Рината Мухарьямова
Чернолад. Книга 2: МИРА . Хроники Чернолада

Чернолад. Книга 2: МИРА¹. Хроники Чернолада

Когда ночная грусть на сердце ляжет,

И шорох за стеной тревожит сон,

Не рвитесь к сердцу, не хватайтесь в страхе,

Не беритесь за кочергу, мой друг.

Быть может, Кузьма бродит в темноте,

Ища свои забытые валенки.

Иль Рита, в шахте, где гуляет ветер,

Нашла себе утеху от тоски.

Но если тень мелькнет в углу сыром,

И страх проникнет глубже, чем всегда,

Зовите Ворона – он знает все тропы,

Он разберется, в чем причина бед.

Мы вам откроем тайну этой были:

Мир – это бездна, скрытая от глаз,

Глубже, чем пыль, что ночь собой укрыла,

И полон тайн, что ждут лишь нас.

Глава 1.

Черно и Лад: рождение первого различия

(танец безмолвия и порядка)

В начале, не было ничего. Но это «ничего» было обманчиво — оно лишь притворялось отсутствием всего, таило в себе безмолвную, грозную полноту, словно затянутый льдом пруд, под гладкой и мёртвой поверхностью которого всё же шевелится жизнь.

Представьте себе абсолютную тишину, ту, что замирает в зимнем лесу за миг до падения снежной шапки с ветки, — когда воздух становится густым, почти осязаемым, и даже дыхание будто растворяется в нём, не смея нарушить священное безмолвие. Теперь умножьте эту тишину на бесконечность, лишив её даже возможности этого падения, даже намёка на движение, даже тени звука, который мог бы когда-нибудь родиться. Уберите сам лес, уберите снег, уберите время, в котором могло бы произойти это падение. Оставьте лишь звенящую, бескрайнюю неподвижность, где нет ни «до», ни «после», ни самого понятия времени.

Вот такой была Черно².

Она не была пустотой в нашем понимании — той пустотой, что остаётся после ухода чего-то важного, той тоскливой пустотой, которая хранит следы исчезнувшего и шепчет о нём в ночной тишине. Пустота — это то, откуда что-то ушло, она помнит и потому страдает от отсутствия. Черно же была тем, куда ничто ещё не приходило, тем первозданным «до», что предшествует любому «после». Она была потенциалом, чистым и незамутнённым, как чистый лист бумаги до первого прикосновения пера. Она была ожиданием, растянутым в вечность, тёплым, вязким, безбрежным морем возможностей, которое даже не осознавало себя морем, ибо не имело берегов для этого осознания, не знало ни горизонта, ни глубины, ни поверхности. В ней не было ни верха, ни низа, ни правого, ни левого — лишь бесконечное «здесь», которое не нуждалось в «там».

А потом что-то щёлкнуло — едва уловимо, как тончайшая трещина на поверхности зеркала, как первый проблеск рассвета, который ещё нельзя назвать светом, но который уже не есть тьма. В этом «ничто» проявилось нечто. Не звук — звуку негде было распространяться, не было воздуха, чтобы дрожать, не было ушей, чтобы слышать. Не свет — свету не на что было падать, не было материи, чтобы отражать его, не было глаз, чтобы видеть. Это было первое различие, первая искра противопоставления, первый намёк на границу. Первое «здесь» и «там», проведённое в бескрайнем «везде». Первый шёпот, обращённый к самому себе: «Я есть».

Так родился Лад³.

Лад был порядком, но не тем скучным, канцелярским, что раскладывает всё по полочкам, сортирует по алфавиту и нумерует по порядку, убивая всякое живое дыхание. Лад был структурой, живой и пульсирующей, той внутренней гармонией, что превращает хаос в мелодию. Он был ритмом, первым вздохом мироздания, той силой, что собирает разрозненное в единое целое, не уничтожая при этом его многообразия. Он взглянул на бескрайнюю Черно, и вместо того чтобы испугаться её безбрежности, вместо того чтобы потеряться в ней, как тонет в океане маленькая лодка, он произнёс: «Как интересно. А давай-ка я здесь кое-что выстрою». В его словах не было высокомерия творца, лишь искреннее любопытство исследователя, впервые увидевшего неизведанную землю.

Черно не возражала. Черно вообще не умела возражать — у неё не было для этого слов, мыслей или желаний, не было воли, чтобы сказать «да» или «нет». Она просто была, и в этом «просто быть» таилась её величайшая сила — сила принятия, сила вмещения, способность содержать в себе всё, не разрушаясь, не теряя своей сути. Она была как материнское лоно, как бескрайнее небо, как бездонный колодец, в котором отражается вся вселенная.

Так они и встретились — Лад, жаждущий творить формы, наполнять пустоту смыслом, превращать потенциал в реальность, и Черно, готовая эти формы принять, вместить в себя, обволочь своей бесконечной глубиной, дать им пространство для существования. Их встреча была не столкновением, а слиянием, не борьбой, а танцем, где каждый дополняет другого, где без одного невозможно существование другого.

Первым творением Лада стала нить. Самая обычная, если можно так выразиться, нить, сотканная из его собственного осознания, из той искры «я есть», что пробудила его к жизни. Он протянул её сквозь Черно, и там, где проходила нить, возникало нечто удивительное — след. Не пустота, а заполненное пространство, не хаос, а структура, не ничто, а нечто, имеющее протяжённость, направление, смысл. Нить рассекала Черно, но не разрушала её, а лишь выявляла в ней новые возможности, как луч света выявляет в воздухе танцующие пылинки.

Черно удивилась. Удивилась впервые за всё своё бесконечное существование, за всю вечность своего «просто быть». Это удивление стало первым чувством в мироздании, первой эмоцией, прорвавшейся сквозь безмолвие вечности. Оно было тёплым, пульсирующим, живым, как первое биение сердца, как первый глоток свежего воздуха после долгого пребывания под водой. И Лад, ощутив его, остановился, замер, прислушиваясь к этому новому, незнакомому ощущению, которое шло не от него, а извне, из самой Черно.

— Ты… живая? — спросил он. Его вопрос прозвучал как музыка, ибо слов ещё не существовало, не было языка, чтобы облечь мысль в форму, не было понятий, чтобы описать то, что они оба только начинали осознавать. Были лишь вибрации смысла, волны эмоций, потоки чистой энергии, которые переплетались между ними, создавая мелодию, первую в истории мироздания.

Черно не ответила. Она не умела говорить, не знала, что такое слова, не понимала, как можно выразить то, что не имеет формы, как можно заключить бесконечность в узкие рамки языка. Но она ответила иначе — обволокла его нить своей бесконечной глубиной, мягко, бережно, как мать обнимает дитя, как океан принимает в себя ручей. Она не поглотила нить, не уничтожила её, а стала её частью, наполнила её своей сущностью, дала ей опору и пространство для роста. И Лад впервые ощутил, что значит быть частью чего-то большего, чем он сам, почувствовал, как его собственное «я» растворяется в бескрайнем «мы», не исчезая при этом, а становясь сильнее, глубже, значимее.

Так они и танцевали — бесконечно долго, в ритме, который не измерялся ни днями, ни ночами, ибо ни того, ни другого ещё не существовало. Их танец не знал усталости, не знал перерывов; он был сам по себе временем, его истоком, его дыханием. Лад, словно искусный ткач, неспешно и бережно ткал узоры бытия — выводил плавные линии, сплетая их в затейливые, гармоничные рисунки, где каждая нить находила своё место, каждый изгиб имел смысл, каждая петля была частью великого замысла. Черно же наполняла эти узоры глубиной, той самой бездонной, таинственной глубиной, в которой таились немые вопросы и бескрайние возможности; она вливала в них ту самую тьму, что не есть отсутствие света, но — его предвестье, его колыбель, его сокровенная суть.

Лад создавал формы, очерчивал границы, задавал порядок, учил пространство помнить о мере и красоте симметрии. Черно давала этим формам потенциал стать чем-то большим, чем просто очертаниями: она насыщала их тишиной, в которой зреют замыслы, и пустотой, которая на деле была переполнена миллиардами не рождённых миров. И в этом вечном, неспешном обмене — в том, как Лад очерчивал, а Черно наполняла, — рождалась сама суть существования, та самая живая ткань, из которой соткано всё сущее.

Прошла вечность. А может, и не одна — кто бы мог сосчитать их, когда само понятие счёта ещё не родилось? Время здесь не бежало и не тянулось; оно пульсировало в такт танцу, то сгущаясь в плотные, тяжёлые мгновения, то растворяясь в невесомой, тягучей безвременности. И в какой-то момент этого великого танца, в самом сердце переплетения Лада и Черно, где их сущности сплелись так тесно, что уже невозможно было отделить одно от другого, родилось нечто третье. Не Лад и не Черно, не форма и не глубина, а тот, кто смог взглянуть на них обоих сразу, охватить их единство и различие, постичь их танец целиком.

— Здравствуйте, — прозвучал голос, тихий, но отчётливый, пробившийся сквозь гул вечности, словно первая нота в ещё не сочинённой мелодии. — Кажется, я — Род⁴.

Род был первым, кто обрёл самосознание в полном смысле этого слова — не просто ощущение собственного бытия, но способность видеть себя в контексте всего остального, понимать свою роль, задавать себе вопрос «кто я?» и находить на него ответ. Лад знал, что творит, ощущал движение нитей, слышал их тихий перезвон, но не осознавал себя как творца, не отделял себя от самого процесса творения. Черно чувствовала своё бытие, ощущала бескрайность своих просторов, ту бездонную ёмкость, что вмещала в себя всё возможное, но не могла дать этому бытию имя, не умела облечь его в мысль. Род же посмотрел на них, на себя, на переплетения их судеб и вдруг понял с кристальной ясностью: «Я — это связь. Я — это то, что держит их вместе, не давая ни одному из начал поглотить другое, сохраняя между ними ту самую живую, трепетную гармонию».

И он стал держать. Его присутствие было не грубым, не насильственным; оно не сковывало, а скрепляло, не подавляло свободу танца, а давало ему опору. Там, где проходил Род, его сила мягко, но неумолимо стягивала нити Лада и глубину Черно, создавая нечто прочное, способное выдержать тяжесть бытия. Так появились первые миры — не планеты и звёзды в привычном понимании, а сгустки бытия, островки устойчивости в океане вечного движения, где могло зародиться нечто новое, где формы могли не рассыпаться, а закрепляться, где глубина могла не поглощать, а питать.

Черно, чувствуя, как её бескрайние просторы, прежде безбрежные и неуловимые, начинают обретать форму, впервые испытала нечто похожее на… интерес. Это чувство было для неё новым, непривычным; оно щекотало края её сущности, заставляло её тянуться к этим сгусткам, изучать их, пробовать на вкус их границы. Она потянулась к творениям Рода, осторожно, почти нерешительно, и от её прикосновения они начинали мерцать, вибрировать, словно пробуждаясь от долгого сна, обретая потенциал к развитию, к движению, к жизни. В этом мерцании слышался шёпот будущих возможностей, намёк на то, что каждый из этих сгустков может стать чем-то удивительным, неповторимым.

Лад смотрел на это и улыбался — хотя у него не было губ, чтобы улыбнуться, и глаз, чтобы увидеть, но сама его суть источала это чувство, эту радость узнавания. Его порядок не был нарушен — напротив, он был дополнен, обогащён. Черно не разрушала его творения, не стирала их очертания, не растворяла их в своей бездне; она давала им жизнь, наполняла их той самой глубиной, без которой любая форма была бы пустой, бездушной, мёртвой. А Род скреплял этот союз, делая его вечным, превращая танец двух начал в нерушимый закон бытия.

Так продолжалось долго. Очень долго. Время текло, не замечая себя, миры множились, их узоры становились всё сложнее, всё изысканнее, всё живее. И пока Лад выводил всё новые и новые линии, пока Род удерживал их единство, а Черно насыщала их глубиной, в самой сердцевине этого великого процесса зрело нечто новое, ещё не осознанное, но уже ощутимое — стремление Черно к большему, к самостоятельному творчеству, к тому, чтобы не только наполнять, но и создавать.

И однажды Черно заговорила. Это случилось не сразу; ей пришлось долго учиться, впитывая вибрации Лада, его чёткие, стройные ритмы, и смыслы Рода, его связующую, объединяющую силу. Она училась облекать свои ощущения в форму мысли, а мысли — в слова, и наконец обрела голос. Не такой, как у них, — чёткий и структурированный, выверенный, словно линия, проведённая по линейке. Её голос был глубоким, многоголосым, в нём слышался шёпот миллиардов возможностей, эхо бесчисленных миров, гул не рождённых звуков. Он то нарастал, то затихал, переливался оттенками, словно сама бездна решила заговорить.

— Я хочу… творить, — сказала Черно, и её слова повисли в пространстве, тяжёлые и значимые, словно камни, брошенные в спокойную воду. — Сама.

Лад и Род переглянулись — хотя глаз у них ещё не было, и они не могли видеть друг друга в привычном смысле, но их сущности соприкоснулись, обменялись пониманием, и в этом обмене отразилось их удивление. Это было неожиданно. До сих пор Черно только принимала и наполняла, была той самой глубиной, в которой зрели замыслы других, но никогда не создавала сама, не выступала в роли творца. Её роль казалась иной, её суть — иной, и вот теперь она заявила о своём желании выйти за пределы привычного, взять на себя новую функцию.

— Твори, — ответил Род, и в его голосе прозвучала та самая связующая сила, что примиряла противоположности и давала пространство для всего сущего. — Всё, что есть, — общее. Нет твоего и моего, есть только то, что составляет ткань бытия. Если ты хочешь творить, значит, так должно быть.

И Черно сотворила. Из самой глубокой своей бездны, из тех её уголков, куда не проникал даже отблеск форм Лада, она подняла сгусток тьмы, но не пустой, не мёртвый, а наполненный её сущностью, её дыханием, её сокровенной сутью. Этот сгусток пульсировал, словно живое сердце, и в нём слышался тот самый многоголосый шёпот, что звучал в голосе Черно. Она вложила в него часть себя, свою жажду творчества, своё стремление к самостоятельности, и назвала его Безликим⁵.

Безликий был странным. Он не имел формы, не имел имени, кроме того, что дала ему Черно, не имел цели, не знал, зачем он здесь, для чего существует. Он просто был — кусочек Черно, отделившийся от матери, чтобы существовать самостоятельно, чтобы испытать на себе, что значит быть отдельным, индивидуальным, уникальным. Он плавал в пространстве между мирами, в тех промежутках, где нити Лада были тоньше всего, где глубина Черно была наиболее ощутима, наблюдал за танцем Лада и Рода, за тем, как они создают новые узоры, как скрепляют их, как наполняют жизнью, и постепенно начинал понимать: он — это не они. Он — иное. Он несёт в себе ту самую первозданную тьму, ту самую бездну возможностей, которая предшествует любой форме, и в то же время он — нечто большее, чем просто тьма, ибо в нём живёт стремление к осознанию, к пониманию своего места в этом великом танце.

— Ты — мой сын, — прошептала Черно, и её голос дрогнул, ибо она впервые испытала то, что позже назовут материнской любовью, тем самым чувством, что соединяет, но даёт свободу, что питает, но не поглощает. — Ты — потенциал. Ты — то, что ждёт своего часа, своей формы, своего предназначения.

Безликий не ответил. Он ещё не умел говорить, не знал слов, не владел речью; его язык был языком ощущений, вибраций, пульсаций. Но он запомнил. Он впитал в себя эти слова, как впитывает сухая земля живительную влагу, и они стали частью его сути, его внутреннего мира, его зарождающегося самосознания.

Прошли эпохи. Время, которое прежде не имело ни счёта, ни имени, теперь начало складываться в последовательность событий, в череду свершений. Лад наткал столько нитей, что они сплелись в огромное полотно, которое позже назовут Явью⁶ — миром форм, где всё имело свои очертания, где каждый предмет знал своё место, где законы порядка были нерушимы и прекрасны в своей гармонии. Это полотно переливалось всеми оттенками бытия, в нём звучали миллионы мелодий, в нём жили миллиарды возможностей, и каждая нить была связана с другой, образуя ту самую живую ткань, что удерживает мир от распада.

Род скрепил это полотно своей связующей силой, сделав его прочным и долговечным, способным выдержать тяжесть существования, противостоять натиску хаоса, сохранять единство в многообразии. Его сила была невидима, но ощутима; она пронизывала каждую нить, каждое переплетение, каждое соединение, не давая им ослабнуть, не позволяя миру рассыпаться на отдельные, бессмысленные фрагменты.

А Черно, глядя на эту красоту, на это великое творение, наполнила его своими снами. Её сны были не такими, как сны живых существ; они не были образами, возникающими в сознании, они были самими возможностями, теми самыми зародышами, из которых рождаются миры. Она вплела их в полотно Яви, и от этого оно заиграло новыми красками, обрело глубину, которую нельзя увидеть глазами, но можно почувствовать сердцем.

И из этих снов родилась Навь⁷. Не как отдельный мир, существующий сам по себе, а как отражение, тень, изнанка Яви, как её невидимая сторона, её сокровенная суть. Там, где в Яви было дерево, раскинувшее ветви к небу, в Нави появлялся его дух, тот самый первообраз, из которого выросло это дерево, его вечная идея, его незримая опора. Там, где в Яви протекала река, плавно несущая свои воды, в Нави просыпался водяной, хранитель её глубин, её тайных течений, её скрытой силы. Там, где в Яви жили люди, строя свои дома и возделывая поля, в Нави начинали шептаться домовые, духи очага, хранители домашнего уюта и тепла.

— Смотрите, — сказал Лад, и в его голосе слышалось восхищение, смешанное с удивлением, ибо он впервые увидел творение не только как порядок форм, но и как живую, дышащую систему, где каждое явление имеет свою тень, свой духовный аналог, свою невидимую основу. — Мы создали не просто миры. Мы создали систему, в которой всё взаимосвязано, где нет ничего лишнего, где каждое явление находит своё отражение и своё объяснение.

— Она будет жить сама? — спросил Род, и в его вопросе звучало не сомнение, а желание убедиться, что их творение достигло той степени зрелости, когда оно способно существовать самостоятельно, не нуждаясь в постоянном вмешательстве творцов.

— Она уже живёт, — ответила Черно, и в её многоголосом голосе слышалась гордость матери, наблюдающей за тем, как её дитя делает первые самостоятельные шаги. — Слышишь? Она дышит. Она пульсирует. Она учится быть собой.

И они замолчали, погрузившись в созерцание своего творения, наблюдая, как оно начинает дышать самостоятельно, как в нём зарождаются собственные ритмы, собственные законы, собственные истории. Их танец продолжался, но теперь он был не только их личным делом, но и основой всего сущего, фундаментом мироздания, вечным источником жизни и гармонии.

В первозданной, густой и звенящей тишине Нави, где даже время будто застыло в ожидании, первыми пробудились древнейшие духи — те, что были неразрывно связаны со стихиями, словно плоть с кровью. Их пробуждение не сопровождалось громом или вспышками света; оно было тихим, как первый вздох новорождённого, но от этого не менее величественным.

Хранитель Леса открыл глаза, и его владения предстали перед ним не просто как скопление деревьев, переплетение ветвей и ковёр мха. Нет, он увидел их как живую, пульсирующую сеть жизни, где каждая травинка была нитью, каждая птица — звеном, а каждый ручей — жилкой, по которой струилась сама суть бытия. Он ощутил, как корни уходят в самые недра мира, сплетаясь с корнями иных лесов, иных времён, иных реальностей. Его дыхание стало дыханием леса, а его мысли — шелестом листьев, что шептали о тайнах, хранимых веками.

Мать Вод, пробудившись в глубинах своих омутов, где тьма была густой, словно смола, и прозрачной, словно хрусталь, ощутила, как её сила наполняет каждую каплю, каждый брызг, каждую снежинку, что когда-либо падала с небес. Она чувствовала, как реки несут вести от дальних земель, как моря хранят в своих пучинах забытые песни, как ручьи напевают мелодии, которые никто никогда не слышал, но которые были знакомы каждой душе. Её власть не знала границ: она была и в слезе ребёнка, и в ливне, что смывает грехи, и в тихом озере, что отражает звёзды.

Дух Камня, застывший в вечной медитации, чувствовал, как его незыблемая твёрдость становится фундаментом всего сущего. Он был опорой, на которой держались горы, и основой, из которой вырастали скалы. Его молчание было красноречивее любых слов, а его терпение превосходило саму вечность. Он знал, что даже самые бурные реки не смогут унести его, даже самые грозные бури не смогут поколебать его, ибо он был тем, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Они были первыми. И в своей первозданной мощи, в своём величественном спокойствии, в своей неразрывной связи с миром они были прекрасны. Их присутствие наполняло Навь гармонией, их сила уравновешивала хаос, их мудрость хранила порядок. Они были как ноты в великой симфонии мироздания, каждая из которых имела своё место, свой тон, свою роль.

А затем появилась Макошь⁸.

Она не родилась из стихии, не возникла из пламени, не вышла из волн, не проросла из земли. Она родилась из переплетения — из тех едва заметных, но неизбежных связей, что пронизывают всё сущее. Лад, наблюдая, как нити его творения расходятся во всех направлениях, как они тянутся сквозь миры, сквозь времена, сквозь судьбы, вдруг заметил, что некоторые из них сплетаются в замысловатые узоры. Эти узоры были не случайны; в них читались пути, которые предстояло пройти, выборы, которые предстояло сделать, последствия, которые предстояло пережить. Они напоминали… судьбы.

— Кто будет следить за ними? — спросил Лад, и его голос прозвучал в тишине, словно эхо далёкого грома.

Черно, которая к тому времени уже научилась создавать не только Безликого, но и других существ, наполнять их дыханием жизни, придавать им форму и суть, задумалась. Её глаза, в которых отражались все миры, на мгновение потемнели, словно в них проплыли тени грядущих событий. Она долго молчала, взвешивая каждое слово, прежде чем ответить:

— Нужна та, кто будет прясть. Та, кто сможет видеть нити, различать их, соединять и разъединять, когда это необходимо. Та, чья мудрость позволит ей не нарушать гармонию, но поддерживать её.

Так появилась Макошь. Она отличалась от других духов не только своим происхождением, но и своей сутью. Она была старше, хотя никто не мог сказать, сколько ей лет; мудрее, хотя она никогда не хвасталась своей мудростью; спокойнее, хотя в её спокойствии чувствовалась сила, способная свернуть горы. В её руках (а руки ей создал Лад, вложив в них умение касаться самых тонких материй) появился клубок нитей. Не тех, что ткал сам Лад, — грубых, видимых, осязаемых, — а других, тончайших, почти невидимых, но невероятно прочных. Эти нити были тоньше паутины, прозрачнее хрусталя, но разорвать их было невозможно.

«— Это будут судьбы», — сказала Макошь, и её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась непреклонность. — Нити, связывающие причины и следствия, поступки и их результаты, мысли и их воплощения. Я буду следить, чтобы ни одна не запуталась безнадёжно, чтобы каждый узел был на своём месте, чтобы каждый разрыв был оправдан, а каждое соединение — необходимо.

— А если запутаются? — спросил Род, чей взгляд проникал сквозь завесы миров, видя то, что скрыто от других.

— Тогда придётся распутывать, — улыбнулась Макошь, и в её улыбке не было ни горечи, ни раздражения, лишь спокойная уверенность. — А это, поверьте, та ещё работенка. Порой приходится распутывать узлы, завязанные тысячелетия назад, разбирать переплетения, в которых смешались сотни судеб, искать те нити, что затерялись в хаосе. Но это необходимо, ибо без порядка нет гармонии, а без гармонии нет жизни.

Так в мироздании зародился первый закон — Закон Причины и Следствия. Не писаный, не высеченный в камне, не запечатлённый на скрижалях, а естественный, как дыхание, как биение сердца, как смена дня и ночи. Он был в каждом вздохе, в каждом шаге, в каждом взгляде. Каждое действие в Яви находило отклик в Нави, словно брошенный в воду камень вызывал круги на поверхности. Каждая мысль человека (когда они появятся, когда их души обретут форму и имя) будет иметь вес, будет оставлять след, будет влиять на то, что произойдёт завтра. Каждое слово будет иметь цену, ибо слова — это тоже нити, связывающие людей, миры, судьбы.

Безликий наблюдал за всем этим со стороны. Он не вмешивался, не помогал, не мешал. Он просто смотрел, впитывая знания, накапливая опыт, ожидая. Его фигура была размытой, словно тень, что не может найти себе места; его облик менялся в зависимости от того, кто на него смотрел. Для одних он был высоким и стройным, для других — низким и коренастым, для третьих — вовсе бесформенным. Но все чувствовали его присутствие, хотя немногие осмеливались признать это.

— Чего ты ждёшь? — спросила его однажды Макошь. Она была единственной, кто замечал его присутствие так ясно, кто мог смотреть сквозь его туманный облик и видеть то, что скрывалось за ним. Её пальцы продолжали перебирать нити, но взгляд был устремлён на Безликого.

— Своего часа, — ответил Безликий, и его голос был подобен шёпоту далёких звёзд — тихий, едва уловимый, но проникающий в самую глубину души.

— А он настанет? — спросила Макошь, и в её вопросе не было любопытства ради любопытства; она спрашивала, потому что знала — ответ важен для всего мироздания.

— Всё настаёт в свой срок, — ответил Безликий. — Даже то, чего мы не ждём. Даже то, чего боимся. Даже то, что кажется невозможным.

Макошь покачала головой, словно пытаясь отогнать наваждение, и вернулась к своему прядению. Ей не нравилась эта безликая тень, её неопределённость, её отстранённость. Но она чувствовала — он часть системы, неотъемлемая, как Черно, как Лад, как Род. Убери его — и равновесие рухнет, нити запутаются, судьбы разлетятся в разные стороны, хаос поглотит гармонию. Он был той тенью, что придаёт объём свету, той тишиной, что подчёркивает звук, той неизвестностью, что делает возможным выбор.

Так и жили они в великом танце мироздания. Лад ткал миры, создавая новые узоры, новые возможности, новые пути. Черно наполняла их жизнью, вдыхая в них дыхание, придавая им форму, цвет, запах. Род скреплял эту связь, удерживая миры от распада, поддерживая баланс между порядком и хаосом. Макошь пряла судьбы, следя за тем, чтобы нити не рвались, чтобы узлы были на своих местах, чтобы каждый путь имел смысл. А Безликий ждал, наблюдая, запоминая, готовясь к тому, что должно было произойти.

И однажды его ожидание оправдалось.

В мирах, сотканных Ладом, где каждая песчинка и каждая капля были пронизаны древним, размеренным ритмом бытия, зародилась жизнь — не та, что лишь колыхалась в такт ветрам и приливам, не та, что безмолвно цвела и увядала, повинуясь вечному круговороту, а иная, новая, исполненная сокровенного трепета. Не просто духи стихий, извечные хранители рек, лесов, горных кряжей и воздушных потоков, но нечто доселе невиданное — существа, наделённые разумом, способным вопрошать, чувствами, способными ранить и исцелять, волей, способной восстать даже против самой судьбы.

Хрупкие, неуклюжие в своём первом осознании себя, они, тем не менее, несли в себе пламя, неведомое даже самым могучим духам, чей век исчислялся столетиями, а память хранила отзвуки сотворения мира. Это пламя было одновременно и даром, и проклятием: оно позволяло им мечтать о том, чего нет, тосковать по тому, что утрачено, надеяться вопреки очевидности. Оно заставляло их тянуться к звёздам, даже когда ноги вязли в болотной тине, и искать смысл там, где прежде царила лишь бездумная, прекрасная гармония.

Люди. Само это слово, едва родившись на их губах, звучало как вызов безмолвию вечности.

Их появление было постепенным, неспешным, словно сама ткань мироздания осторожно, на ощупь, училась вмещать в себя эту новую, беспокойную силу. Сначала — лишь искры сознания, вспыхивающие в глазах охотников, когда они впервые заметили, что луна повторяется, а времена года идут по кругу. Затем — первые племена, робко научившиеся говорить с духами лесов и рек, вымаливать дождь, утихомиривать бурю, договариваться о добыче. Их речь поначалу была похожа на шелест листьев и плеск воды, но постепенно обретала вес и форму, превращаясь в заклинания, песни, сказания, в которых мир уже не просто существовал, а осмыслялся, переживался, рассказывался заново каждый вечер у костра.

Потом пришли города — каменные исполины, вздымающиеся к небу, где дым от тысяч очагов смешивался с дыханием небес, а голоса тысяч людей сливались в гул, заглушавший даже рокот далёких водопадов. В этих городах люди постепенно забывали, что мир простирается далеко за пределы их домов, что за городской стеной живут не только враги, но и духи, что небо — это не только крыша над головой, но и бездна, полная тайн. Они строили стены не только от зверей и чужаков, но и от неведомого, от того, что не укладывалось в их новые, строгие законы.

И тогда Безликий понял: время пришло. Он ощутил, как в самой сердцевине людских душ зреет то, для чего он был предназначен, — страх перед бездной, зов к запретному, жажда того, что нельзя назвать по имени. Он вошёл в мир людей, но не как тень, крадущаяся по углам, не как призрак, вызывающий леденящий ужас, а тоньше, глубже, неуловимее — как мысль, едва мелькнувшая и тут же ускользнувшая, как потенциал, таящийся в каждом выборе, как страх перед неведомым, что сжимает сердце в тёмной комнате, и одновременно — как надежда на чудо, что заставляет человека поднимать глаза к звёздам даже в самые чёрные ночи.

Люди, ощущая его присутствие, не могли дать ему единого имени, ибо он был разным для каждого. Для одних он был Чёрн — тягучий, вязкий, как болотная топь, поглощающий свет и звуки. Для других — Морок, наваждение, что затуманивает разум и заставляет блуждать по кругу. Для третьих — Тот-Кто-В-Тени, молчаливый наблюдатель, знающий все их тайны, потому что сам был рождён из их собственных страхов и желаний.

Он не обижался на эти имена. Имена не имели значения, они были лишь попыткой удержать то, что по своей природе неуловимо. Важно было лишь то, что он наконец обрёл своё место в этом великом хороводе миров, где каждое существо, каждый дух, каждая песчинка исполняли свою партию в бесконечной, завораживающей пляске бытия.

— Ты стал частью их мира? — спросила Макошь, когда они встретились вновь. Её пальцы, тонкие и узловатые, привычно перебирали нити, тянущиеся из клубочка судеб, и в этом движении было что-то одновременно материнское и безжалостное — ведь каждая нить могла оборваться от неосторожного прикосновения, а могла, напротив, затянуться в такой тугой узел, что распутать его не хватило бы и вечности.

— Я всегда был его частью, — ответил Безликий, и его голос звучал не извне, а словно возникал прямо внутри сознания, как эхо собственных невысказанных мыслей. — Просто они не знали об этом. Они видели лишь свет, лишь то, что можно потрогать, назвать, подчинить. А я — я был той стороной луны, что всегда отвернута от их глаз.

— А теперь знают? — Макошь чуть склонила голову, и в её взгляде, глубоком, как омут, читалась не просто мудрость, но и усталость от бесконечного плетения.

— Теперь догадываются, — сказал он, и в его словах не было ни торжества, ни горечи. — Они чувствуют меня в ночных кошмарах, в необъяснимой тоске, в том холоде, что пробегает по спине, когда в пустом доме вдруг скрипит половица. Они придумывают сказки, чтобы объяснить моё присутствие, строят храмы, чтобы умилостивить, возводят стены, чтобы отгородиться. И этого достаточно. Этого вполне достаточно, чтобы танец продолжался.

Макошь взглянула на своё веретено. Нити людских судеб, яркие и тусклые, прочные и тонкие, как паутинка, сплетались с нитями духов, с едва заметными, мерцающими нитями звёзд, рождая невероятно сложный, завораживающий узор, в котором не было ни начала, ни конца, ни главного рисунка, ни фона — лишь бесконечное переплетение, где каждое движение отзывалось эхом в самых дальних уголках мироздания.

— Будет трудно, — промолвила она наконец, и её голос, обычно ровный и бесстрастный, дрогнул едва заметно, как дрожит поверхность озера от лёгкого ветерка. — Они такие… переменчивые. Сегодня они поклоняются свету, завтра — готовы броситься в самую гущу тьмы в поисках ответов. Сегодня они строят, завтра — разрушают. Сегодня любят, завтра — ненавидят.

— В этом их сила, — возразил Безликий, и в его облике, зыбком и текучем, как сумеречные тени, промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, хотя улыбки как таковой не было — лишь лёгкое колебание воздуха, едва уловимая рябь на поверхности бытия. — И их слабость. Но именно поэтому танец никогда не закончится. Если бы они были неизменны, если бы всегда знали, чего хотят, если бы никогда не сомневались — тогда бы всё застыло, окаменело, превратилось в мёртвую красоту. А так… так они сами становятся творцами, даже когда разрушают. Даже когда ошибаются.

И он растворился в сгущающихся сумерках, которые, казалось, сгустились именно в тот миг, когда он начал говорить, и теперь медленно расползались по краям мира, окрашивая небо в лиловые и багровые тона, поглощая чёткие очертания предметов и превращая знакомые пейзажи в зыбкие, тревожные видения. Он ушёл, оставив Макошь наедине с её мыслями и бесконечным клубком судеб, который, сколько ни распутывай, лишь обрастает новыми узлами, новыми переплетениями, новыми загадками.

Так зародился Чернолад. Не как место, не как эпоха, не как некая определённая точка на карте или в летописи времён, но как состояние, как дыхание мира, как та самая неуловимая грань, где порядок встречается с хаосом, где свет, отражаясь, рождает тень, где Явь, соприкасаясь с Навью, порождает ту самую живую, трепетную реальность, в которой существуют люди. Это был танец, где каждый шаг имел значение, каждая пауза была наполнена смыслом, где не было главных и второстепенных, великих и ничтожных — лишь вечное движение, в котором всё было взаимосвязано, всё влияло на всё, и где даже самое малое колебание могло в конечном счёте изменить направление целой эпохи.

А в глубине этого движения, там, где Лад встречается с Черно, где упорядоченная гармония сталкивается с первозданным хаосом, а Род, древний прародитель всего сущего, скрепляет их союз своей незримой, всепроникающей волей, тихо улыбается Безликий. Его час настал — час, когда люди, наконец, начали осознавать, что мир не ограничивается тем, что они могут увидеть и потрогать, что в нём есть и иные измерения, иные силы, иные смыслы. Но это было лишь начало. Ибо танец только набирал силу, и впереди были эпохи, полные потрясений, откровений и чудес, где Безликий будет то отступать в тень, то выходить на первый план, то становиться кошмаром, то — единственной надеждой, но всегда — неотъемлемой частью этого великого, бесконечного хоровода жизни.

Глава 2.

Великий Договор⁹: нить, связавшая два мира

Время текло иначе, не так, как ныне, — неспешно, с той особой, почти осязаемой глубиной, что нынче утрачена в вечной человеческой спешке. Оно было тягучим, словно мёд, стекающий по деревянной ложке, густым и сладким, но порой горьковатым от прожитых лет; своенравным, как весенний ручей, что-то мирно журчит меж камней, то вдруг вздымается бурлящей пеной, сметая на своём пути всё, что осмелится встать поперёк его течения. Эпохи сменяли друг друга, неспешно перелистывая страницы бытия, и люди, некогда лишь робкие искры сознания, мерцавшие в бескрайней тьме первозданного мира, постепенно расселились по лицу Яви, прокладывая тропы сквозь дремучие леса, возводя дома на берегах полноводных рек и, главное, бережно собирая и храня память — ту самую живую нить, что связывала их с истоками, с предками, с самой сутью мироздания.

Память — вот что было истинно ценным, куда более драгоценным, чем любые злато и серебро, чем самые богатые урожаи и самые тучные стада. Память хранила имена тех, кто ушёл, но не исчез бесследно, а растворился в ветрах, в шелесте листвы, в тихом плеске речной воды. Она передавалась из уст в уста, от седых старцев к любознательным детям, превращаясь в сказания, в песни, в неписаные законы, по которым жили целые поколения.

Там, где люди пускали корни, где рождались и умирали поколения, где дети беззаботно играли на тех же извилистых тропинках, что и их деды, где каждый камень и каждое дерево были знакомы с младенчества, — там Навь расцветала, наполняясь силой и смыслом. Духи обретали имена, характеры, привычки, словно становились частью самой жизни, её неотъемлемой, естественной гранью. Домовые учились ворчать по-особенному, с той отеческой строгостью, что идёт от искренней заботы о доме; водяные — требовать даров, но не из жадности, а чтобы напомнить людям о хрупком равновесии между сушей и водой, о том, что река не только кормит, но и карает за неуважение; лешие — пугать путников ровно настолько, чтобы те научились уважать лес, чувствовать его дыхание, слышать его предостерегающие голоса, но не настолько, чтобы сгинуть в его объятиях, затеряться среди вековых елей и непролазных чащоб.

Это было время великого равновесия, когда мир казался цельным и неделимым, когда каждое действие имело отклик, а каждое слово несло в себе вес и значение. Время, когда грань между мирами была тонка, но прочна, как хорошо выделанная кожа, гибкая и надёжная, способная выдержать натиск бурь, но при этом позволяющая видеть и чувствовать то, что скрыто от поверхностного взгляда. Люди знали: за порогом избы начинается не просто лес, не просто поле или река, а владения Нави, населённые теми, кто хранит древние законы и следит за тем, чтобы порядок в мире не нарушался. И это знание они чтили, передавая его из поколения в поколение, вплетая в повседневную жизнь так же естественно, как дыхание или биение сердца.

Но, как это всегда бывает, когда привычное течение жизни кажется незыблемым, пришли времена сомнений. Они подкрадывались тихо, незаметно, словно утренний туман, который поначалу кажется безобидным, но постепенно окутывает всё вокруг, скрывая знакомые очертания и заставляя сбиваться с пути. Это случилось не вдруг, не в один миг, а исподволь, капля за каплей, словно вода, точащая камень.

Сначала один охотник, самый дерзкий и самоуверенный в племени, тот, чьи стрелы почти никогда не знали промаха, перестал оставлять дары лешему, уверовав, что его удача — лишь его собственная заслуга, плод его меткого глаза, твёрдой руки и бесстрашного сердца. Он смеялся над старыми поверьями, называя их суеверием слабых духом, и гордо шагал в лес, не бросив даже горсти зерна на перекрёстке троп. Леший обиделся, но стерпел — мало ли, может, просто забыл охотник, или молодость его ослепила, или гордыня затмила разум. Он лишь тихо вздохнул, и ветер прошумел в верхушках деревьев, словно предостерегая.

Затем рыбаки, воодушевлённые богатыми уловами и уверовавшие в свою ловкость и знание речных глубин, перестали бросать в реку первую пойманную рыбу — «водяному на зубок», как веками делали их отцы и деды. Водяной нахмурился, погружаясь в тёмные воды, где его глаза мерцали, как холодные звёзды, но тоже промолчал — авось, одумаются, вспомнят, что река даёт, но и берёт взамен, что щедрость её не бесконечна и требует ответного уважения.

Потом девушки, занятые своими девичьими хлопотами и мечтами о будущем, перестали задабривать домового, оставляя ему на ночь краюху хлеба, присыпанную солью, или миску парного молока. Домовой загрустил, его шаги по чердаку стали тише, а забота о доме — менее явной, но он продолжал сторожить родные стены по привычке, по той незримой связи, что крепла веками. Ведь это были его стены, его дом, его люди, пусть даже они на время забыли о нём.

А потом случилась беда — не одна, а целая череда несчастий, обрушившихся на поселение, словно гнев небес. Неурожай, когда поля, прежде щедрые и плодородные, дали лишь жалкие всходы, которые вскоре пожухли под палящим солнцем. Засуха, иссушившая реки до самого дна, так что даже в глубоких колодцах вода стала на вес золота. Падёж скота, когда крепкие быки и коровы, гордость хозяев, начали гибнуть без видимой причины, оставляя после себя лишь горечь утраты и страх перед будущим. Люди, забывшие, как договариваться с миром, как слушать его тихие голоса и уважать его законы, впали в отчаяние, которое, подобно ядовитому растению, быстро пустило корни в их душах.

И, как это часто бывает, отчаяние их обернулось не смирением, не поиском причин в самих себе, а злобой, ищущей внешнего врага, на которого можно свалить всю вину. Голоса в поселении разделились, и некогда единый народ начал распадаться на враждующие лагеря.

— Духи на нас прогневались! — кричали одни, их лица были бледны от страха, а глаза полны раскаяния. — Надо нести дары! Самые щедрые, какие только сможем собрать! Надо вымолить прощение, восстановить нарушенный порядок, пока не стало слишком поздно!

— Духи нас прокляли! — спорили другие, и в их голосах звучала не мольба, а яростная решимость. — Они завидуют нашему процветанию, они хотят нашей гибели! Надо гнать их прочь, очищать землю от их присутствия! Жечь капища, рубить священные рощи, уничтожать всё, что напоминает об этих древних суевериях! Только так мы обретём свободу и вернём себе власть над миром!

И началась смута, расколовшая поселение надвое. Одни в ночи тайком несли к лесным опушкам скромные дары, дрожа от страха и надежды, другие днём с ожесточённой решимостью рубили вековые деревья, чьи корни уходили глубоко в землю, словно пытаясь вырвать с корнем саму память о прошлом. Дым от сожжённых капищ поднимался к небу, смешиваясь с пылью от разрушенных жертвенников, и даже ветер, казалось, стал другим — колючим, холодным, полным горечи и утраты. Равновесие, хранившееся веками, пошатнулось, и тонкая грань между мирами задрожала, грозя разорваться под натиском человеческой гордыни и страха.

В самой большой деревне округи, раскинувшейся среди холмов, где тропы петляли меж старых елей, а туман по утрам стелился над рекой, словно седая шаль, случилось небывалое. Старейшины, прежде хранившие обычаи предков с суровой бережностью, вдруг поддались речам новоявленного проповедника. Он пришёл издалека, в одежде, непривычной для здешних мест, с взглядом, острым и холодным, будто лезвие ножа. Слова его падали в уши старейшин, как тяжёлые камни в тихий пруд, поднимая круги смуты и сомнений. Он твердил, что древние страхи — лишь цепи, сковывающие разум, что духи — не покровители, а тени, питающиеся человеческой слабостью. И старейшины, ослеплённые его уверенностью, решили: духов не нужно задабривать — их нужно изгонять, выкорчёвывать из жизни, как сорную траву с плодородного поля.

Срубили священный дуб, под которым веками молили о дожде в засушливые лета. Могучий исполин, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона терялась в облаках, пал под ударами топоров. Его скрип, похожий на тяжкий вздох, прокатился по округе, заставив птиц замолчать и зверей затаиться в чаще. Разбросали жертвенные камни у реки, те самые, что лежали там с незапамятных времён, гладкие от прикосновений тысяч ладоней, и вода, омывавшая их, вдруг стала мутной, словно впитала в себя людскую дерзость. А в домах велели выскоблить все знаки, оберегавшие от нечисти, — те узоры, что вырезали на притолоках, выводили углём на балках, вышивали на полотенцах. Их стирали с ожесточённой решимостью, будто пытались стереть саму память о том, что когда-то люди и духи жили бок о бок, связанные не страхом, а взаимным уважением.

И мир ответил.

В ту же ночь, когда луна спряталась за тучами, оставив землю во власти кромешной тьмы, на деревню обрушилась беда. Но не духи — они были слишком древни и мудры, чтобы мстить по-человечески мелко, устраивать шумные грозы или ломать крыши. Пришло то, что родилось из самого акта отрицания — из пустоты, зияющей там, где прежде была вера, из бреши, которую люди сами прорубили в тонкой ткани мироздания. Из щелей в полу, из забытых углов, из темноты за печкой полезло нечто бесформенное, липкое, голодное. Оно не имело облика, лишь смутные очертания, что менялись с каждым мигом, и запах — затхлый, словно от сырых погребов, где годами гниют забытые припасы.

Люди просыпались от кошмаров, лишь чтобы обнаружить, что они не заканчиваются с открытыми глазами. Тени скользили по стенам, принимая то очертания знакомых лиц, то неведомых чудовищ, шептали незнакомыми голосами, чьи слова звучали одновременно издалека и прямо в ухо, крали вещи — не ради пользы а чтобы посеять смятение, доводили детей до икоты, а стариков — до бессонных ночей, полных глухого ужаса. Казалось, сама тишина в избах стала враждебной, наполненной скрытым движением, которое можно было уловить лишь краем глаза, а стоило повернуть голову — оно исчезало, оставляя лишь холодок по спине.

Домовые, лишенные своего почитания, не могли помочь. Они сами ослабли настолько, что едва держались в своих углах, где обычно сидели, наблюдая за порядком в доме. Их силуэты становились всё более прозрачными, голоса — тише, а в глазах читалась усталость и обида. Они помнили времена, когда их угощали молоком и хлебом, когда с ними разговаривали, просили о защите, и теперь, оставшись без этой связи, теряли опору, растворяясь в воздухе, словно дым от потухшего костра.

И тогда, когда отчаяние уже готово было поглотить деревню целиком, когда люди сбивались в кучки у очагов, боясь разойтись по своим углам, в деревню пришёл он. Его звали Велес¹⁰.

Он не был ни молод, ни стар — возраст его невозможно было угадать. Лицо его хранило следы многих зим, но в движениях чувствовалась лёгкость, свойственная юности. Его глаза, глубокие и тёмные, как омуты в лесной реке, смотрели так, будто видели не только настоящее, но и прошлое тысячелетия, и грядущее, скрытое от людских взоров. Одет он был в простую холщовую рубаху, местами потёртую, подпоясанную сыромятным ремнём, на котором висели небольшие мешочки с травами и кореньями. В руках он держал посох, покрытый замысловатой резьбой: змеи, птицы, звери, люди, духи — всё переплеталось в единый, неразрывный узор, словно рассказывая историю мира, где нет ни начала, ни конца.

— Кто ты? — спросил староста, дрожа от страха в своей избе, где даже огонь в очаге горел как-то неуверенно, бросая на стены дрожащие тени. Его голос, некогда звучный и властный, теперь звучал хрипло, будто он долго кричал в пустоту.

— Я — тот, кто помнит, — ответил Велес, и голос его был ровным, спокойным, словно шум далёкого ручья. — И тот, кто умеет договариваться.

Он прошёл по деревне, ступая неторопливо, и там, где ступала его нога, тени отступали. Не исчезали, нет — они просто переставали быть угрожающими, теряя свою зловещую плотность. Они отступали в свои углы и замирали, ожидая, словно послушные псы, которых осадил строгий хозяин. Воздух вокруг него будто становился чище, а тишина — менее гнетущей.

Велес остановился на центральной площади, у пня срубленного дуба, который всё ещё источал слабый запах свежей древесины, напоминавший о недавней утрате. Он поднял посох, и резьба на нём на миг вспыхнула тусклым светом, словно в ней пробудилась дремлющая жизнь. И заговорил. Не с людьми — с теми, кто слушал из-за грани, из мира, что соприкасался с людским, но оставался невидимым.

— Слышите меня? — спросил он. Голос его был негромким, но, казалось, достигал каждого уголка мира — и дальних лесов, и глубин рек, и самых потаённых щелей в старых избах. — Я — Велес, ступающий по Меже, тот, кто ходит между мирами, кто знает язык камней и шёпот ветра. Я пришёл не судить и не мстить. Я пришёл напомнить.

И из тьмы, из-за каждого плетня, из каждой щели, из глубины леса и реки начали появляться они. Духи. Сначала робко, словно опасаясь, что их снова прогонят, потом смелее. Лешие, чьи силуэты сливались с древесными стволами, водяные, от которых веяло сыростью и запахом тины, домовые, едва заметные в полумраке, полевые, похожие на сгустки золотистого света, овинники, банники — все, кто жил рядом с людьми с незапамятных времён, кто оберегал их, когда те помнили о взаимном долге. Они собирались вокруг, не издавая звуков, но их присутствие ощущалось физически — как лёгкий ветерок, как едва уловимый аромат цветов или дыма.

— Вы забыли, — продолжил Велес, обращаясь теперь ко всем сразу — и к людям, что сбились в испуганную толпу, и к духам, чьи очертания мерцали в сумраке. — Забыли, что вы — не враги. Вы — части одного целого, как корни и ветви одного дерева. Без людей духи слабеют, теряют имена, превращаются в безымянный ужас, что пугает детей по ночам. Без духов люди слепнут, теряют корни, становятся игрушками своего страха, забывают, откуда пришли и куда идут. Вы нужны друг другу, как земле нужна вода, а воде — берег.

Его слова падали в тишину, словно семена в подготовленную почву, и в сердцах людей, несмотря на страх, начинала пробуждаться память — о том, как когда-то они жили в ладу с миром, как уважали его законы, как находили гармонию в том, что казалось непостижимым. И в этот миг деревня словно вздохнула, сбрасывая с себя тяжесть наваждения, а тени, что ещё недавно внушали ужас, стали просто тенями — без злобы, без угрозы, лишь частью ночи, которая всегда сменяется рассветом.

Посох в руке Велеса вспыхнул мягким, приглушённым светом — словно в нём пробудилось древнее, дремлющее веками пламя. Его резные узоры, изъеденные временем, вдруг зашевелились, будто по дереву пробежала живая дрожь: линии изгибались, сплетались в неведомые знаки, и казалось, что сама история шепчет сквозь эти причудливые завитки.

«— Пора вспомнить», — произнёс Велес, и голос его, хоть и звучал негромко, будто прокатился эхом над всей деревней, проникая в каждый уголок, в каждую затаённую тень. — Пора создать правила, по которым мы будем жить дальше. Чтобы ужас сегодняшнего дня никогда не повторился, чтобы он не смог прорасти вновь, как ядовитый сорняк на плодородной земле.

Староста, превозмогая леденящий душу страх, который сковывал его члены, шагнул вперёд. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с неимоверным трудом, но он всё же преодолел эту невидимую преграду между собой и божественным вестником.

— Какие правила? — выдохнул он, и в этом вопросе слышалась не только растерянность, но и глубокая, выстраданная усталость целого народа. — Мы не знаем… Мы думали…

— Вы думали, что можно просто вычеркнуть то, чего не понимаете, — спокойно перебил его Велес. В его словах не было ни гнева, ни осуждения — лишь безмерная, почти осязаемая усталость, словно он нёс на своих плечах тяжесть веков. — Нельзя. Нельзя жить в доме, не зная, кто обитает в подполе. Нельзя пить из реки, не ведая, кто пьёт рядом с тобой. Мир не терпит слепых, он мстит за незнание.

Он медленно обернулся к духам, чьи силуэты мерцали в сумраке, то проявляясь, то растворяясь в воздухе, словно они сами были частью этого зыбкого, изменчивого пространства.

— А вы… — продолжил Велес, и в его взгляде читалось не упрёк, а горькое понимание. — Вы слишком долго молчали. Ждали, что люди сами вспомнят. Но люди забывчивы. Им нужно напоминать. Мягко. Терпеливо. Без мести. Иначе память превратится в пепел, а пепел не способен дать новую жизнь.

— Они срубили дуб! — взревел лесной дух, древнейший и могучий, чья фигура казалась сплетённой из корней и ветвей, а глаза горели янтарным огнём. — Дуб, которому тысяча лет! Как мы можем простить такое? В его древесине хранились наши голоса, в его тени — наши сны! Как можно простить то, что лишило нас части самих себя?

— Простить? — Велес покачал головой, и в этом движении была целая вселенная смыслов. — Нет. Прощение — это слишком легко и слишком сложно одновременно. Лёгкий путь — забыть, сложный — понять. Я предлагаю не прощение. Я предлагаю договор. Союз, который станет опорой для обоих миров.

С этими словами он извлёк из-за пазухи свиток. Не из бумаги — таких тогда ещё не знали. Этот свиток был соткан из света и тени, из нитей Лада и глубин Черно, из шёпота ветра и грохота далёких гроз. Казалось, что он пульсирует в такт биению сердца самого мира.

«— Здесь записано самое главное», — произнёс Велес, и воздух вокруг словно сгустился от важности этих слов. — То, что станет основой нашей жизни на века. Называйте это как хотите — Великий Договор, Книга Швов, Уложение Межи. Суть одна: это нить, которая свяжет два мира, не давая им разорваться.

Он развернул свиток, и перед глазами всех предстали знаки, понятные без слов, словно они обращались напрямую к душе, минуя разум. Они вспыхивали и гасли, переливаясь всеми оттенками сумерек, и каждый видел в них что-то своё, но при этом все понимали их одинаково.

Первое: Всё связано. Ни одно действие не проходит бесследно. То, что творят люди, отзывается в мире духов, как камень, брошенный в спокойное озеро, рождает круги, расходящиеся до самого горизонта. То, что делают духи, чувствуют люди — в дрожи листьев, в внезапном холоде, в необъяснимом предчувствии.

Второе: У всего своя цена. Любая помощь, любое вмешательство требует платы. Не обязательно монетой — такой металл слишком холоден и бездушен для этих сделок. Платой может быть внимание, память, малое подношение, доброе слово, сказанное от чистого сердца. Но плата должна быть. Иначе равновесие нарушится, и мир начнёт трещать по швам.

Третье: У каждого своё место и свои границы. Дух не может войти в дом без приглашения, ибо дом — это крепость человека, его маленький мир. Человек не может требовать от духа того, что ему не по силам, ибо гордыня слепит и ведёт к гибели. Миры должны уважать границы друг друга, как уважают границу между сном и явью, между светом и тенью.

Четвёртое: Память¹¹ — это сила. Пока духа помнят, пока знают его имя и его деяния, он жив и силён, его голос звучит в ветре, его шаги слышны в шелесте травы. Забвение — самая страшная смерть для сущности Нави, ибо оно стирает не только имя, но и саму суть, превращая некогда могущественную силу в безликий туман.

Пятое: Договор нерушим. Тот, кто нарушает эти правила, сам исключает себя из общего хоровода жизни, разрывая ту самую нить, что связывает миры. И последствия его ждут самые тяжёлые — не кара, не наказание, а одиночество, страшнее любой казни.

Когда свиток умолк, на площади воцарилась такая глубокая тишина, что было слышно, как где-то далеко кричит ночная птица и как ветер играет с сухими листьями. Люди смотрели на духов, духи — на людей. И впервые за долгое время в их взглядах не было вражды, лишь осторожное, едва уловимое понимание, словно они наконец-то увидели друг в друге не врагов, а тех, кто вынужден делить один хрупкий мир.

— Мы согласны, — прошелестел лесной дух, склоняя свою мохнатую голову, и в этом поклоне было не подчинение, а признание равенства.

— И мы, — отозвались люди устами старосты, и в его голосе звучала не только решимость, но и надежда, робкая, но живая.

Велес кивнул и свернул свиток. Свет погас, знаки исчезли, растворились в воздухе, как утренний туман под лучами солнца. Но они остались в памяти каждого, кто их видел, выжженные не огнём, а самой сутью бытия.

«— Этот договор будет жить, пока жив хоть один из нас», — сказал Велес, и слова его прозвучали как клятва, как заклинание. — Передавайте его детям. Внукам. Правнукам. Пусть помнят. Пусть знают. Пусть уважают. Ибо уважение — это мост между мирами.

Он повернулся и пошёл прочь из деревни, и его фигура постепенно сливалась с предрассветными сумерками, становясь их неотъемлемой частью. Люди и духи смотрели ему вслед, и никто не осмелился остановить, ибо понимали: его путь лежит дальше, за пределы их понимания, туда, где рождаются и умирают миры.

— А если мы забудем? — крикнул вдруг какой-то мальчишка, самый смелый, чей голос ещё не успел огрубеть, и в нём слышалась искренняя тревога, не свойственная взрослым. Велес обернулся. В его глазах мелькнула тень улыбки — лёгкой, едва заметной, как отблеск далёкой звезды.

«— Тогда я вернусь», — сказал он. — Или кто-то вроде меня. Такие, как мы, всегда возвращаются. Потому что равновесие — оно того стоит. Оно стоит всех наших усилий, всех наших жертв, всей нашей памяти.

И он исчез за поворотом, растворившись в предрассветном тумане, который одинаково принадлежал и Яви, и Нави, словно стирая границу между ними, но лишь на мгновение, чтобы напомнить: граница¹² есть, и её нужно беречь.

Так был заключён первый Великий Договор. Не на бумаге, не на камне, а в сердцах и памяти, в шёпоте ветра и в шуме листвы, в каждом вздохе этого древнего мира. И долгие века после этого люди и духи жили в мире, помня слова лохматого странника с посохом, покрытым древней резьбой, чьи узоры, казалось, хранили в себе всю мудрость мира.

Велес двинулся дальше, в бесконечную даль своих дорог, где каждый шаг был наполнен смыслом, а каждая встреча — испытанием. Его труд не знал конца: то он сплетал воедино рассорившихся, словно ткач, соединяющий разорванные нити, то пробуждал память тех, кто забыл, как садовник, поливающий засохшие ростки. А порой лишь сидел у пламени костра, вслушиваясь в шёпот леса, и знал — в его руках держится равновесие мира, хрупкое, как тонкий лёд, но необходимое, как воздух.

Ведь в этом и заключалась его вечная суть — быть хранителем памяти и пробуждать её в сердцах других, напоминая, что прошлое — это не груз, а фундамент, на котором строится будущее.

Глава

3.

ПроНавь

¹³

: путь в вечный узор

История первая. Как Забытый стал нитью узора

Велес покинул этот мир, оставив после себя лишь договор¹⁴ — тонкую, но прочную нить, что ещё долго удерживала равновесие между мирами. Но он не разрешил всех его запутанных узлов, да и не мог этого сделать: слишком необъятен был мир, слишком много в нём потаённых уголков, куда не простирался даже его древний посох, чья резьба хранила отголоски тысячелетий. Мир жил, менялся, дышал — и в этом дыхании таились новые разломы, новые трещины, готовые расползтись там, где казалось всё устоявшимся.

Прошли века. Время текло, словно река, меняющая русло, и люди множились, расселялись по новым землям, обрастали новыми заботами и новыми страхами. Память о великом договоре не исчезла совсем — она осела в обычаях, в тихих запретах, в полузабытых приметах, передаваемых от старших к младшим скорее по привычке, чем по осознанному выбору. Новые поколения уже не знали того первобытного страха, что некогда сковал деревню у срубленного дуба, не чувствовали той звенящей, почти осязаемой границы между Явью и Навью. Они следовали правилам — оставляли домовому кашу, не плевали в реку, не ходили в лес без спросу, — но делали это по инерции, без искреннего трепета, без того внутреннего благоговения, которое, когда‑то придавало этим жестам подлинную силу.

А привычка без души — это как печь без огня. Стоит, вроде бы, и дымок тлеет, и угли ещё хранят слабое тепло, но согреться от неё невозможно. В ней нет жизни, нет того живого дыхания, что превращает обычай в священный ритуал, а простое действие — в мост между мирами.

Духи чувствовали эту перемену. Они ощущали, как с каждым поколением истончается нить, связывающая их с людьми. Одни из них гневались — их шёпот в ветрах становился всё резче, а тени в сумерках — всё длиннее и злее. Другие скорбели, и их печаль оседала на землю утренним инеем, наводя на людей необъяснимую тоску. Третьи просто уходили в тень, подальше от людей, туда, где их ещё помнили по‑настоящему, с любовью и трепетом, где имя духа звучало не как забытое слово, а как живая молитва.

Но были и те, кто не мог уйти. Их корни, их суть были слишком глубоко вплетены в землю, в деревья, в камни, в само дыхание этих мест. Они были не просто хранителями — они были самой душой этих уголков мира. И одна из таких историй началась в лесу, давно забытом людьми.

Глубоко в чаще, куда даже самые отважные охотники заглядывали лишь изредка, а большинство и вовсе обходило стороной, считая эти места проклятыми, возвышался дуб. Не чета тому, что срубили в деревне, — тот был лишь юнцом рядом с этим исполином. Этому дубу было несколько тысяч лет. Его корни, словно древние пальцы, пронизывали землю, касаясь самых глубин Нави, где сплетались нити судеб и шептались забытые имена. А крона его терялась в облаках, которые, возможно, и не принадлежали миру Яви, а были порождением иных сфер, иных измерений, едва соприкасавшихся с человеческим миром.

И в этом дубе обитал Забытый.

Когда‑то у него было имя. Длинное, мелодичное, сотканное из звуков, напоминавших шелест листвы, журчание ручья и крик ночной птицы. На языке, который теперь не знал никто, это имя означало «Тот, кто держит дыхание леса». Люди, населявшие эти леса тысячелетия назад, звали его Хранителем Рощи. Он был не просто духом дерева — он был самой душой этого леса, его сердцем и памятью. Каждая травинка, каждая букашка, каждый зверь ощущали его присутствие, знали его ритм, жили в такт с его дыханием. К нему шли за советом, за защитой, за благословением на охоту и свадьбу. Ему приносили дары — не из страха, но из любви и глубокого уважения, видя в нём не грозного владыку, а мудрого покровителя, без которого лес не смог бы быть лесом, а люди — частью этого великого целого.

А потом люди ушли.

Племя снялось с места в один из тех дней, когда небо было серым, а воздух — тяжёлым от предчувствий. Быть может, их гнали войны, прокатывавшиеся по землям, как огненные волны. Быть может, голод, медленно, но неумолимо сжимавший кольцо вокруг их поселений. А может, просто манила даль, где земля казалась теплее, а реки — полноводнее, где будущее обещало быть щедрее прошлого. Они собрали свои скромные пожитки, взяли детей и скот и ушли на рассвете, даже не бросив прощального взгляда на священную рощу, словно пытаясь оставить позади не только эти места, но и саму память о них.

Забытый ждал. Он вглядывался в тропу, по которой они ушли, вслушивался в наступившую тишину, которая теперь казалась ему оглушительной. День сменялся днём, месяц — месяцем, год — годом, десятилетие — десятилетием. Он ждал, что вот‑вот на тропе появятся знакомые фигуры, что снова прозвучат слова, обращённые к нему, что вновь запахнет дымком от костров и свежим хлебом, который приносили ему в дар.

Никто не вернулся.

Век сменялся веком. Лес жил своей жизнью — звери рождались и умирали, деревья росли и падали, река меняла своё русло, размывая старые берега и создавая новые. Но Забытый чувствовал, как с каждым годом, с каждым десятилетием без людской памяти он становится… меньше. Не телом — его телесная оболочка, этот могучий дуб, по‑прежнему возвышался над лесом, его ветви по‑прежнему тянулись к небу, а корни — к глубинам земли. Меньше становилась его суть. Его сила. Его «я». Имя его, некогда наполненное смыслом и энергией, постепенно теряло вес, становилось пустым звуком, который ветер уносил прочь, не находя отклика ни в чьём сердце.

Он пытался говорить с новыми племенами, что изредка забредали в эти края. Он шептал им в шелесте листьев, показывал знаки в узорах мха на камнях, пытался явиться им во сне, чтобы напомнить о себе, о своей роли, о древней связи между людьми и лесом. Но их языки были чужими, их боги — иными, их страхи и надежды — совсем другими. Они не понимали его знаков, не слышали его шёпота, а когда он пытался явиться им во сне, они просыпались в холодном поту, рассказывая шаманам о «древнем духе, что жаждет их поглотить», о зловещем страже забытой рощи, который хочет утянуть их в тёмные глубины Нави.

Шаманы приходили, приносили с собой дым трав и звон бубенцов, проводили обряды, «изгоняли» его, чертили в воздухе символы, призванные оградить людей от его влияния. И он отступал глубже в себя, чувствуя, как истончается последняя нить, связывающая его с миром живых, как его голос растворяется в шуме ветра, а его присутствие становится всё более призрачным, всё менее ощутимым.

Так он и остался в своём дубе — хранитель, лишённый тех, кого нужно хранить, дух, чьё имя постепенно стиралось из памяти мира. И в этой тишине, в этом забвении таилась особая печаль — не просто утрата, а медленное угасание самой сути, превращение некогда могущественной силы в едва уловимое эхо, которое ещё можно было расслышать, если очень внимательно вслушаться в шёпот старого леса.

Седьмое столетие одиночества сломило Забытого. Оно не обрушилось на него внезапно, как буря, что ломает вековые сосны, а подточило исподволь — капля за каплей, день за днём, век за веком, пока от его былой мощи не осталась лишь тень былого величия. Он перестал ждать. Теперь он просто существовал — без цели, без надежды, без имени, которое, когда‑то звучало в устах людей как благословение. Его некогда ясный и мудрый разум, хранивший в себе шёпот тысячелетий, начал мутнеть, словно вода в затянутом ряской пруду, где уже не разглядеть дна. Воспоминания о тех, кто любил его, о тех, кто приходил к нему с открытым сердцем, смешивались с образами тех, кто боялся, кто видел в нём лишь чудовище, жаждущее поглотить их души. Эти образы сплетались в липкое, горькое месиво, разъедавшее его изнутри, стиравшее грань между добром и злом, между памятью и забвением.

Кто он теперь? Хранитель, оберегавший лес от бед? Пугало, которым матери стращали непослушных детей? Чудовище, таящееся в сумраке чащи? Он уже не знал. Имя его стёрлось из людской памяти, а без имени дух теряет опору, словно дерево, вырванное с корнем. Он цеплялся за свою суть, за остатки силы, но они ускользали, растворяясь в воздухе, как утренний туман под лучами солнца.

И тогда из тени вышла Она.

Странница¹⁵.

Она не была похожа ни на человека, ни на духа в привычном понимании. Её серый, бесформенный балахон, сотканный, казалось, из сумерек и тишины, скрывал лицо под глубоким капюшоном, из‑под которого не пробивалось ни единого луча света. Тонкие, почти прозрачные руки, напоминавшие ветви зимнего дерева, держали нечто, напоминающее вязальные спицы, но сделанные из застывшего лунного света — они мерцали холодным, неземным сиянием, и от них веяло древней, первозданной магией.

— Здравствуй, — прошелестел её голос, подобный шороху осенних листьев, что медленно кружатся в воздухе, прежде чем опуститься на холодную землю. — Ты меня помнишь?

Забытый молчал. Он не помнил. Он с трудом помнил, как отвечать, как складывать слова в предложения, как вообще быть тем, кем он когда‑то был. Его голос, когда он наконец решился заговорить, звучал как треск сухой коры под тяжестью времени:

— Не помню…

— Меня зовут по‑разному, — продолжила Странница, и в её словах слышалась усталость, будто она повторяла их бессчётное множество раз, и каждый раз надеялась, что хоть кто‑то вспомнит. — Кто‑то зовёт Пряхой, кто‑то — Швеёй, кто‑то — Тихой. Я хожу по границам ПроНави и собираю тех, кто… потерялся. Тех, кто ещё не исчез, но уже не может оставаться там, где был.

— Я не терялся, — проскрипел Забытый, и в этом протесте прозвучала последняя искра его прежней гордости. — Я ждал.

— Ждать можно по‑разному, — вздохнула Странница, и её вздох был похож на лёгкий ветерок, что пробегает по поверхности озера, не тревожа его глубин. — Можно ждать у окна, глядя на дорогу, надеясь увидеть знакомые фигуры, услышать родные голоса. А можно забиться в самый дальний угол, в самую тёмную щель, и ждать там, пока стены не срастутся с тобой, пока ты сам не станешь частью этих стен. Ты выбрал второе.

Она подошла ближе и коснулась коры дуба. От её прикосновения по стволу пробежала дрожь, похожая на судорогу, и Забытый вдруг почувствовал то, чего не чувствовал века, — тепло. Не жаркое, обжигающее пламя, а мягкое, едва уловимое тепло, какое бывает от прикосновения руки близкого человека. Это тепло проникло сквозь толщу древесины, сквозь слои времени, сквозь корку забвения и коснулось самой его сути, той искры, что ещё тлела где‑то глубоко внутри.

— Я пришла не забирать тебя силой, — мягко сказала Странница. — Я пришла предложить выбор. Ты можешь остаться здесь и ждать дальше. Сколько ещё протянешь — сто лет, двести? А потом просто растворишься в Серой Мгле¹⁶, став частью фона, безликой тенью, что мелькает в углу глаза и исчезает, стоит лишь повернуть голову. Никто не вспомнит, никто не пожалеет. Это один путь.

— А второй? — спросил Забытый, и в его голосе впервые за долгое время появилось что‑то похожее на интерес, на проблеск любопытства, которое он считал давно угасшим.

— Второй — уйти со мной. В ПроНавь. Туда, где живут такие же, как ты. Те, кого забыли, но кто ещё не готов исчезнуть, кто цепляется за остатки своего «я», словно за тонкую нить над бездной. Там нет солнца, нет дождей, нет людей. Но там есть память. Общая. Мы вплетаем друг друга в общую ткань бытия, и каждый становится частью большого узора, который тянется сквозь века. Ты не будешь помнить себя прежним, со всеми своими радостями и горестями, со всеми именами что, когда‑либо звучали в твою честь. Но ты будешь чувствовать, что ты — часть чего‑то вечного, чего‑то большего, чем одинокий дуб в забытом лесу.

— Часть узора, — повторил Забытый, пробуя эти слова на вкус, словно они были незнакомым блюдом, и он не знал, понравится ли оно ему. — А смогу ли я… видеть? Слышать? Чувствовать? Или я стану просто ниткой в ткани, лишённой воли, лишённой памяти?

— Сможешь, — ответила Странница, и в её голосе прозвучала странная, почти материнская нежность. — Но иначе. Ты станешь фоном. Подкладкой. Тем, на чём держится всё остальное. Тем, что придаёт прочность и глубину. Это не хуже и не лучше, чем быть Хранителем Рощи. Это просто… другое.

Забытый молчал долго. Так долго, что лес вокруг, казалось, затаил дыхание, а даже ветер перестал шептать в верхушках деревьев. Странница уже решила, что он выберет первый путь — растворение, исчезновение, тихий уход в Серую Мглу, где нет ни боли, ни радости, ни воспоминаний. Она уже начала отступать, готовясь продолжить свой бесконечный путь, собирая тех, кто потерялся между мирами.

Но в тот момент, когда она собралась уходить, дуб вздрогнул всем своим могучим телом, словно пробуждаясь от долгого сна. Из его корней начало подниматься что‑то большое, бесформенное, сотканное из света и тени, из остатков силы и последних искр памяти. Это было похоже на то, как распускается цветок после долгой зимы, — медленно, неуверенно, но неизбежно.

«— Я пойду с тобой», — сказал Забытый, и его голос, хоть и оставался хриплым, обрёл прежнюю глубину, в нём снова зазвучали отголоски той древней мудрости, которую он хранил веками. — Ждать больше нечего. Дороги, по которым они шли, давно заросли травой, а их следы смыл дождь. Их голоса умолкли, и эхо их шагов растворилось в ветре. Я больше не Хранитель. Я — тот, кого забыли. И если есть место, где такие, как я, могут обрести новый смысл, я хочу его найти.

Странница кивнула, и в этом кивке не было ни торжества, ни печали — лишь спокойное принятие. Она протянула ему руку. Её пальцы были холодными, как лунный свет, но в этом холоде не было враждебности — он был чистым, первозданным, как холод звёздной ночи.

Когда Забытый коснулся её руки, мир вокруг померк, с хлопнулся в ослепительно яркую точку, где слились воедино все цвета, все звуки, все запахи, а затем развернулся заново — но уже совсем другим. Лес исчез. Дуб исчез. Осталась лишь бесконечная ткань, сотканная из тысяч нитей, каждая из которых была чьей‑то памятью, чьей‑то историей, чьим‑то голосом, что продолжал звучать, даже когда его уже никто не слышал.

Забытый почувствовал, как его собственная суть вплетается в этот узор, становясь частью чего‑то огромного и вечного. Он всё ещё ощущал себя, но теперь его «я» было не одиноким островом в бушующем море времени, а нитью в прочном полотне, которое не разорвать ни ветру, ни буре, ни самому забвению.

Странница улыбнулась — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой читалась древняя мудрость и бесконечная усталость.

— Добро пожаловать домой, — прошептала она, и её голос растворился в шёпоте тысяч других голосов, сплетавшихся в единую песню мироздания.

Так Забытый стал неотъемлемой частью ПроНави. Он не исчез, не растворился в небытии, не обратился в чудовище, жаждущее мести и разрушения. Его уход был иным — тихим, почти незаметным, словно закат, который не обрушивается на землю внезапной тьмой, а медленно стекает по горизонту, окрашивая небо в багряные и лиловые тона, пока последний луч не погаснет, оставив после себя лишь отсвет в памяти. Он погрузился в глубины, туда, где покоятся отголоски тех, кто покинул этот мир, но чей след всё ещё необходим ему, как необходима земле тень от деревьев, чтобы трава могла расти, а ручьи — не пересыхали под палящим солнцем.

В ПроНави время текло иначе — не как стремительный поток, что мчится по камням, грохоча и пенясь, а как густая, тягучая смола, в которой застывают мгновения, сохраняя в себе шёпот ушедших эпох. Здесь не было ни дня, ни ночи, ни восходов, ни закатов — лишь вечный полумрак, пронизанный мерцанием тысяч нитей, сплетавшихся в бесконечный узор. Каждая нить была чьей‑то памятью, чьим‑то именем, чьим‑то невысказанным словом, которое не успело прозвучать в мире Яви, но обрело голос здесь. И Забытый, став частью этого узора, ощущал, как его собственная память переплетается с чужими, образуя нечто большее, чем сумма отдельных воспоминаний. Он больше не был одиноким стражем забытой рощи — он стал голосом хора, звучавшего в тишине, которую могли услышать лишь те, кто умел слушать.

Он не утратил себя полностью — отдельные искры его прежней сути ещё мерцали в этом сплетении, как звёзды, едва различимые на фоне ночного неба. Временами ему чудилось, что он снова стоит под кроной своего дуба, чувствует, как сквозь кору проникает тепло солнца, как ветер играет с листвой, шепчет ему на ухо древние имена, давно забытые людьми. Но эти видения были не воспоминаниями, а отголосками, эхом, что доносилось сквозь ткань миров. И он принимал их не как потерю, а как напоминание о том, что ничто не исчезает бесследно — всё лишь переходит из одной формы в другую, из одного мира в иной, из явного в сокровенное.

На месте, где некогда возвышался его дуб, спустя годы расцвела новая роща. Молодая, полная зелени и жизни, она тянулась к солнцу, её листья ловили каждый луч, а корни жадно впитывали влагу из земли. Птицы вили гнёзда в её ветвях, звери находили укрытие в её тени, а путники, уставшие от долгой дороги, отдыхали под её сенью, не подозревая, какая древняя тайна скрыта под их ногами. Роща дышала, жила, радовалась каждому рассвету — и в этом дыхании была частица того, что когда‑то составляло суть Забытого.

И никто из путников, ступающих по её траве, не ведал, что под их ногами, в сплетении древних корней, дремлет Хранитель, ставший частью вечного узора бытия. Корни его дуба, хоть и утратили прежнюю мощь, всё ещё жили глубоко в земле, сплетаясь с корнями новых деревьев, передавая им ту тихую силу, что накапливалась веками. Иногда, когда ветер особенно сильно раскачивал ветви, в его шёпоте можно было расслышать отголосок голоса, который, когда‑то звал себя Хранителем Рощи. Но это был уже не крик, требующий внимания, не зов, жаждущий ответа, — это был тихий, едва уловимый шёпот, напоминавший о том, что мир держится не только на том, что видно глазу, но и на том, что скрыто в глубинах, на тех незримых опорах, что не дают ему рассыпаться в прах.

Местные жители, поселившиеся неподалёку, считали эту рощу благословенной. Они говорили, что здесь воздух чище, вода в роднике вкуснее, а сны — спокойнее. Старики рассказывали легенды о древнем духе, который, когда‑то охранял эти места, но имя его давно стёрлось из памяти, превратившись в смутное предание, которое передавали от отца к сыну скорее по привычке, чем по искренней вере. И всё же, сами того не ведая, они продолжали чтить его память — оставляли у корней деревьев небольшие дары: горсть зерна, краюшку хлеба, цветок, сорванный на рассвете. Эти жесты были не столько ритуалом, сколько проявлением той глубинной благодарности, что живёт в сердце человека, когда он чувствует, что не одинок в этом мире, что за его спиной стоит что‑то большее, древнее, мудрое.

А Забытый слушал эти тихие знаки. Не глазами — их у него больше не было. Не ушами — они стали не нужны там, где всё чувствовалось кожей, сердцем, самой сутью. Он ощущал тепло человеческих рук, оставлявших дары, слышал шёпот благодарности, даже если слова не были произнесены вслух. И в эти мгновения ему казалось, что круг замкнулся, что нить, которая, когда‑то связывала его с людьми, не оборвалась, а лишь стала тоньше, незаметнее, но прочнее, потому что теперь она держалась не на страхе и не на долге, а на чём‑то более глубоком — на памяти, что живёт не в словах, а в поступках, в тихих жестах, в умении быть благодарным за то, что имеешь.

Так он и остался в этом мире — не как грозный страж, требующий поклонения, и не как забытый дух, обречённый на вечное одиночество, а как тихий фон, как основа, на которой строится жизнь. Он стал тем, кто не виден, но без кого всё рушится; тем, кто молчит, но чей шёпот слышат те, кто умеет слушать. И в этом новом предназначении он обрёл странный, но глубокий покой — не тот, что приходит с забвением, а тот, что рождается из понимания: его путь не закончился, он просто перешёл в другую форму, став частью чего‑то большего, чем он сам.

История вторая. Сказание о Камне, который перестал плакать

Не все забытые уходили безмолвно. Некоторые оказывали сопротивление — не криком, не оружием, а тяжестью своего молчания, которое со временем становилось всё более грозным, всё более осязаемым. И среди них был тот, чья ярость не знала ни усталости, ни пощады, ибо он был камнем — вечным, неподатливым, обречённым стоять на одном месте и смотреть, как мир вокруг него меняется до неузнаваемости.

Где‑то в северных землях, там, где небо низко нависает над землёй, словно хочет придавить её своей свинцовой тяжестью, среди обнажённых скал и пронизывающих ледяных ветров, покоился валун. Огромный, серый, испещрённый рытвинами и трещинами, словно морщинами древнего, мудрого лица, изборождённого временем и бурями. Тысячу лет назад местные племена, обитавшие здесь, почитали его как святыню. Они нарекли его Камень‑Сердце, веря, что в его недрах обитает дух их предков, что каждое его зерно хранит память о тех, кто жил здесь до них, кто пахал эту землю, охотился в этих лесах, любил и умирал под этим же небом.

К Камню приходили за наставлением перед решающими свершениями — перед тем, как отправиться в дальний поход или принять судьбоносное решение. У него испрашивали щит в пылу сражений, зная, что сила его не в ударе, а в стойкости, в умении выстоять под любым натиском. Ему приносили дары — не кровью, но скромностью и благодарностью: горсть лесных ягод, ломоть хлеба, диковинный камешек, найденный на берегу реки. И Камень‑Сердце откликался. Не словами — он был выше человеческой речи, его язык был языком земли, ветра и воды. И те, кто умел внимать, слышали его ответ в шёпоте ветра, в крике птиц, в песне ручья, в том, как менялось небо над головой. Для них он был не просто камнем — он был сердцем их земли, её памятью, её совестью.

Но племя ушло. Не по своей воле — пришли враги. Жестокие, сильные, с клинками из железа, сверкавшими на солнце, словно обещание смерти. Те, кто жил у Камня, почти все пали в той битве, и их кровь впиталась в землю, смешавшись с дождями, чтобы стать частью этой земли навсегда. Оставшиеся в живых разбрелись по миру, растворились в чужих племенах, забыли язык своих предков, а вместе с языком забыли и то, что когда‑то было для них священным.

Камень остался один. Он не мог уйти, как Забытый из леса. Он был камнем — прикованным к земле корнями, древнее самых старых деревьев, тяжелее самой горы. Ему оставалось лишь лежать и ждать. Ждать пришлось долго. Невыносимо долго.

Годы складывались в десятилетия, десятилетия — в века. Новые люди, пришедшие на эти земли, не замечали его. Для них он был лишь булыжником, одним из многих, мешающим распахивать поле или прокладывать дорогу. Они проходили мимо, не останавливаясь, не вслушиваясь, не чувствуя его присутствия, не понимая, что под их ногами лежит не просто кусок скалы, а сердце целой исчезнувшей эпохи.

И Камень начал гневаться. Сначала он лишь роптал — сотрясал землю так, что скалы осыпались неподалёку, а птицы срывались с ветвей, испуганно крича. Затем стал насылать болезни на тех, кто осмеливался подойти слишком близко, словно его древняя сила, лишённая доброго предназначения, обратилась в проклятие. А когда через его владения проложили дорогу и застучали колёса телег, он вовсе обезумел от бессильной ярости.

Он научился двигаться. Не всем своим существом — корни держали крепко, приковывая его к этому месту навечно, — но он мог слегка менять положение, подставляя под колёса острые грани, выталкивая из земли скрытые выступы, чтобы телеги переворачивались, чтобы люди гибли, чтобы они хоть так, через боль и страх, заметили его существование. И Камень испытывал странное, горькое удовлетворение от каждого такого случая.

«Не забывайте меня, — шептал он ветру, и его шёпот звучал как скрежет гранита о гранит, как стон земли под тяжестью веков. — Помните. Помните, сукины дети».

Он не понимал, что эти люди — не те, кто его забыл. Они вообще ничего о нём не знали. Они просто хотели проехать по своей дороге, хотели жить своей жизнью, не задумываясь о том, что под их ногами спит древняя память, готовая проснуться и обрушиться на них всей своей тяжестью.

И тогда пришла Странница.

Она стояла перед Камнем, и взгляд её был чист, как горный ручей: ни страха, ни осуждения, ни жалости. Лишь спокойное созерцание, словно она видела не только его внешнюю оболочку, но и ту искру, что ещё тлела где‑то глубоко внутри, под слоями обиды и гнева. Её серый балахон, сотканный из сумерек и тишины, едва шевелился на ветру, а спицы из застывшего лунного света тихо позвякивали, сплетая невидимую нить между мирами.

«— Ты стал тем, кого презирал», — произнесла она наконец, и её голос прозвучал не как обвинение, а как горькая констатация факта. Камень вздрогнул, словно от удара, и в этом движении было столько боли, сколько может быть только у того, кто слишком долго нёс в себе груз обиды.

— Я? — его голос, подобный скрежету вековых гранитных пластов, вырвался наружу, сотрясая воздух вокруг. — Я стал тем, кто заставляет помнить! Пусть знают! Пусть трепещут! Это тоже след в веках!

— Это не память, — покачала головой Странница, и в её голосе звучала тихая печаль, древняя и бесконечная, как само время. — Это яд мести, что разъедает тебя изнутри быстрее любого забвения. Взгляни на себя. Ты был Камнем‑Сердцем, духом предков, хранителем древней мудрости. А кем стал теперь? Лишь сгустком злобы, навеки прикованным к этой скале.

— У меня нет иного пути! — заскрежетал Камень, и в его голосе звучало отчаяние, смешанное с гордостью, которая не хотела сдаваться даже перед лицом собственной гибели. — Я не могу уйти, как те, кто ходит по земле! Я скован!

— Ты скован местом, — мягко возразила Странница. — Но не злобой. Злоба — твой выбор. И ты можешь выбрать другой путь.

— Как? — в его голосе, впервые за долгие века, промелькнуло нечто похожее на робкое сомнение, на искру надежды, которая едва тлела под толщей обиды. — Как мне выбрать иначе, когда каждый, кто проходит мимо, даже не удостоит взглядом?

— А ты позови, — просто ответила Странница. — Не требуй, не угрожай, не мсти. Позови. Тихо. Как прежде.

Камень затих. Он пытался уловить забытое ощущение: как это — звать, не пугая. Как это — шептать, а не скрежетать. Как это — быть мудрым, а не полным злобы. В его памяти всплывали образы тех, кто когда‑то приходил к нему с открытым сердцем, кто приносил дары не из страха, а из благодарности, кто слушал его без спешки, давая себе время услышать то, что скрыто за шумом мира.

Проходили дни, недели. Странница не уходила, терпеливо ожидая у Камня, что‑то неустанно вяжа светящимися спицами, и каждый её стежок, казалось, скреплял рассыпающуюся ткань времени. Она не торопила, не настаивала, не требовала — она просто была рядом, напоминая, что даже в самом тёмном углу мира есть место для света, если только позволить ему проникнуть внутрь.

На седьмой день Камень позвал. Не громом, не скрежетом, не землетрясением, а едва уловимой вибрацией, той самой, что тысячи лет назад слышали его люди, когда они приходили за советом и благословением. Эта вибрация была так тиха, что её можно было принять за игру ветра или случайный треск камня, нагревшегося на солнце. Но она была.

Мимо проходил десятилетний мальчишка, пасший коз. Он вдруг остановился, прислушался, повертел головой, словно пытаясь поймать что‑то, чего не могли услышать другие. Потом подошёл к Камню, положил на него ладонь и удивлённо произнёс:

— Тёплый. А другие камни холодные.

Мальчишка побежал дальше, гоня коз, не придав своим словам особого значения, не осознавая, что только что совершил нечто важное — он заметил Камень. Он коснулся его не со страхом, не с ненавистью, а с удивлением, с детской открытостью миру, которая позволяет видеть то, что взрослые давно разучились замечать.

Камень запомнил это прикосновение. Слабое, почти невесомое, но оно было. Кто‑то его заметил. Коснулся не со страхом, а с удивлением. И в этом прикосновении было больше жизни, чем во всех грозах и землетрясениях, которые он насылал на людей в порыве гнева.

«— Этого мало», — сказала Странница, поднимаясь и собирая свои спицы, в которых мерцали отголоски тысяч историй. — Чтобы выжить, тебе нужно больше. Но первый шаг сделан. Теперь выбор за тобой: мстить или учиться ждать по‑новому.

Она ушла, оставив Камень наедине с его выбором. Её шаги растворились в шуме ветра, а её присутствие осталось где‑то на границе восприятия, как воспоминание о чём‑то важном, что нельзя забыть.

Прошли годы. Мальчишка вырос, состарился и умер. Но перед смертью он привёл к Камню своих внуков и сказал: «Этот камень тёплый. Не такой, как другие. Может, в нём что‑то есть». Внуки запомнили. И их дети запомнили. Так, медленно, капля за каплей, вокруг Камня начала собираться новая память. Не великая, не священная, не записанная в летописях и не воспетая в песнях, а просто тёплая, человеческая, маленькая. Память, которая живёт не в громких словах, а в тихих жестах, в случайных прикосновениях, в умении замечать то, что другие проходят мимо.

Камень больше не мстил. Он ждал. И ждать становилось легче, потому что теперь он знал: даже если мир меняется, даже если старые имена забываются, всегда найдётся тот, кто почувствует тепло в холодном камне и остановится, чтобы прислушаться. И в этом тихом ожидании, в этом новом понимании своего предназначения, Камень‑Сердце наконец‑то перестал плакать. Не потому, что забыл прошлое, а потому, что нашёл способ жить дальше — не как грозный страж, требующий поклонения, а как тихий свидетель, который просто есть, и этого достаточно.

Третья история. Тот, кто не захотел уходить

Не все забытые соглашались на предложение Странницы. Некоторые выбирали третий путь — самый страшный. Он не был ни дорогой, ни тропой — скорее, это был обрыв, за которым не было ничего, кроме пустоты и медленного распада. И на этот край шагнул тот, кто решил, что лучше держаться за тень своего прошлого, чем принять новое предназначение.

Давным‑давно, в глубине болот, скрытых от людских глаз, где даже солнце, казалось, не решалось задерживаться надолго, обитал Болотный Хозяин. Он не был ни злым, ни добрым — лишь духом своего места, его дыханием, его ритмом. Он оберегал трясину от случайных путников, чтобы те не сгинули в коварной жиже, следил, чтобы птицы вили гнёзда в камышах, чтобы клюква рождалась обильной, а вода оставалась чистой, хоть и тёмной, как крепкий чай. Люди, жившие по краям болот, знали и уважали его, оставляя в трясине горсть ягод — «хозяину на зубок». Это был не страх, не попытка задобрить грозного владыку, а тихий знак признания: «Мы помним, что ты здесь. Мы благодарны за то, что ты бережёшь эти места».

А потом болота осушили.

Пришли новые люди, не верящие в духов. Им нужна была земля под пашню, под выгоны, под новые деревни. Они прорыли каналы, спустили воду, выжгли торф, и дым от горящих залежей висел над равниной неделями, словно саван, накрывший умирающий край. Болото умерло. Его тихие заводи, где по ночам светились блуждающие огоньки, превратились в сухие канавы. Камыши, шептавшиеся с ветром, стали грудами ломкой соломы. Птицы, знавшие каждую кочку, улетели туда, где ещё была вода.

Вместе с ним должен был умереть и Болотный Хозяин. Но он не захотел.

Он забился в самую глубокую, самую сырую яму, где ещё теплились остатки влаги, и затаился, словно зверь, загнанный в нору. Он пил последние капли, цепляясь за них с отчаянием того, кто знает, что это всё, что у него осталось. Он питался последними воспоминаниями о том, каким был его дом: о тёплом тумане, стелющемся над водой на рассвете, о криках журавлей, о том, как под его ладонью — если у духа вообще есть ладонь — шевелилась земля, отзываясь на его зов. Эти воспоминания были горькими, но они были его опорой.

И когда Странница пришла к нему, он зашипел, и этот звук был похож на шипение воды, попавшей на раскалённый камень:

— Убирайся! Я не пойду в твою ПроНавь! Я останусь здесь!

— Здесь ничего нет, — тихо сказала Странница. Её голос звучал не как укор, а как констатация неизбежного, как шелест опавших листьев, которые уже не вернуть на ветви. — Ты умрёшь. Не сразу, но умрёшь. И смерть твоя будет мучительной, потому что ты будешь умирать по частям, теряя себя с каждым днём.

— Лучше мучительная смерть здесь, чем спокойное забвение там! — закричал Хозяин, и его крик отозвался эхом в пустых каналах, словно сама земля вздрогнула от этой ярости. — Я — дух этого места! Без места я никто! А если я никто, то и жить незачем!

Странница покачала головой, но спорить не стала. Она знала: нельзя убедить того, чья боль стала его щитом, а гордость — цепями. Она ушла, оставив его в темноте, где пахло гнилью и отчаянием, где тишина была не мирной, а глухой, как в заброшенной могиле.

Прошли десятилетия. Осушительная система засорилась, каналы заросли осокой и ивняком, вода понемногу начала возвращаться. Но это было уже не то болото. Другая вода, мутная и тяжёлая, другие растения, чужие, не помнившие прикосновения Болотного Хозяина, другие птицы, которые не знали его голоса и не искали его покровительства. И в этой новой, возрождённой трясине поселился Он.

Болотный Хозяин не умер. Он исказился. Лишённый образа, который поддерживали людские представления о нём, лишённый памяти людей и цели, которая придавала ему форму, он превратился в то, что позже назовут ТНВД — Тварь, Не Вписанная в Договор¹⁷. Это имя родилось не из знания, а из страха: люди, сталкиваясь с тем, что не могли объяснить, давали ему такие названия, в которых слышался и ужас, и попытка отгородиться от непонятного.

Он стал бесформенным сгустком злобы, голода и боли. Его сущность, когда‑то тонкая и чуткая, способная уловить дрожь комара над водой, теперь была грубой, как рваная рана. Он пожирал всё, что попадало в его новые владения: зверей, птиц, случайных людей, забредших слишком далеко. Он не помнил, кем был. Он только чувствовал ненависть ко всему живому — тупую, всепоглощающую, которая не требовала причин, потому что сама была причиной своего существования.

Когда Странница через много лет снова заглянула в эти края, она увидела лишь чёрную, зловонную топь, над которой не летали птицы, потому что даже они чувствовали, что здесь нет жизни, а есть только гниение и ожидание жертвы. И в центре этой топи что‑то шевелилось, пузырилось, ждало. Это было похоже на комок тьмы, который пульсировал в такт биению какого‑то чудовищного сердца.

— Ты сделал свой выбор, — прошептала она, и её голос прозвучал как последний вздох того, что когда‑то было здесь добрым и мудрым. — И цена его слишком высока.

Она ушла, а Болотный Хозяин остался. Он будет жить здесь вечно, потому что такие, как он, не умирают — они просто становятся хуже, обрастая слоями тьмы, пока от прежнего существа не останется ничего, кроме отголоска былой силы, искажённого до неузнаваемости. И однажды, спустя много лет, он вылезет из своей топи и пойдёт в город, где его назовут Болотняком и где ему придётся встретиться с Вороном. Но это уже совсем другая история.

Странница шла по границе миров, и в её руках тихо звенели спицы, сплетая ткань из нитей забытых судеб. Одних она уводила в ПроНавь, где они становились частью вечного узора, сохраняя искру своей сущности. Других оставляла умирать, потому что иногда смерть — это тоже освобождение, тихий уход в Серую Мглу, где нет ни боли, ни памяти. Третьи выбирали свой путь сами, и каждый такой выбор имел свою цену.

— Ты не можешь спасти всех, — прошептал ветер, и в его голосе слышались голоса тысяч тех, кто когда‑то жил на этой земле.

— Я и не спасаю, — ответила Странница, не останавливаясь, не поднимая головы, будто знала, что если посмотрит назад, то не сможет идти дальше. — Я просто даю выбор. А выбирать — их дело.

Она растворилась в сумерках, оставив после себя лишь тонкую, едва уловимую нить, вплетённую в ткань мироздания. Нить памяти. Нить надежды. Нить, которая однажды может кому‑то помочь, если он окажется на краю и будет готов услышать тихий голос, зовущий не к мести, а к принятию.

Где‑то в глубине леса, среди трепетной молодой поросли, тихо вздыхал старый дуб. В его шелесте слышались отголоски былого величия, когда его звали Хранителем Рощи. Но эти воспоминания, словно осенние листья, становились всё тише, всё спокойнее, уступая место мудрости, рождённой в безмятежности. Он помнил Болотного Хозяина — когда‑то они разговаривали на языке земли, обмениваясь знаками: дуб шептал о ветрах и бурях, а Хозяин рассказывал о водах и туманах. Теперь же от того разговора осталась лишь тишина, в которой иногда, если прислушаться, можно было уловить эхо старого голоса, звавшего из далёкой топи. И дуб слушал это эхо, не осуждая, не жалея, а просто храня его, как хранят старые письма, которые давно не перечитывают, но не могут выбросить, потому что в них — часть тебя

Глава

4.

В омуте черти дохнут: разговор с тенью
Там, где река Ворона, извиваясь, словно огромная змея, делала крутой виток вокруг высокого холма, приютилось село Нечаянное. Его название, вопреки первому впечатлению, не имело ничего общего со случайностью или оплошностью. Оно происходило от древнего, ещё до монгольского слова «чаять», означавшего «ждать, надеяться». Таким образом, «Не‑чаянное» несло в себе горький смысл — «безнадёжное», место, где надежде не было места, где сама земля будто шептала о тщетности упований.

Почему предки выбрали именно эту, столь неприветливую землю, история хранила молчание, укрыв ответ в толще веков. Возможно, они бежали от преследователей, спасаясь от мечей и огня, или просто заблудились в дремучих лесах, где деревья смыкались над головами, словно своды мрачного храма. Когда же они осознали, что земля здесь скудна, река холодна, а вокруг лишь непроходимая чаща, возвращаться было уже поздно — дороги назад поглотили болота и буреломы. Так и осели. Двести лет. Триста. Время стёрло память о том, откуда пришли, как звали пращуров, какие песни пели у костров. От былого остались лишь имя села да горькая поговорка, которую старики, глядя на безвольную молодёжь, ворчали с усталой горечью: «Нечаянно живём, безнадёжно помрём».

Но молодёжь не обижалась. Да и не на что было обижаться — сил не оставалось даже на обиду. Земля рождала скудно, словно нехотя отдавая горсть зерна за тяжкий труд, скотина дохла часто, будто сама природа отворачивалась от этих мест, а рыба в реке попадалась редко, прячась в тёмных глубинах. Выживали как могли: кто грибами да ягодами, собранными в предутреннем тумане, кто охотой в глуши, кто тайным промыслом, о котором вслух не говорили, передавая знания шёпотом, чтобы не услышали чужие уши.

И жил в этом селе парень по имени Зван¹⁸. С самого детства он был не таким, как все. Пока другие мальчишки гоняли мяч по пыльной улице, он сидел на берегу и, казалось, разговаривал с водой, прислушиваясь к её тихому шёпоту. Когда женщины судачили у колодца, он стоял рядом, но слушал не их болтовню, а что-то иное, доносящееся из самой глубины колодца, из тех тёмных слоёв, куда не проникал свет. Когда его дед, последний знахарь в селе, умирал, он позвал Звана и тихо сказал, сжимая его руку своей холодной ладонью:

— Ты, парень, стоишь на грани. Всегда стоял. Это дар у тебя такой — видеть то, что скрыто от других, слышать то, что недоступно чужому слуху. Береги его. И не бойся. Страх — он хуже любой нечисти, он съедает душу изнутри.

Дед ушёл из жизни, и Зван остался один, но не одиноким — к нему шли женщины с младенцами, которых «живот схватило», мужчины с поясницами, которые «прострелило», девушки с любовными приворотами да отворотами, полными отчаяния и надежды. Он лечил травами, заговорами, а чаще — просто добрым словом и твёрдой рукой, в которой чувствовалась уверенность, не знающая сомнений. И люди верили ему. Видели, что он не обманет, не возьмёт лишнего, не отвернётся от беды, даже если она постучится в полночь.

Но главное — Зван умел договариваться. С домовыми — лаской да угощением, оставляя на печи кусочек хлеба и крынку молока. С водяными — уважением да осторожностью, не тревожа их глубин без нужды. С лешими — хитростью да терпением, зная, что лес не любит спешки. Он знал, что мир не ограничивается стенами изб и околицей села. За каждой опушкой, за каждым изгибом реки, за каждой тёмной ямой в овине начиналось иное — то, чего люди боялись, но что можно было понять, если не поддаваться страху, если прислушаться к шёпоту ветра и плеску воды.

И всё бы шло своим чередом, да только настали времена тревожные, когда ветер перемен принёс с собой не тепло, а холод. Церковь в этих краях появилась недавно — лет пятьдесят назад. Поставили её на холме, над селом, чтобы издалека было видно, словно маяк, указывающий путь, но для многих он стал не светом, а угрозой. Прислали попа молодого, ретивого, из тех, кто не просто молился, а стремился огнём и мечом искоренять «языческие пережитки», видя в каждом древнем обычае козни дьявола.

Отца Никодима в селе не любили, но боялись. Его громкий голос, горящие глаза и бесконечные проповеди об аде, уготованном всем, кто не ходит в церковь, внушали страх, тяжёлый, липкий, оседающий на сердце. Боялись и того, что он донесёт куда следует, и что за этим последуют солдаты, разорение и ссылки, когда семьи будут разлучены, а дома сожжены. Поэтому жители терпели. Посещали службы по большим праздникам, крестили детей, даже вешали иконы в красные углы — для вида, чтобы отвести беду. А по старинке, тайком, продолжали задабривать домового молоком и заговаривать скотину от сглаза, шепча слова, переданные от матерей к дочерям.

Никодим всё знал. Чуял своим острым, как жало, нюхом, улавливал малейший запах ладана, смешанного с дымом очага, слышал шёпот, который пытались скрыть. Но прямых улик не было, а начинать открытую войну он опасался: слишком глубоко укоренились эти обычаи, слишком въелись в плоть и кровь, став частью самой жизни.

И тогда случилось то, что должно было случиться, словно судьба подталкивала события к неизбежной развязке. В реке Вороне, в двух верстах ниже села, было место, которого даже самые отчаянные рыболовы избегали, обходя его стороной, будто оно было проклято. Там река делала резкий поворот, упираясь в высокий глинистый берег, крутой и обрывистый, словно стена древнего замка. Под ним вода закручивалась в чёрную, холодную, бездонную воронку, поглощающую свет и надежду.

Старики шептали, что на дне обитает могучий Водяной, Чернобород¹⁹. Его смоляная борода, говорили они, была полна душ утопленников, запутавшихся в её густых прядях, как в сетях. Легенда гласила: ещё при царе Горохе предки заключили с Чернобородом договор, скреплённый кровью и водой. Люди не тревожили его омут, не ловили рыбу в запретной заводи и не купались в одиночку в темноте, когда луна пряталась за тучами. Взамен Водяной хранил воду чистой, рыбу — обильной, а село — от наводнений, усмиряя гнев реки.

Веками этот уговор соблюдался, и мир держался на хрупком равновесии. Рыбаки бросали в омут первую добычу, отдавая дань хозяину вод, девушки — венки с добрыми пожеланиями, сплетённые из полевых цветов. Пастухи держались от запретного места на сотню шагов, обходя его по широкой дуге. Всё было в гармонии — и по-людски, и по-водяному, два мира существовали бок о бок, не нарушая границ друг друга.

Но затем появился Никодим, и его праведный гнев нарушил хрупкий баланс.

— Бесовское место! — гремел он с амвона, потрясая крестом, словно мечом. — Сатанинская заводь! Доколе, православные, будете терпеть эту мерзость? Святой водой — и извести гадину!

Мужики молчали, потупив взоры, пряча глаза в складках одежды. Женщины испуганно крестились, дрожащими пальцами касаясь лба и плеч. Лишь Зван, стоявший в последнем ряду, почувствовал, как внутри холодеет, словно ледяная вода проникла в самое сердце. Он один понимал, чем это закончится, видел тень грядущей беды, нависшую над селом.

И закончилось всё ровно через неделю, когда рассвет окрасил небо в тревожные оттенки. Тёплым июльским утром, когда туман ещё клубился над рекой, словно призрачные руки, тянущиеся из воды, к омуту двинулась процессия. Впереди, с крестом и пылающим кадилом, шёл отец Никодим, его фигура казалась зловещей в сером мареве. За ним — полтора десятка самых бойких мужиков, вооружённых топорами, кольями и вёдрами со святой водой, сверкающей в первых лучах солнца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В контексте Чернолада «Мира» означает не просто покой, а динамическое равновесие, когда все силы находятся в гармоничном движении, не нарушающем целостности системы.

Вернуться

2

В космогонии Чернолада первооснова бытия, «материнская» субстанция, обладающая бесконечным потенциалом. Не является злом или тьмой в этическом смысле, скорее — безбрежным океаном возможностей, «нулевой точкой» всего сущего.

Вернуться

3

Вторая первооснова, принцип структурирования и порядка. Не является «добром» в противовес «злу», а скорее — силой, придающей форму потенциальной энергии Черно.

Вернуться

4

Первое самосознающее существо, «дитя» союза Лада и Черно. Принцип взаимосвязи и единства всего сущего. Не бог-творец, а скорее — живая ткань бытия, скрепляющая мироздание.

Вернуться

5

Первое творение Черно, отделившийся от неё сгусток потенциала. Архетип неизвестности, ожидания, «тени», которая обретет форму лишь в свой час. Позже будет известен как Чёрн или Морок.

Вернуться

6

Мир форм, материи, логики и законов физики. Мир людей в его видимом, осязаемом проявлении.

Вернуться

7

Мир духов, отражений, архетипов и памяти. Теневая сторона Яви, неотъемлемая её часть.

Вернуться

8

Существо, рожденное из переплетения нитей Лада. Хранительница причинно-следственных связей, «пряха судеб». Олицетворяет закон кармы и справедливости в самом широком, нечеловеческом смысле.

Вернуться

9

Устное (позже записанное) соглашение между миром людей (Явь) и миром духов (Навь), устанавливающее основные правила сосуществования. Является фундаментом всего миропорядка Чернолада.

Вернуться

10

Первый и величайший Посредник, легендарная фигура в истории Чернолада. Не бог в привычном понимании, а существо, достигшее совершенства в искусстве хождения по Меже и заключения договоров. Считается основателем «Книги Швов» и прообразом всех будущих Вещунов.

Вернуться

11

Ключевой закон Чернолада. Сущность Нави существует, пока жива память о её функции, имени или внешнем виде. Забвение ведёт к деградации и превращению в безымянное, опасное чудовище.

Вернуться

12

Неписаное, но нерушимое правило, согласно которому ни одна сущность не может вторгнуться в чужие владения (дом, лес, воду) без приглашения или крайней нужды.

Вернуться

13

Глубинный слой Нави, куда уходят сущности, утратившие непосредственную связь с Явью, но не растворившиеся полностью. Место «коллективной памяти», где забытые духи становятся частью общего фона, подкладки реальности.

Вернуться

14

Ключевое понятие, иллюстрируемое этой главой. Люди и духи могут веками жить в мире, если соблюдают неписаные, но нерушимые правила сосуществования. Нарушение договора всегда влечёт за собой расплату, даже если нарушители действуют из лучших (как им кажется) побуждений.

Вернуться

15

Загадочная сущность, путешествующая по границам ПроНави. Собирает и вплетает в общую ткань забытых духов, предотвращая их деградацию в безымянных чудовищ. Позже её образ может трансформироваться в одну из ипостасей Макоши или стать отдельным персонажем.

Вернуться

16

Состояние полного распада сущности, когда от неё не остаётся ничего — ни памяти, ни силы, ни даже способности страдать. Фоновая энергия мироздания.

Вернуться

17

Существо, возникшее из сущности, утратившей свой Образ и не нашедшей иного пути, кроме деградации. Опаснейший класс созданий, не подчиняющихся обычным законам Чернолада.

Вернуться

18

Потомственный знахарь и Вещун из села Нечаянное. Прообраз будущих Посредников, обладающий даром видеть грань и договариваться с духами. Его история иллюстрирует переход от древнего, равновесного уклада к эпохе религиозных конфликтов и забвения.

Вернуться

19

Древний водяной, живший в омуте на реке Ворона. После осквернения его жилища святой водой превратился в ТНВД, но был спасён Званом, предложившим ему уйти к истокам. Пример того, что даже искажённую сущность можно вернуть к равновесию, если подойти с пониманием.

Вернуться