вышел мальчишка лет двенадцати в коротком овчинном тулупе и с корзиной в руке. Посмотрев на Макса, он стремительно побледнел и замер.

— Спокойно, — сказала Влада. — Это не то, что ты…

Пацан, бросив корзину, сорвался с места и растворился между деревьями.

— Кто-то из местных? — спросил Максим.

— Из дальнего хутора, — ответила Ярна. — Носит мне утиные яйца. Теперь неделю будет трепаться, что видел покойника с волчьим взглядом.

Максим медленно повернулся к старухе:

— Ну спасибо… Очень бодрит.

Влада подошла и подобрала корзину. Внутри лежали крупные яйца, завёрнутые в тряпицу, и небольшой кусок сыра. Максим почувствовал его запах так отчётливо, что желудок болезненно сжался. Следом, под молочным ароматом, обоняние уловило другое — кровь от царапины на пальце мальчишки, оставленную на ручке корзины. И тут Ветрова повело физически. Голова сама собой задралась вверх, а ноздри глубоко втянули воздух. Мир сузился до этой маленькой, почти незаметной кровяной точки. Не голод. Призыв. Узнать. Найти. Лизнуть? Нет… Чёрт. Максим отступил на шаг, споткнулся и едва не рухнул. Влада вовремя подхватила его.

— Максим?

Он стиснул её плечо.

— Уведи меня внутрь.

Ярна посмотрела на Ветрова очень внимательно. Насмешки на лице старой женщины больше не было.

— Кровь?

Максим промолчал. Он боялся открыть рот, потому что не знал, какой именно звук выйдет оттуда. Влада обняла мужчину крепче, стараясь закрыть собой от корзины, хотя это не помогло. Запах всё равно добирался до чего-то, что пряталось в глубине.

— Дыши вместе со мной, — велела она тихо. — И смотри на меня.

Он посмотрел. Глаза, губы, тонкий шрам у виска. Живое лицо женщины, ради которой он перешёл в чужой мир. Её запах перебил кровь. Метка вспыхнула, потом выровнялась. Максим заставил себя вдохнуть через рот.

— Вот вам и погуляли, — сказала Ярна. — Воздухом подышал, козу увидел, ребёнка до чёртиков напугал, кровь учуял. Для начала… более чем достаточно.

Максим хотел огрызнуться, но сил уже не было. У порога он снова обернулся к лесу. Между стволами никого не было, но теперь Ветров знал: местный лес тоже умеет смотреть.

***

Сашок встретил Пашку у секционной. Тридцатилетний гений криминалистики, как называли парня в отделе, обладал лицом усталого интеллигента и привычкой разговаривать с трупами ласковее, чем с живыми. На эксперте были серый халат, перчатки и выражение человека, которому напомнили про старый карточный долг.

— Я надеялся, ты ещё на больничном, — сказал Сашок.

— Был. Не помогло.

Неподалёку в коридоре Лебедев беседовал с кем-то по телефону. Тихо, зло, короткими фразами. Пашка уловил обрывки: «не нагнетать», «будет вам экспертиза», «никаких журналистов», «да, помню я прошлую квалификацию». Потом дверь закрылась. Сашок подвёл Пашку к столу. Тело сторожа под качественным освещением выглядело ещё хуже. На месте происшествия кровь, грязь и сумрак частично скрывали детали. Сейчас же останки были вымыты и разложены в физиологическом порядке. От этого зрелище казалось ещё страшнее. Криминалист, не дожидаясь начальства, начал:

— Начать с плохого или с очень плохого?

— Сашок, в твоей профессии не бывает хорошего!

— Бывает. Когда клиент умирает от инфаркта в постели и начальство не просит написать в заключении «упал на топор не менее семи раз».

Пашка кивнул на тело:

— Радуй.

Криминалист взял свою любимую указку, хотя мог бы показывать пальцем. У Сашка были свои ритуалы:

— Смерть от массивной кровопотери и травматического шока. Основные повреждения — шея, грудь, брюшная полость. Сила воздействия огромная. Рёбра сломаны внутрь, грудина фактически вскрыта. Следы клыков… вот здесь, здесь и здесь.

Пашка склонился над телом. На краях ран отпечатались чёткие дуги. Слишком крупные для логических объяснений.

— Сто пудов, не собака, — сказал Сашок.

Пашка пристально посмотрел на эксперта, и тот поморщился.

— Да знаю я, Сава, что ты хочешь услышать. И оба мы знаем, что потом придётся писать в отчёте. Так вот: на бумаге это «крупное животное неустановленного вида». В нашем с тобой разговоре — один в один головная боль Макса.

— Берсерк.

Сашок снял очки, протёр их краем халата и снова надел.

— Не нравится мне, когда ты называешь вещи именами из ночных кошмаров. Но… да.

— Он же должен был сдохнуть.

— Паш, ты же в курсе, что я видел достаточно мёртвых? Так вот, у них есть объединяющая привычка — лежать на месте и не перемещаться. Твой покойничек, судя по этим останкам, об этой привычке не ведает.

Савельев провёл ладонями по лицу. Внутри капитана поднималась злость человека, который снова оказался в той же яме с дерьмом.

— Может… это действительно зверь какой?

Сашок пожал плечами.

— Теоретически может быть всё. Медведь, тигр, лев, инопланетяне. На практике… почерк совпадает по силе, направлению атак, глубине разрывов, остаткам ткани под ногтями жертвы с тем трупом из парка, что расследовал Ветров. Царствие ему небесное.

— Ты вроде говорил, что сторож отстреливался.

— На месте нашли кровь у забора. Если сторож попал в напавшего, я исследую образец. Но я бы не радовался. Судя по всему, даже ранение эту тварь не остановило. Скорее, только сильней разозлило.

Пашка сжал кулаки.

— Получается, он просто пришёл к будке, выломал дверь, вытащил сторожа, порвал и ушёл несмотря на ранение?

— Ага. Вот ещё интересный факт. Вокруг тела повсюду следы крупных лап, похожих на собачьи, но часть отпечатков смазана, а часть смахивает на человеческие ступни. Очень хотелось бы списать это на автомехаников. Но вряд ли они работают босыми.

— Он менялся.

— Или был в промежуточной форме. Ты же любишь такие формулировки?

— Ненавижу.

— Я тоже. Но они гораздо честнее, чем «гражданин неизвестной наружности с когтями размером с садовый секатор».

Пашка задумчиво обошёл стол. В левом кулаке сторожа застрял клок тёмной шерсти. Сашок уже упаковал часть в пакет.

— Анализ?

— Сделаю. Но официально сравнивать будет не с чем.

— А неофициально?

Сашок посмотрел на дверь.

— Неофициально у меня остались материалы с прошлого дела. Лебедь не в курсе. Я их не должен был оставлять.

— Ты святой человек.

— Я трус с хорошей памятью. Ещё с прошлого раза решил, что если мир снова решит сойти с ума, то мне пригодятся старые пробы.

Дверь открылась, и зашёл Лебедев. Телефон шеф сжимал так, словно хотел его раздавить.

— Ну?

Сашок снял перчатки.

— Либо кто-то из оборотней действительно выжил, товарищ майор, либо у нас на районе орудует его близкий родственник с такими же вредными вкусовыми привычками.

Лебедев закрыл глаза и нервно начал чесать затылок:

— Твою ж мать. Вот же дерьмо! В общем так... Все материалы мне на стол. Официально — ты знаешь, что делать.

— Снова нарушать инструкции во имя здравого смысла?

— Заткнись Сашок… После дела Ветрова весь отдел живёт только в рамках здравого смысла. — Лебедев повернулся к Пашке. — Что думаешь?

— Думаю, эта тварь ещё не закончила.

— С кем?

Пашка не хотел произносить имя друга. Но имя уже стояло между ними.

— С Ветровыми.

Лебедев так витиевато выругался, что Сашок уважительно поднял бровь.

— Может, Алису поместить под охрану? — спросил криминалист.

— Официально — оснований нет.

Пашка усмехнулся.

— Оснований у нас целый разделочный стол. Просто в них… клыки.

Майор тяжело посмотрел на Савельева.

— Паш… Мне нужно подумать. Не геройствуй.

***

К вечеру Максим вырубился. Сон был тяжёлый и рваный. Его бросало между мирами — в места, где не было ни пола, ни потолка. Только боль и голос Влады. Несколько раз он просыпался от собственного дыхания. Один раз — оттого, что рука сама потянулась к плечу, к метке.

В избе было тихо. Влада сидела за столом и чинила рубаху Максима. Клетчатую, земную. Ту самую, в которой он пересёк портал. Ткань была капитально потрёпана: кровь, разрывы, следы грязи и запах дыма. Практического смысла чинить её не было. Но девушка всё равно держала рубаху на коленях, выводя иглой мелкие злые стежки.

Ярна у печи растирала что-то в ступке.

— Ты слишком часто на него смотришь, — произнесла старая лекарка.

— Он умирал целый месяц. Имею право.

— Смотреть — имеешь. Растворяться в нём — глупо.

Влада не подняла глаз.

— Я не растворяюсь.

— Ага. А я девственница с косою до пят.

— Ярна.

— Я уже семьдесят лет как Ярна. Ты вернулась в наш мир с истинной парой из другого! Древняя кровь в твоих венах шумит, как ураган! Чёрные Скалы наверняка ищут твой след. Серые до сих пор не знают, что ты жива, а ты сидишь и чинишь тряпку из мёртвого мира?

Влада натянула нитку слишком сильно, и ткань хрустнула.

— В этом… мёртвом мире… осталась его дочь.

Ярна промолчала. В печи громко хрустнула и осела крупная головня.

— Девочка же жива? — спросила лекарка уже мягче.

— Я должна верить, что да.

— Странный ответ.

— Другого у меня нет.

Ярна подошла поближе и села на табурет. Старая, жёсткая, с сухими руками — она выглядела очень усталой.

— Связь пары между мирами тянется плохо. Связь крови — ещё хуже, если граница закрыта. Но если девочку задело твоим даром…

Влада подняла голову.

— Ты думаешь, её могло задеть?

— Я думаю, что после подобного перехода могло задеть всех, кто был близко к межмировой ране. Если она дочь мужчины, которого ты удержала зубами и кровью, если она была рядом с оборотнями, если её уже кусали или царапали — миры вполне могли решить, что девочка теперь тоже часть вашего узла.

Влада побледнела.

— Она же… ребёнок.

— Мирам всё равно. Они стары, глухи и плохо воспитаны.

Максим во сне застонал. Влада сразу же отложила рубаху, подошла и наклонилась к нему. Коснулась лба, проверила жар, потом рану на животе. Мужчина успокоился, когда её ладонь легла на метку.

— Ему придётся сказать, — тихо произнесла Ярна.

— Я знаю.

— Не тяни с этим. Мужчины плохо переносят правду, которую от них прячут ради их же спокойствия. Сначала орут, потом делают глупости, потом снова орут, потому что глупости не помогли.

Влада смотрела на Ветрова. У него заострились скулы, под кожей у виска билась жилка. Мужчина выглядел измученным, чужим и почти сломанным. И всё равно в нём чувствовалось то самое упрямое ядро, из-за которого она тогда, в его мире, впервые подумала: этот ни за что от своего не отступит.

— Он захочет вернуться к ней, — сказала Влада.

— Конечно.

— Даже если умрёт по пути.

— Конечно.

— Но я… пойду за ним.

Ярна вздохнула.

— Вот почему я не люблю истинные пары. Сначала найдут друг друга, потом вдвоём бегут делать то, от чего разумный человек отказался бы у порога.

Влада едва улыбнулась.

— Ты же когда-то была молодой.

— Была. Потом выжила несколько раз и поумнела.

За окном окончательно стемнело. Где-то в лесу резко вскрикнула птица и смолкла. Влада напряжённо подняла голову принюхиваясь. Ярна тоже прислушалась.

— Волки? — спросила старушка.

— Да, но далеко.

— Серые?

— Не знаю.

Максим внезапно открыл глаза.

— Я слышу.

Голос у мужчины был сиплым, но прозвучал гораздо яснее, чем утром. Влада наклонилась к нему.

— Что именно?

Ветров посмотрел в темноту окна.

— Лес. Птицу. Ветер. И… что-то ещё.

Ярна медленно встала. Сначала снаружи доносились только ночные звуки. Потом издалека накатил вой — долгий, низкий, протяжный. Он словно поднялся из леса, прокатился над пустыми избами, задел мокрую землю и ворвался в дом через щели между брёвнами. Не простой волчий вой. В нём слышались право на территорию, зов, предупреждение и вопрос. Максим не понял смысла, но тело само поняло. Рёбра непроизвольно расширились, а горло сжалось. Влада решительно положила ладонь ему на грудь.

— Макс, нет.

Поздно. Изнутри сам собой поднялся ответ. Нечеловеческий. Слишком низкий, хриплый и рваный. Он прошёл через грудь, горло, зубы и метку. Максим, услышав себя со стороны, похолодел. Это был даже не крик. Это был почти… вой.

Ярна выругалась на незнакомом Максу языке и бросилась к двери. Влада прижала его к лавке, будто могла удержать звук руками. А где-то далеко, в лесу, тот, кто первым позвал, внезапно замолк.

***

Алиса проснулась резко. В комнате царил мрак. На стуле висела школьная форма, а на столе горел небольшой ночник. В соседней комнате спала мама. Судя по звукам, спала плохо: переворачивалась, вздыхала и бормотала что-то во сне. Раньше Алиса не слышала этого так отчётливо. Девочка села на кровати. В голове всё ещё звучало эхо странного звука — низкого, глухого и далёкого. Ей приснился лес, которого она никогда раньше не видела. Мокрые деревья, странное небо, запах дыма, трав и… голос. Хриплый, больной и знакомый настолько, что сердце ударило в рёбра.

— Папа? — прошептала она.

Ответа не было. Алиса встала и босиком подошла к окну. Пол был холодным. Двор спал. Гаражи, мокрый асфальт, мусорные баки, пустая лавочка, жёлтый фонарь у подъезда. Где-то за дворами пронеслась скорая, разрезая сиреной сонную тишину. Ветер лениво шевелил голые ветки. В том месте, где свет фонаря не доставал до стены, возникла высокая и немного сутулая тень. Сначала Алиса решила, что ей показалось. Потом силуэт сдвинулся, и девочка поняла, что с плечами у незнакомца что-то не так. Они были слишком широкими. Голова опущена. Руки длинные. Или… это лапы? Расстояние было слишком больши́м, а темнота плотной, но Алиса кожей почувствовала чужой взгляд.

Незнакомец смотрел в окна отцовской квартиры.

Алиса едва не заорала, но крик застрял в горле, а пальцы судорожно сжали край подоконника. Тень слегка наклонила голову, и в этот момент укус на плече вспыхнул болью так резко, что Алиса едва не упала. Она быстро присела, прижавшись спиной к горячей батарее, и сжала плечо ладонью, глотая воздух. Когда девочка снова выглянула во двор, у гаражей уже никого не было. Лишь возле стены на мокром асфальте виднелось что-то тёмное. Было слишком далеко, чтобы рассмотреть, но Алиса отчего-то была уверена, что это кровь.

Глава 2.Следы на земле

— Поднимайся.

Голос Ярны прозвучал ударом хлыста. Ветров открыл глаза и увидел над собой лицо старой женщины. Складки кожи, поджатые губы и обесцвеченные возрастом глаза, смотрящие на опера с интересом мясника, оценивающего тушу перед разделкой. За окнами избы царили сумерки, в которых луна подсвечивала верхушки деревьев. Бледная, размытая, словно пятно жира на мутной воде.

— Я сказала, поднимайся, — повторила Ярна. — Хватит валяться. Сращиваться ты сращиваешься, вот только мышцы без дела гниют. Если через седмицу не побежишь, будешь ползать до конца своих дней.

Сдерживая проклятия, Максим сел, зацепившись здоровой рукой за край лежанки. Из приоткрытой двери ночной холод облизал босые ступни. Печь едва теплилась, и Влада, стоявшая у топки, подбрасывала в неё дрова. На звуки «армейской» побудки наставницы девушка обернулась и кивнула в знак одобрения. Скорее Ярне, чем Максу, подтверждая, что хворый к физподготовке готов.

— Только сначала поешь, — велела Ярна. — Плоть без топлива не выстраивают.

Старуха всучила в руки мужчины глиняную плошку с наваристым мясным варевом. Максим заставил себя есть, хотя желудок скрутило от запаха. Слишком жирно, слишком пряно, слишком много непривычных вкусу трав. Влада налила в деревянную кружку горячий взвар — горький, настоянный на каких-то кореньях, отдающий лакрицей и Корвалолом. После такого недокомпота внутри разгорелось тепло, но голова потяжелела.

— Чтоб суставы не скрипели, — объяснила Влада, заметив подозрительный взгляд Макса. — У тебя кости после перехода и постельного режима истончились. Ярна считает, что за две недели употребления этого средства ты начнёшь бегать.

— Бегать? — процедил Макс. — Я пока не могу даже встать без того, чтобы не рухнуть.

— Так начинай практиковаться, — отрезала Ярна.

Старуха подошла, схватила мужчину за плечи и одним движением поставила на ноги. Пол под ногами качнулся, Максим зашипел, хватаясь за край стола. Перед глазами поплыли чёрные точки, а в левом плече что-то подозрительно хрустнуло. Он бы рухнул, если бы Влада не подхватила его тело сбоку.

— Только не вздумай его постоянно держать, — велела Ярна ученице. — Упадёт так упадёт. Сохранит кости — поднимется. Не поднимется — значит, не жилец.

— Шикарная методика, — прохрипел Максим. — Где учились? В гестапо?

— В северном ските у лекарей, которые выхаживают волков после схваток с болотными тварями, — ровным голосом ответила Ярна, даже не думая обижаться. — У них было правило: больной либо поползёт, либо сдохнет. Третьего не дано.

Максим осторожно напряг правую ногу и сделал первый шаг. Потом подтянул левую, волоча её по дощатому полу, как одноногий пират свой деревянный протез. Ещё шаг. Пот выступил градом, рубаха быстро прилипла к спине, а в висках застучало. От стола до дверей было пять метров, но он потратил на них не менее получаса. Ярна, скрестив руки на груди, не говорила ни слова. Влада, усевшись на лавку, прикусывала губу, напряжённо рассматривая пол. Ветров чувствовал через метку, что девушка готова сорваться и подхватить его в любой миг, если потребуется. Добравшись до двери, он упёрся лбом в косяк и замер, восстанавливая дыхание.

— Неплохо… для первого раза, — сказала Ярна. — Завтра сможешь сам выйти на улицу, а сейчас ложись.

— Садись, — поправила Влада. — Пусть хоть сидя отдышится.

Ярна хмыкнула, но спорить с ученицей не стала. Максим сполз по косяку на пол, вытянул ноги и прикрыл глаза. Весь его мир сейчас состоял из пульсирующей боли в боку, тряски перетруженных мышц, унизительной благодарности к жёсткой старухе и женщине, которая села рядом и задышала с ним в унисон.

***

В школе сегодня воняло куда хуже обычного. Раньше она максимум пахла мелом, мокрыми куртками, столовкой, дешёвым мылом в туалете и подмышками пацанов, отвергающих существование дезодоранта. Сейчас эти запахи никуда не исчезли, но били по обонянию Алисы в сотни раз сильнее. Что ещё хуже, она стала различать отдельные запахи в окружении. Соня Кирилова с первой парты пахла клубничной жвачкой и лаком для волос. От физрука несло спортивной мазью, тошнотворным запахом пота и чесноком. Кабинет биологии провонялся пылью, землёй цветочных горшков, мёртвыми насекомыми и старыми влажными тряпками. Запахи преследовали школьницу словно маньяк. Уже на второй перемене Алиса не выдержала и заперлась в туалете, зажав нос и уши ладонями.

В коридоре кто-то заржал аки конь, и по всему этажу громко захлопали двери. Какая-то девчонка плакала у зеркала, громко шмыгая носом. Две старшеклассницы обсуждали, кто с кем «мутит». Всё это лезло в голову отовсюду и скопом. Слова, запахи, шаги, скрипы. Алисе так хотелось бы выключить мир, но у мира, как назло, не было нужной кнопки. Опустив руки, она посмотрела на свои ладони. Пальцы дрожали. Ногти, как показалось Алисе, стали чуть длиннее, чем были раньше. Чушь. Просто давно маникюр не делала. На плече под рукавом школьной блузки зудело старое место укуса. Иногда этот зуд превращался в жар, иногда в холод. Сейчас кожа пульсировала так, словно под ней муравьиная королева устроила вечеринку для своих подданных.

— Ветрова? — вдруг позвали снаружи. — Ты там живая?

Алиса закрыла глаза. Корнева. Вечная староста с любопытным носом.

— Нет. Меня сожрал унитаз. Не забудь передать математичке, что контрольную я не смогу написать по уважительным причинам.

— Дура.

Шаги стихли, и Алиса вышла через минуту. У зеркала она умылась холодной водой и провела визуальный досмотр собственного фейса. Отражение выглядело почти обычным. Бледность кожи, синяки под глазами, волосы, собранные в чуть кривоватый пучок, да взгляд, полный злости. Вот только зрачки показались ей немного странными. Темнее? Алиса проморгалась и наклонилась поближе. Да нет. Нормальные, вроде. В кармане джинсов завибрировал телефон.

Мишка: «Ты где? Я возле заднего выхода. Шавуху тебе принёс. Не тот яд, которым на вокзалах травят. Нормальную. Мать делала».

Алиса прочла сообщение и впервые за день улыбнулась. Румянцев появлялся в её жизни как доставщик углеводов и сомнительных техник психологической поддержки. Подкачанный благодаря секции бокса парень из параллельного класса был влюблён в неё по уши, и девушка пользовалась этим по полной. После того как Мишка почти спас её от оборотней, он остался единственным ровесником, с которым Алиса поддерживала нормальные отношения. Она написала в ответ: «Иду. Но если там опять будет лук, пришибу!»

Ответ на ответ пришёл незамедлительно: «Просил маму без. Я же взрослый мужик, умею решать такие проблемы! ^_^»

На заднем дворе школы было прохладно, но главное — тихо. Ветер гонял по асфальту прелые листья, а у мусорных баков, не скрываясь, курили два десятиклассника. Мишка в худи ядовито-зелёного цвета с нелепой надписью «I'm pretending. I care» стоял у лестницы. Рюкзак парня болтался на левом плече, а в правой руке была зажата шаверма, завёрнутая в фольгу. Парень выглядел максимально серьёзным. На лице, усеянном подростковыми прыщиками, застыло выражение телохранителя, как минимум у самого президента.

— Смотришься как рекламный агент шаурмячной, — сказала Алиса. — Ну привет, мой прославленный рыцарь!

— А ты выглядишь как зомбак, который сейчас в обморок грохнется и испортит мне репутацию, — ответил он. — На, хавай.

Запах тёплого мяса, соуса, капусты и лаваша ударил по носу так резко, что желудок Алисы решительно сжался. Одновременно захотелось и есть, и выкинуть подношение в кусты. В подношении кавалера, судя по запаху, было слишком много всего. Жир, перец и лук, даже если она была «без», потому что лук всё равно лежал рядом во время приготовления.

— Ты чего? — подозрительно спросил парень.

— Ничего.

— Ты так подозрительно её нюхаешь, словно шавуха лет сто назад завещание написала.

— Просто я проверяю, не отравишь ли ты меня.

— Хотел бы отравить, притащил бы что-нибудь подешевле. Например, компот из столовки. Рыжий вчера на спор пять стаканов выдул, потом всю ночь унитаз охранял голой жопой. Говорит, вышло раз в пять больше, чем вошло!

Алиса фыркнула, откусила ароматный край, и острота соуса приятно обожгла рецепторы языка. Мир сузился до вкуса еды, ветра и запаха Мишки, который стоял рядом, старательно делая вид, что не смотрит на девушку восхищённым взглядом.

— В школе всё чаще болтают, что ты становишься слишком… странной, — сказал он наконец.

— Спасибо. А ты становишься всё крупнее. Мы что, обмениваемся очевидным?

— Я серьёзно.

— Это и пугает.

Мишка помолчал, потом понизил голос:

— Мне сказали, что на русском ты вздрогнула раньше звонка.

Алиса замерла.

— Чего?

— Сенька заметил, как ты уши закрыла, а через секунду звонок заорал.

— Совпадение.

— А вчера ты объявила на всю столовку, что котлеты испортились. Хотя даже не подходила к раздаче. Светка реально потом от них животом маялась.

— Повезло Светке. На халяву схуднула.

— Лиска...

Она ненавидела, когда он произносил её имя таким тоном. У Мишки от природы было слишком доброе лицо для таких разговоров. Сразу же захотелось либо врезать, либо расплакаться. Но оба варианта показались Алисе сомнительными.

— Отвали.

— Я же… помочь хочу.

Она почти улыбнулась, но тут ветер поменял направление, и со стороны гаражей школьницу настиг знакомый запах. Мокрая шерсть, грязь и старая кровь. Алиса застыла с надкусанной шавермой, а шрам на плече болезненно вспыхнул. Мишка, увидев реакцию девушки, напрягся:

— Ал… Ты чего?

Девушка, не мигая, таращилась за забор. Между двумя гаражами, пошевелилась высокая тень. Или ей показалось?

— Алиса?

Старшеклассница отступила на шаг.

— Мне надо… домой.

— Чего? У вас ещё два урока. Тебя проводить?

— Не надо.

— Я настаиваю.

— Миш, я сказала, нет!

Парень нахмурился. На лице Румянцева формировалось знакомое упрямое выражение защитника всех униженных и оскорблённых.

— Алиса… ты же боишься.

— С чего ты взял?

— Потому что в последние дни так и выглядишь… — Он осёкся, словно проговорился о чём-то секретном. — В том смысле, что… Бледная, и глаза бешеные.

Алиса резко шагнула к нему.

— А может, не надо за мной следить?! А? Ты не мой парень, не телохранитель и не отец. Ты мне никто!

Последняя фраза ударила больно. Алиса поняла это сразу. Мишка дёрнулся, сглотнул, отвёл взгляд и потом попытался улыбнуться. Получилось плохо.

— Ну да… Никто.

Ветровой в ту же секунду стало стыдно.

— Мих… Ну прости… Давай вечером созвонимся и поговорим.

— И что изменится? — Парень вдруг вспылил по-мальчишески, с горькой обидой. — Ты последние две недели по школе ходишь словно сомнамбула. Я тебе что-то рассказываю, ты киваешь, и тут же переспрашиваешь то, что я уже повторил раза три. Понимаю… У тебя горе, но я же в этом не виноват! Я лишь помочь хочу!

— Горе? — переспросила Алиса. Слово прозвучало как пощёчина.

— Ну да. Погиб твой отец…

— Мой отец жив!

Мишка осёкся. На прыщавом лице отразилась та самая смесь жалости и неловкости, которую Алиса так ненавидела.

— Лиска, ну правда… Тебе бы к психологу сходить. Серьёзно. Все уже говорят, что ты…

— Прям уж и все? — Алиса развернулась к парню всем корпусом. — И что же «все» говорят? Что я чокнулась? Что у меня фляга свистит? Что я живу… в фантазиях?

— Я такого не говорил!

— Зато подумал. — Она смотрела на парня и понимала, что в эту минуту между ними ничегошеньки нет. Ни прежнего тепла, ни доверия, ни даже простого человеческого контакта. Только страх парня, кислый, острый и бьющий в нос, да её собственная пустота. — Ты стал бояться меня, Михон. Я это чувствую.

— Что за бред? — Парень попытался рассмеяться, но прозвучало это фальшиво. — Ничего я не боюсь.

— Врёшь. У тебя пульс частит, ладони вспотели, и пахнешь ты сейчас как мышь перед удавом.

Румянцев побледнел и отступил на шаг.

— Ты… это уже… ненормально, Лиска.

— Я знаю. — Школьница почувствовала, как губы растягиваются в невесёлой улыбке. — Вот поэтому нам лучше не пресекаться.

— Подожди, я не хотел…

— Топай в класс, дружбан.

Парень чуть потоптался на месте, потом развернулся. Большой, обиженный, в дурацком зелёном худи Мишка шёл быстро не оглядываясь. Алиса смотрела парню в спину и ненавидела себя ещё сильнее. Запах мокрой шерсти усилился. Она резко повернулась в направлении гаражей, но там никого не было.

***

К полудню Макс осознал на собственной шкуре парочку местных констант. Первая: Ярна действительно могла вылечить кого угодно. Вторая: больной после такого лечения начинал сомневаться, что смерть была для него самым плохим вариантом. Старушка сменила ему повязки без малейших признаков нежности. Сначала размочила ткань тёплым отваром, потом одним движением оторвала её от кожи. Ветров зашипел, рука непроизвольно вцепилась в край лавки так, что дерево затрещало. На боку открылась длинная рваная полоса, густо стянутая розовой плотью. «Извивающийся» рубец выглядел словно жирный розовый червь, застывший на теле Ветрова.

— Прекрасно, — прокомментировала зрелище Ярна.

— Если это для вас вот это прекрасно, то боюсь даже представить, что херово.

— Только то, что ты слишком много болтаешь во время моих процедур.

Лекарь надавила пальцами рядом с рубцом так, что Максим выдохнул сквозь зубы.

— Боль резкая?

— Нет. Я наслаждаюсь вашей диагностикой.

— Сарказм работает. Значит, и печень тоже.

Влада поднесла ему чашку с водой. Максим протянул руку и заметил, что пальцы уже дрожат куда меньше. Видимо, злость на Ярну этому посодействовала. Хорошо, что для злости ему не требовался рецепт!

— Что с меткой? — спросил он.

Влада слегка напряглась. Ветров чувствовал метку постоянно. Иногда она грела, иногда зудела, а иногда связывала с Владой так плотно, что он улавливал напряжение девушки раньше собственных мыслей. Ярна сняла повязку с плеча. Максим не видел рисунка полностью, поворот головы был физиологически ограничен, но по реакции женщин понял: что-то в нём изменилось.

— Дайте зеркало, — потребовал он.

— Может, позже.

— Сейчас.

Ярна хмыкнула и достала из кармана мутное зеркальце. Влада помогла ему повернуться. Метка в отражении стала гораздо чётче. След волчьей лапы, вписанный в неправильный круг. Края рисунка налились серебром, а в центре под кожей пульсировал слабый свет. Это теперь даже близко не походило на первоначальную татуировку.

— Она что, растёт? — спросил Максим.

— Нет, созревает, — ответила Влада.

Ярна принялась обрабатывать кожу травяной мазью с резким хвойным запахом.

— Метка в твоём случае срослась с укусом и травмой при переходе. В нормальном мире истинные пары таким образом не возникают.

— Да понял я уже, понял, что мы с Владой — медицинская аномалия, замешенная на романтике.

— Романтику оставь для постельных утех, когда сможешь дойти до кровати без помощи, — парировала Ярна. — У вас же с Владаной дыра в законах нашей природы.

Влада очаровательно покраснела от слов наставницы. Максим заметил это и неожиданно для себя почувствовал некое удовольствие. Девушка, которая смотрела на кровь без содрогания и, не моргнув глазом, вспарывала брюхо лохматым монстрам, краснела от упоминания постельных утех. В этом было что-то до боли человеческое.

— Вставай и топай до двери, — объявила Ярна, закончив процедуры. Влада протянула Ветрову кривую палку.

— Опять?

— А ты думал, лечение состоит только из жратвы, сна и задушевных бесед?

— Хотелось бы на это надеяться…

Вторая попытка прошла даже хуже первой. Потому что теперь Ветров знал, насколько ему будет больно. Влада шла рядом для подстраховки, а Ярна наблюдала со стороны, словно заправский тюремщик. Шаг, вдох, палка в руке, боль в боку. Шаг, вдох, пот на спине. Шаг, запах Влады, метка, вспышка тепла, раздражение. На пятом шаге Макс начал злиться не только на слабость, но и на то, что эта слабость видна. Мокрый от пота, он всё же дошёл до двери и распахнул её. С улицы пахнуло осенью.

— Посиди на пороге, — сказала Влада. — Немного свежего воздуха пойдёт на пользу.

Ветров сел, даже не споря. На споры сил всё равно не было. Заброшенный хутор при дневном свете выглядел печально. Избы словно надгробия прежним хозяевам. Колодец, заросший высокой травой.

— Из-за чего опустел хутор? — спросил Максим Ярну. Та уселась на чурбак возле крыльца и принялась чистить ножом длинный корень.

— Все к дороге ушли. Молодым хочется рынков, соли, городских печатей на брачных контрактах и крыш, которые не текут каждую осень. А старые вымерли. Последняя семья ушла лет десять назад, когда подняли волчий налог после зимней войны.

— Волчий налог?

— За охрану дорог, леса и перевалов. Люди платят кланам. Кланы защищают их от тварей, банд и чужих стай. Удобная штука, если ты часть клана.

Максим усмехнулся.

— У нас подобное называется крышей.

— Хорошее слово. Здесь «крышу» держат зубами.

Влада присела на ступеньку чуть ниже. Плечо девушки коснулось колена Максима.

— Когда-то давно здесь был северный лекарский пост, — продолжила Влада. — Серые Волки держали здравницу для раненых. Потом граница сместилась, пост стал ненужным, и деревня почила в небытие.

— И Ярна осталась одна?

— Она не оставалась. Она здесь… прячется. — Влада помолчала, взглянув на наставницу, чтобы убедиться, что та не против поднятой темы. — Её выкинули из клана, когда Ярна отказалась одобрить сделку с Чёрными Скалами. Ярна была не просто знахаркой — она входила в совет стаи. Такое мало кому из людей позволяют. Ярна имела право голоса по вопросам крови и ритуалов. А когда Радмир начал требовать, чтобы Серые отдали ему «право первой метки» над всеми самками с древней кровью, Ярна не согласилась.

— И ей дали после такого уйти? — Максим нахмурился. — Не прикончив?

— Убить северную лекарку — значит навлечь проклятие на весь род. Это даже Радмир понимает. Её просто… отодвинули. Лишили голоса, учениц и доступа к источникам оборотней и архивам людей. Ярна сама перебралась в эту деревню, где когда-то училась.

Максим медленно переваривал услышанное. Получалось, что их убежище — не просто заброшенный хутор, а политически нейтральная территория, про которую просто забыли. Если повезёт — можно тут отсидеться пару месяцев.

— Расскажи мне про него. Про Радмира. Я должен знать, с кем мы имеем дело.

Влада заговорила тихо, глядя на лес. Голос девушки казался ровным, но пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Радмир был альфой Чёрных Скал вот уже шестнадцать лет. Он захватил власть не по праву рождения, а по праву клыка. Его старший брат, наследный альфа, погиб при подозрительных обстоятельствах за месяц до того, как объявили преемника. Младший брат утонул в горной реке. Его тело нашли только через седмицу. Оба случая посчитали несчастными, хотя многие в стае начали перешёптываться. Радмир остался единственным претендентом мужского пола. Через три года он подмял под себя три мелких клана и заключил союз с южными торговыми домами людей. Те предпочитали платить за покровительство сталью и золотом и не задавать лишних вопросов.

— Ему очень нужна древняя кровь, — продолжила Влада. — Не только моя. Вообще любая. Радмир считает, что если соберёт достаточно носителей и проведёт ритуал во время Великого Сближения Лун, то сможет создать постоянный разрыв. Порвать границу между мирами так широко, что сможет перебрасывать стаю куда угодно. Хоть сюда, хоть на Землю.

— И нахрена ему всё это? — вопрос прозвучал грубовато, потому что от подобных вестей хотелось лишь материться, а не играть в дипломатию.

— Контроль. — Влада посмотрела ему в глаза. — У Чёрных Скал сейчас три сильных врага на юге и один союзник, который в любой момент может предать. Если Радмир получит портал, он получит ресурсы, которых ни у кого нет. Люди, металл, оружие, магия — всё, что есть в другом мире. Теперь-то он точно знает возможности твоей родины

В лесу хрустнула ветка, и Влада мгновенно вскочила. Максим хотел было встать, но тело проигрывало гравитации. Он опёрся на палку и напрягся. Из леса вышел вчерашний мальчишка, но сегодня с ним была женщина лет сорока. В тёмной юбке, плотной кофте и с новой корзиной в руках. Оба остановились у калитки. Женщина смотрела на Ветрова так, как смотрят на больное животное: с жалостью, страхом и подозрением — вдруг укусит.

— Ярна, — обратилась она к старухе. — Яйца вот тебе принесла… и творог. Мальчонка мой вчера тут корзину обронил.

Влада шагнула вперёд. Женщина увидела её и застыла.

— Владана?

— Рада тебя видеть, Марна.

Женщина медленно поставила корзину на землю. Тревога на её лице сменялась чем-то более сложным. Радость? Нет. Скорей облегчение и мгновенный просчёт возможных последствий.

— Серые знают?

— Нет.

— А Чёрные?

— Ищут.

Марна то ли перекрестилась, то ли сотворила некий знак у груди. Два пальца к горлу, потом к сердцу.

— Тогда считаем, что я тебя не видела.

— Умная женщина, — сказала Ярна.

Марна кивнула на Макса.

— А этот?

— Мой, — ответила Влада.

В этот «мой» девушка умудрилась вложить свой выбор, защиту, риск и обещание. Марна с нескрываемым любопытством оценила мужчину, потом опустила глаза.

— В деревне говорят, ночью волк выл… Чужой.

— В деревне много чего говорят, — отрезала Ярна. — Особенно после второго ковша браги.

Марна кивнула, взяла мальчика за плечо и ушла обратно в лес, оставив корзину у забора. Максим проводил пару взглядом.

— Это плохо?

— Это обычные люди, — ответила Влада. — Они боятся волков, но слухи любят сильнее страха.

Ярна забрала корзину и занесла в дом.

— Значит, сегодня вечером пойдут новые слухи. Завтра они дойдут до дорог, а послезавтра до ближайшего поста Серых. Вам нужно быть готовыми ко всему.

Максим посмотрел на свои дрожащие ноги.

— Я точно далеко не уйду.

— Поэтому завтра будешь ходить целый день, — скомандовала Ярна.

— Дамочка… Вы мне всё больше нравитесь.

— Значит, уже выздоравливаешь. Брешешь бодрее.

***

Савельев появился в квартире «покойного» друга ближе к вечеру. В руках опера был зажат пакет с апельсинами и коробка конфет. Дверь ему открыли не сразу. Сначала Пашка услышал шаги, потом тихий щелчок цепочки, и лишь затем голос Ирины:

— Кто там?

— Оперуполномоченный Савельев. Взрослые дома есть?

Дверь открылась. На лице Ирины было такое недовольное выражение, что Савельев на всякий случай поднял пакет.

— Паш! Тебе уже под сорок, а шуточки со школы не изменились. Чего надо?

— Я с гуманитарной помощью.

— Мы не голодаем.

— Это всего лишь апельсины. Они скорей для моральной поддержки. Хотя один был подозрительно мягким.

Ирина отступила, пропуская мужчину внутрь. Пашка снял обувь и поймал себя на том, что подсознательно ждёт голос Макса из кухни: «Сава, если ты опять притащил дешёвое пойло, сам пить его будешь». Но голоса не было. В прихожей стояли кроссовки Алисы. Размером уже почти с Пашкины боты. Это почему-то ударило по сердцу сильнее, чем знакомая вешалка, где раньше висела кожанка Максима.

— Алиса дома? — спросил он.

— В комнате. Злая пришла после школы. Потом выходила куда-то и снова закрылась. Телефон из рук не выпускает.

— Нормальный подростковый режим.

— Паш, не делай вид, что пришёл обсуждать воспитание моей дочери.

Савельев внимательно всмотрелся в бывшую Макса. Перед ним стояла женщина, которая плохо спала, мало ела и жила в квартире покойного мужа, потому что дочь отказывалась жить в другом месте. Женщина не выглядела сломленной, но усталой была на все сто процентов. Пашка кашлянул.

— Хотел проверить, как вы.

— В третий раз за неделю?

— Я настойчивый.

— Паш… Ты что-то скрываешь?

— Я же опер. Это профессиональное.

— А я бывшая опера. И на мне такие отмазки уже не работают!

Пашка открыл было рот, потом закрыл и поставил пакет на тумбу в прихожей.

— Ир…

Женщина вздрогнула от своего имени, потому что Макс постоянно называл её именно так.

— Не надо, — тихо попросила она. — Только не начинай говорить, что всё под контролем. В вашей организации такого отродясь не бывает. Вы просто говорите это громче всех остальных.

Пашка устало провёл рукой по лицу.

— Как всегда… Жалишь в сердце.

— Что происходит?

— Официально?

— Паша.

Он посмотрел на дверь комнаты Алисы.

— Я пришёл сюда, потому что обещал Ветру… — Пашка вдруг замолчал. Слова сами застряли. Обещал ли он Максу что-то конкретно? Да ничего толком. Они оба тогда у ангара носились как кролики, стреляли, матерились и пытались остаться в живых. Обещаний в таких ситуациях не произносят. Они потом плотно висят на тебе, словно мокрая алкоголичка. — Короче… обещал присматривать за вами обеими.

Ирина смотрела на него долго. Потом тихо спросила:

— Он… и правда погиб?

Пашка не отводил взгляд, но это стоило ему титанических усилий.

— Я тела не видел.

Она побледнела.

— Что?

— Ира, не цепляйся к словам. Я не видел тела, потому что там были мясная каша да пепел. Всё… сложно. Есть официальная экспертиза и документы.

— Ты сам-то в них веришь?

— Я верю в то, что Макс бы всё сделал, чтобы вернуться к Алисе.

Ирина прошла на кухню и села на край углового дивана. Пашка поспешил следом, пока не выставили.

— Алиса постоянно твердит, что он жив.

— Я знаю.

— Ты её надоумил?

— Нет.

— Тогда откуда она взяла весь этот бред?

Пашка ответить не мог. В коридоре тихо щёлкнул замок на двери. Алиса зашла на кухню и замерла при виде гостя. Савельев при ярком свете кухонной лампы смог приглядеться к девчонке. Худее, чем на похоронах. И злее. Взгляд Макса на мамином лице и ещё что-то — настороженность, которой раньше у девочки не было. Не подростковая обида, а что-то иное.

— Привет, дядь Паша, — сказала Алиса и включила электрический чайник.

— Привет, Лисёныш. А я тут… апельсины принёс.

— Я ж не болею.

— Это профилактические апельсины. Слышала о таком? Новое слово в медицине.

Алиса даже не улыбнулась, и Пашка понял: дело плохо.

— Как школа?

— Отстой. Ты тоже пришёл убеждать, что мне нужен психолог?

Ирина резко подняла голову.

— Алиса.

— Что? Все же так думают.

Пашка присел на стул, чтобы оказаться с подростком на одном уровне. Получилось странно — Алиса уже была почти взрослой, и этот старый приём с детьми выглядел глупо.

— Я просто пришёл узнать, как ты.

— Супер. Папа чёрт знает где, мама думает, что я псих, в школе ужасно воняет, Мишка обиделся и во дворе… бродит какая-то тварь. День как день.

Ирина отмерла первой.

— Какая ещё тварь?

Алиса прикусила губу. Похоже, лишние сведения вылетели случайно.

— Никакая.

Паша повысил голос.

— Алиса?

— Я сказала, никакая.

— Ты кого-то видела во дворе?

— Может. Не знаю. Тень.

— Где?

— У гаражей. И сегодня… у школы… — Она замолчала.

Пашка ощутил, как холодок пробегает вдоль позвоночника. У школы? Значит, кто-то не просто шатается рядом с домом.

— Когда точно?

— Сегодня днём. Около часа. И вчера ночью.

Ирина закрыла рот ладонью.

— Почему ты молчала?

— Потому что ты бы сказала, что у меня глюки. Или отрицание. Или что там ещё любят говорить взрослые, когда им страшно.

Пашка стремительно достал телефон.

— Я подежурю в вашем дворе этой ночью.

— Не надо.

— Надо.

— Я не маленькая!

— А я и не спорю. Маленькие не такие вредные.

Алиса вспыхнула.

— Дядь Паш!

— Лисёныш, это не обсуждается. Я просто заночую в машине. Хочешь — считай, что мне скучно и я решил романтично провести ночь возле вашей мусорки.

— Снова полезешь в пекло один? — язвительно спросила Ирина.

Пашка повернулся.

— Я лучше всех в отделе умею сидеть в машине.

— Ты прекрасно понял, о чём я.

— Понял.

— И всё равно?

— Всё равно.

Взрослые смотрели друг на друга слишком долго. Алиса заметила? Конечно, заметила. В глазах девочки мелькнуло что-то вроде злого интереса.

— Ого, — сказала она. — Да у вас здесь намечается мелодрама?

— Иди в свою комнату, — Ирина и Павел произнесли команду почти одновременно.

Алиса впервые за вечер улыбнулась.

— Вот теперь вы точно звучите как команда. Мерзость какая.

Она ушла, хлопнув дверью. Ирина устало опустилась на стул.

— Прости.

— За что?

— За неё. За себя. За то, что…

— Ир, у тебя погиб муж, дочь видит тени, а я прихожу с апельсинами и рожей полного идиота. У всех у нас… сложный вечер.

Женщина неожиданно фыркнула.

— Рожа у тебя всегда такой и была.

— Ну вот… Уже лучше. Начинаешь хамить, значит, жива.

Ирина так пристально посмотрела на капитана, что Пашка внезапно почувствовал себя не в своей тарелке. Вроде ничего особенного. Женщина в домашнем халате на кухне, за стеной дочь мёртвого друга злится на мир, а воздух между ним и Иркой вдруг стал плотнее. Дверной звонок спас обоих.

— Кто там ещё?

Пашка подошёл к двери. В глазке маячили фиолетовые волосы.

— Это соседка, — прошептал он.

— О господи, — выдохнула Ирина.

Пашка открыл.

— Добрый вечер, Зинаида Петровна. Вы к кому?

— С каких пор ты тут хозяйничаешь, Савельев? — с ходу пошла в атаку соседка и словно таран начала протискиваться внутрь. — Я пришла к девочке.

Пашка изумлённо моргнул отступая. Зинаида Петровна по-хозяйски прошла на кухню и освободила из плена пакета тарелку пирожков, маленький мешочек соли и банку варенья.

— Вот. Пирожки с капустой напекла, соль под порог да варенье из чёрной смородины. Девочке есть надо. Худющая стала, одни глазюки наружу.

Ирина уставилась на мешочек.

— Соль, простите, зачем?

— Затем, что я и сказала.

— Зинаида Петровна…

— Не умничайте, Ирочка. Я вас помню, когда вы ещё к Ветрову бегали с такими глазами, что весь подъезд понимал: будет либо свадьба, или уголовное дело. А соль под порог положите. Хуже не станет.

Пашка едва не подавился смешком.

— Я смотрю, вы к делу серьёзно подходите.

Старуха смерила мужчину взглядом.

— А ты этой ночью во дворе башкой крути чаще. Если увидишь что — не геройствуй. У тебя рожа добрая, с такой долго не живут.

Ирина побледнела.

— Что это ещё значит — «если что увидите»?

Зинаида Петровна не ответила. Она повернулась к Алисе и вдруг скомандовала на всю квартиру:

— Алиска! Иди живо сюда пирожки есть. Пока горячие.

Дверь открылась практически сразу. Алиса, заинтересованная запахом, показалась на кухне. Пирожки пахли так образно и маняще, что девочка на секунду забыла удерживать физиономию кирпичом.

— Спасибо, — буркнула она.

Зинаида Петровна осматривала подростка слишком уж долго и очень внимательно. Не как простая соседка на подростка, а как человек, ищущий подтверждений.

— Что? — не выдержала Алиса.

— Глаза у тебя отцовские, — сказала старуха. — Вот только теперь… ещё и чужие немного.

Пашка тут же напрягся, а Ирина шагнула поближе к дочери.

— Зинаида Петровна, это уже перебор.

— Если я не буду перегибать, милочка, в нашем доме все будут жить с открытыми дверями и пустыми головушками.

Пенсионерка взяла мешочек соли, вышла в коридор и аккуратно уложила его у входной двери, поближе к косяку.

— Не трогайте до утра.

— Что ещё за бабкины суеверия? — спросила Ирина.

— Копеечная соль. Пусть я буду выглядеть старой дурой, но мой бюджет от этого не пострадает.

Алиса смотрела на мешочек так, словно чувствовала в нём что-то опасное. Пашка заметил это. Заметил опер и то, как девочка слегка повела носом.

— Пахнет… — начала она и осеклась.

Зинаида Петровна кивнула, будто услышала именно то, чего ждала.

— Вот и жуй пирожки. С капустой. Для груди, говорят, полезно, да и заземляет она хорошо.

— Что делает?

— Потом поймёшь.

Соседка ушла так же внезапно, как появилась, и в квартире стало как-то подозрительно тихо. Пашка ещё раз посмотрел на соль у порога, потом на Алису.

— Пусть никто этого не трогает, — сказал он.

Ирина подняла бровь.

— И ты туда же?

— Я практичный человек, Ира. Если соль у двери успокаивает саму Зинаиду Петровну, значит, это защитная магия самого высокого уровня.

Алиса от приступа хохота чуть пирожком не подавилась.

***

На следующий день Ярна вывела Ветрова за ограду и заставила снять обувь.

— С этого дня ходишь босым, — велела она. — Сила земли через подошву не пройдёт.

Максим скинул сапоги, отдающие прежним владельцем, и встал на подмёрзшую за ночь землю. Холод обжёг ступни и направился вверх по костям до самого паха. Ветров заставил себя дышать ровно, как учили когда-то на спецподготовке. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тело отозвалось мелкой дрожью, но на ногах устояло.

— Закрой глаза, — приказала Ярна. — И слушай… но не ушами. Слушай ногами, животом и всем тем, что у тебя теперь вместо обычного чутья. Ты должен почувствовать, где проходит поток.

Максим закрыл. В темноте под веками картина мира тотчас же сменилась. Уши выцепили шорох ветра в голых ветвях, запах стал ещё более объёмным, и капитан осознал, что чует мышиную норку под корнями в трёх метрах левее, а в пятнадцати метрах правее под прелой листвой лежит дохлая птица. Но ответа от холодной земли не было.

— Не получается? — спросила Ярна. — Это всё потому, что ты думаешь как человек. Человек будет ждать, что земля ответит словами или образами, а волк ждёт иного.

— Чего же?

— Тепла.

Старушка подошла и приложила руку к его плечу. Прямо на то место, где пульсировала метка. Ладонь показалась Максиму горячей, почти обжигающей, и от этого прикосновения внутри что-то щёлкнуло. Словно фокус концентрации сместился в другую сторону. Ветров перестал вслушиваться и сразу же ощутил: земля под ступнями вовсе не мёртвая. Она холодна, это да, но под холодом что-то текло — медленное, вязкое и пульсирующее в ритме, не совпадавшем с ударами его сердца. Он чувствовал это пальцами ног, потом пятками, потом лодыжками, и вдруг понял, что перестал дрожать.

— Поймал, — сказала Ярна, убирая ладонь. — Теперь держи. Не хватайся, не тяни, а просто удерживай этот контакт.

Макс стоял так, наверное, минут двадцать. Холод никуда не ушёл, но и врагом быть перестал, став фактурой. Как шершавость коры дерева под ладонью. Сила земли никак не влияла на Ветрова, но давала опору. Кости будто становились плотнее, мышцы больше не дрожали от слабости, а дыхание выровнялось само собой. Когда Ярна сказала «хватит», он резко открыл глаза. Мир стал в несколько раз резче, словно кто-то подкрутил регулятор на всех органах чувств. Он видел каждую хвоинку на ближайшей сосне и слышал, как в овраге, в полукилометре от них, звенит полноводный ручей.

— Это базовый минимум, — сказала Ярна. — С такого начинают щенки. Через месяц ты научишься пить силу всерьёз, тогда регенерация пойдёт гораздо быстрее. Пока же… хватит и того, что ты перестал колотиться от холода.

Максим обратно натянул сапоги и позволил себе кривую улыбку.

— Ярна, — окликнул он старую женщину, когда та уже повернулась к дому. — Спасибо тебе.

Старушка не обернулась, а только махнула рукой — небрежно, словно прогнала муху.

— Благодарить будешь после, когда выживешь.

***

Пашка сидел в машине во дворе Максима с десяти вечера. Сначала это выглядело даже смешно. Термос с кофе, пачка сигарет, пустеющий двор, гаражи, мусорные баки да редкие прохожие. Наблюдение, каких он имел за плечами с вагон и маленькую тележку. Вот только сегодня объектом была не притон с барыгами и не любовница подозреваемого, а дом девочки, которая с рождения называла его дядей Пашей, а сейчас же смотрела так, словно знала: все взрослые врут поголовно. К полуночи стало холодно. К часу ночи — скучно. К половине второго скука сказала аревуар, когда между поржавевшими гаражами что-то зашевелилось.

Пашка стремительно выпрямился. Сердце переключилось в режим военного марша, но наружу Савельев лезть не стал. Уж он-то знал, чем это может закончиться. Опер включил камеру на телефоне и приблизил. Между гаражами находился тёмный проход. Несколько секунд ничего не происходило. Потом чья-то тень резко проскользнула вдоль стенки и исчезла.

— Ну давай, — зашептал Пашка, вращая головой во все стороны. — Покажись же, зараза клыкастая.

Но тень больше не показывалась. Зато на восьмом этаже вспыхнул свет, и у окна появилась Алиса, обхватив себя руками. Даже из машины Пашка понял: она смотрит не во двор.

— Твою ж мать, — выдохнул он.

Опер настороженно выбрался из машины, прикрыв дверь как можно потише, и достал пистолет. Затем подкрался на цыпочках к гаражам. Фонарик выхватил стену, старые надписи, пустую бутылку и ржавую арматуру. Следов не было — лишь мокрый асфальт да грязь в клумбах. Он подошёл к боксам, присел и посветил ниже. У когда-то зелёной металлической стенки лежал комочек земли. Свежей. С пожухлыми травинками.

— Откуда ты тут взялся, красавец? — пробормотал опер.

Сзади со стороны подъезда, что-то щёлкнуло. Пашка резко повернулся, снимая пистолет с предохранителя. Никого. На восьмом этаже свет уже не горел. Пашка вернулся к машине минут через десять — злой и замёрзший. Включив зажигание, он достал телефон и написал Лебедеву: «Во дворе Ветровых подозрительное движение. Останусь тут до утра».

Ответ пришёл практически сразу: «Ок. Без геройства».

Пашка прочитал сообщение и хмыкнул.

— Поздно, Николай Степанович. Мы уже по самые уши увязли в этом дешёвом американском ужастике.

***

Утром Алиса вышла из квартиры раньше матери. Она сказала ей, что хочет пройтись до школы пешком. Ирина попыталась поспорить, но после вчерашнего разговора выглядела слишком уставшей, чтобы выдержать полноценную битву. Машины дяди Паши во дворе уже не было. Из соседнего окна пахло жареным луком, а у клумб из старых покрышек сидел дворовый кот и демонстративно полировал языком свои бубенцы.

Алиса спустилась с крыльца и остановилась. Что-то было не так. Она не сразу поняла, что. Двор как двор. Гаражи, качели, мусорка, лужи, самодельные клумбы с остатками. Вот только запах от клумбы казался подростку знакомым. Мокрая шерсть, гарь и аромат крови. Алиса подошла к одной из покрышек и присела. В земле между двумя засохшими стеблями отпечаталась босая ступня. Очень чёткая, грязная, длинная, с узкой пяткой и пальцами, которые были слишком длинными для человека. Большой палец уходил в сторону, а у остальных на концах виднелись глубокие вмятины. След «смотрел» на её подъезд. Девочка подняла глаза к гаражам. Из тени между покрашенными стенами пахнуло тем же запахом, а за мусорными баками тихо хрустнула пластиковая бутылка.

Глава 3. Кожа да кости

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — Лебедев смотрел на Савельева поверх очков так, словно тот притащил к нему кошку с помойки и попросил поставить её на довольствие.

В кабинете майора было не продохнуть от плотного запаха кофе и сигарет, которые Николай Степанович бросал уже третий год. На столе громоздилась гора папок, повсюду валялись распечатки и стояло три кружки. В одной находился свежий кофе, во второй каменел вчерашний, а третья использовалась шефом как ёмкость для скрепок. Пашка стоял у стола, даже не собираясь присаживаться. Сесть — означало признать, что планируешь спокойно обсудить рабочий вопрос. А спокойно в данном случае не получалось. Слишком много крови, слишком много улик, и слишком крепко в голове опера засел образ босой ступни в клумбе под окнами у Алисы.

— Я просто хочу проверить старую версию, — сказал он. — С учётом всех новых обстоятельств.

— Каких ещё обстоятельств? — Лебедев снял очки и устало потёр переносицу. — След на клумбе? Смазанная тень? Слова четырнадцатилетней девчонки, которая похоронила отца и теперь видит призраков?

— Она не придумывает.

— Паша.

В этом слове прозвучало много чего. Угроза, раздражение, усталость, предупреждение. Но Савельеву на это уже было плевать:

— Николай Степанович, вы сами видели тело сторожа. Да и Сашок подтвердит: почерк тот же. Следы когтей, сила удара, характер ран… Один в один как в деле, что мы закрыли месяц назад. Это Берсерк. Я уверен.

Лицо Лебедева застыло. За дверью кто-то прошёл, громко разговаривая по телефону. Потом коридор снова провалился в рабочую тишину, в которой было слышно только дребезжание старого принтера за стеной.

— Ты со своими версиями поосторожнее! Этот… Берсерк — персонаж дела, которого официально не существует, — процедил тихо майор.

— И сколько нам вот так осторожничать? — Пашка невольно повысил голос, но тут же заставил себя сбавить тон. Опер открыл папку и начал выкладывать на стол фотографии. — Вот следы на двери сторожки. Четыре параллельные борозды на металле. Глубина — больше трёх миллиметров. Чтобы так пропороть стальной лист, нужна сила удара в восемьсот килограммов на квадратный сантиметр. У белого медведя, для справки, удар около шестисот. Вот анализ шерсти, которую Сашок извлёк из кулака сторожа. ДНК не совпадает ни с одним известным на Земле видом, но совпадает с образцами, которые изъяли в ангаре. А вот след на клумбе у дома Ветровых. Я сфотографировал его утром. Всё говорит об…

— Вот именно! — перебил подчинённого Лебедев, стукнув кулаком по столу. — Потому я и прошу не лезть голой жопой на муравейник! Ты думаешь, я забыл, что именно мы закрывали? Думаешь, мне приятно было смотреть в глаза руководству и нести чушь про то, что всё штатно, когда в материалах дела фотографии трупов, которые ни один адекватный эксперт логично объяснить не смог? Я это дело заткнул своими погонами. По твоей же просьбе! Забыл? Собой закрыл. Бумагами, звонками, личными договорённостями, сказками для управления, прокуратуры и всех тех, кто любит наживаться на чужих провалах.

Пашка, потупившись, промолчал. Лебедев тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла.

— Паша… Официальная версия и так держится на волоске. Ветров погиб при задержании особо опасных преступников. Вся группа преступников уничтожена, а часть материалов закрыта по линии антитеррора. Для начальства… это звучало приемлемо. Для прессы — очередная героическая смерть полицейского. А ты хочешь сейчас отнести наверх что? «Товарищ полковник, на улицах города оборотень, который охотится за дочерью покойного капитана»?

— Да мне насрать, как это будет звучать.

— А мне нет! Стоит только журналистам почуять жареное, они разорвут нас всех быстрей твоего грёбаного… Берсерка.

— Шеф, я же не требую официального расследования. Мне нужно лишь добро поработать тихо, без огласки и без протоколов. Дайте мне две недели. Я попробую найти эту тварь и закончить то, что не закончил Ветер.

Лебедев встал, подошёл к окну и долго смотрел на серость ноябрьской улицы через щель между жалюзи.

— Две недели, — наконец сказал он. — И никакой огласки. Если возникнут новые трупы — прячем под версию про бродячих собак. Если кто-то из начальства начнёт задавать вопросы — ты работаешь по делу о нападении бездомных животных. Всё, что найдёшь, — сначала ко мне. В рапортах ни слова про клыки, когти и прочую хрень. Только «неустановленное животное крупных размеров». Сашку я уже предупредил. Понял?

— Так точно. — Пашка кивнул. — Разрешите продолжить скрытое наблюдение за двором Ветровых?

— Официально? Нет оснований.

— А неофициально?

— Считай, что я оглох в последние десять секунд.

Савельев развернулся к двери, но замер услышав:

— Паша… Девочку не доломай. Она и так держится только на злости да на подростковом упрямстве. Ветровская порода, мать её.

— Я аккуратно.

— Ты? — Лебедев усмехнулся. — Аккуратно у тебя получается только материться в присутствии женщин. Да и то не всегда.

***

К обеду Савельев успел возненавидеть домовые чаты, камеры домофонов и людей, которые выкладывают в сеть всё подряд. В одном из чатов обсуждали, что у подъезда снова кто-то спёр лампочку. В другом три часа спорили, чей кот нагадил в песочницу. Третий был посвящён свободным местам на парковке. Уровень ненависти во всех чатах требовал вмешательства ОМОНа, психологов или священника любой из конфессий. Савельев сидел за компьютером в кабинете, пил остывший кофе и проклинал цифровую цивилизацию. Сашок зашёл без стука, держа в руке пакет с бутербродами, и покосился на экран.

— Привет, Сава. Смотришь записи с камер? У тебя что, личной жизни не существует? Хотя бы в теории…

— В теории существует. Но на практике ей сильно мешают оборотни.

Криминалист завис:

— Ты сейчас… пошутил?

— Вроде нет.

— Понятно. Уточнять я не собираюсь. Очень хочется прожить скучную жизнь, а второй задушевной беседы с Лебедем я не выдержу!

Сашок положил пакет на стол и ушёл. Умный парень. Пашка открыл очередной ролик с камеры у входа в ларёк, что находился во дворе Ветровых. Ночь. Пустой двор. Мигает фонарь. В два ноль семь проходит мужик с пакетом, явно из магазина. В два тринадцать женщина выгуливает мелкую собаку. Собака тянется к мусорке, а женщина матерится. В два двадцать шесть во двор въезжает такси. Скукота. Пашка включил перемотку, но тут же поставил ролик на паузу. На экране, у гаражей на самой границе освещения что-то пошевелилось. Потом это что-то поднялось выше человеческого роста, стремительно пересекло тёмный участок между гаражом и мусоркой и растворилось за контейнером. Савельев, выдохнув, выпрямился.

— А вот и ты, сука… Вернее, кабель.

Он отмотал назад и выставил скорость воспроизведения на четверть. Силуэт всё равно оставался смазанным. Количество кадров в секунду не справлялось со скоростью передвижения объекта. Однако на долю секунды около бетонной стены мелькнула рука. Длинная, со скрюченными пальцами, которые не хотелось бы увидеть в реале. Пашка сделал стоп-кадр, увеличил, потом сохранил копию на флешку. Затем открыл ролик с другой камеры, на противоположном подъезде. Ничего. А вот камеру на парковке в два сорок пять внезапно накрыла помеха, и изображение рассы́палось цифровыми квадратиками.

— Ну конечно, — разочарованно пробормотал опер. — Везёт же тебе, гадёныш.

К концу рабочего дня у капитана на руках было три смазанных видео, один стоп-кадр с вытянутой рукой, фотография следа в клумбе, жалоба тётки из второго подъезда в чате на «псиную вонь у гаражей» и оттуда же сообщение: «Кто ночью шастает босиком по двору? Нашла грязь на своём подоконнике». Этого хватало, чтобы понять: Алисе не показалось. Но в качестве доказательств для Лебедева этого было мало. Пашка долго смотрел на папку с файлами, потом взял телефон и набрал Иру.

— Да? — голос в трубке прозвучал максимально сухо.

— Ира, мне нужно вечером к вам зайти.

— Опять?

— Да.

— Паш, если ты снова со своими апельсинами…

— Сегодня с флешкой.

— Звучит ещё хуже.

— Мне надо показать Алисе одну запись.

Пауза стала ледяной.

— Нет.

— Ира…

— Я сказала, нет.

— Она уже видела кое-что и может помочь. У девочки после случившегося… как бы сказать… повышенная чувствительность.

— Ты себя-то слышишь? — Ирина почти что шипела. — Хочешь втянуть мою дочь в очередной криминал? После всех этих… трупов. Ты в своём уме?

Савельев прикрыл глаза и вздохнул. Бывшая Ветрова попала в точку.

— Я всё понимаю. Поэтому и звоню, а не действую через твою голову. А я бы мог.

— Ну, хорошо, — произнесла Ира после небольшой паузы. — Но! Если я увижу, что ей станет хуже, больше на метр тебя к Алисе не подпущу!

— Справедливо.

— И без своих идиотских шуточек.

— Ты ж меня знаешь.

— Вот поэтому и предупреждаю!

***

Лось стоял у ручья, опустив морду к воде. Большой. Тёплый. Сильный. От травоядного несло шерстью, травой, кровью и жизнью, которая не подозревала, что скоро закончится. Берсерк затаился в кустах, прижавшись животом к холодной земле. В человеческом облике оборотню было неудобно. Кожа словно теснила, пальцы болели, зубы в районе дёсен чесались, а внутри зудело желание сменить оболочку и встать на четыре лапы. Но, нельзя. Восстановление и так сожгло слишком много сил волка. В Терра Люпус такого бы не случилось. Дома луны питали Берсерка, и даже земля делилась с ним силой. Здесь же, в этом холодном и вонючем мирке, оборотень остался один, а каждая смена формы отнимала крупицу чего-то, что он восстановить был не в силах. Альфы рядом не было, да и запах стаи почти выветрился. Только обрывки: Чёрный камень, злость Бора, скользкое нутро Хмурого да основной приказ Радмира, который сидел в голове словно обломок когтя. «Найти. Ждать. Следить».

Берсерк никогда не любил слова. Слова предназначались для тех, кто ходит вокруг добычи кругами да пытается придать голоду красивую форму. Ему же хватало запахов. Страх — кислый. Кровь — горячая. Боль — резкая, почти сладкая. Ложь — мутная и тухлая. Запах от девочки — странный. Свой и чужой одновременно. В нём таилась основа этого мира: мыло, пища, человеческий дом, а под всем этим — тонкая нить волчьего следа.

Щенок?

Берсерк не понимал, почему это слово раз за разом всплывает в его голове. У него самого щенячьего периода не было. Были клетка, цепи, боль, удары, тренировки и страх других щенков из помёта, которых он пережил. Потом арена. Потом Радмир. Потом цепь внезапно стала длиннее, а мясо — свежее.

Лось поднял голову насторожившись.

Берсерк оскалился, и клыки удлинились сами собой. Дёсны лопнули по краям, наполняя рот металлическим привкусом собственной крови. Когти двинулись из фаланг, разрезая кожу. Боль была, но она была правильной, подтверждая, что тело слушается. Сжавшись словно пружина, Берсерк прыгнул. Лось рванул в сторону слишком поздно. Хищник ударил добычу сбоку, но человеческое тело его слегка подвело. Ноги скользнули на мокрой траве, и вместо чистого броска получился рваный. Когти вспороли бок животного, оросив кровью мокрый снег, а лось заревел и рванул в сторону, ломая кусты.

Берсерк досадливо зарычал. Плохое тело. Слабое. Хрупкое. Медленное.

Оборотень поднялся и шумно втянул носом воздух. Кровь лося манила, но поверх неё пришёл другой запах. Человек? Точно. Пот, дешёвый одеколон, мокрая ткань и пока ещё спящий страх — потому что инстинкты ещё не поняли, что рядом хищник. Берсерк повернул голову. Человек стоял между соснами с ножом в одной руке и сотовым телефоном в другой. Красное от холода лицо с седой бородой, покрытой изморозью. Он посмотрел на кровь, на тёмную фигуру у ручья, на когти.

— Эй… — сказал старик. — Чего это тут…

Берсерк не вслушивался в слова. Он чувствовал, как меняется запах. Сначала недоумение. Потом тревога. Следом страх. Аромат страха был особенно манящим и вкусным. Человек испуганно отступил, и сапог хрустнул веткой. Сердце добычи забилось чаще, а в венах кровь начала свой разгон. Берсерк забыл про лося, стоило только человеку развернуться и побежать. Оборотень подарил новой цели три удара сердца — из практического интереса. Страх, который бежит, пахнет лучше страха, который сразу сдаётся. С каждым шагом испуг добычи становился всё громче. Рваное дыхание, хрипы курильщика, проскальзывающие подошвы сапог да гулкий пульс в ушах.

Берсерк двинулся следом. Тело оборотня всё ещё спорило с формой. Суставы ломило, спина жаждала выгнуться, но запах манил сильнее инстинктов. Человек вскрикнул в испуге, когда понял, что расстояние между ним и преследователем сокращается. Нагнав жертву, Берсерк прыгнул, и они кубарем покатились по мокрой земле. Человек замахнулся ножом, но лезвие лишь скользнуло по рёбрам оборотня, оставив тонкую горячую линию. Берсерк перехватил руку с оружием и крепко сжал. Кость издала тонкий хруст, и человек закричал. Громко, с надрывом. Теперь страх добычи стал полным и вкусным. Оборотень наклонился и вдохнул у человеческой шеи. Кожа пахла старостью, больной печенью, табаком и лёгким оттенком молочной каши. На миг внутри Берсерка шевельнулось что-то забытое. След от воспоминания: старая женщина у очага, ладонь на затылке, запах молока. Воспоминание тут же исчезло, стоило оборотню сомкнуть челюсти на шее добычи.

Берсерк вспорол умирающей жертве живот. Не от голода, а потому что запах внутренностей был слишком силён, чтобы его игнорировать. Кровь пошла густо. Берсерк пил её языком, зубами и обонянием. Человек хрипел, дёргался и бил хищника здоровой рукой, а Берсерк вслушивался, как жизнь покидает добычу. Это всегда его успокаивало. В чужом мире, в городе, было слишком много звуков. Здесь, в лесу, всё звучало привычнее и проще. Плоть, кости, кровь и тишина. Насыщение пришло быстро, а вместе с ним вернулась тоска. Плохая тоска. Пустая. Он сидел возле тела, опустив руки, и рассматривал свои пальцы. Когти были обильно покрыты грязью, а под ногтями забились частицы человеческой кожи.

Слабый ветер принёс След девчонки. Далёкий. Тонкий. Почти потерянный, но такой настоящий. Оборотень поднял голову и тявкнул. Щенок. Он не знал, почему не убил её сразу, как обнаружил. Альфа приказал бы её использовать. Хмурый разрезал бы девочку на кусочки, чтобы насладиться страданиями. Бор бы просто переломал ей хребет. Берсерк мог сделать любое из этого. Легко. Но запах юной самки притягивал оборотня как-то иначе. Словно… к своей. Он поднялся. Тело жертвы прятать не стал, оставив подарок местным хищникам и птицам. Облизав кровь с нижней губы и пальцев, Берсерк направился в сторону города по слабому родственному следу, смешанному со смогом.

***

Ирина встретила Савельева у двери с таким видом, словно заранее решила: будет сопротивляться до победного конца, а победой посчитает уход полицейского.

— У тебя пять минут, — сказала она.

— Мне нужно десять.

— Пять.

— Семь… с половиной.

— Паша!

— Ладно. Пять. И мёртвого уговоришь.

Алиса сидела на кухне с телефоном в руках. Вид у девочки был настороженный. После следа в клумбе она замкнулась в себе. Ирина решила, что дочь испугалась. Пашка же подозревал, что девочка не испугана в привычном смысле этого слова. Скорее, её внутренний мир окончательно перестаёт совпадать с тем, что все вокруг называют нормой.

— Привет, дядь Паша, с чем пожаловал?

— С современными технологиями. Тащи ноут.

Ирина скрестила руки на груди. Как только дочь принесла из комнаты ноутбук, она тут же напомнила:

— Время идёт!

Пашка со второй попытки воткнул в разъём флешку. Экран мигнул, опер открыл папку с видео и включил запись. Двор. Ночь. Мусорные баки. Цепь гаражей. Мигнул фонарь, и чья-то тень скользнула вдоль стенки. Алиса подалась было вперёд, но Ирина схватила дочь за плечо:

— Не надо так близко. Глаза испортишь.

— Мам, отстань.

Савельев поставил плеер на паузу, отмотал чуть назад и замедлил воспроизведение. Силуэт появился снова. Смазанный, рваный, но живой. Точно не собака, но и не человек в обычном движении. Слишком низко в начале и слишком высоко через долю секунды. Будто тело меняло способ передвижения на ходу. Алиса стремительно побледнела.

— Я видела подобное у школы… И в нашем дворе… из окна… вчера ночью.

Ирина сжала спинку стула.

— Господи.

— Как думаешь, это он? — Пашка задал главный вопрос.

Алиса снова посмотрела на экран. На стоп-кадре виднелась длинная рука у стены с кривыми, чуть вытянутыми пальцами.

— Это не тот, что напал у фонтана… — Девочка осеклась, потому что нахлынувшие воспоминания смешались с тем, что она начиталась в инете. — Не Бор и не… как его там звали… Хмурый. Этот другой.

— Уверена?

— Ага. Плечи слишком широкие. Руки длинные. Двигается не как человек… Видите, чуть припадает на левую ногу? И голову поворачивает рывками.

Пашка снова поставил запись на паузу и увеличил стоп-кадр.

— Как ты поняла про левую ногу?

Алиса вдруг нерешительно замерла, потом испуганно подняла взгляд на Савельева.

— Не знаю. Просто… вижу.

Ирина тут же повернулась к Паше:

— Хватит! Ты заставляешь ребёнка опознавать какого-то маньяка по сплошным пикселям? Это же ненормально.

— Ненормально делать вид, что ничего не происходит! — Савельев повысил голос. — Месяц назад твою дочь чуть не похитили. Мой друг сгинул в геенне огненной, а ты хочешь, чтобы я остановился со словами: «Ой, простите, это какой-то бродячий пёс на видео»?

— Не нужно тащить Алису в новый кошмар!

— Она уже по уши в нём! — Савельев стукнул ладонью по столу. — С той минуты, как её чуть не похитили. И чем быстрей мы с тобой признаём это, тем быстрее сможем что-то сделать.

На вдруг кухне стало тихо. Ирина смотрела на Пашку с выражением, в котором смешались ярость, страх и отчаяние матери. Алиса же сидела, опустив голову, и молчала.

— Я не хочу, чтобы она опять пострадала, — сказала Ирина уже тише. — Алиса — всё, что у меня есть.

— Да знаю я… — Пашка поспешил сбавить тон. — Поэтому я здесь и пытаюсь понять, как именно этот… маньяк охотится, где прячется и чего хочет. Алиса сейчас единственная, кто может помочь. Похоже, эта сволочь её выбрала.

— Что значит… «выбрала»? — прошептала Алиса.

Пашка повернулся к школьнице.

— Он ходит за тобой не просто так, Лисёныш. Ты ему зачем-то нужна, и нужно быстро понять, зачем именно.

Алиса посмотрела на свои руки, потом на планшет с застывшим кадром.

— Можно я ещё раз посмотрю?

Ирина отвернулась к окну и ничего не сказала, но женские плечи отчётливо дрогнули. Пашка понимал, что испытывает предел терпения женщины, но запись перемотал.

— Кстати! — вдруг сказала Алиса, оголяя плечо. — Когда я его почувствовала, плечо заболело. То место, где меня укусили.

Ирина стремительно развернулась. На коже Алисы красовался шрам. Тонкий, неровный, похожий на след от клыков крупной собаки. Эпидермис вокруг него покраснел, и от центра расходились едва заметные тёмные прожилки. Пашка почувствовал, как официальные версии Лебедева окончательно летят к чертям.

***

За две недели Макс научился не только ходить без палки, но и выдерживать нравоучения Ярны дольше десяти минут. Последнее достижение Влада назвала самым впечатляющим, хотя опер всё ещё выглядел довольно хреново. Лицо заострилось, щёки впали, на открытой коже начал проступать загар от чужого солнца, а под одеждой скрывалась болезненная бледность человека, которого недавно собрали из кусочков. Рубец на боку затянулся грубой серо-розовой тканью. Плечо с меткой больше не горело, зато жило собственной жизнью. Нагревалось, когда Влада подходила поближе, холодело при малейшей опасности и зудело перед тренировками, словно заранее радуясь страданиям хозяина.

Этим утром Ярна повела его в лес и огорошила:

— Сегодня будешь охотиться.

Максим замер, надеясь, что ему послышалось. Он повернулся к старухе:

— Я думал, у нас ознакомительная прогулка.

— Прогулки предназначены для стариков, влюблённых и городских идиотов, которые считают лес частью парка. Ты же сегодня будешь учиться добывать кровь.

Влада шла позади Макса. На девушке были мягкие сапоги, короткая куртка из серой кожи поверх серой блузы и большой нож на поясе у бедра. Серебряные волосы заплетены в тугую косу, а на щеках горел здоровый румянец. В родном для себя мире Влада выглядела иначе. На Земле её инородность постоянно цеплялась за быт: лифт, чайник, телевизор да те же сосиски. Здесь все предметы словно подстраивались под неё. Вот и сейчас, зайдя в родную стихию, Влада словно стала частью этого леса.

— Добывать кровь? — переспросил Ветров. — Звучит как приглашение в секту.

— Это значит охотиться, дурачок, — ответила Влада. — Мы должны понять, как твоё тело отреагирует на живую добычу. До того, как ты встретишь… врага.

— Обалдели? Да я всю сознательную жизнь жрал мясо из магазина. И оно, да будет вам обеим известно, от меня не бегало.

— Потому ты и получился с приветом.

Ярна шла впереди не останавливаясь. Для старой женщины с посохом она двигалась неприлично легко. Максим подозревал, что если эта дамочка когда-нибудь и умрёт, то даже старуха с косой явится к ней с извинениями за беспокойство.

Лес шумел, и Макс слышал слишком уж многое. Птицу в колючих кустах ежевики. Мелкого зверька под корнями огромной сосны. Капли, падающие с ветки на опавшие листья. Где-то впереди ручей ласкал водой, покрытые водорослями, камни. Да и запахи накладывались слоями: мокрая кора, глина, грибная сырость, Влада, Ярна, собственный пот, кровь под старым рубцом и звериные тропы. Поверх всего этого вдруг лёг запах оленя. Максим остановился так резко, что Влада едва не влетела ему в спину.

— Почуял? — спросила она.

Он молча кивнул. Сказать физически у Максима не получилось. Во рту вдруг стало слишком много слюны. Запах казался ему плотным и невероятно живым. Олень пах травой, шерстью, сердцебиением и потенциалом вцепиться зубами в манящее горло. Эта мысль показалась оперу настолько дикой, что Максим чуть не выругался.

Ярна повернулась и, подняв палец, прошептала:

— Вот он. Не упусти. Слушай.

— Я не собираюсь грызть глотку оленя, — зашипел Ветров.

— Никто тебя и не просит. Пока что.

— Ваше «пока что» мне сильно не нравится.

Влада коснулась его локтя.

— Дыши, Макс. Запах ведёт, но решать должен ты.

Он повернулся к девушке, и это было ошибкой. От Влады пахло не менее ярко. В лесу этот аромат становился ещё мощней: женская кожа, серебристые волосы, след трав на руках, кровь, тонкая нотка женского пота под воротом. Метка тут же вскипела, а внизу живота кое-что начало менять форму. Максим разозлился на собственную реакцию и прорычал:

— Давайте вашего Бэмби, пока я не передумал.

Они начали красться. Шаг за шагом. Максим постарался двигаться тихо, но тело не слушалось. Человеческая координация ставила стопу по-прежнему, перенося вес через пятку. Новая же сила тянула иначе: чуть ниже и мягче, через носок, с расслабленными коленями и готовностью в любой момент прыгнуть. От этого диссонанса стало ломить суставы. Сначала пальцы. Потом запястья. Следом челюсть. Зубы заныли, словно кто-то потянул их изнутри тонкими крючьями. Зрение дёрнулось, мир стал чуточку резче, потом поплыл, затем снова собрался. Листья на расстоянии пятидесяти метров вдруг стали детализированными, вплоть до жилок, а вот лица Влады и Ярны на периферии потеряли резкость. Резкое движение впереди притянуло взгляд Ветрова.

Олень.

Молодой самец стоял у прогалины, опустив голову к пожухлой, осенней траве. Ветров видел дрожание мышц под шкурой, слышал дыхание и ловил ритм оленьего сердца. Собственное тело откликнулось голодом. Да таким сильным, что стало противно. Он же не хотел есть. Он хотел просто схватить его.

— Тише, — прошептала Влада. — Не торопись! И разуйся…

Максим снял сапоги, выдохнул и сделал первый шаг. Ветка под ступнёй тут же предательски хрустнула, и олень повернул голову в сторону чужаков. Дальше всё произошло слишком быстро. Зверь рванул в сторону, Ярна выругалась, Влада дёрнулась, а Максим побежал. Побежал так, как не бегал никогда раньше. Даже в школе, сдавая нормативы на ГТО. Его будто прижало ближе к земле неведомой силой. Ступни сами находили корни, камни и мягкие места в почве. Воздух бил в лицо, а лес распахивался рывками. Боль в боку вспыхнула, но тут же утонула в яром приступе голода.

Олень был молод и быстр. Максим же казался быстрее, чем должен был, но медленнее, чем требовало новое тело. На повороте Ветрова занесло. Он не рассчитал вектор, врезался плечом в ствол дуба, разбил губу о торчащую ветку и рухнул на колени. Собственная кровь наполнила рот, зубы в котором заныли ещё сильнее. И тут мир вокруг вспыхнул красным. Суставы мужчины скрутило, пальцы всех четырёх конечностей выгнулись, а ногти начали больно распирать кожу изнутри. Где-то глубоко в горле зарождался рык. Максим успел испугаться не звука, а того, как естественно он просился наружу. Влада тут же оказалась рядом, схватив обеими руками лицо Ветрова.

— Макс… Ты слышишь? Посмотри на меня.

Он смотрел и одновременно видел слишком многое. Зрачки Влады. Пульс на её шее. Тонкую жилку у виска. Запах её тревоги. Запах самки. Запах своей пары.

— Дыши, — сказала она. — Не гонись за кровью. Дыши вместе со мной.

— Дерьмовая вышла охота, — с трудом выдавил Макс.

Губа всё ещё кровила, отчего слова вышли глухие, почти рычащие. Ярна подошла сбоку. В руке у старушки блеснул нож.

— Владана… Если бросится — бей под дых. Не жалея.

— Ну спасибо, — прохрипел Макс. — Как поддерживающе!

— Я поддержу тебя, когда перестанешь выглядеть как щенок при первой луне.

Влада не отпускала мужского лица, продолжая шептать как заклинание:

— Ты здесь… Ты человек… Ты Максим… Ты отец славной девочки… Ты мой…

Последнее слово ударило через метку, как хорошая оплеуха. Максим зажмурился, и голод тут же отступил на один шаг. Потом ещё на один. Он сплюнул на землю кровь.

— Олень-то свалил?

— Ещё бы, — ответила Ярна. — Пока ты обнимался с деревом.

— Значит, охота провалена?

— Напротив. Мы узнали много полезного.

— Что я плохо бегаю?

— Что ты слишком быстро разгоняешься, плохо тормозишь, а кровь будит в тебе зверя раньше, чем мозги успевают подать жалобу. Для первого урока неплохо.

Максим сел на землю. Его трясло от остатков силы, которой было слишком много для человеческого тела, но слишком мало для реального оборота. Влада присела рядом и вытерла кровь с мужской губы больши́м пальцем. Потом посмотрела на красную полосу на своей коже. На секунду лицо девушки изменилось. Её внутренний зверь заметил кровь пары и возмутился. Влада спрятала эту реакцию с опозданием. Макс заметил.

— Тебя тоже ведёт?

— Ага.

— Звучит утешительно.

— Мы же связаны.

Ярна спрятала нож.

— Из-за этой связи вас никогда не оставят в покое.

Влада резко вскинула голову на учителя.

— Ярна.

— Что? Он должен понимать, во что вляпался.

Максим посмотрел на старую лекарку, потом на Владу и уверенно произнёс:

— Расскажите мне правду.

Ярна присела перед мужчиной на корточки. Вблизи лицо старой женщины казалось собранным из морщин, упрямства и багажа знаний.

— Метка истинной пары — очень редкая вещь. А метка с чужаком из другого мира — почти невозможная. Метка, завязанная на древнюю кровь Владаны, — приманка для всех, кто умеет думать дальше собственного хвоста. Радмир охотится на неё не только потому, что считает своей. Её кровь откроет альфе то, что лучше держать закрытым.

— Портал?

— Раны этого мира, переходы или старые узлы. Называй их как хочешь. Она чувствует границы. Ты теперь с нею связан. Через тебя могут ударить по ней, а через неё — по тебе. А если в твоём мире осталась древняя кровь…

Максим поднял на Владу удивлённый взгляд.

— Она про Алису?

Девушка стремительно побледнела.

— Отвечайте!

— Не рычи на меня, щенок, — тихо, но решительно произнесла лекарка. — Я не враг тебе. Просто не люблю, когда глупость приходит под видом надежды. Если у твоей девочки есть хоть слабый наследный след, Радмир учует его. Или… кто-то похуже.

В лесу вдруг стало слишком тихо. Максим осторожно поднялся. Ноги дрожали, но тело удерживало.

— Тогда… мне нужно научиться всему как можно быстрее.

— Это уж точно, — кивнула Ярна и улыбнулась. — Наконец-то, ты начал понимать.

***

В избу троица вернулась уже в темноте. Ярна, подкинув дров в печь, выставила на стол горшок с похлёбкой.

— Не печалься. Твои мышцы перестраиваются быстрей, чем координация, — сказала она, когда Максим мрачно уставился в миску. — Это нормально. Месяц-другой — и тело догонит инстинкты.

— Месяц-другой, — повторил он. — А если у меня нет этого месяца?

— Какой смысл сейчас об этом переживать? Чем больше дёргаешься, тем дольше будет восстанавливаться. Чем больше злишься, тем хуже будешь слышать землю. А чем хуже землю слышишь, тем слабей твоя новая сила. Примитивная арифметика.

После ужина Ярна, как обычно, ушла в свою комнату — травы перебирать. Влада села у печки и снова принялась зашивать рубаху Максима. Ткань расползалась по швам, но девушка упорно пыталась вернуть её к жизни.

Макс лёг на лавку и закрыл глаза. Тело гудело, суставы ломило, а дёсны ныли так сильно, что он непроизвольно тёр их языком.

— Ярна говорила о древней крови, — внезапно начала Влада, не поднимая глаз от шитья. — Так вот… Она не всё тебе рассказала. Древняя кровь — не просто редкость. Это проклятие. Она даёт силу чувствовать всё живое, лечить плоть и открывать границы, но она же делает своего носителя мишенью. Радмир не единственный, кто жаждет её заполучить. Есть и другие. Люди, которые верят, что кровь древних линий может исцелять болезни. Маги, которые пытаются изучить её для использования в ритуалах. Другие стаи, готовые убивать, лишь бы подобная кровь не досталась врагу.

— Поэтому ты и сбежала в наш мир? Не только из-за Радмира?

Влада кивнула.

— На твоей земле я впервые почувствовала себя… никем. Просто странной женщиной с острым нюхом и познаниями в медицине. Никто не знал, кто я такая. Никто за мной не охотился. Я даже задумалась о том, чтобы спрятаться у вас навсегда, но тут появился ты…

— И всё испортил?

— Всё изменил. — Девушка отложила шитьё и посмотрела на Ветрова долгим взглядом. — Я ни о чём не жалею, Максим.

Он протянул к ней ладонь, и она вложила в неё свою. Метка тут же отозвалась волной желания, и даже боль в суставах слегка отступила.

— Я постараюсь тебя защитить, — сказал Максим. — От Радмира и… всех остальных.

— Знаю. Но сначала… тебе нужно научиться догонять оленей.

Он усмехнулся и притянул к себе девушку. Влада пересела на край лавки, а Макс приподнялся на локтях, сел и коснулся губами её виска. От девушки пахло чем-то глубоким, истинным, отчего сразу перехватило дыхание. Она замерла, потом выдохнула и подалась навстречу.

— Ты же ещё слаб, — прошептала она, пристально вглядываясь в пару оценивающим взглядом.

— Проверим?

Он поцеловал её осторожно, потом сильнее, ощущая, как женские губы раскрываются под его губами. Вкус поцелуя был травяной, с горчинкой от местного взвара, который они пили за ужином. Язык Влады скользнул по его языку, и по телу Максима прошла дрожь той самой силы, которая связывала их через метку. Он ощущал её возбуждение так же отчётливо, как чувствовал собственное. Слышал через неё, как бьётся женское сердце, как теплеет кожа и как учащается её дыхание.

Влада слегка отстранилась, чтобы стянуть с пары рубаху. Женские пальцы скользнули по мужским плечам, груди и рёбрам, всё ещё слишком выпирающим под кожей. Она трогала его бережно, почти благоговейно. Это одновременно умиляло и бесило Максима.

— Я не хрустальный, — хрипло прошептал он.

— Знаю. Просто… я так долго думала, что ты не выживешь. — Влада прижалась лбом ко лбу Макса. — Каждую ночь… целый месяц. Ты горел, бредил, звал дочь, звал меня, а я… ничего не могла сделать. Только держать тебя за руку и делиться силой через метку.

— И только благодаря этому… я жив.

Максим стянул с девушки рубаху, и серая ткань полетела на пол. Тело Влады в тусклом свете печи казалось бледным. Худые плечи, упругая грудь, мышцы под тонкой кожей, тонкая талия и шрамы повсюду. На боках, бёдрах и животе. Следы этого мира и жизни, о которой Влада почти не рассказывала. Максим провёл ладонью по её рёбрам, чувствуя, как девушка вздрагивает от прикосновений. Запах желания Влады стал гуще и ароматнее, ударяя в голову мощнее любого афродизиака.

Он притянул Владу к себе и опрокинул на лавку, накрыв телом, потерявшим за время выздоровления килограммов десять-пятнадцать. Влада тут же обхватила его ногами, прижимая ближе. Бёдра соприкоснулись, и Макс застонал сквозь зубы от желания. Оно было намного острее, чем раньше. Ветров чувствовал каждую точку соприкосновения, малейший отклик от женской кожи под своими ладонями, каждый выдох и каждый удар её сердца. Влада, заигрывая, провела ногтями по его спине, и боль перемешалась с удовольствием так плотно, что Макс перестал различать их. Метка пылала огнём, и этот огонь растекался по всему телу, стягивая мышцы в узлы наслаждения.

Макс резко вошёл в истекающее в ожидании лоно, и мир вокруг растворился, оставляя лишь запахи, звуки и ощущения. Аромат мускуса и общего возбуждения окутывал пару подобно второй коже. Дыхание Влады стало частым и рваным, а пальцы крепко вцепились в мужские плечи. С каждым новым толчком внутри Ветрова росли странные, незнакомые ощущения.

Оргазм накатил без предупреждения, накрыв всё тело судорогами удовольствия и болью в пальцах. Резкой, короткой и неожиданной. Ветров посмотрел на руки и увидел, как ногти стремительно темнеют, вытягиваясь в когти. Не такие длинные, как у Влады, но уж точно не человеческие. Тут же дико свело челюсти. Резцы полезли из дёсен, протыкая внутреннюю поверхность губ. Максим зарычал от смеси боли и наслаждения. Рык прозвучал низко, гортанно, вибрирующе. Влада широко распахнула глаза и замерла, хотя метка подсказывала Максиму, что оргазм ещё не отпустил девушку из сладкого плена. В серебряных глазах вспыхнуло изумление и нечто похожее на мрачное удовлетворение. Влада подняла руку и коснулась мужского лица там, где губы приоткрыли подросшие клыки.

— Вот ты и проявил себя, — прошептала она.

Ветров смотрел на пальцы рук и не мог отвести взгляд. Когти были более чем реальными. Не иллюзией, не игрой света и уж точно не сном. Они воткнулись в тонкий, соломенный матрас и слабо блестели в свете печи.

— Что со мной?

— Ты принимаешь новую суть, — ответила Влада.

Он смотрел на её обнажённое тело, на серебристые волосы, на светящиеся волчьи глаза Влады и вдруг осознал, что всё действительно изменилось. И не в данный момент, а гораздо раньше. Тогда, когда клыки Влады вонзились в его метку, а полумёртвое тело пересекло разрыв между мирами. Обратного пути теперь не было, да и прежний мир не примет его новый образ. Обессилено рухнув рядом с Владой, он уткнулся носом в её плечо.

Когти втянулись обратно где-то через минуту. Клыки — через две. Но то незнакомое ощущение — странное, звериное, бодрящее — почему-то осталось. Максим лежал, обнимая Владу, и чувствовал, как внутри что-то ворочается. Опасное, но не страшное. Словно своё, но ещё не проснувшееся до конца.

Ярна за стеной демонстративно загремела горшками и прокашлялась, давая понять, что всё слышала. Влада, уткнувшись лицом в плечо Максима, тихонечко рассмеялась.

— Она нас прибьёт, — прошептала она.

— Пусть попробует. Теперь я тоже с когтями. Как-нибудь отобьюсь.

Глава 4. Знаки дня, следы ночи

Утром, проснувшись, Ветров минут пять разглядывал свои руки, пытаясь убедить себя в том, что вчера ему показалось. Ладони по всем внешним признакам выглядели обычными. Мужские, жилистые, исхудавшие после болезни, с костяшками, ободранными на неудачной охоте, и тонкой царапиной у основания большого пальца. Ногти тоже обычные. Короткие, кем-то подстриженные, и чуть потемневшие. Ни единого намёка на когти, никакого звериного ужаса, никакой мясной биологии монстра, которая вчера пыталась выбраться из него вместе с оргазмом. Вот только старый матрас под спиной был продран в четырёх местах. Глубоко. Чётко. Так, словно кто-то поиграл на нём в ножички. Макс провёл пальцем по разрывам и выдал единственное, что подходило к ситуации:

— Ну… охренеть.

Со стороны печи донёсся сухой кашель. Ярна, разумеется, уже не спала. Старушка сидела у огня, перебирая связки трав, и делала вид, что не косится на парочку. Получалось так себе. Вернее, у неё шикарно получалось делать вид, что ей плевать. Просто Макс после двух недель осознанного проживания в её доме научился отличать реальное безразличие Ярны от врачебного любопытства с густой примесью старушечьего злорадства.

— Матрас лично зашивать будешь! — сказала она. — Вставайте. Отправитесь сегодня на рынок в Сухой Брод. Проветритесь… Да и припасы нужно пополнить.

Влада лежала рядом с Максимом, завернувшись в стёганое одеяло до подбородка. Серебристые волосы девушки веером рассы́пались по подушке, глаза казались сонными, но оставались внимательными. Вчера ночью она долго гладила его ладони, пока когти втягивались обратно с мерзким тянущим чувством. Клыки уходили ещё медленнее. От этого Макс почти минуту шепелявил, как вампир из провинциального театра, а Влада хихикала ему под мышку. Сейчас девушке было уже не смешно. Она смотрела на Ветрова взглядом лекаря, оценивающего рану, которая вроде бы затянулась, но под кожей ещё копит гной.

— Болит? — спросила она.

— Гордость? Да.

— Я про пальцы.

— Тянет… И в дёснах тоже. — Максим провёл языком по зубам. — Ощущение, будто тело решило сделать капитальный ремонт без предупреждения.

— Значит, проявление закрепилось.

— А варианты «перенервничали или массовая галлюцинация» уже не рассматриваем?

Влада приподняла голову:

— Рассматриваем. Вот только они не учитывают когти.

Максим сел, поморщившись. Рубцы на боку стянуло от движения, а в плечо с меткой будто воткнули тёплую спицу. После вчерашней близости собственное тело ощущалось гораздо живее, плотнее и опаснее.

— И что теперь делать? — спросил он обеих женщин.

Влада села, придерживая одеяло на груди.

— Нужно подобрать тебе гардероб.

— Мой настолько уж плох?

— Твой пахнет кровью, мной и вчерашним полуоборотом. Если в нём выйти в свет, любой дворовый пёс учует. Да и волки поймут, что ты чужак… с меткой.

— Так, я и есть чужак с меткой.

— Вот именно. Но кричать-то об этом не стоит.

Ярна направилась к сундуку, стоявшему у стены. Старый, потемневший от времени, с железными накладками. Крышка сундука открылась с протянутым, обиженным скрипом. Старуха порылась внутри и вытащила комплект одежды. Тёмные штаны из плотной ткани, рубаху, потёртый кожаный жилет и куртку с подбитым мехом, воротом. Влада слегка изменилась в лице. Почти незаметно, но Макс увидел. Он слишком хорошо изучил дыхание девушки, её взгляд и то, как она сжимает пальцы, когда начинает переживать.

— Чьё это?

Ярна держала одежду обеими руками, словно обняв.

— Моего сына.

Максим знал, что пожалеет, но отступать было поздно.

— А он...

— Мёртв, — сказала Ярна. — Если хочешь узнать как, спроси сразу. Ненавижу, когда люди ходят вокруг темы смерти, как вокруг пролитого посреди кухни супа.

Влада тихо произнесла:

— Радмир.

Ярна кивнула.

— Не лично… Но волки его. Семь лет назад. Сын возил лечебные травы через южный тракт. Чёрные Скалы решили, что лекарские сборы должны идти через их представителей. Мой олух решил, что у него есть хребет. Этот хребет ему и сломали.

Максим нерешительно таращился на одежду в руках Ярны. От ткани несло затхлостью, старой кожей и слабым, почти растворившимся запахом мужчины. В этом запахе уже не было жизни, только память вещей.

— Ярна...

— Да не мнись ты, как де́вица у приданого. Одевай. Мёртвому одежда ни к чему, а живому ещё как пригодится. Если порвёшь, зашью. Испачкаешь, отстираю. А сгинешь в ней по своей глупости, передам следующему идиоту.

— Как трогательно.

— Я могу быть приветливой, но тебе сразу же станет противно.

Влада помогла Ветрову переодеться. Максим сначала хотел сделать всё сам, но рубцы на боку и плече доходчиво объяснили, что героизм лучше дозировать. Иначе Ярна снова напоит отваром, после которого язык два часа ощущался сушёной лягушкой. Штаны оказались чуть коротки, зато удачно сели по бёдрам. Рубаха свободная, грубая, с завязками у ворота. Кожаный жилет скрыл худобу, а куртка добавила плечам прежней ширины. Когда Влада помогала затягивать ремень, Максим перехватил её взгляд.

— И как я тебе?

— Сойдёшь за местного… Если сильно прищуриться.

Ярна бросила в сторону опера мягкие сапоги.

— На рынке молчи, пока тебя не спросили. Если спросят — ты дальний родич Владаны с северной стороны. Болеешь. У меня лечишься. Деревенский. В город никогда не ходил, людей не знаешь, поэтому и ведёшь себя как придурок.

— Шикарная легенда. Особенно та часть, где я придурок.

— Зато достоверная.

— Ярна, вы же понимаете, однажды я полностью выздоровею и...

— Очень на это надеюсь. Хоть воду из колодца будет кому натаскать.

Старуха сунула Владе в руки потёртый кожаный кошель с медью.

— Нам нужны соль, крупы, ткань на чистые бинты, железные иглы, настойка от судорог и корень лунника. Волосы спрячь и метку закрой. На рынке лишние глаза хуже оводов, кусают больнее.

Девушка послушно убрала волосы под платок тёмного цвета и сразу же стала выглядеть иначе. Чуть уставшая, с мозолистыми руками и взглядом волчицы, с которой лучше не спорить. Максиму это не понравилось. Он привык к волосам Влады. К их манящему серебру, переливающемуся в лучах восходящего солнца. Прятать их казалось ему неправильным.

***

До человеческого посёлка шли около двух часов. Дорога вилась через лес, потом спустилась в распадок, пересекала полузамёрзший ручей и упёрлась в старый тракт, мощённый битым камнем. Максим заметил, что тракт был проложен по всем правилам: камни лежали плотно, присутствовали желоба для отвода воды, а на обочинах торчали верстовые столбы с вырезанными на них знаками. Влада, перехватив его взгляд, пояснила:

— Людские Печати. Люди дороги строят. Волки их охраняют. Каждый делает то, что умеет.

Сапоги сына Ярны оказались невероятно удобными, а тело после вчерашней подпитки словно поднялось ещё на одну ступень. Максим шёл и слушал, как под землёй шевелятся корни, как в кустах справа затаилась мелкая птица и как у Влады под курткой бьётся сердце. Последнее мешало сильнее всего. Каждый раз, когда ветер приносил её запах, тело отзывалось. Не так призывно, как ночью, но также глубоко. Голод и желание теперь обитали рядом, разделённые тонкой перегородкой. Ветрову приходилось мысленно встряхивать себя за шиворот, чтобы не превратиться озабоченного юнца.

Наконец-то в поле зрения появились первые огороды, изгороди, дым от печей и человеческие голоса. Дорога вывела пару к посёлку. На въезде стоял шлагбаум — грубо сколоченный, но визуально крепкий, с вырезанным на перекладине знаком, отдалённо напоминавшим глаз. А ещё Печать. Максим почувствовал её раньше, чем увидел. От знака тянуло сухим теплом и чем-то похожим на запах ментола.

— Что это?

— Магия Знака. Человеческая. Защита от диких тварей, — ответила Влада. — Любой, кто войдёт в посёлок с дурными намерениями, будет замечен. Печать запоминает След. Если внутри случится убийство, магистрат узнает, кто пересёк границу перед смертью жертвы.

— И это реально работает?

— Против людей? Да. Против оборотней — не очень. Мы умеем прятать следы, если нужно.

Несмотря на то что посёлок назывался Сухой Брод, воды вокруг было с избытком. Канавы блестели после ночного дождя, а у колодца стояла очередь с вёдрами. Дома низенькие, большей частью глиняные, многие с резными косяками, на которых виднелись знаки. Пока шли, Влада учила Максима различать их рабочие линии: защита от огня, сырости, дурного глаза и ночных гостей. На некоторых воротах висели пучки трав, на других стояли волчьи метки. Воняло так, что у Ветрова кружилась голова. Лошади, навоз, дым, печёный хлеб, прелая солома, человеческий пот, мокрая шерсть, травы, соль, рыба и страх… Очень много страха, исходящего от жителей. Они нервно поглядывали в сторону сторожевой вышки и умолкали, стоило пройти по улице человеку с волчьей пряжкой на поясе.

— Дыши ртом, — тихо сказала Влада.

— Тогда я не буду чувствовать эти запахи?

— Именно.

— Поздно. Я уже знаю, что вон тот мужик недавно чеснок жрал, а у женщины, что у колодца гниёт нога.

— Тогда не отставай, — тихо сказала Влада, беря его под руку. Вид у девушки был расслабленный, но Макс через метку чувствовал, что Влада была напряжена до предела. — После рынка нам нужно успеть к кожевеннику. Только у него есть ремни для упряжи, которую Ярна починить хочет.

— У нашей старухи есть лошадь? Какого хрена мы тогда попёрлись пешком?

— Нет. Ремни нужны для… другого. Для тебя.

— Ну здрасти-мордасти. Я что, на лошадь похож?

— Ты похож на человека, которому понадобится упряжь для тренировок. Ярна хочет, чтобы ты тягал тяжести. Грубый способ нарастить мышцы, но действенный.

У первого ряда их встретила торговка крупой. Полная женщина с красным лицом, ловкими руками и взглядом, который подсчитывал навар с клиента раньше, чем тот открывал рот.

— Владана? — удивилась она. — Так ты вернулась в наши края?

Влада чуть напряглась.

— Как видишь, тётушка Лойса.

— Видеть-то вижу. Только глаза нынче врут чаще языка. А это кто? Жених твой?

Лойса просканировала Ветрова взглядом от сапог до головы. В женских глазах дрогнуло любопытство.

— Родич, с северной стороны, — сказала Влада. — После горячки. Ярна вытянула.

— Худой какой, — вынесла вердикт Лойса.

— Спасибо, — не удержался Максим. — Я старался.

Торговка удивлённо моргнула, потом фыркнула.

— Язык подвешен. Значит, выкарабкается.

Влада незаметно наступила Максу на ногу. Легко, но с явным обещанием позже продолжить педагогическую работу.

— Нам нужна крупа, соль, мука и сухари, — сказала она.

Лойса сразу перестала улыбаться.

— Соль? Поосторожней сегодня с солью, девочка. На площади с солью уже перебор.

Влада подняла взгляд.

— Кого-то взяли?

— Данку Рыжего. Тащил два мешка мимо речной печати. Оправдывается, мол, для больной жены... Но сказки всё это. Все для больных жён таскают, пока волчий налог не заставят платить.

Ветров слушал внимательно, мотая на ус информацию. Слова сами цеплялись за слух: речная печать, волчий налог, соль. В его прежнем мире соль была одним из самых дешёвых специй на кухне. Здесь же за «белую смерть», оказывается, можно было отхватить кучу проблем.

— Кто судить будет? — спросила Влада.

— Дневной магистрат. Вот только и дозор тоже на площади. Соль-то с южной дороги, а та до старого раздела была под Ночным правом Чёрных Скал. Теперь вроде как уже под Белыми Клыками, но кто там их хвосты разберёт. Человеческий судья прочитает запись, волчий старшо́й поставит метку. Удобно.

— Ага, видимо всем, кроме Данки, — буркнул Максим.

Лойса прищурилась.

— Родич у тебя, больно уж говорливый.

— Сами в шоке. Видно, после горячки язык первым отрос, — ответила Влада.

Торговка хмыкнула, развернулась и начала отмерять заказ. В голове Ветрова постепенно складывалась юридическая картинка. Днём в Терра Люпус судит человек. Волки рядом, потому что дело пахнет дорогой, налогом и территорией. Красивый договор между двух юрисдикций. В переводе на привычный язык — два начальника на одну шею, и оба умеют давить.

Дальше отправились к мяснику, где Максиму стало хреново. Разделанные туши свиней висели на крючьях. Тёплая кровь стекала по деревянному жёлобу, а жир маняще блестел на свежих срезах. Мясник, сухой мужик с лысой головой рубил кость топором. Аромат свежей крови разбудил в Максе то, что вчера гнало́сь за оленем. Он шумно сглотнул. Влада встала поближе, заслоняя пару плечом от прилавка.

— Не сюда, — тихо велела она паре. — Смотри на меня.

— Я в порядке.

Мясник поднял взгляд.

— Владана? Рад видеть тебя среди здравых. Чего требуется?

— Сухого мяса на три дня, дядя Симеон — сказала Влада. — И костей для отвара.

Мясник посмотрел на Максима.

— Очередной хворый?

— Да.

— Бледный какой… Ему бы печень. Свежую. Кровь вернуть.

Максим в очередной раз чуть не съязвил, но вовремя прикусил язык. Вот только прикусил слишком сильно. Во рту появился вкус крови, и мир дрогнул. Мясо на крючьях вдруг подозрительно начало приближаться. Звук топора стал громче на пару тонов. Сердца посетителей рынка забились разными, но такими манящими ритмами. Влада быстро схватила Ветрова за подбородок и повернула к себе.

— Макс.

— Я здесь.

— Глаза.

— Что?

— Зрачки поплыли. Считай!

Он закрыл глаза и заставил себя считать про себя. Один. Два. Три. Мясник молча завернул мясо в серую ткань.

— После горячки, говоришь? — спросил он у Влады.

— После очень сильной горячки.

— Тогда не води его мимо крови. В таком состоянии звериный дух может пристать.

Влада бросила на прилавок монеты.

— Спасибо, учту.

Кожевенник оказался сухим, жилистым мужиком с руками, покрытыми шрамами и въевшейся в кожу краской. Он долго разглядывал Ветрова, потом перевёл взгляд на Владу и понимающе хмыкнул.

— Родич, значит?

— Дальний, — подтвердила Влада. — С севера. Горло повредил. Не разговаривает.

— Вижу, что дальний. — Кожевенник сплюнул на землю коричневую от табака слюну. — Одет в вещи с чужого плеча, смотрит на всё, как на диковину, да молчит. Либо ты прячешь его от кого-то, либо он сам прячется. Мне, впрочем, всё равно. Ремни вон, на стенке. Выбирай.

Они выбрали три крепких полосы с медными пряжками. Влада расплатилась и пара уже собиралась уходить, когда Максим заметил у выхода кожевенной мастерской небольшой алтарь. Глиняная фигурка. Женщина с поднятыми руками, в которых она держала две луны, стояла на полке, окружённая пучками сушёных трав и огарками свечек. Перед алтарём лежала щепотка соли и пара медных монет.

— Это кому? — спросил Максим, ненароком нарушая легенду.

Кожевенник удивлённо поднял бровь, но ответил:

— Хозяйке Дорог. Смотрящей Между Мирами. Это если по-нашему, по-человечьи. Волки зовут её по-другому. Не знаешь, что ли?

— Он из глухомани… лютейшей, — быстро вмешалась Влада. — Там культы другие.

— Ну да, — Кожевенник посмотрел на Максима ещё раз. — Ты, северянин, запомни главное. В наших краях Хозяйку весьма уважают. Даже волки чтут богиню, хотя и по-своему. Она границы держит. Если границы рухнут — все умрём. И люди, и нелюди.

Максим поспешно кивнул, и, забрав покупки, они с Владой вышли. За воротами лавки Ветров тихо спросил:

— Что ещё за Хозяйка?

— Она из старых богинь, — ответила Влада. — По слухам, была первой, кто провёл границу между мирами. Её именем давным-давно скрепляли старые договоры, а её жрицы когда-то были хранительницами порталов.

— Когда-то?

— Радмир уничтожил последний храм Хозяйки на юге. Сказал, что границы нужно не хранить, а ломать.

***

На площади перед невысоким зданием магистрата собралась небольшая толпа. Здание было каменное, с белёными стенами и тёмной, черепичной крышей. Над дверью висела дощечка с вырезанным знаком: круг, весы и открытая ладонь. По обе стороны двери стояли двое мужчин в длинных серых кафтанах, на груди у каждого висела серебряная пластина. Людская власть. Право Дня. Рядом, у столба с волчьей меткой, стояли трое из дозора. Оборотни.

Максим понял это не по физиологическим признакам. Парни выглядели почти что людьми, но пахли иначе. Плотнее. Шерстью под кожей, лесом и уверенностью того, кто привык, что толпа перед ним всегда расступается. Высокие, широкоплечие, в куртках из кожи, с ножами на поясе и короткими копьями. Один постарше, с проседью в бороде и волчьей пряжкой на поясе. Двое моложе. Они смотрели на людей так, как ППСники смотрят на подвыпившую компанию у подъезда. Спокойно, но мысленно готовясь тащить всю компашку в отдел.

У столба стоял рыжий мужик лет тридцати пяти. Руки связаны перед собой, лицо разбито, губа прилично опухла. Возле ног преступника лежало два серых мешка. Из одного просыпалась соль, сверкая на грязной площади снежными крупинками.

На крыльцо вышел судья. Тощий мужик, в тёмном кафтане, с длинной цепью на груди, а в руках папка из плотной кожи. Он раскрыл её и начал читать. Речь показалась Ветрову странной. Макс понимал слова, но многие термины цеплялись за слух. Речная печать, обходной сбор, ночная доля, вторичная контрабанда, семейное ходатайство.

— И что ему будет? — тихо спросил Максим.

— За первый раз — штраф с конфискацией груза, — ответила Влада. — За повторный — клеймо обходчика и каторга на дороге. А если волчий дозор докажет, что соль шла через ночную тропу, добавят плеть. Или сломают пальцы. Зависит от старшего.

— За обычную соль?

— У нас соль — это налоги, дорога, право на провоз и защита караванов. Когда человек тащит соль мимо сбора, волки считают, что он пользуется дорогой, но не платит за клыки, которые её охраняют.

Максим не отводил взгляд от обвиняемого. Тот стоял, сгорбившись, но молчал, даже не пытаясь оправдываться. В толпе зарыдала дамочка с отпрыском на руках. Скорее всего, женщина рыжего. Ребёнок внезапно зашёлся в приступе кашля. Вот тебе и «больная жена». Ветрову всё стало ясно: парень хотел заработать на лекарство, решил обойти налог и попался.

Судья дочитал обвинение до конца и повернулся к старшему из волков.

— Право Дня признало подлог провозной записи и обход речной печати. Право Ночи подтверждает нарушение троп?

Оборотень вышел вперёд. Голос его прозвучал низко, но площадь услышала каждое слово.

— Ночная тропа отмечена. След от мешков был на нашей земле до рассвета. Долг перед дорогой я подтверждаю.

Рыжий вдруг вскинул голову и быстро заговорил:

— Я жене нёс! У неё жар третий день. А магистр не принял без оплаты. Я бы вернул сбор после ярмарки!

Молодой дозорный вдруг ударил мужчину в живот. Быстро, почти что лениво. Рыжий согнулся и захрипел, а женщина в толпе испуганно вскрикнули. Старший волк даже не головы повернул.

— На дорогах не торгуются после поимки, — сказал он.

Судья лишь поморщился. Видимо, людская власть не любила, когда волки демонстрировали свою силу. Макс же почувствовал, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. На Земле тоже били. Только там хотя бы делали вид, что так делать нельзя. Здесь же, даже видимости никому не требовалось.

Влада тихо сказала:

— Не надо.

— Я ничего и не делаю.

— А пахнешь так, словно сейчас сделаешь.

Судья звучно объявил наказание. Конфискация соли, двойной штраф, две недели работ на дороге и семь ударов плетью от дозора за нарушение волчьей тропы. Толпа продолжала молчать. Женщина с ребёнком охнула, но тут же зажала рот свободной ладонью. С рыжего стянули верх и привязали к столбу. Первый удар плети рассёк воздух мокрым хлопком. Максим даже дёрнулся всем телом, когда кожа на спине преступника разошлась красной полосой. Второй удар лёг рядом. На третьем мужчина застонал. На пятом колени мужчины подломились, но верёвки удерживали вес. На седьмом волчий дозорный отступил и хмыкнул. Судья поставил на лист приговора печать. Старший волк провёл когтем по столбу рядом с головой Данки, оставив зарубку.

— Долг записан, — произнёс он. — Долг будет отработан.

Толпа начала расходиться. Внутри Максима тихо бурлила ярость. Натура полицейского требовала пойти к судье, обозвать произошедшее пыткой, вызвать врача или местную прокуратуру, написать рапорт и завести дело. Другая часть, новая и ещё малопонятная, в это время оценивала силу волков, расстояние до ножа у ближайшего дозорного, запах крови на площади и слабость собственных ног.

Влада посмотрела на Макса:

— Теперь ты понял?

— Что именно?

— Почему люди кланяются волкам, даже когда ненавидят. Почему волки считают людей вечными должниками. Пусть люди и держат города, но дорога принадлежит тем, кто ночью может прийти за солью, кровью и даже плотью. Макс посмотрел на рыжего, которого в этот момент отвязывали от столба. Женщина подбежала к мужчине, ребёнок на её руках продолжал кашлять. Никто из дозора им не мешал. Наказание было озвучено, долг записан, жизнь шла своим чередом.

— Какой удобный мир, — проворчал Ветров.

— Нет. Обычный.

Он хотел было возразить, но слов не нашлось. В новом для него мире, видимо, всё держалось на страхе, долге и привычках. Максим осознал неприятную вещь: если он продолжит жить в Терра Люпус по земным принципам, его быстро убьют. Значит, придётся учиться. Не соглашаться, не принимать, а учиться.

— Пошли, — сказала Влада. — Нам ещё надо в аптеку.

***

За последние дни Алиса стала оглядываться даже тогда, когда за спиной у неё никого не было. Ирина даже начала подозревать, что дочь реагирует не на звуки, а на что-то иное. Девочка могла сидеть за столом, ковыряя вилкой в тарелке, потом вдруг замирала, поднимала голову и смотрела в коридор. Или в окно. Или на потолок. Как кошка, смотрящая в одну точку. Словно кто-то позвал её, но беззвучно. За две недели, после обнаружения подозрительной слежки, Алиса, визуально, стала… тоньше. Не худее, хотя щёки старшеклассницы впали, а острее. Она плохо спала, всё чаще раздражалась из-за мелочей, закрывала окно даже в духоте натопленной комнаты и перестала пользоваться любимыми наушники на улице.

— Музыка мешает, — ответила Алиса, когда мать заметила новый бзик.

— Чему мешает?

— Слышать.

Ирина не стала уточнять, что именно дочь хочет услышать по дороге из школы. Она вообще старалась спрашивать Алису как можно реже. Любой вопрос натыкался на стену враждебности. Это пугало женщину. Хотя согласно родительским форумам, мать, которая перестаёт задавать вопросы, обычно боится услышать правду.

Вечером Алиса сидела на кухне и ела рубленую котлету. Вернее… как ела… Терзала несчастную вилкой, выковыривая середину и снова недовольно кривясь.

— Она сухая.

— Котлета как котлета, — сказала Ирина.

— Она пережаренная.

— Ты же раньше такие любила.

— Раньше папа был рядом, и я не чувствовала столовку из своего класса на втором этаже. Много чего раньше было.

Ирина сжала пальцы на фарфоровой чашке с чаем. От таких фраз женщине хотелось кричать, но она понимала, кричать бесполезно. Алиса словно продолжала жить с оголёнными нервами. Любое резкое слово тут же превращалось в очередной скандал.

— Могу сделать тебе омлет.

— Не хочу.

— А суп?

— Мам, я же не маленькая. Не надо вокруг меня бегать, как вокруг больной лялечки.

Ирина убрала тарелку, включила чайник и открыла старенький холодильник. В нём лежал кусок говядины, купленный для завтрашнего супа. Хороший такой кусок, свежий, тёмно-бордовый. Алиса стремительно повернула голову принюхиваясь. Ирина это заметила.

— Что?

— Ничего.

— Алиса.

— Пахнет сильно.

— Мясо и должно пахнуть мясом.

Девочка встала, подошла к открытому холодильнику и взяла пакет. Развернув край плёнки, она наклонилась и глубоко вздохнула. Не как человек, который проверяет свежесть продукта, а странно, словно животное. Ирина внезапно ощутила озноб.

— Лис...

Алиса вернула мясо обратно и захлопнула холодильник.

— Нормальное. Только с солью не переборщи.

— Я не собиралась его сегодня готовить.

— Знаю.

Родственницы подозрительно посмотрели друг на друга.

— Мне надо доделать уроки, — смущённо сказала Алиса и стремительно покинула кухню.

Ирина осталась одна и устало села на стул. Чайник, закипев, звонко щёлкнул. На тарелке остывала разодранная в клочья котлета. Женщина вдруг вспомнила про шрам на плече дочери и Пашкин взгляд, разглядывающий видео, где промелькнула тень у гаражей во дворе. Максим, царство ему небесное, приговаривал: «Если что-то выглядит плохо, скорее всего, оно ещё хуже».

— Да чтоб тебя, Ветров, — прошептала Ирина. — Даже мёртвым умудрился оставить мне полный дурдом.

Телефон завибрировал. Савельев.

«Сегодня на посту появлюсь чуть попозже. Поставил двух наблюдателей у гаражей. Не выпускай Алису одну после темноты».

Ирина ответила: «Ты считаешь, что я идиотка?»

Ответ пришёл через пять секунд:

«Нет. Поэтому и пишу».

Она ещё долго смотрела на погасший экран. Потом спрятала телефон, встала и достала из холодильника говядину. Постояла, вращая холодный кусок плоти в руках, и положила обратно. Обсуждать новые подозрения с Алисой женщина пока не хотела. Но пугаться Ирина уже начинала всерьёз.

***

Савельев не любил работать с алкашами. Не потому, что был снобом. Просто те работали по кодексу, в котором обещание, данное за бутылку, было священным ровно до следующего пузыря, после чего переходило в область алкофольклора. Увы, выбирать оперативнику было не из кого. К тому же у дворовых почитателей Диониса было одно важное качество: они видели окрестности получше любой камеры. Средства видеонаблюдения смотрят туда, куда направят объектив при установке, а колдырь туда, где можно хоть что-то приХватизировать. Потому вечером Пашка сидел на лавочке двора Ветровых между Валерой Косым и дядей Геной по прозвищу Профессор. Профессор когда-то работал электриком, читал советские журналы и мог на спор за минуту починить дверной звонок, если ему нальют и не будут мешать.

— Значит так, мужики, — начал Пашка. — Нужны глаза за гаражами и путепроводом, что за ними. До полуночи! И без геройства. Заметите кого необычного — сразу звоните мне. Но предупреждаю... Не подходить к необычному, не орать на него, не кидать в него камни и не звать третьим. Вопросы?

Валера Косой почесал щетину:

— А необычное — это как?

Пашка достал распечатку стоп-кадра. Профессор посмотрел на картинку с умным видом и громко икнул.

— Это что, нарик такой?

— Типа того.

— Какой… большой нарик.

Валера прищурился.

— А я что-то подобное уже видел.

Пашка замер.

— Где?

— Под путепроводом дня три назад. Решил, что бомжара очередной. Бо́сый был… бедолага. А на дворе ноябрь! Я ему говорю: эй, брат, холодно же, а он на меня так посмотрел, что я чуть не обделался... Взгляд... как будто у мертвеца. — Валера поёжился. — Я сразу сообразил, что разговор у нас не заклеится, и свалил подобру-поздорову.

— А чего не сообщил?

— Кому? Вашим, что ли? «Алё... менты? У нас здесь новый бомж завёлся». Меня и так участковый не особо жалует.

Пашка достал сигарету, но закуривать не стал:

— А что за тоннель?

— Под путепроводом, за гаражами. Где теплотрасса идёт. Там старый лаз в коллектор. Пацаны раньше постоянно лазили, потом, один ногу сломал, так вход заварили. Но, как сам понимаешь, всё на соплях держится.

Профессор поддакнул:

— Точно… Зато там тепло и сухо. Если кто и ночует, то только там.

— А следы видели?

— Только грязь, — сказал Валера. — Да босые отпечатки. Большие. Думал, это Толян Чугунный после запоя обувь посеял. Он мастак.

Пашка вынул из кармана две сотенные купюры и положил на лавку.

— Тогда сегодня просто смо́трите. Издалека! Мне нужно время, направление и точное место, куда он уходит.

Профессор посмотрел на деньги.

— А если он нас запалит?

— Тогда представьте, что бросили пить, и бегите изо всех сил!

Валера хмыкнул:

— Понял. Бежать, значит.

— И желательно до того, как он решит с вами познакомиться поближе.

Пашка встал и уже через десять минут был у гаражей. Ветер тянул со стороны путепровода сыростью и мочой. Савельев включил фонарик на сотовом и направился вдоль стены, внимательно глядя под ноги. Следы обнаружились там, где асфальт переходил в грязь. Длинные и слишком глубокие для обычного человека. Пашка присел и сфотографировал. Потом положил рядом пачку сигарет для отражения масштаба проблем.

— Ну, привет, неустановленное животное крупных размеров, — пробормотал он. — Сейчас мы тебе биографию-то напишем. В моём любимом жанре… уголовного дела.

Со стороны путепровода потянуло холодом. Савельев задрал повыше фонарь. Луч скользнул по бетонной стене, подсветив старое граффити, пересёк ржавые трубы и выхватил на серой поверхности четыре знакомые, длинные царапины. Пашка нервно сглотнул и настороженно осмотрелся. Никого. Царапины были свежими, а ниже кто-то размазал грязью кривой символ. Не букву, и не рисунок. След. Почти лапа, только пальцы на ней уж слишком длинные.

— Лебедев меня точно прикончит, — пробормотал Пашка.

***

«Дом сухого листа» – так гласила вывеска над небольшим зданием аптеки. Внутри было тесно и пахло, как должно было бы пахнуть в избушке на курьих ножках бабы-Яги. Всевозможным разнообразием трав и масел. Полки до потолка, ящики с надписями, связки корней, бумажные свёртки, стеклянные банки с порошками, сушёные ягоды и настойки в мутных бутылках. За стойкой дремал лысый старик с длинными седыми бровями и пожелтевшими пальцами. На шее амулет Белой Луны, а на запястье — кожаный браслет с небольшой волчьей меткой. Значит, торгует со всеми. Умный старик. Или трусливый. На звук дверного колокольчика аптекарь открыл глаза и приветливо улыбнулся. Влада передала ему список Ярны. Старик пробежал глазами и цокнул языком.

— Лунника мало осталось. После последней луны почти весь разобрали. Сами понимаете, судороги у молодняка, срывы, дурные сны. Волки в это время часто нервничают.

— Мне нужен чистый корень.

— Чистый всем нужен, но есть только резаный, с примесью сон-травы. Зато дешевле.

— Я сказала чистый!

Аптекарь поднял глаза и сощурился. Узнал? Максим напрягся. Влада стояла невозмутимо. Платок прикрывал её волосы, но глаза спрятать было невозможно.

— Северная? — спросил аптекарь.

— Да.

— От Ярны, что ли?

— Да.

— Тогда будет тебе чистый. За двойную цену.

— За обычную, — спокойно парировала Влада. — Иначе Ярна узнает, что ты смешиваешь лунник с сон-травой для молодняка.

Старик аж поперхнулся. Максим с интересом посмотрел на свою пару. Искусство переговоров во всей красе. Ни единого крика. Влада аккуратно положила нож на стол лезвием к собеседнику, даже не доставая его из ножен.

— У Ярны слишком уж длинный язык, — проворчал аптекарь.

— И хорошая память.

— Ладно, цена обычная. Но если кто спросит, ты заходила ко мне за крапиво́й.

Пока старик собирал травы, в аптеку вошли две женщины. Молодая, с корзиной, полной яиц, и постарше, в тёмном платке и с лицом профессиональной сплетницы.

— Говорят, гонцы с юга повсюду, — сказала старшая. — Лекарку ищут, сереброволосую.

Влада даже не шелохнулась. Максим же, стоявший у противоположной стены, заставил себя рассматривать полку с сушёными ягодами.

— А при чём тут наш Брод? — спросила молоденькая.

— Не знаю. Приказ прошёл через старших. Коли сереброволосая женщина появится на землях людей, сообщить тут же дозору. Она вроде как украла… кровь клана, или нарушила брачный договор и привязала чужака… меткой!

Аптекарь замер на секунду, затем продолжил заворачивать заказ.

— Как это… меткой, да чужака? — ахнула молодая.

— Да кто этих волков разберёт. Говорят, что чужак опасен, а лекарка будто бы в помутнении. Её надо вернуть в клан Чёрных для защиты. Магистрату Лунного Брода велено проверять всех северных без разбора. Теперь уже и людям волков придётся искать. Вот тебе и Право Дня.

Влада неспешно приняла свёрток у аптекаря.

— Сколько с меня? — спросила она.

Старик назвал сумму. Даже чуть меньше обычной. Всё же узнал? Влада расплатилась и направилась к выходу, кивнув Ветрову. Когда они вышли на улицу, Максим схватил девушку за ладонь и потащил в узкий проход между домами.

— Нас ищут… официально?

— Да.

— Из-за обычного, брачного договора?

Влада сжала свёрток с травами.

— Радмир умеет делать любую мерзость законной. Если он заявил, что я больна, украдена или связана ложной меткой, часть кланов сделает вид, что поверил. Магистраты людей обожают бумаги, а старейшины кланов любят поводы.

— Значит, охота на нас больше не тихая.

— Она никогда и не была тихой. Просто теперь, у неё есть законное основание.

Максим обернулся на улицу. Люди всё так же ходили по рынку, торговались, ругались, да тянули детей за руки. Обычная жизнь, в которую теперь внедрили их имена. Где-то по дорогам летели запросы, приказы и донесения. Радмир давил их системой, кланами, правом и страхом. Ветров вдруг отчётливо осознал: табельный в этом месте не решил бы и половины проблем. Даже если бы тот у него был.

— Сваливаем? — спросил он.

— И как можно быстрее.

— Пройдём через рынок?

— Нет. Через огороды, но там могут быть...

Девушка договорить не успела, так как с крыши сарая спрыгнула тень. Высокий, худой незнакомец в тёмной куртке и повязкой на голове. Второй вышел из-за штабеля дров у забора. Плечистый, с короткими рыжеватыми волосами и шрамом через верхнюю губу. Оба пахли одинаково страшно: чёрный камень, мокрая шерсть и кровь.

– Следопыты Радмира, – прошептала Влада и шагнула вперёд. Метка тут же отвесила Ветрову ментальный подзатыльник. — Макс. За спину.

— Ещё чего.

— Максим.

— Я тебе не мешок с картошкой.

Худой улыбнулся. Его зубы казались почти человеческими, только клыки чуть длиннее.

— Владана Серого огня? Хозяин велел вернуть тебя целой и невредимой. А вот чужака… можно и по кусочкам.

— Ваш хозяин слишком много о себе думает, — ответила Влада. Голос девушки изменился, став ниже и чуть плотнее. — Лап не хватит, всё выполнять.

Рыжий со шрамом шумно втянул носом воздух и посмотрел на Ветрова.

— Он пахнет ею… и болью. Чую, как в нём просыпается кость.

— Как мило, — сказал Максим. — Диагноз вместо вежливого «здрасти»?

— Максим, — Влада даже не повернулась. — Не попади под когти.

— Я опер. Для меня это уже профдеформация.

Рыжий кинулся первым. Быстро. Слишком быстро для человека. Максим успел прыгнуть в сторону, но тело всё ещё запаздывало за новым зрением. Удар вскользь задел плечо и отбросил опера к стене. Воздух вышибло из лёгких, а перед глазами вспыхнули белые точки. Зато руки хорошо помнили заповеди майора Егорова, преподававшего Ветрову самбо в учебке. Бросок вперёд, локоть в ребро, колено вперёд и разворот корпуса. Не ожидавший сопротивления Рыжий отскочил и оскалился.

— Точно… просыпается.

Влада встретила худого резким ударом в горло. Тот отлетел к сараю, но тут же вскочил, хрипло посмеиваясь. Пальцы оборотня вытягивались, ногти чернели, лицо стало уже, а скулы резче. Частичный оборот. Максим уже видел подобное. В собственном исполнении. Однако на чужом теле этот процесс выглядело неэстетично. Рыжий снова пошёл на капитана, но Ветров уже был готов. Почти. Он скользнул вниз, пропуская удар над плечом, схватил следопыта за куртку и врезал лбом в переносицу. Рыжий зарычал от боли и слепо полоснул Макса когтями. Куртка покойного сына Ярны разошлась на груди, а кожа под ней вспыхнула болью. Ветров быстро оценил повреждение. Царапина, но кровь проступила. Её запах ударил в нос не слабее боксёрского хука. Тело Ветрова отреагировало мгновенно. Суставы пальцев свело. Ногти начали давить изнутри, а зубы заныли так, что он едва не потерялся в ритме боя. Рыжий, почувствовав это, оскалился ещё шире.

— А вот и нутро…

— Ты что, из любителей всё комментировать? — прохрипел Макс и врезал рыжему сапогом под коленную чашечку.

На Земле такой удар нейтрализовал бы соперника на какое-то время. Но Рыжий только охнул и посмотрел вниз. Этого было достаточно. Ветров вцепился растущими когтями в шрамированное лицо и с силой впечатал оборотня затылком в стену. Раз… второй… На третьем, слепо отмахивающийся следопыт случайно заехал ему в бок. Боль в старой ране вспыхнула ядерным взрывом, и Макс рухнул на одно колено. Рыжий поднял руку для добивающего удара, но трансформированная рука оборотня «растворилась» в серебряной вспышке. Влада перехватила её, вывернула и сломала в локте, словно спичку. Хруст эхом разлетелся по всему переулку, и следопыт взвыл. Девушка уже находилась в полуобороте: глаза светились, клыки торчали наружу, а пальцы украшали длинные когти. Платок слетел, серебряные волосы вырвались наружу. Худой бросился ей на спину, но Максим, не задумываясь, схватил с земли обломок доски и ударил его поперёк голеностопа. Оборотень запнулся, а Влада, стремительно развернувшись, распорола чужаку горло. Кровь веером брызнула на стену сарая. Худой захрипел, оседая, и схватился за шею. Влада пнула его ногой, чтобы не тот рухнул на Макса.

Оглушённый рыжий пытался отползти, царапая мёрзлую землю когтями уцелевшей руки. Влада неспешно к нему подошла и, наступив на ногу, склонилась.

— Владана... — прохрипел он. — Альфа...

— Твоего Альфы здесь сейчас нет!

— Он знает... — Рыжий закашлялся. Шрамированную губу покрыли пузырики кровавой пены. — Знает, где кровь снова проснулась.

Влада застыла. Максим поднялся, держась за бок. В животе всё ещё горело после удара, а рубец тянул так, словно его прострочили на швейной машинке грубой ниткой.

— Какая ещё на хрен кровь? — спросил Ветров.

Рыжий улыбнулся разбитым ртом. В этой улыбке не было силы, только злобное удовольствие гада, успевшего плюнуть ядом перед смертью.

— Древня... — выдохнул он. — Альфа знает про старый узел и лекарку. Знает про твоего чужака... Вы сами приведёте его туда, где разрыв слышит новую кровь...

Влада вдруг побледнела. Взгляд опытного опера отметил на лице девушки узнавание. Значит, следопыт высказал непустую угрозу.

— Что ещё на хрен за узел такой? — спросил он.

Рыжий дёрнулся, пытаясь вдохнуть, но ответить уже не успел. Когти Влады вошли под мужскую челюсть, хирургически точно, вырывая кадык, и следопыт тут же обмяк. В переулке сразу же стало тихо. Где-то за домами продолжал гудеть рынок, зазывали торговцы, кто-то ругался из-за цены на муку, и ржала лошадь. Жизнь в пятидесяти шагах продолжалась, не обращая внимания на смерть двух посланцев. Максим посмотрел на Владу, на щеке которой темнела кровь поверженного противника. Глаза девушки полыхали серебром зверя, но волчица уже отступала.

— Влада, — сказал он. — Что он имел в виду?

Девушка вытерла пальцы о куртку ещё тёплого следопыта, потом подняла с земли свёрток с травами.

— В Терра Люпус есть много мест, где ткань мира давно истончилась, — наконец объяснила она. — Лекарские хутора зачастую строили рядом с такими местами. Там легче вытягивать смерть из тела и удержать жизнь. Только проще и прорвать границу, если знать, чем конкретно ударить.

— А ваш с Ярной хутор?

— Возможно.

— Ярна знает?

— Наставница знает многое, вот только говорит тогда, когда бывает поздно даже браниться.

Из-за угла послышались шаркающие шаги. Максим поднял обломок доски и напрягся. Влада встала в стойку, но это был всего лишь аптекарь. Старик замер, увидев тела, серебряные волосы Влады, кровь на земле, и побелел. Влада недвусмысленно на него посмотрела.

— Ты нас не видел.

Аптекарь сглотнул.

— Я... за крапивой ходил.

— Умного человека видно издалека, — сказал Максим, выдохнув в облегчении. Вряд ли бы он выдержал ещё один раунд.

Аптекарь стремительно развернулся и исчез быстрей, чем позволял возраст. Влада же схватила Максима за руку.

— Уходим. Сейчас же.

— К Ярне?

— Да. Если Радмир знает про старые узлы, хутор станет для нас паршивым укрытием.

Максим в последний раз оглянулся на мёртвых следопытов. Потом на площадь, где ещё недавно человека наказывали за соль. Новый мир раскрывался перед ним слишком уж быстро, грубо и без всякого желания понравиться.

Глава 5. Курс молодого самца

В избу пара ввалилась затемно. Влада толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты узлом с покупками и курткой Максима. Она стащила её с него на ходу, чтобы бегло осмотреть рану. Ветров зашёл следом, держась за бок и тихо матерясь сквозь зубы. После короткого, но предельно жёсткого боя тело гудело. Царапина на груди от когтей рыжего оказалась неглубокой, но болела так, словно туда насыпали соли. Мышцы ныли, в дёснах свербело, а суставы пальцев до сих пор не приняли человеческий вид. Макс начинал ненавидеть это тупое, выворачивающее ощущение.

Ярна встретила их у порога со свечой в левой руке и ножом в правой. Окинув взглядом измочаленную парочку, она хмыкнула, убрала нож за пояс и принялась привычно раздавать указания.

— Куртку на лавку. Штаны, если под ними всё целое, оставь на себе. Владана, кипяти воду, а ты, — сухой палец указал на Максима, — Садись и не рыпайся. Раненый герой требует вдвое больше бинтов и втрое больше моего терпения. А терпение у меня закончилось уже после обеда.

— Обычно оно у вас заканчивается с первыми петухами, — пробурчал Ветров, опускаясь на лавку.

— Профессиональная деформация. Лечишь подобных заноз пятьдесят лет — и терпение само убегает к более тихим пациентам. К мёртвым, например.

Влада развела огонь в печи и поставила котелок с водой. Девушка двигалась быстро, но Максим видел, что руки пары подрагивают. Не от усталости. Оттого что она всё время прокручивает в голове слова рыжего: «Альфа знает про старый узел». Ярна, развязав завязки, помогла Максиму снять рубаху и осмотрела царапину. Жёсткие, как деревянные щепки, пальцы двигались с точностью, которой не мог обучить ни один медицинский университет.

— Заживёт. Уже к утру затянется, если дёргать не будешь.

— А если буду?

— Тогда будешь ныть целый день, что всё чешется. Выбирай.

Влада поднесла миску с горячей водой и чистые тряпки. Ярна принялась смывать кровь, попутно ощупывая рёбра Максима. Не столько из медицинской необходимости, сколько по привычке. Убедившись, что кости целы, старушка выпрямилась и посмотрела на обоих вопросительным взглядом.

— Теперь рассказывайте… Что произошло в Броде?

— Следопыты Чёрных Скал, — ответила Влада. — Напали в переулке. Оба мертвы.

— Свидетели?

— Только аптекарь. Я приказала ему забыть о нас.

— Забудет?

— Он умный. Надеюсь, уже забыл.

Ярна кивнула, но лицо старушки осталось мрачным.

— А теперь главный вопрос. Что сказали?

Влада и Макс переглянулись. Он чуть заметно качнул головой, и девушка заговорила, пересказывая всё слово в слово. Про узел, про кровь, которая проснётся, да про разрыв, который всё слышит. Когда Влада закончила доклад, в избе наступила гнетущая тишина. Ярна, опустив руки, стояла и смотрела на огонь в печке. Молчание продлилось долго. Максим уже было открыл рот, чтобы пожаловаться на звуковой вакуум, но старуха заговорила:

— Завтра начнём учить тебя по-взрослому.

— А до этого дня мы чем занимались? — спросил Макс. — Рисованием?

— Ты выздоравливал и привыкал к изменениям в теле. Теперь будешь учиться ими управлять. Запах крови, лунный отклик, частичный оборот, бой в промежуточной форме. Всё, что нормальный волк осваивает за годы, придётся тебе освоить за пару недель. Иначе – сдохнешь.

— Да у вас просто талант… вдохновлять.

— Это называется жизненный опыт. Идите спать. Завтра на рассвете начнём.

Максим хотел было возразить, но Влада взяла пару за руку и потянула к лежанке. Пришлось подчиниться. Ветров лёг, прижавшись спиной к женскому боку, и почувствовал, как метка на плече потеплела. Уютный аромат трав, дыма и запах девушки приятно обволакивали усыпляя. Да и напряжение в мышцах начало отпускать.

— Ярна что-то знает, — прошептал он. — Про узел, кровь… и про всё остальное.

— Знает. Но расскажет только тогда, когда сочтёт нужным.

— А если это нужное наступит слишком поздно?

Владана не ответила. Она просто прижалась поближе и положила ладонь на мужскую грудь. Туда, где ровно билось его сердце.

***

Утром Ярна выгнала Ветрова во двор ещё до того, как солнце подсветило верхушки леса. Земля за ночь снова подмёрзла и похрустывала под ступнями. Луны висели в небе с двух сторон от избы. Белая на востоке, бледная и высокая. Кровавая на западе, низкая и рыжая, напоминающая медный таз. Что удивительно, Максим словно чувствовал обе. Белая тянула тело вверх, отчего непроизвольно хотелось выпрямиться. Кровавая же давила на плечи, отдавая по внутренним органам зудом. На вытоптанной между сараем и поленницей площадке стояли три деревянных вёдра. В одном была вода, во втором песок, в третьем — кровь. Свежая. Макс остановился и замер, разглядывая странное снаряжение для тренировки.

— Бодренькое начало.

— Всего лишь кровь козы, — успокоила лекарка. — Кровь, чтобы провоцировать, вода, чтобы возвращать, песок, чтобы держаться за тело, когда разум начнёт бежать на четырёх лапах.

Бодрящий, металлический запах ударил в нос. Кровь в ведре словно дышала теплом. Ветров сразу же вспомнил рынок, мясника и следопыта с разорванным горлом. Во рту начала выделяться слюна, а пальцы призывно заныли. Ярна встала напротив.

— Урок первый. Ты стоишь. Не рычишь. Не тянешься. Не ищешь, кого укусить. Просто стоишь. Если поведёт, суй руки в песок, если не хватит — морду в воду. Сорвёшься совсем — подстрахует Владана.

— Звучит как самая тупая зарядка в истории физкультуры.

Максим встал, как велели. Плечи сами подались вперёд, а колени чуть подогнулись. Мир тут же стал резче и ярче. Ветер принёс запах Влады, и этот аромат сразу перекрыл кровь. Девушка расположилась неподалёку, настороженная и готовая броситься на пару, если потребуется.

— Отойди! — попросил он Владу. – Твой запах мешает.

Девушка отступила на пару шагов и стало… хуже, так как кровь снова вылезла на первое место. Мир Ветрова сузился до содержимого ведра, и тут Ярна резко ударила его посохом по голени.

— Ай! Вы что, окончательно чокнулись?!

— Боль возвращает тебя в тело. Запомни! Когда кровь тянет — найди боль. Прикуси язык. Сожми кулаки. Ударь сам себя... Только тело не режь, свежая кровь сделает только хуже.

Максим сжал кулаки так, что суставы решительно затрещали. Ногти начинали давить изнутри, но пока что не выходили.

— Дыши не так глубоко, — велела Ярна. — Ты хватаешь запах, словно голодный щенок. Вдыхай через рот. Оставь нос для следа, когда научишься сдерживаться.

Влада неожиданно фыркнула. Максим бросил на девушку взгляд.

— Тебе весело?

— Нет.

— Врёшь.

— Ага.

Он хотел съязвить, но Ярна врезала ему посохом по другой голени.

— Смотри на меня!

— Да чтоб вас...

— Злишься? Это хорошо. Злость лучше голода. Её можно направить. Голод глуп. Он тянет тебя мордой в ведро, а злость укажет, кого нужно атаковать.

— Я и сейчас это понимаю.

— Вот и держись за это.

Так продолжалось не менее трёх часов. Кровь. Вода. Песок. Ярна заставляла его то подходить к ведру, то отходить. Держать пальцы ладоней раскрытыми, потом сжатыми, считая удары сердца. На двадцатой попытке Максим сорвался. Рык прозвучал низко и глухо, из самого центра груди. Пальцы выгнулись, когти прорвали ногти и блеснули в солнечном свете. Он инстинктивно дёрнулся к ведру, но Влада оказалась быстрее. Она свалила его на землю, оседлав, прижала предплечье к горлу и всмотрелась прямо в глаза.

— Назови себя.

Он прохрипел:

— Максим.

— Полностью.

— Ветров Максим Викторович.

— Кто ты?

— Капитан полиции.

— Кто ещё?

Он хотел было сказать «человек», но подросшие клыки помешали. Влада прижала пару сильнее к земле.

— Кто ещё?

— Отец, — выдавил он.

Лицо девушки дрогнуло.

— Чей?

— Алисы.

Метка вдруг вспыхнула болью. Не его болью, Влады. Ярна подошла ближе, держа посох наготове.

— Отлично! Отец. Не кровь и не голод... а отец. Держись за это.

Макс закрыл глаза, выдохнул, и когти плавно втянулись. Боль этого процесса казалась мерзкой, тянущей, с ощущением, что под кожей застряли осколки стекла. Влада не отпускала мужчину, пока его дыхание не выровнялось.

***

Следующий урок оказался ещё хуже. Ярна назвала его «слушать луну». Максим назвал бы иначе, «как не околеть окончательно, пока дамочки делают вид, что обучают пришельца духовным практикам». Они вышли на холм за хутором ближе к вечеру. Небо казалось низким и было сизым.

— У людей луна в небе, — сказала Влада. — У волков она ещё и в крови.

— Как поэтично. Прямо рекламный слоган для психдиспансера.

— Ты должен научиться различать, когда тебя зовёт луна, а когда ведёт запах или боль.

— И как же?

Ярна ткнула посохом в землю.

— Молча.

— Я опасался, что так и будет.

Влада встала неподалёку. Присутствие пары помогало Максиму и мешало одновременно. Метка тянулась к девушке, подстраивая дыхание к ней. Луны же, наоборот, тянули к себе. Вся сосредоточенность опера расползалась в разные стороны. Мужчина хотел женщину, зверь жаждал бегать, человек пытался понять, где во всём этом безумии находится кнопка «стоп». Ярна руководила обучением короткими, но неприятно точными фразами:

— Не отвечай сразу на зов.

— Не гонись за первым порывом.

— Волк, который дёргается на каждый запах, быстро угодит в яму.

— Луна не мать тебе, она сила. Силу слушают, но лапы ей не целуют.

Максим прислушивался к ощущениям, пока ноги не начали ныть. Звуки окончательно отодвинулись на задний план, и мир расправил перед ним свои невидимые границы. Он медленно повернул голову к избе.

— Там...

Ярна и Влада одновременно посмотрели на него.

— Что?

— За сараем. Что-то... не так.

— Старый узел, — сказала Ярна.

— Тот самый?

— Один из малых. Хутор выстроили рядом с ним сотню лет назад. Здесь легче вытаскивать смерть из тела, поэтому лекари и держались этих мест. Сейчас узел спит.

— Рыжий сказал, что Радмир знает про это.

— Значит, спать ему осталось недолго.

Влада побледнела.

— Почему ты раньше не рассказывала?

— Раньше у меня на руках был полумёртвый чужак, беглая лекарка и надежда, что Чёрные Скалы посчитают меня выжившей из ума старухой. Теперь надежды на это меньше, но чужак уже начинает рычать, а лекарка рвёт на куски следопытов в людском посёлке. Обстановка меняется.

Максим посмотрел на тёмную тень за сараем. Вроде ничего особенного. Пара камней, кусты, старый колодец без сруба. Но сейчас он чувствовал оттуда… словно слабое дыхание призрака.

— И что он может с ним сделать?

Ярна ответила не сразу.

— Если приведёт к узлу древнюю кровь или достаточно смерти, может попытаться рвануть границу.

— Достаточно смерти, — повторил Максим. — В вашем мире строительные материалы более чем оригинальные.

— А разве в твоём мире люди умирают красивее?

Макс хотел было огрызнуться, но не смог. В голове всплыл труп бомжа в парке, с которого его жизнь пошла наперекосяк.

— Нет, — ответил он. — Просто у нас, смерть оформляют иначе.

***

Алисе снова пришлось подниматься пешком, потому что лифт по старой подъездной традиции — «умер». Уже к шестому этажу она возненавидела не только застройщика, но и школьный рюкзак за спиной, будто набитый камнями. После шести уроков голова буквально гудела. В столовой сегодня воняло пережаренным маслом. На математике она слушала, как у Юрки с задней парты урчит живот. На истории сводил с ума запах мела на пальцах учительницы. А на перемене Алиса чуть не врезала восьмикласснику, потому что тот подошёл со спины слишком уж неожиданно. Теперь вот подъезд «радовал» смесью из запахов пыли, кошачьей мочи и сигарет. На восьмом этаже к этому будоражащему коктейлю добавился запах лаванды, валерьянки и пирожков.

Дверь в квартиру Зинаиды Петровны открылась раньше, чем Алиса успела достать ключи от своей.

— Алисочка.

Девочка замерла. Фиолетовые волосы на голове соседки сегодня были уложены особенно торжественно. На зелёном халате красовались крупные розы, губы накрашены неровно, зато очень густо. В руке Зинаида Петровна держала блюдце с тремя пирожками.

— Добрый вечер. — произнесла настороженно Алиса.

— В гости зайдёшь? У меня пирожки свежие. С капустой. С мясом тоже имеются.

Слово «мясом» зацепило подсознание, и Алиса тут же на себя разозлилась.

— Мне уроки ещё надо делать.

— Уроки от тебя не сбегут. А вот разговоры иногда нужно ловить тёплыми.

— Какие ещё разговоры?

Зинаида Петровна разглядывала подростка не отвечая. Слишком долго. Простые соседки так на школьников не смотрят. Они расспрашивают про оценки, родителей, мусор в подъезде и почему это молодёжь всё время хлопает дверью. Эта же уткнулась взглядом точно в плечо Алисы, где под блузкой прятался шрам от укуса.

— Про отца твоего, — тихо ответила пенсионерка.

Алиса нервно сжала лямку рюкзака.

— А что про него?

— Заходи. В коридорах стены тонкие, а в нашем доме слухи прорастают быстрее плесени.

Алиса, поколебавшись ещё секунд пять, вошла. Квартира Зинаиды Петровны была такой же, какой она запомнила её с прошлого раза. Ей пришлось ночевать у соседки, пока отец с Владой получали люлей от оборотней на мясике. На стенах ковры, старый сервант с фарфоровыми собачками, фотографии в рамках, сильный запах валерьянки и выпечки. На кухне накрыт стол. Видимо, старушка ждала школьницу. Две чашки, блюдце с кубиками сахара, пирожки, баночка соли и маленький ножик.

Алиса села на край табуретки, поставив рюкзак себе в ноги.

— Рассказывайте, только быстро.

— Вот же… Вся в отца, — вздохнула Зинаида Петровна. — Тот тоже всегда думал, что если разговаривать с людьми грубо, то им будет страшно.

— Мой папа нормальный… был.

— Был? — старуха прищурилась.

Алиса вцепилась в край табурета.

— Есть.

— Так-то лучше.

На кухне Зинаиды Петровны вдруг стало так тихо, что стало слышно урчание старого холодильника. Потом в туалете зашумела вода, а в подъезде громко хлопнула дверь. Алиса вновь начала слышать всё слишком уж чётко. Даже сердцебиение пенсионерки. Неровное, но довольно упрямое. Старушка пододвинула к девочке пирожок.

— Ты ешь, не стесняйся.

— Не хочу.

— Врёшь. Вижу, голодная.

— Вы для этого меня позвали? Покормить?

— И покормить тоже. Растущему организму мясо жизненно необходимо.

Алиса подняла взгляд.

— Зинаида Петровна, ответьте честно, что вам от меня нужно?

Пенсионерка взяла чашку, налила чай и села напротив Алисы. Покрытые венами ладони старушки подрагивали, но взгляд оставался цепким, как в молодости.

— Хочу узнать… Ты… по ночам, слышишь дальше, чем стены?

Внутри Алисы стремительно похолодело.

— Чего?

— Слышишь, например, как соседи снизу ругаются шёпотом? Или, как кошка у мусорки гоняет крыс? Чувствуешь, как лифт встанет ещё до того, как мигнёт лампочка?

— У нас лифт ломается по расписанию. Тут экстрасенсом не надо быть.

— А твоя рана под луной чешется?

Алиса встала так резко, что табуретку свалила.

— Так… всё! Я пошла.

— Сядь.

— Нет.

— Я знаю, что тебя начало тянуть к сырому мясу!

Алиса застыла, а старушка медленно отложила ложку.

— Вы что, следите за мной?

— Я же ваша соседка.

— Откуда вы знаете про укус?

Зинаида Петровна поднялась и подошла к подростку вплотную. Неожиданно быстро для своего возраста. Алиса отступила к двери, но старушка остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Покажи зубы.

— Чего?!

— Зубы покажи, говорю.

— Вы совсем с ума выжили?

— Может быть. Лет двадцать назад. Показывай!

— Не буду я вам ничего показывать!

— Клыки ноют?

Алиса толкнула кухонную дверь плечом, но Зинаида Петровна вдруг схватила её за подбородок. Не сильно, но весьма неожиданно. Пальцы старухи казались сухими и цепкими. Девочка среагировала раньше собственных мыслей. Она перехватила запястье, вывернула его и шагнула в сторону. Зинаида Петровна громко ойкнула и стремительно побледнела. Девочка тут же отпустила её, испугавшись собственной силы и скорости.

— Простите… Но вы сами ко мне полезли…

Старуха держалась за вывихнутую кисть, но в глазах пенсионерки горел вовсе не страх, а узнавание.

— Как же быстро, — прошептала она. — Слишком быстро.

— Что значит «быстро»?

— Тебя пометили. Но не как пару. Иначе запах другой был бы. Укус на тебе... странный. Дикий. Неровный.

Алиса спиной упёрлась в дверной косяк.

— Да кто вы на самом деле такая?

Зинаида Петровна вдруг стала выглядеть гораздо мудрее. Не забавной соседкой с фиолетовыми волосами, а женщиной, которая слишком много лет притворялась обычной и устала от этого.

— Та, кто давно должна была забыть подобные вещи.

— Вы о чём? Вы что, знаете правду про Владу?

— Ты про серебряную? Как только увидела её, сразу поняла, что квартира Ветрова перестала быть скучной.

— Что стало с моим отцом?

Зинаида Петровна отвела взгляд.

— Он жив. Вернее, был жив, когда рванула связь. Большего, сказать не могу.

— Почему?!

— Потому что лишние слова открывают ненужные двери. А у нас тут и так… сквозит.

Алиса вылетела из кухни со словами:

— Да вы просто психованная!

— Конечно. Очень удобно так думать. Возьми с собой пирожки.

— Засуньте вы их себе...

— С мясом, — резко прервала старуха. — Возьми. Дома съешь. И с солью не перебарщивай. Тебя на соль сейчас станет тянуть, когда будет страшно.

Алиса вылетела из квартиры соседки так быстро, что едва не врезалась в собственную дверь. Руки тряслись. Сердце билось где-то около горла. Она влетела в квартиру, заперла дверь и прислонилась спиной к дерматиновому полотну. В пакете, который она всё же сжимала в руке, лежали пирожки. С мясом.

— Твою ж мать, — пробормотала Алиса.

Из-за стены донёсся голос Зинаиды Петровны:

— Я всё слышу!

Алиса чуть не запустила этими пирожками в стену.

***

На следующий день урок начался с драки. Ярна объяснила задачу максимально витиевато: Максим думает руками, а волк телом. Пока первое спорит со вторым, его будут бить. Влада попыталась возразить, что мужчина ещё не готов, но Ярна взглянула на неё так пристально, что возражение умерло в зародыше.

— Вставай в стойку, – велела старуха, как только они вышли во двор.

Максим встал, как его учили когда-то на курсах рукопашного боя. Ноги на ширине плеч, корпус вперёд, руки перед собой. Ярна посмотрела на это и скривилась, словно попробовала на вкус прокисшее молоко.

— Забудь про всю эту чушь. Теперь ты не совсем человек. Стойка должна быть ниже, а центр тяжести ближе к земле. Ты не бьёшь кулаками, ты бьёшь всем телом. Плечом, локтем, коленом, лбом, когтями, зубами. Не ждёшь момент для удара, а входишь в него. Волки не защищаются. Они атакуют.

— Я почти сорок лет прожил человеком. Трудновато будет перестраиваться.

— А я почти сто лет прожила лекаркой и не жалуюсь. Выполняй.

Максим встал, как было велено. Ярна обошла мужчину, поправив ему плечи, бёдра и наклон головы, и без предупреждения врезала клюкой по рёбрам. Максим охнул и отшатнулся. Боль была резкой, горячей и совершенно уж неожиданной.

— Что за...

— Удар. Ты его пропустил, потому что как человек ждал, что я предупрежу. Волк на охоте не предупреждает. Давай ещё раз.

И она ударила снова. На этот раз целясь в ногу чуть выше колена. Ветров постарался отскочить, но тело опоздало буквально на миг. Пока мозг полицейского обрабатывал замах, клюка впечаталась в бедро, оставляя на коже пылающую полосу. Ветров, растирая ногу, зарычал злобно, не замечая, как клыки выдвигаются из дёсен.

— Отлично, — сказала Ярна. — Зверь просыпается. Теперь держи его, не дав захватить свою голову.

— Это как?

— Злость твоё топливо, а ты — возница. Когда возница отпускает вожжи, повозка катится в овраг. Вот и держи вожжи.

Вспоминая вчерашний урок, Максим заставил себя дышать через рот. Клыки изнутри давили на губы, требуя выпустить их. Он всё-таки прикусил щёку, и запах собственной крови начал дразнить обоняние изнутри. Когти на ногах глубоко впились в слегка — подмёрзшую землю. Нужно было успокоиться. И как можно быстрее. Он возница, который держит вожжи. Вдох на два, выдох на четыре. Клыки медленно втянулись обратно. Несмотря на утренний холод, под градом катился по телу, а руки мелко дрожали. Максим резко выдохнул и выпрямился.

— Неплохо, — прокомментировала ученика Ярна. — Повторим?

И они повторили.

Ярна гоняла его до полудня. Без жалости, без перерывов, без поблажек на не до конца зажившие раны. После физических упражнений она заставила его слушать луну ещё дважды. Сначала Белую, следом Кровавую. Каждый раз Максим чувствовал, как зверь внутри подбирается всё ближе к поверхности. На четвёртом подходе он уже не просто слышал Кровавую, а даже с закрытыми глазами знал, где она висит. Луна словно давила на позвоночник, и от этого кожа на загривке начинала зудеть.

— У тебя на шее шерсть пробивается, — заметила Ярна. — С десяток волосков, не больше.

— Шерсть? — Максим потрогал. Кожа шеи была горячей и казалось чуть шершавой. — Это нормально?

— Для обращённого в первый месяц — да. Для истинной пары с древней кровью — тем более. Ты меняешься быстрее, чем должен. Это славно для боя, но очень плохо для самоконтроля. Если не научишься удерживать человеческую форму, через неделю будешь обрастать шерстью каждый раз, как разозлишься… или проголодаешься.

— Звучит пугающе.

— Звучит, как повод поработать ещё усерднее. Вставай в стойку.

И он снова вставал. Снова пропускал удары, но теперь всё чаще и чаще уворачивался. К обеду Ветров уже не просто реагировал на замах — он предугадывал его, подмечая детали. Напряжение в мышцах Ярны. Незначительные изменения в дыхании старушки. Дрожь сухожилий в кистях женщины за долю секунды до очередного замаха. Он старался уходить от клюки не тогда, когда видел её полёт, а когда понимал, что она начитает движение.

— Ты учишься, — сказала Ярна, опуская орудие пытки. — Медленно, но учишься. Пока хватит.

— Уже? — Макс усмехнулся разбитой губой. — А я только разогрелся.

— Вот именно. Разогрелся — и хватит. Перегреваться вредно. Позже продолжим.

Она ушла в дом, оставив Ветрова одного. Максим сел на чурбак и вытянул гудящие ноги. Каждая мышца тела ныла. Синяки на рёбрах и бёдрах наливались фиолетовым цветом. Губа была разбита в двух местах, а на скуле разбухла шишака от удара, который он пропустил на третьем подходе. Однако впервые за всё время в новом для себя мире он почувствовал не только слабость, но и некую силу. Не ту, что давала метка, и не ту, что просыпалась от вида или запаха крови, а собственную, человеческую. Вернее, уже не совсем человеческую — но свою.

Влада присоединилась к тренировке, когда солнце давно перевалило за полдень. Она была в подпоясанной, грубой серой рубахе до самых колен, которую носила каждый день. Вид у девушки был хмурый и собранный. Максим сразу почувствовал: Влада отчего-то не в настроении.

— Теперь я, — сказала она Ярне.

Старуха молча кивнула и отошла к навесу, где коза с философским спокойствием жевала сено. Девушка встала напротив Максима и подняла руки.

— Нападай.

— Я не собираюсь с тобой драться.

— А с Радмиром? Или с его Бетами? А с другими волками? — Она шагнула вперёд и толкнула Ветрова в грудь. — Нападай.

Он ударил. Медленно и неуклюже, с подсознательной оглядкой на слабый пол. Влада ловко ушла в сторону ивпечатала локоть ему под рёбра. Воздух разом вышибло из лёгких, и Макс согнулся, восстанавливая дыхание.

— Ещё раз. Быстрее.

Он ударил снова. На этот раз злее, с тем самым рывком, которому научила его Ярна. Влада заблокировала предплечье Макса и ответила ударом в колено. Ветров рухнул словно подкошенный, но тут же вскочил, развернулся и бросился на девушку всем телом. Они покатились по мёрзлой земле. Влада, оказавшись сверху, прижала его плечи к земле коленями. Глаза девушки горели серебром, клыки выдвинулись на полсантиметра, а дыхание было частым и рваным.

— Ты дерёшься как человек, который боится причинить боль, — процедила она. — Я волчица. Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно, только чтобы ты выжил.

— Я пытаюсь!

— Не надо пытаться! Ты должен!

Она слезла с него и протянула руку. Максим принял помощь, поднялся и отряхнул с рубахи влажные комья грязи. Настроение стало поганым. В груди клокотала ярость. На Владу, на Ярну, на себя и на весь этот чёртов мир с его двумя лунами.

— Ещё раз, — сказала Влада.

Он снова ударил — и снова пропустил молниеносный ответ. И снова. И снова.

К вечеру Ветров был измотан уже до такого состояния, что от ярости не осталось следа. Мышцы гудели, синяки расцветали по всему телу, губа была разбита в третий раз. Влада выглядела не лучше, но держалась ровнее. Ярна вынесла им по кружке горячего взвара и, предупредив, что вернётся нескоро, отправилась к Марне. Они сидели вдвоём во дворе, освещённые двумя лунами. Тишина стояла такая, что было слышно, как мыши в сене резвятся. Где-то далеко, в лесу, начали перекликаться волки. Сегодня их было четверо. Один голос был молодым, ещё только ломающимся.

Первой, встав, заговорила Влада.

— Всё ещё злишься?

— Нет, бляха-муха, я в полном восторге. Первую половину дня меня избивала старуха, а вторую половину дня женщина, которую я люблю. Завтра, подозреваю, будет то же самое. Курорт на пять звёзд в чистом виде.

— Ты точно злишься не на методику тренировок.

Макс промолчал. Влада была права, и оба знали это. Злость пряталась куда глубже, чем под слой синяков и усталости, и имела конкретное имя. Некоторое время пара просто смотрела друг на друга. Максим, привалившись плечом к стене избы, и Влада, стоявшая с кружкой остывающего взвара, напротив.

— Алиса, — вымолвил он наконец. Это слово прозвучало как приговор. — Я ведь бросил её... Одну. Ты говорила, что можно будет вернуться, но мы всё глубже утопаем в местном дерьме, и я ничего не могу с этим поделать!

В свете двух лун лицо Влады казалось бледным, но глаза девушки смотрели на пару уверенно.

— А ты думаешь, я не помню про девочку? Я чувствую её каждый день. Через тебя. Через нашу метку. Считаешь, мне легко осознавать, что где-то там, за гранью, твоя дочь начинает меняться и не понимает, что с ней?

— Меняться? — Сердце Максима ёкнуло. Пустая кружка выскользнула из пальцев и упала в грязь под ногами. — Что ты имеешь в виду? Она что… обратится после того укуса? Почему ты мне не сказала? Получается, мы её бросили, как...

Он осёкся, но слово повисло в воздухе. Бросили. Влада побледнела сильнее.

— Договаривай.

— Не буду.

— Нет уж, договаривай. — Девушка шагнула к нему, и в её голосе послышались нотки метала. — Ты хотел сказать, что я её бросила, как бросают чужого щенка, который не вписывается в планы?

— Я… не это имел в виду.

— Именно это. — Влада встала вплотную к Максиму. Её глаза засветились зеленоватым оттенком от ярости. — Считаешь, я себя не виню за это? Каждую ночь, Максим. Каждую ночь я просыпаюсь и думаю: что, если она сейчас смотрит в окно и зовёт отца, который здесь, со мной, и ничем не может помочь? Думаешь, мне легко?

— А ты думаешь, что мне легче? — Ветров тоже повысил голос. — Я в мире, где за соль порют плетьми, а за древнюю кровь убивают. Учусь быть кровожадным монстром, хотя всю жизнь таких на нары сажал. Я потерял всё: работу, дом, дочь, своё тело и даже… свою смерть. Ради чего?

— А ты бы предпочёл сдохнуть? Там на складе? — Влада смотрела на Макса в упор, не отводя взгляда. — Предпочёл, чтобы я не кусала тебя и не тащила через портал? Не отдала половину собственной силы, чтобы удержать тебя на границе? Предпочёл бы просто валяться в могиле?

— Может, и предпочёл бы! — огрызнулся он и сразу же пожалел.

Ответ повис между парой, словно лезвие гильотины. Влада замерла. И без того бледное лицо девушки стало белым. Ветрову показалось, что она сейчас развернётся и просто уйдёт. Или врежет ему со всей дури. Но, она не сделала ни того ни другого. Хотя стоило бы. Он заслужил. Влада продолжала стоять и смотреть на мужчину. В её глазах больше не было ярости. Только боль. Глубокая, привычная боль, которую девушка научилась носить в себе задолго до встречи с иномирцем.

— Если ты и правда так думаешь, — произнесла она тихо, — То я не знаю, зачем мы всё это делаем.

Влада развернулась и пошла к дому, а Максим остался один. В лесу снова завыл молодой волк. Тот самый, с ломающимся голосом, но ему никто не ответил. Ветров сидел, глядя на лу́ны, и чувствовал себя распоследней сволочью. Слова, которые слетели с языка капитана, были неправдой. Он знал это, и она знала. Но от этого они не становились менее ранящими.

Он вернулся в избу минут через десять. Влада сидела на лавке возле печи, повернувшись к топке. Плечи девушки были напряжены, но она не плакала. Влада вообще никогда не плакала при Максиме. Может, это было что-то волчье, а может, и её личное. Слёзы девушка прятала глубоко, и от этого её боль казалась ещё страшнее.

— Владана, — позвал он.

Она даже не обернулась.

— Я не должен был говорить этого. Прости меня. Я... — Максим запнулся, потому что не мог подобрать нужных слов. — Ты спасла меня. Без сомнений, отдав свою силу и кровь. Ты рисковала многим. Наверное, даже всем. Я это понимаю. Просто... мне трудно быть здесь, пока она там и это… разрывает меня изнутри.

Влада медленно повернулась. Глаза у девушки были сухими, но красными.

— Меня тоже, — сказала она. — Я готова рвать границу голыми руками. Но я не могу. Пока не могу. И ты не сможешь. Если мы попробуем сделать это сейчас, мы просто погибнем. Тогда Алиса останется без защиты и знаний о том, что, возможно, с ней происходит.

Максим сел рядом и взял девушку за руку. Влада не отняла ладонь.

— Я не брошу её, — сказала она. — И тебя не брошу. Но для этого нам придётся стать сильными. Потому что… я тоже боюсь, Максим. Каждый день.

Он притянул девушку к себе и обнял. Влада уткнулась лицом в мужское плечо. Злость ушла, и на её место пришло другое. То, что всегда было между ними. Чувственное, вечно голодное и не терпящее даже малейшего расставания. Максим притянул Владу ближе и поцеловал со всей накопленной за день страстью, страхом и отчаянием. Влада ответила более жёстко и требовательно. С той самой дикой, природной непосредственностью, которая постоянно сбивала Ветрова с толку. Подросшие клыки царапнули мужскую губу, и вкус крови смешался с поцелуем. Метка на плече вспыхнула жаром, и по телу прокатилась волна силы.

Ветров, подхватив пару на руки, переместился на лавку. Доски жалобно скрипнули под весом любовников. Он начал целовать её шею, плечи, ключицы, жадно сдирая грубую ткань рубахи. Ткань затрещала по швам. Влада выгнулась навстречу, запуская пальцы в волосы Макса. Её когти царапали его кожу, оставляющие красные полосы на затылке.

— Ты специально? — прохрипел он.

— А ты как думаешь?

Максим опрокинул девушку на спину и навалился сверху, прижимая её бёдра своими. Дыхание сбилось, сердца колотились в едином ритме. Он слышал её пульс так же отчётливо, как и собственный. Запах желания Влады просто сводил с ума. Тело отзывалось на каждое её прикосновение, и та самая звериная часть, которую он весь день учился сдерживать, рвалась наружу, уже не от ярости, а от иной потребности. Влада обхватила Максима ногами и перевернула, оказавшись сверху. Глаза девушки в темноте возбуждённо пылали серебром со всеми оттенками жёлтого. В них не было ни капельки страха или сомнений. Только голод, равный его собственному.

— Ты всё ещё слишком осторожен, — прошептала она, склонившись к его уху.

— Я не хочу сделать тебе больно.

— Забыл? Я не хрустальная. Делай.

Она сама направила его, и он вошёл резко, без подготовки. Увлажнённое женское лоно её и не требовала. Дальше всё перемешалось: ритм, дыхание, запахи, прикосновения. Он чувствовал её изнутри не только телом, но и меткой, которая пульсировала в такт движений. Каждый новый толчок окатывал волной жара всё его тело. Её когти впивались в мужскую спину, и Влада, в порыве страсти, стала прикусывать его за плечо. Там, где светилась волчья лапа, обёрнутая в неровный круг. Боль смешивалась с наслаждением в такой плотный коктейль, что Максим зарычал.

На этот раз когти вышли сами собой, и он даже не попытался их контролировать. Пальцы слегка удлинились, кожа на предплечьях темнела, и когда он сжал бёдра Влады, на бледной коже партнёрши остались вмятины. Но девушка не возмущалась. Наоборот — застонала ещё громче и подалась навстречу, выгибая спину. Глаза Влады горели всё ярче, и в какой-то момент Макс осознал, что уже не различает, где заканчивается человек и начинается зверь. Они были одним целым — два хищника, сплетённые меткой, кровью и чем-то более древним, чему не дано названия.

Оргазм накрыл пару одновременно. Максим почувствовал, как лоно Влады сжимается, а её стоны переходят в низкий, горловой вой, и ответил ей тем же. Хриплым, утробным звуком, рождённым где-то в груди, вырвавшимся наружу и сотрясшим стены избы. В этот момент он был не человеком, и впервые его это не испугало.

Потом они долго лежали, переплетясь всеми конечностями. Когти втягивались обратно. Клыки прятались в дёсны, оставляя после себя привычную боль. Максим смотрел в потолок и гладил Владу по волосам, а та лежала, уткнувшись лицом в мужское плечо, и молчала.

— Влада, — позвал он.

— М-м?

— Я про то, что сказал следопыт. Про кровь, которая проснётся. Это касается моей дочери?

Девушка вздохнула и приподнялась на локте, чтобы посмотреть Максу в глаза.

— Древняя кровь... передаётся по-разному. Иногда она спит поколениями. Иногда просыпается только в одном ребёнке на большую семью и больше ни в ком. Но почти всегда эта кровь максимально сильна в детях носителя. Даже если ребёнок рождён в другом мире.

Максим перестал дышать.

— Хочешь сказать...

— Я не знаю наверняка, — перебила она. — Но, если в Алисе была хоть капля наследного следа… и притом что её укусил оборотень… она действительно может начать меняться. Даже быстрее, чем изначально рождённый волком. Гораздо быстрее. И это… не всегда безопасно.

— А что именно с ней может случиться?

— Нервный срыв... Или частичный оборот в самый неподходящий момент. Болезнь. Но хуже всего... её сможет услышать тот, кто ищет древнюю кровь. Она теперь словно якорь, для проникновения в твой мир.

— Для Радмира?

— И не только...

Максим шумно выдохнул. Его четырнадцатилетняя дочь даже не подозревает, что внутри просыпается нечто, что делает её мишенью для злобных хищников, а он не может её защитить.

— Завтра я начну тренироваться в два раза активнее, — сказал он.

— Завтра ты будешь слушать луну, — поправила Влада. — И постараешься удержать форму при лунном пике. Это важнее, чем обычная драка. Если ты сорвёшься в полный оборот без подготовки, можешь потерять себя, оставшись навсегда волком.

— Я не потеряюсь. У меня же есть ты.

Влада устало, но искренне улыбнулась и снова уткнулась в мужское плечо. За дверью хижины что-то грохнуло.

— Ярна? — тихо спросил Максим.

Снаружи раздался сухой голос старушки:

— Я пришла сказать, что ужина не будет. Но, раз вы были заняты укреплением своего дипломатического союза, обойдётесь и без него.

Влада уткнулась лицом в гру