Пролог

Библиотека замка Файервид всегда пахла смертью.

Я знала это с детства. Не той грубой, плотской смертью, от которой гниет плоть и черви выедают глаза, — нет. Здесь пахло смертью благородной, законсервированной между страниц. Сухим пергаментом, вековой пылью, кожей переплетов, дубленной дубовой корой, и той особенной сладостью, которую источает плесень, когда ей позволяют разрастаться годами. Моя мать говорила, что в этой библиотеке умерло больше слов, чем людей в чуме, потому что каждое непрочитанное слово — это маленькая, тихая кончина.

Я любила эту смерть.

Сейчас, в канун моей свадьбы, когда весь замок гудел как потревоженный улей — служанки бегали с подвенечными кружевами, повара орали на поварят из-за того, что засахарили не те розы, портные на несколько часов прикололи меня булавками к манекену с криком «дышите, ваша милость, не дышите!» — я сбежала сюда.

В библиотеку.

В неё.

В единственное место в этом проклятом замке, где никто не смел говорить мне, что я счастлива.

— Леди Азалия?

Голос моего личного секретаря Торнтона прозвучал с той деликатной настойчивостью, которую он освоил за десять лет службы нашей семье. Он не вошел внутрь — знал правила. В библиотеку Файервид могли входить только члены рода и те, кто носил нашу кровь. Торнтон был умным человеком. Поэтому его носок в лакированной туфле лишь обозначил границу дверного проема, как линия фронта.

— Ваша матушка ищет вас, — сказал он мягко. — Свадебный ужин через два часа. Граф Бейвуд уже прибыл в Драконий зал.

Граф Бейвуд.

Три слова, которые за последние две недели превратились в колокол, отбивающий похоронный звон. Граф Бейвуд. Мой жених. Мой будущий супруг. Мой палач? Пока не ясно. Но что-то подсказывало мне, что ясность наступит раньше, чем я успею договорить эту мысль.

— Передай матушке, что я готовлюсь к церемонии, — ответила я, не оборачиваясь.

Я стояла у дальнего стеллажа, того самого, который назывался «Крыло Мёртвых Имен». Эти книги не читали поколениями. Некоторые из них были настолько стары, что их корешки рассыпались в труху при малейшем прикосновении, и единственное, что удерживало страницы вместе, — это магия крови, которую наложили еще мои пра-пра-пра-бабки. Я провела пальцем по корешку одного из фолиантов, и он засветился тусклым алым светом — приветствием.

— Леди Азалия, — Торнтон сделал ещё один шаг? Нет. Просто его голос стал чуть ближе. — Ваша матушка велела сказать, что если вы не явитесь добровольно, она пришлёт за вами шестерых гвардейцев и священника.

— Зачем священника? — усмехнулась я. — Отпевать меня заранее?

Торнтон не нашёл, что ответить. Умный человек.

— Я спущусь через час, — бросила я через плечо. — Скажи матери, что я выбираю первую ночную молитву. Госпожа Бездна любит тех, кто читает ей перед зеркалом.

Это была ложь. Госпожа Бездна была просто дыркой в теологии, которую наши маги-богословы придумали, чтобы объяснять магические сбои. Но матери это имя внушало страх. И Торнтон, вздохнув, удалился.

Тишина вернулась.

Я провела рукой по стеллажу, смахивая пыль, которая вилась в воздухе как призрачная паутина. Свадьба. Нелюбимый муж. Договор, подписанный моим отцом за три дня до его смерти. Я всё ещё помнила этот запах — чернил, воска и отцовской крови, капающей на пергамент, потому что печать рода Файервид была сломана, и ставить её можно было только живой кровью. «Для блага семьи, Азалия», — сказал он, улыбаясь. «Граф Бейвуд — хорошая партия. Старый род, земли на севере, своя сталь, свой лес. И он не поднимет на тебя руку, клянусь».

Я тогда не спросила, почему он вообще упомянул, что муж не будет поднимать на меня руку.

Может, зря.

Мой взгляд упал на книгу, которая торчала из ряда чуть дальше других. Не то чтобы она была больше или ярче — нет, в этом царстве мертвых переплетов все книги выглядели как покойники в общей могиле. Но эта… эта дышала.

Я не могла объяснить это иначе.

От неё шло тепло. Физическое, осязаемое тепло, как от печи или от живого человека. Я замерла на мгновение, прислушиваясь к своим чувствам. Магия у нас, Файервидов, была привязана к стихиям, но не грубым огнём или водой, как у простых магов. Наша магия была слабее, но тоньше — мы чувствовали правду. Я могла отличить искреннюю улыбку от фальшивой на расстоянии комнаты. Могла определить, говорит ли человек правду, по биению его сердца. Могла…

…могла почувствовать, что эта книга живая.

Я вытащила её.

Кожа переплета была тёплой и гладкой, как человеческая кожа, и на мгновение мне показалось, что я держу в руках чью-то грудь, спящую и тёплую. На обложке не было названия. Не было герба. Только странный символ, выжженный прямо в коже: венец из терний, обвивающий кинжал, и над ними — женский глаз, плачущий слезами-рунами.

«Гримуар рода Бейвуд», — прошептал кто-то у меня за спиной.

Я подпрыгнула и обернулась.

Никого.

Библиотека была пуста. Только пыль кружилась в свете свечей, и моя собственная тень плясала на каменном полу, издеваясь надо мной. Но голос был отчётливым, ясным и старым, как этот замок. Он принадлежал женщине. Или тому, кто когда-то был женщиной.

— Кто здесь? — спросила я, сжимая книгу крепче.

Молчание.

Только потрескивание свечей и стук моего собственного сердца, которое внезапно забилось быстрее. Я посмотрела на книгу, и символ на её обложке вспыхнул алым.

Свечи погасли.

Все до единой.

Я осталась в кромешной тьме библиотеки, в царстве мёртвых слов, с живой книгой в руках, которая горела в моих пальцах как ожог. И всё же я не выпустила её. Я — Азалия де Файервид, дочь Огненного Рога, внучка той, что сожгла дотла армию северян одной лишь силой правды. Я не боюсь тьмы. Я не боюсь книг. Я не боюсь…

Книга открылась сама.

Я поклялась бы в этом под присягой. Мои руки не двигались. Мои пальцы лежали на обложке неподвижно, но книга вздохнула, разжала свои кожаные челюсти, и страницы поплыли передо мной, подсвеченные кровавым светом, который шёл изнутри переплёта.

Страницы были исписаны не чернилами.

Кровью.

«Я, Моргана Бейвуд, третья графиня Северных Врат, пишу это в год Медного Дракона, когда моё тело уже съедает проклятие, а муж мой спит в соседней комнате с любовницей. Я прокляла его. Я прокляла его род. Я сделала это так, как никто до меня. И теперь я записываю сюда слова, которые нельзя произносить вслух, потому что каждое из этих слов — это удар кинжала в мою собственную грудь…»

Я хотела закрыть книгу.

Честное слово, хотела.

Но мои пальцы не слушались. Они листали страницу за страницей, словно кто-то водил моей рукой, словно сама Моргана Бейвуд, мёртвая уже триста лет, тянула мои пальцы через века, чтобы я увидела то, что должна увидеть.

Проклятие.

Оно было красивым. Я никогда не думала, что проклятие может быть красивым, но это — да. Слова складывались в венки, в кружева, в узоры, которые хотелось рассматривать часами. Каждая руна была выведена с такой любовью, с такой болью, что у меня защипало в глазах. Моргана ненавидела своего мужа. Не просто ненавидела — она выплёвывала эту ненависть на страницы капля за каплей, смешивая с собственной кровью, чтобы каждое слово дышало, чтобы каждое слово жило.

А потом я нашла её.

«Родовое проклятие Бейвудов: Вдовий венец».

Страница была вырвана из середины гримуара и аккуратно вложена обратно, будто кто-то пытался спрятать её, но не решился уничтожить. Я провела пальцем по краю — бумага была рваной, неровной, но чья-то заботливая рука вставила её обратно на шёлковые ленты.

И я прочитала.

> «И будет так: ни один мужчина из рода Бейвуд не познает счастья в браке, ибо жена его умрёт в первую брачную ночь от его же руки, а дитя его родится мёртвым, или родится живым, но умрёт до первого крика. Проклятие сие будет длиться, пока не явится жена, которая проклянёт мужа искренне, всей душой, всей кровью, всем своим существом, и умрёт от его руки прежде, чем проклятие коснётся её. Ибо только смерть, добровольная и невольная одновременно, способна разорвать круг. Только ненависть, смешанная с кровью, породит любовь новую. Только Вдовий венец — удел тех, кто выходит за Бейвуда…»

Дальше текст был залит чем-то тёмным, въевшимся в пергамент насквозь. Не чернила. Не кровь. Что-то гуще, чернее, злее. Только несколько слов можно было разобрать в конце:

> «…проклянет мужа искренне и умрёт от его руки».

Я стояла и смотрела на эту страницу, и мир вокруг меня перестал существовать.

Библиотека пропала. Свечи, которые я могла бы зажечь щелчком пальцев, не вернулись. Тьма сгустилась до состояния кипящей смолы, и только страница в моих руках горела алым, освещая моё лицо с нижнего ракурса, как в кошмарах.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянёт мужа искренне и умрёт от его руки.

Я перечитала эту фразу пять раз.

Десять.

Пока буквы не начали расплываться и складываться в другие слова. Умрёт от его руки. Искренне проклянёт. Смерть добровольная и невольная.

Николас Бейвуд. Мой жених. Граф, который навестил моего отца за месяц до его смерти. Граф, который улыбался так мягко, так печально, когда смотрел на мой портрет в гостиной. Граф, который, как сказала мать, «предложил невероятно щедрые условия брачного договора».

Он искал жену.

Не для любви.

Не для наследника.

Для ритуала.

Я засмеялась.

Тихий, сначала дрожащий смех вырвался из моей груди, как зверёк из клетки, и понёсся по пустой библиотеке, отражаясь от каменных сводов, умножаясь, превращаясь в эхо, которое звучало уже не как смех, а как плач.

— Леди Азалия?

Голос Торнтона. Снова. Но на этот раз он звучал встревоженно. Должно быть, тьма в библиотеке была видна даже из коридора.

— Всё в порядке, Торнтон, — ответила я, и мой голос не дрожал. Совсем. — Я просто зачиталась.

— Свечи…

— Я сама их загасила. Мне нужна была тишина.

Ложь. Но убедительная. Я закрыла книгу, и та снова стала просто старой, тёплой, живой вещью в моих руках. Я прижала её к груди, и мне показалось, что я чувствую сердцебиение. Не моё. Её. Книги. Морганы. Того проклятия, которое теперь знало моё имя.

Я вышла из «Крыла Мёртвых Имён» быстрым шагом, почти бегом. Торнтон попятился, увидев моё лицо.

— Ваша милость, вы бледны как смерть.

— Свадебное волнение, — ответила я, проходя мимо него. — Передай матери, что я спущусь через десять минут. Скажи, что я буду в красном.

— Но традиция требует белого…

— Традиция, Торнтон, — я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза, — это способ мёртвых управлять живыми. А я пока ещё жива.

Он не нашёл, что ответить.

В моей комнате служанки уже приготовили платье — белое, воздушное, с кружевами, которые моя прабабка плела сорок лет для своей внучки, а та умерла в родах, так и не надев его. Кружево было красивым. Мёртвым, но красивым. Я смахнула его с кровати на пол и села на край, положив книгу на колени.

— Девушки, — сказала я, — оставьте меня. Я оденусь сама.

— Но ваша милость, матушка-графиня…

— Моя мать, — я подняла на них глаза, и они умолкли, — может поцеловать меня в лоб перед алтарём. А сейчас — вон.

Они выбежали, путаясь в юбках.

Я осталась одна.

И тогда я снова открыла книгу.

Я искала. Листала страницу за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием. Бейвуды были богаты на проклятия — их род проклинали семь раз, и каждый раз по-новому. Но только одно проклятие называлось «Вдовьим венцом». Только одно требовало смерти жены.

В конце главы я нашла приписку. Другим почерком, более твёрдым, мужским, сделанную поверх крови Морганы чёрными чернилами, которые въелись в пергамент так глубоко, что прожгли его насквозь:

> «Проклятие Вдовьего венца не имеет срока давности. Оно активно до сих пор. В 1248 году пятый граф Бейвуд пытался обмануть проклятие, женившись на женщине, которую не любил, надеясь, что она не сможет проклясть его искренне. Она прокляла. Умерла. В 1312 году седьмой граф женился на ведьме — думал, она сможет снять проклятие силой. Проклятие сожрало ведьму заживо, а граф сошёл с ума. В 1441 году девятый граф выбрал жену-ребёнка, надеясь, что её детская душа не способна на искреннюю ненависть. Девочка прокляла его, когда он вошёл к ней в спальню. Ей было двенадцать. Он умер от её проклятия через три дня после её смерти».

Я закрыла книгу.

Медленно. Аккуратно. Положила её на кровать рядом с собой и уставилась в стену.

Николас Бейвуд знал это.

Он знал всё это, когда пришёл к моему отцу. Знал, когда смотрел на мой портрет. Знал, когда подписывал брачный договор. Он выбрал меня не потому, что я красивая, не потому, что я богата, не потому, что мой род древний.

Он выбрал меня, потому что я — Файервид.

Потому что наш дар — чувствовать правду.

Потому что я, если буду искренней до конца, смогу проклясть его так сильно, так честно, так по-настоящему, что проклятие наконец сработает и умрёт вместе со мной.

Он не просто хотел принести меня в жертву.

Он хотел, чтобы я была идеальной жертвой.

Я встала.

Подошла к зеркалу.

В нём отражалась девушка девятнадцати лет, с медными волосами, которые вились сами собой, сколько их ни выпрямляй щипцами, с зелёными глазами, которые отец называл «болотными» (и это был комплимент), с родинкой у левого крыла носа, которую я ненавидела, потому что она делала меня похожей на крестьянку.

Сегодня вечером эта девушка станет графиней Бейвуд.

Завтра утром она, возможно, будет мёртва.

Я сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладони до крови, и эта боль — живая, теплая, настоящая — вернула меня из мира ужаса в мир ярости.

Ярость. Вот что я чувствовала вместо страха.

Не холодный, липкий страх перед смертью. Нет. Горячая, обжигающая ярость, которая поднималась из живота в грудь, из груди в горло, и требовала выхода. Ярость на отца, который продал меня, даже не спросив. Ярость на мать, которая называла это «выгодной партией». Ярость на Николаса Бейвуда, который посмотрел на мой портрет и решил, что я — хороший материал для жертвоприношения.

Ярость на себя за то, что я не видела этого раньше.

— Ты будешь жить, Азалия де Файервид, — сказала я своему отражению. Голос мой был тихим, но в нём звучал металл. — Ты будешь жить не потому, что он этого захочет. Ты будешь жить, потому что ты умнее, хитрее, злее и сильнее, чем любой проклятый граф с его проклятым проклятием.

Я подошла к гардеробу.

Белое платье валялось на полу, где его бросили служанки. Я перешагнула через него, как через труп, и достала с самой дальней вешалки другое.

Красное.

Платье, которое я надевала только раз в жизни — на бал в честь моего совершеннолетия, когда отец ещё был жив и гордился мной. Красное, как драконья кровь. Красное, как венчальные свечи. Красное, как будущее, которое я собиралась вырвать у судьбы зубами.

Я надела его сама. Застегнула крючки на спине, затянула шнуровку на талии, вложила ножны с тонким кинжалом в потайной карман сбоку (женщины из рода Файервид носили оружие с четырнадцати лет, и это не было секретом). Волосы я оставила распущенными — пусть знает, что идёт не на поклон, а на войну.

Гримуар Морганы Бейвуд я взяла с собой.

Это была безумная идея — тащить проклятую книгу на собственную свадьбу. Но я чувствовала: она нужна мне. Как свидетель. Как оружие. Как напоминание о том, что я видела правду, и эта правда спасёт меня или убьёт, но я не умру слепой.

Коридоры замка Файервид были полны гостей.

Тётушки ахали, глядя на моё платье. Кузины шушукались, прикрывая рты веерами. Двоюродный брат Альберт, пьяный в стельку ещё до начала церемонии, попытался обнять меня за талию, но я отпихнула его локтем так, что он врезался в колонну.

— Азалия! — прошипела мать, подлетая ко мне. Её лицо было красным от гнева. Её платье — синим, цветом дома Бейвуд, что было оскорблением для Файервидов, но она демонстрировала лояльность новому зятю. — Что на тебе надето? Где белое? Где кружево? Где…

— Белое — цвет смерти в нашем роду, матушка, — сказала я спокойно. — Или ты забыла, как прабабка умирала в родах в этом кружеве? Я не хочу оскорблять её память.

Мать открыла рот, закрыла, открыла снова. Она не нашла аргументов. Наш род действительно считал белое траурным, но за последние сто лет эта традиция превратилась в пыльный факт из хроник, который никто не соблюдал.

— Граф Бейвуд будет недоволен, — сказала она наконец.

— Граф Бейвуд, — я взяла мать за плечи и посмотрела ей в глаза, те самые глаза, цветом похожие на мои, но более тусклые, уставшие от жизни с покойным отцом, — получит то, что заслужил. А заслужил он меня. Со всеми моими странностями.

Я поцеловала её в щеку и пошла к Драконьему залу.

За моей спиной эхом разнёсся шёпот.

Я шла медленно. Так, чтобы все видели. Так, чтобы каждый гость, каждый слуга, каждый шпион, которого Бейвуд наверняка внедрил в наш замок, запомнили: Азалия де Файервид идёт к алтарю не как жертва.

Как воин.

Драконий зал был украшен в цвета Бейвудов — синий и серебряный. Сверкающие гобелены скрывали древние фрески с изображением наших огненных предков. Чьи-то умные руки убрали гербы Файервидов со стен, заменив их вензелями нового графа. Даже трон моего отца был накрыт синим бархатом.

Я вошла под аккомпанемент органа.

Музыка была красивой, торжественной, но у меня в ушах пульсировала только одна мелодия — звук моей собственной крови, стучащей в висках.

Гости расступились.

И я увидела его.

Николас Бейвуд стоял у алтаря, и в первое мгновение я подумала, что проклятие уже начало пожирать его. Он был слишком бледен для живого человека — кожа отливала серым, как у рыбы, вытащенной из глубины. Тени под глазами напоминали синяки. Но глаза… глаза были живыми. Ярко-синими, как море в шторм, и они смотрели на меня так, будто я была солнцем, которое он не видел тысячу лет.

Он не отводил взгляда.

Это было странно. Горько. Страшно.

Если бы он смотрел на меня как на вещь, как на приз, как на ступеньку к снятию проклятия — мне было бы легче. Я бы знала, как себя вести. Холодно, надменно, с достоинством идиотки, которую продали за земли и руду.

Но он смотрел… нежно.

Как смотрят на то, что боится разбить.

— Леди Азалия, — сказал он, когда я подошла к алтарю, и голос его был низким, хрипловатым, будто он не спал несколько ночей. — Вы прекрасны. Я не ожидал красного.

— Я люблю сюрпризы, милорд, — ответила я, не улыбнувшись. — Надеюсь, вы их тоже любите.

Он моргнул. Только раз.

— С вами, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — я готов полюбить даже сюрпризы.

Вот это было уже слишком.

Я почувствовала, как моё лицо теплеет, и ненависть к себе за эту предательскую краску вспыхнула ярче ненависти к нему. Как он смеет? Как смеет говорить такие слова, зная, что ведёт меня на смерть? Как смеет играть в нежность, когда за его спиной — триста лет проклятий и трупов?

Священник начал церемонию.

Я не слушала. Я смотрела на Николаса в упор, изучая каждую морщинку у его глаз (ранние, слишком ранние для его возраста — проклятие старило его), каждый шрам на его руках, которые он сложил на груди (шрамы меча, когтей, огня — воин, настоящий воин, и он не мог бы убить меня голыми руками, ему понадобилось бы оружие), каждый седой волосок на его висках (ему было тридцать два, а выглядел он на сорок пять).

— Будете ли вы, леди Азалия де Файервид, — спросил священник, — брать в мужья графа Николаса Бейвуда, и быть ему верной женой, в горе и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Буду, — сказала я.

Слишком быстро.

Слишком твердо.

Николас вздрогнул, и я заметила это.

— А вы, граф Николас Бейвуд, — священник повернулся к нему, — берёте ли в жёны леди Азалию де Файервид, и будете ли ей верным мужем, защитником и опорой до конца ваших дней?

Николас молчал.

Три секунды.

Четыре.

В зале стало тихо. Даже орган умолк, и музыкант озадаченно смотрел на свои ноты, будто они могли объяснить заминку.

— Граф Бейвуд? — переспросил священник.

Николас перевёл взгляд с моих глаз на священника, потом снова на меня. И в этот короткий миг я увидела на его лице такое чудовищное, такое искреннее страдание, что у меня перехватило дыхание.

Он не хотел этого делать.

Он не хотел жениться на мне.

Он хотел? Не хотел? Я запуталась.

— Беру, — сказал он наконец, и его голос сорвался. — Беру, клянусь, и буду верен ей до конца… дней.

Не «до конца своих дней». «До конца дней» — без местоимения. Будто он не знал, чьи дни кончатся первыми.

Кольцо, которое он надел на мой палец, было холодным.

Не прохладным, как металл зимой. Холодным, как прикосновение мертвеца.

Я знала, что так чувствуется проклятие.

Поцелуй был формальным. Он наклонился, коснулся губами моей щеки — не губ, щеки, будто боялся испачкать меня своей смертью. И в этом жесте была такая боль, что мой кулак сжался под платьем так сильно, что кинжал в потайном кармане чуть не выскользнул из ножен.

Нет.

Никакой жалости.

Он привёл меня сюда, чтобы убить. Всё остальное — театр. Светская игра. Умная ложь, которую мужчины вроде него используют, чтобы заставить женщин подчиняться.

Пир был роскошным, но я не помню вкуса еды.

Я сидела рядом с мужем (мужем! как странно звучало это слово, как чужеродно) и пила вино, которое мне подносили. Одно за другим. Я не пьянела — Файервиды не пьянели от вина, только от правды.

Николас почти не прикасался к еде. Он смотрел на меня. Всё время. Даже когда говорил с соседом слева, его глаза возвращались ко мне, как корабли в гавань.

— Леди Азалия, — сказал он в какой-то момент, когда гости отвлеклись на спор двух генералов о стоимости похода на юг. — Вы не спросили меня о брачной ночи.

— А должна была? — я повернулась к нему, и наши лица оказались слишком близко. Я чувствовала его дыхание — горячее, с лёгким запахом мяты и чего-то ещё, древесного, глубокого. — Я думала, вы сами скажете, когда придёт время.

Он опустил глаза.

— Брачной ночи не будет, — сказал он глухо. — Не сегодня. Не завтра. До тех пор, пока вы не скажете сами, что готовы.

Это была ловушка?

Я напряглась, просчитывая варианты. Отказ от брачной ночи означал отсрочку. А отсрочка — это время, чтобы найти способ выжить. Но зачем ему отсрочка? Если проклятие требует моей смерти и моего проклятия, чем быстрее, тем лучше. Откладывая, он только продлевал свои страдания.

— Почему? — спросила я прямо.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Потому что я не хочу, чтобы вы меня ненавидели, — сказал он наконец. — И так знаю, что уже ненавидите.

— Вы ошибаетесь, милорд.

Он поднял бровь.

— Я вас не ненавижу, — продолжила я. — Ненависть — это слишком сильное чувство для человека, которого я вижу второй раз в жизни. Я вас опасаюсь. Это другое.

— Опасаетесь? — он усмехнулся, горько. — Чего именно, Азалия? Что ударю? Что унижу? Что запру в башне?

— Что убьёте, — ответила я.

Это был камень.

Пробный.

Я бросила его в темноту и ждала всплеска.

Николас побелел.

Не побледнел — побелел. Мгновенно, как полотно, как мел, как снег, выпавший в июле. Его руки, лежавшие на столе, задрожали, и он спрятал их под столом, чтобы никто не видел.

— Кто вам сказал? — прошептал он.

Никто.

Я прочитала в вашей проклятой книге, которую вы, идиот, забыли в моей библиотеке.

Но я не сказала этого.

— Просто женская интуиция, милорд, — улыбнулась я. — Говорят, она никогда не ошибается.

Пир закончился далеко за полночь.

Меня проводили в выделенные мне покои — не супружескую спальню, а отдельную комнату в западном крыле. Это было странно. И правильно. И пугающе одновременно. Потому что если он и правда не собирается приходить ко мне ночью, то когда он меня убьёт? Завтра? Через неделю? Через месяц прямо на прогулке?

Я ждала.

Сидела на кровати, положив гримуар перед собой, и ждала, когда тишина станет полной.

Свечи догорали.

Гости разошлись. Слуги убрали посуду. Даже мыши в стенах замолкли, будто чуяли, что сейчас случится что-то важное.

Я открыла гримуар на странице «Вдовьего венца» и прочитала его снова.

Медленно. Вслух. Чтобы слова вошли в меня, стали частью меня, отпечатались на моей душе как клеймо.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки.

Николас Бейвуд будет моим мужем.

Николас Бейвуд хочет, чтобы я прокляла его.

Николас Бейвуд убьёт меня.

Я провела пальцем по строчкам, где говорилось о том, что предыдущие жёны умирали в первую брачную ночь. Все. Без исключения. Все проклинали мужей. Все умирали.

Кроме одной.

Я нашла пометку на полях, сделанную рукой Морганы:

> «Шестая жена графа Родерика не прокляла его. Она не умела ненавидеть. Она была святой, дурочкой или просто любила его — я не знаю. Но она не прокляла. И она не умерла от его руки. Она умерла от чумы через три года, родив ему здорового сына. Проклятие не тронуло его, пока она была жива. Оно вернулось с её смертью. Значит, есть способ — не проклинать. Любить. И жить. Но кто из нас способен полюбить Бейвуда добровольно?»

Я захлопнула книгу.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в зубах.

Не проклинать.

Любить.

Жить.

Три простых слова, которые звучали как издевательство.

Я не любила Николаса Бейвуда. Я его почти не знала. Я видела его дважды — на портрете и у алтаря. Он был красив той больной, измученной красотой, которая привлекает тех, кто хочет кого-то спасти. Но я не была спасателем. Я была жертвой, которую продали на заклание.

Но что, если…

Что, если я могу выиграть?

Что, если сыграть в его игру по своим правилам?

Что, если я не буду проклинать его?

Что, если я сделаю вид, что смирилась? Что, если я притворюсь, что полюбила его? Что, если я дам ему то, за чем он пришёл — тепло, участие, нежность, ложные признания в вечной преданности — и тем самым оттяну момент, когда ему придётся меня убить?

Но он убьёт меня всё равно.

Раньше или позже.

Проклятие не ждёт. Оно ест его заживо. И чем дольше я живу, тем больше он страдает. В какой-то момент боль пересилит, и он возьмёт нож. Или меч. Или прикажет палачу.

Что тогда?

Я встала с кровати и подошла к окну.

Луна была полной, холодной, равнодушной. Она смотрела на замок Файервид так же, как смотрела на замок Бейвуд, на все замки мира, где творилось зло под видом добра.

Я прижала ладонь к стеклу.

— Ты проиграл, Николас, — сказала я луне. — Ты думал, что нашёл идеальную жертву. Ты думал, что я буду проклинать тебя от страха, от боли, от отчаяния. Ты думал, что я умру, как все предыдущие дуры, ненавидя тебя до последнего вздоха.

Я повернулась к гримуару.

— Но я не буду тебя проклинать.

Слова вырвались из меня как выдох, как молитва, как проклятие.

— Я сделаю так, что ты захочешь, чтобы я прокляла тебя. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о ненависти. Я сделаю так, что ты сам откажешься от проклятия, потому что я стану для тебя страшнее любого проклятия.

Я взяла гримуар, подошла к камину и посмотрела на огонь.

В моей голове рождался план.

Не план мести. Не план выживания.

План игры.

— Ты хотел получить жену, которая проклянёт тебя, — я улыбнулась, и в этой улыбке было столько тьмы, что огонь в камине, казалось, дрогнул. — Ты её получишь. Но не так, как ты думаешь. Я прокляну тебя, Николас Бейвуд. Я прокляну тебя моим безразличием, моей холодностью, моей фальшивой любовью, от которой у тебя будут кишки завязываться в узлы. Я прокляну тебя каждым днём, когда ты будешь смотреть на меня и понимать, что не можешь иметь меня по-настоящему. Я прокляну тебя каждым утром, когда я буду здороваться с тобой как с чужим. Я прокляну тебя каждым поцелуем в щеку, который ты вынужден будешь принимать как подачку.

Я закрыла глаза.

И произнесла клятву.

Не вслух, как просили того старые маги. Не на крови, как требовали традиции. Я произнесла её в своей голове, в своей душе, в каждой клетке своего тела, которая сжималась и разжималась в такт ударам проклятого кольца на моём пальце:

«Ты получишь проклятую жену, граф. И проклятие, и жену, и мою месть — сполна».

В камине взвыло пламя, и книга на кровати захлопнулась сама собой.

Я открыла глаза.

В отражении оконного стекла я увидела не девушку, которая боялась своей свадебной ночи. Я увидела женщину, которая решила сама выбирать, когда ей умирать.

И это был не сегодня.

Не завтра.

Не в этом году.

Николас Бейвуд мог ждать своего спасения вечность.

Но я была Азалией де Файервид.

А Файервиды не спасают.

Они сжигают дотла.

***

За дверью моей комнаты, прижавшись лбом к холодному камню, стоял Николас Бейвуд.

Он всё слышал.

Каждое слово.

Каждое обещание.

Каждую угрозу, которую его жена шептала ночи, чужой и враждебной.

Он не знал, что она нашла гримуар. Не знал, что она прочитала проклятие. Не знал, что она строила планы его уничтожения.

Но он знал одно:

Он любил её.

Любил с того самого момента, как увидел её портрет в гостиной Файервидов. Любил её медные волосы, её болотные глаза, её родинку у носа, её гордую осанку и её презрительный взгляд. Он знал, что это безумие — любить женщину, которую, возможно, придётся убить, чтобы спасти. Он знал, что проклятие не прощает слабости. Он знал, что каждый день рядом с ней будет приближать его смерть или её.

Но он также знал, что теперь, когда она поклялась мстить, у него не осталось выбора.

Он войдёт к ней завтра утром с улыбкой.

Будет пить с ней чай.

Будет дарить ей цветы.

Будет ждать, когда она полюбит его.

А когда поймёт, что этого не случится…

…тогда он сам попросит её проклясть его.

И умрёт с её именем на губах.

Николас отклеился от стены и пошёл в свои покои, оставляя за спиной дверь, за которой его жена клялась в мести.

Они оба не знали, кто из них в этой истории монстр.

Но оба готовы были идти до конца.

Глава 1

Я не хотела смотреть на него.

Я твердила себе это с самого утра, когда служанки подняли меня затемно, когда они поливали меня водой с лавандой (традиция Файервидов — невеста должна пахнуть чистой печалью), когда они вплетали в мои волосы алые ленты (традиция Бейвудов — красный цвет отпугивает демонов брачной ночи), когда моя мать вошла в комнату с таким лицом, будто шла на собственные похороны.

Я повторяла это как молитву. Как заклинание. Как проклятие.

Не смотри на него. Не смотри на него. Не дай ему увидеть твои глаза.

Потому что глаза — это самое опасное оружие женщины.

Отец учил меня этому, когда мне было двенадцать, и он впервые взял меня на охоту. «Запомни, Азалия, — сказал он, натягивая тетиву на своём огромном луке, таком большом, что я тогда не верила, что человек может его удержать. — Мужчина может врать ртом. Может врать лицом. Может врать даже сердцем. Но его глаза не врут никогда. И твои глаза тоже. Так что когда встретишь врага — опусти взгляд. Или выколи ему глаза, чтобы он не прочитал твои».

Я не собиралась выкалывать глаза Николасу Бейвуду.

По крайней мере, не сегодня.

Поэтому я опустила взгляд.

В зал для церемоний я вошла с низко опущенной головой, как того требовал обычай, когда невесту ведут к алтарю без её согласия. Обычай был древним, унизительным и совершенно идиотским, но мать настаивала: «Ты должна показать, что подчиняешься воле семьи, Азалия. Иначе весь двор решит, что ты радуешься этому браку».

Я не радовалась.

Я не подчинялась.

Я просто не хотела смотреть на человека, который, возможно, станет моим убийцей.

Я шла по синему ковру, между рядами гостей, чьи взгляды сверлили мою спину как буравчики. Я слышала шёпот — «какое красное платье», «она сошла с ума», «Бейвуд не допустит такого оскорбления», «говорят, он уже убил двух жен, ты не знала?», «не двух, одну, вторая умерла от чумы», «от чумы, которая появилась в его замке как раз после свадьбы, ты веришь в совпадения?».

Я не верила в совпадения.

Я верила в проклятия.

Двадцать шагов до алтаря. Девятнадцать. Восемнадцать. Я считала их, как заключённый отсчитывает секунды до казни. Мои туфли — синие, в цвет дома Бейвуд — скользили по ковру, и мне казалось, что я иду по замёрзшей реке.

Семнадцать. Шестнадцать.

— Невеста приближается, — провозгласил распорядитель, и орган грянул так громко, что у меня заложило уши.

Пятнадцать.

Я подняла глаза.

Я не хотела. Я клялась себе, что не сделаю этого. Но что-то — любопытство, глупость, то самое женское проклятие, которое заставляет нас искать опасность лицом к лицу — заставило меня поднять голову.

И я увидела его.

Николас Бейвуд стоял у алтаря, и даже на расстоянии двадцати шагов он казался огромным.

Я не преувеличивала. Я видела много высоких мужчин — мой отец был шести футов ростом, дядя Артус — шесть и два дюйма, капитан стражи Торн — почти семь. Но Николас был другим. Он был не просто высоким — он был массивным. Широкие плечи обтягивал синий камзол с серебряной вышивкой, и под этой тканью угадывались мышцы, которые не заработаешь в салоне фехтования. Это были мышцы воина. Тяжеловооружённого рыцаря, который не просто машет мечом на турнирах, а рубит головы на настоящей войне.

Его лицо было… трудно сказать красивым. Слишком жёстким. Слишком резким. Скулы выступали так сильно, что казались вырубленными из камня топором. Челюсть — квадратная, волевая, с лёгкой щетиной, которую не сбрили даже для свадьбы (или сбрили, но она отросла за время церемонии — настолько быстро росли его волосы). Нос с небольшой горбинкой — перелом, который плохо сросся, но его не стали исправлять магией. И шрамы. Три шрама на левой щеке, один над правой бровью, ещё один — на подбородке, белый, тонкий, почти незаметный издалека.

Но самое страшное были его глаза.

Ярко-синие.

Не голубые, как небо, и не серо-синие, как море в пасмурный день. Настоящие, глубокие, почти неестественные синие глаза, которые смотрели на меня в упор, не мигая, не отводя взгляда, как у хищника, который выбрал добычу.

И в этих глазах не было ничего.

Ни радости. Ни надежды. Ни страха. Ни даже обычного человеческого любопытства.

Пустота.

Ледяная, бесконечная пустота, которая хуже любой ненависти. Потому что ненависть — это чувство. Ненависть можно использовать. Ненависть можно направить, разжечь, обратить против врага. Но пустота… пустота означала, что я для него не человек. Не жена. Не женщина. Вещь. Инструмент. Деталь в механизме, который он собирался привести в действие.

Я вспомнила страницу из гримуара. «Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки».

Он смотрел на меня как на нож, который воткнёт в своё сердце, чтобы вырезать проклятие.

— Леди Азалия, — сказал он, когда я подошла к алтарю на расстояние одного шага, и его голос оказался таким же, как его глаза — низкий, ровный, безжизненный. — Вы пришли.

— Меня привели, милорд, — ответила я, тоже без улыбки. — Разница существенная.

Он моргнул.

Только раз.

И в этом моргании мелькнуло что-то — тень эмоции, которую я не успела прочитать. Боль? Удивление? Гнев?

А потом пустота вернулась.

— Встаньте рядом, — сказал он, и это прозвучало как приказ, а не как приглашение.

Я встала рядом.

И только тогда, когда мои плечи почти касались его локтя, я поняла, насколько он был огромен. Я не считала себя маленькой — пять футов и семь дюймов, рост для женщины выше среднего. Но Николас возвышался надо мной, как башня над полем боя. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо, и это было унизительно.

Или так задумано?

Священник начал читать молитвы.

Я не слушала его. Я изучала Николаса боковым зрением, тем неуловимым женским взглядом, который мужчины не замечают, даже когда он буквально прожигает в них дыры.

Седые волосы на висках.

Это было первое, что я заметила, когда приблизилась. Ему было тридцать два — я знала это из брачного договора, где возраст жениха указывался с маниакальной точностью. В тридцать два года у нормального мужчины не бывает седины на висках. У моего отца первая седина появилась в сорок пять. У дяди Артуса — в пятьдесят.

Но у Николаса виски были густо посеребрены, как у человека, пережившего не одну войну, не одну потерю, не одно горе. Проклятие, подумала я. Оно ест его. Живого. Старит его изнутри, и седина — только первая примета. Что дальше? Сморщенная кожа? Слепые глаза? Остановившееся сердце, которое всё ещё бьётся, потому что проклятие не даёт ему умереть?

Он должен был нравиться мне таким.

Больным. Уставшим. Полумёртвым.

Легче ненавидеть того, кто выглядит как живой мертвец.

Но почему-то седина на его висках заставила моё сердце сжаться.

Глупость. Жалость. Остатки тех чувств, которые я должна была выжечь в себе ещё вчера.

Я отвела взгляд.

— Будете ли вы, леди Азалия де Файервид, брать в мужья графа Николаса Бейвуда… — Священник бубнил слова, которые миллионы женщин произносили до меня, и миллионы пожалеют после.

— Буду, — сказала я.

Слишком быстро.

Я знала это. Я специально ответила раньше, чем он закончил вопрос, чтобы показать — мне всё равно. Это формальность. Сделка. Контракт между двумя домами, который скрепляется не любовью, а подписями и печатями.

Николас бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах снова мелькнуло что-то — на этот раз, кажется, удивление.

— А вы, граф Николас Бейвуд, берёте ли в жёны…

— Беру, — перебил он священника так же, как и я.

Мы оба сделали это.

Оба показали, что церемония для нас — пустая формальность.

Оба солгали, потому что я знала — для него эта церемония была вопросом жизни и смерти. Моей смерти.

Священник растерянно замолчал, перелистывая молитвенник. Он явно не ожидал, что жених и невеста будут соревноваться в том, кто быстрее скажет «да».

— Тогда, — пробормотал он, — кольца.

Кольца.

Сердце пропустило удар.

В гримуаре ничего не говорилось о кольцах. Но Моргана Бейвуд упоминала какой-то «Вдовий перстень» в своих заметках на полях. «Он холоден, как моя любовь к мужу. Он будет гореть на пальце каждой женщины Бейвуда, пока проклятие не будет снято. Или пока она не умрёт».

Я протянула руку.

Ладонью вверх.

Как просили.

Николас взял мою руку в свою, и я впервые ощутила его кожу.

Горячая.

Нет, не горячая — обжигающая. Его ладонь была такой тёплой, такой живой, такой пульсирующей жизнью, что я инстинктивно дёрнулась назад. Но он держал крепко — не больно, но неумолимо, как будто моя рука принадлежала ему уже сейчас.

— Не бойтесь, — прошептал он так тихо, что только я могла слышать. — Это не больно. Просто холодно.

— Я ничего не боюсь, — ответила я. — Кроме скуки.

Он не улыбнулся.

Кольцо, которое он достал из бархатной подушечки, было уродливым.

Я ожидала чего-то изящного — золота с рубинами, серебра с сапфирами, может быть, старого фамильного перстня с гербом Бейвудов. Но это кольцо было… грубым. Сделанным из тёмного металла, который я не могла определить. Не железо, не сталь, не обсидиан. Что-то чёрное, матовое, почти живое на вид, с единственным камнем — бесцветным, прозрачным, как слеза, застывшая в металле.

— Это металл, выкованный в час смерти первой графини Бейвуд, — сказал Николас, надевая кольцо мне на безымянный палец. — Его ковали из её обручального кольца и её крови. Он помнит.

Кольцо коснулось моей кожи.

И мир взорвался холодом.

Я не преувеличиваю. Я не использую метафоры. Я говорю буквально: в тот момент, когда кольцо скользнуло на мою фалангу, я перестала чувствовать тепло. Вообще. Всё тепло мира исчезло, будто кто-то выключил солнце. Моя кровь стала ледяной рекой. Мои кости — сосульками. Даже дыхание, выходящее из моих лёгких, казалось, превращалось в иней на моих губах.

Я замерла.

Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Николас сжал мою ладонь сильнее, и через это пожатие — горячее, живое, человеческое — тепло начало возвращаться. Медленно. По капле. Как вода в пересохший колодец.

— Дышите, — приказал он. — Дышите, Азалия.

Я вдохнула.

Воздух обжёг лёгкие, но это была хорошая боль — боль жизни, а не смерти.

Я выдохнула.

Тепло вернулось в мои пальцы.

— Что… — начала я, но он перебил.

— Потом. Не здесь.

Священник смотрел на нас с ужасом. Гости в зале замерли, не понимая, что происходит. Кто-то перешёптывался, кто-то крестился (хотя в этих землях никто не крестился уже двести лет), кто-то просто таращился на моё лицо, которое, должно быть, было белым как полотно.

— Обмен кольцами завершён, — сказал Николас громко, обращаясь ко всем. — Продолжайте церемонию.

Священник забормотал дальше, но я уже не слушала.

Я смотрела на кольцо.

Оно сидело на моём пальце как приговор. Чёрное, холодное, живое. Бесцветный камень в центре пульсировал слабым внутренним светом — то ли отражал свечи, то ли действительно горел изнутри.

— Почему оно такое холодное? — прошептала я, не поворачивая головы к Николасу.

— Потому что оно помнит, — ответил он. — И потому что вы ещё не согрели его.

— Я должна его согреть?

— Вы должны многое, графиня. Но об этом — после.

Графиня.

Он назвал меня графиней.

До этого момента я была леди Азалией. Дочерью. Товаром. Невестой. А теперь я стала графиней Бейвуд, и это слово повисло в воздухе между нами как топор, занесённый над моей шеей.

Церемония тянулась вечность.

Священник читал молитвы на трёх мёртвых языках, окроплял нас святой водой, которая шипела на моём платье как кислота (потому что красный краситель, которым я его покрасила, был магическим и реагировал на святость). Он обводил нас вокруг алтаря семь раз — традиция, которая означала семь смертных грехов, которые муж и жена должны простить друг другу (или не простить — тут мнения расходились).

Я уже не слушала.

Я смотрела на профиль Николаса и пыталась понять, что скрывается за его пустыми глазами.

Иногда мне казалось, что я вижу там боль. Иногда — усталость. Один раз, когда священник произнёс слово «любовь» — на древнем языке это звучало как «альва», музыкально и нежно — в глазах Николаса вспыхнуло что-то яркое, живое, почти отчаянное.

А потом погасло.

Он подавил это чувство.

Так же, как я подавляла свой страх.

— Можете поцеловать невесту, — сказал священник наконец, закрывая молитвенник с таким облегчением, будто только что избежал казни.

Поцелуй.

Вот оно.

В гримуаре не было ничего о поцелуе. Но традиция требовала, чтобы муж целовал жену на виду у всех, демонстрируя, что она отныне принадлежит ему. «Поцелуй собственника», — называли его в народе. Грубый, быстрый, часто — прямо поверх вуали, чтобы не видеть лица женщины.

Николас наклонился ко мне.

Он был таким высоким, что мне пришлось встать на цыпочки. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом мяты, меди и ещё чего-то древесного, глубокого, как лес в середине осени.

Его губы коснулись моей щеки.

Не губ.

Щеки.

Левой щеки.

Там, где у меня была родинка, которую я ненавидела.

Поцелуй был лёгким, почти невесомым — перышко, упавшее на кожу. Но он длился дольше, чем положено. Одно мгновение. Два. Три. Николас не убирал губ, и я чувствовала, как они вибрируют, будто он пытался что-то сказать, но не решался.

А потом он отстранился.

И в его глазах я увидела не пустоту.

Я увидела боль.

Настоящую, живую, незащищённую боль, которую он не мог скрыть, даже если бы захотел. Боль от того, что он должен был сделать. Боль от того, что не мог ничего изменить. Боль от того, что целует меня в щеку, потому что поцеловать в губы было бы слишком личным, слишком настоящим, слишком опасным.

— Да будет благословенен этот союз, — провозгласил священник, и грянул орган, и гости захлопали, и кто-то бросил в воздух цветы, и я стояла как дура с поцелуем на щеке, который горел огнём.

Пир был роскошным.

Столы ломились от яств — запечённые кабаны, лебеди в собственном соку, пироги с налимом, фрукты, которых не было в наших краях (привезённые по магии из южных королевств), вино всех цветов и возрастов, от молодого белого до столетнего красного, которое стоило больше, чем мой первый выезд.

Я не притронулась ни к чему.

Я сидела во главе стола, рядом с Николаем, и смотрела, как едят гости. Это было странное занятие — наблюдать за людьми, которые жуют, жуют, жуют, пытаясь заглушить голод, который не имел ничего общего с едой. Они были голодны по сплетням, по скандалам, по поводу поговорить о том, как бедная Азалия де Файервид вышла замуж за чудовище Бейвуда и теперь, наверное, плачет в подушку каждую ночь.

Я не плакала.

Я не собиралась давать им этого удовольствия.

— Вы не едите, — заметил Николас, отрывая кусок от хлеба. Он тоже почти не прикасался к еде — только хлеб и вода. Даже вино не пил, хотя ему подносили бокал за бокалом.

— Не голодна, — ответила я.

— Вы должны есть, — сказал он. — У вас впереди долгая дорога в Бейвуд. Три дня в карете.

— Я ем, когда хочу, милорд. А не когда приказывают.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось от желания опустить глаза.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я запомню.

— Что именно?

— Что вы не терпите приказов. Буду говорить просьбы.

Я моргнула.

Этого я не ожидала.

Мужья — особенно такие, как Николас Бейвуд — обычно не утруждают себя просьбами. Они приказывают. И ждут, что жёны будут повиноваться, как собаки на охоте. «Принеси то, подай это, раздвинь ноги, роди наследника, закрой рот, не позорь меня».

Но Николас сказал «просьбы».

Это была тактика?

Или правда?

Я решила не доверять ни тому, ни другому.

— Оставим этот разговор, — сказала я, отворачиваясь.

Гости пили за наше здоровье.

За моё здоровье пили особенно усердно — будто знали, как мало времени ему осталось.

После пира были танцы.

Традиция требовала, чтобы жених и невеста открыли бал. Первый танец — медленный, торжественный, под музыку, которую играют только на свадьбах высшей знати. Танец, в котором муж должен был показать, как он нежен с женой, а жена — как она послушна мужу.

Николас подошёл ко мне и протянул руку.

— Леди Азалия?

— Графиня Бейвуд, — поправила я. — Разве мы не обменялись титулами?

— Графиня Азалия, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то почти нежное. — Вы позволите пригласить вас на танец?

— Вы мой муж, милорд. У вас не спрашивают разрешения.

Я вложила свою руку в его, и снова ощутила этот жар — живой, пульсирующий, почти болезненный в своей интенсивности.

Мы вышли в центр зала.

Музыканты заиграли, и я узнала мелодию. «Осенний вальс» — старинная песня о любви, которая умерла до того, как началась. Иронично.

Николас положил одну руку мне на талию, второй взял мою ладонь.

— Я не умею танцевать, — сказал он вдруг.

— Что?

— Я не умею танцевать, — повторил он. — На войне не учат вальсу. Так что извините, если наступлю на ногу.

Я хотела съязвить — что-то вроде «ваши жёны, наверное, наступали вам на сердце, а вы переживаете о ногах», — но не успела. Он сделал шаг, и я поняла, что он не врал.

Николас Бейвуд, один из лучших военачальников севера, человек, который выиграл двенадцать сражений, не проиграв ни одного, не умел танцевать.

Он двигался неуклюже, тяжело, как медведь, которого заставили плясать на цепи. Его ноги путались в ритме, он то ускорялся, то замедлялся, и я в какой-то момент перестала следить за музыкой и начала просто вести его за собой.

— Направо, — шепнула я. — Нет, лево. Слушайте музыку, милорд, а не мои команды.

— Я не слышу музыки, — признался он. — Когда вы рядом, я слышу только ваше дыхание.

Я замерла.

Не потому, что эти слова были красивыми. Они были страшными. Потому что они звучали искренне.

Я подняла на него глаза и в который раз за сегодня увидела не пустоту, а что-то огромное, тёмное, болезненное, что он пытался спрятать за маской безразличия.

— Зачем вы женились на мне, милорд? — спросила я прямо.

Вопрос повис в воздухе как лезвие.

Музыка играла, гости кружились вокруг нас, не обращая внимания (или делая вид, что не обращают), а мы стояли в центре зала, и моя рука всё ещё лежала в его руке, и его ладонь на моей талии обжигала даже через плотную ткань платья.

— Затем, — сказал он медленно, — что вы — единственная, кто мог бы меня спасти.

— Или убить?

Он не ответил.

Но его рука на моей талии дрогнула.

— Танец окончен, — сказал он и отпустил меня.

Я осталась стоять в центре пустого круга, который расступился перед нами, и смотрела, как Николас Бейвуд уходит прочь — огромный, чёрный, хмурый, с сединой на висках, которую я теперь знала как след проклятия, которое он надеялся снять через мою смерть.

Или через мою любовь.

Я не знала, что выбрать.

Но я знала, что не позволю ему выбирать за меня.

Ночь наступила слишком быстро.

Гости разъехались, слуги убрали столы, музыканты ушли последними, унося свои инструменты и жалобы на то, что «эта свадьба была хуже похорон». Я сидела в выделенных мне покоях — не супружеской спальне, а отдельной комнате в восточном крыле, с видом на замёрзший сад — и смотрела на кольцо.

Оно больше не было холодным.

Пальцы согрели его за несколько часов носки, и теперь металл казался тёплым, почти живым. Но бесцветный камень пульсировал всё так же — мерно, спокойно, как второе сердцебиение, которое я не просила, но получила в придачу к титулу, мужу и проклятию.

Я думала о том, что сказал Николас перед танцем.

«Вы — единственная, кто мог бы меня спасти».

Что это значило?

Почему именно я?

Я была не самой красивой, не самой богатой, не самой магически одарённой (наш дар — чувствовать правду — был слабым и почти бесполезным в мире, где ложь правила балом). Я была просто девушкой, которую отец продал за северные земли и военный союз.

Или нет?

Я вспомнила лицо Николаса, когда он смотрел на меня во время церемонии. То, как его глаза оживали — на секунду, на две, на выдох — когда я говорила что-то резкое или неожиданное. То, как дрожала его рука на моей талии во время танца. То, как его голос сорвался на слове «спасти».

Он не хотел этого брака.

Он был вынужден на нём жениться.

Так же, как и я.

Разница была в том, что меня принудил отец, который хотел укрепить положение рода. А его — проклятие, которое требовало жертвы. Он был таким же пленником, как и я. Только его тюрьма была старше, темнее и голоднее.

Я ненавидела себя за эту мысль.

За то, что начинала видеть в нём не чудовище, а человека.

— Нет, — сказала я вслух. — Не поддавайся. Он убьёт тебя. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но он убьёт тебя, или проклятие убьёт его. Третьего не дано.

Я подошла к окну.

Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз кошки. Она смотрела на меня равнодушно, как смотрят на муравья, который ползёт по краю пропасти.

— Но что, если третье есть? — прошептала я. — Что, если можно жить, не любя и не ненавидя? Что, если можно просто… существовать? Рядом. Дышать одним воздухом. Не убивать друг друга по ночам?

Я покачала головой.

Глупости.

Мечты.

Я читала слишком много романов в детстве, когда няня засыпала, а я тайком забиралась в библиотеку и читала до рассвета истории о любви, которая спасает мир. В этих историях всегда было так просто: встретились, полюбили, победили зло, жили долго и счастливо.

В реальности не было ни долго, ни счастливо.

Были сделки, контракты, брачные договоры и кладбища, полные женщин, которые верили в любовь.

Я не хотела оказаться на том кладбище.

Я повернулась к кровати.

Гримуар Морганы Бейвуд лежал на подушке, открытый на странице «Вдовьего венца». Я не читала его сегодня — мне хватило вчерашнего. Но какая-то сила тянула меня к этой книге, заставляла перечитывать одни и те же строки, искать лазейки, которые не существовало.

Я подошла и села на край кровати.

Провела пальцем по строчкам.

«Проклятие Вдовьего венца спадёт только тогда, когда жена проклянёт мужа искренне и умрёт от его руки».

Искренне.

Ключевое слово.

Она должна проклясть его искренне. А если она не сможет? Если она не будет его ненавидеть?

Я вспомнила заметку Морганы о шестой жене, которая не прокляла мужа и прожила три года, пока не умерла от чумы. Три года. Не вечность, но достаточно, чтобы собрать силы, найти способ разорвать проклятие, сбежать, выжить.

Три года.

Я сжала край книги так сильно, что старый пергамент затрещал.

Три года — это много. Это тысяча дней. Это десять тысяч часов, чтобы придумать план. Даже если Николас Бейвуд самый терпеливый человек на свете, он не сможет ждать вечно. Проклятие сжирает его. С каждым днём он становится слабее, больнее, серее. В какой-то момент он сломается. И тогда он придёт ко мне с ножом.

Или с мольбой.

Я закрыла гримуар.

Положила его под подушку.

Легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где трещины складывались в карту незнакомых земель.

— Николас Бейвуд, — прошептала я в темноту. — Ты хотел жену, которая проклянёт тебя. Ты её получишь. Но не сегодня. И не так, как ты думаешь.

Я закрыла глаза.

И впервые за эту долгую, страшную, полную потерь неделю, я улыбнулась.

Не широко. Не радостно.

Но улыбнулась.

Потому что поняла: у меня есть время.

И у меня есть оружие, которое Николас Бейвуд не учёл.

Моё умение ждать.

В коридоре, привалившись спиной к стене, стоял Николас.

Он не подслушивал.

Ну, может быть, чуть-чуть.

Он просто стоял и смотрел на дверь, за которой его жена — его прекрасная, гордая, яростная жена — лежала на кровати в красном платье, сжимая в руках его родовой гримуар, которого у неё быть не должно было.

Он знал, что она нашла книгу.

Знал с той самой ночи, когда гримуар исчез из его покоев в замке Бейвуд и появился в библиотеке Файервид. Магия крови не лжёт — он чувствовал, где находится его наследие, как чувствует раненый зверь своё логово.

Он мог забрать книгу.

Мог сжечь её.

Мог спрятать так, чтобы никто не нашёл.

Но он не сделал этого.

Потому что хотел, чтобы Азалия знала правду. Хотел, чтобы она понимала, на что идёт. Хотел, чтобы у неё был выбор — даже если этот выбор иллюзорен, даже если оба пути ведут к одной и той же двери.

— Ты проклянёшь меня, Азалия, — прошептал он в пустоту коридора. — Я знаю. И я приму это. Но прежде чем ты это сделаешь… я попробую сделать так, чтобы ты меня простила.

Он оттолкнулся от стены и пошёл в свои покои.

Огромный. Хмурый. С серебряными нитями на висках.

И впервые за много лет, когда он шёл по тёмному коридору, его тень не отставала от него, не цеплялась за пятки, не шептала проклятий. Его тень молчала.

Потому что на этот раз у неё не было причин для угроз.

Её хозяин уже нашёл свою погибель.

И её звали Азалия.

Глава 2

Карета тряслась так, будто ехала не по дороге, а по полю, усеянному валунами.

Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как пейзажи за окном сменяют друг друга — от зелёных холмов Файервида до серых, выжженных равнин, которые отделяли наши земли от северных территорий Бейвудов. С каждым часом дороги природа становилась беднее, деревья — ниже и корявее, небо — тяжелее и свинцовее.

Будто сам мир предупреждал меня: ты едешь не в гости, ты едешь в ссылку.

Николас сидел напротив.

Молчал.

Он молчал уже шесть часов.

С того самого момента, как мы сели в карету на рассвете, он не произнёс ни слова. Даже когда я специально громко захлопнула дверцу. Даже когда я попросила кучера ехать быстрее (кучер послушался, и карету подбросило на ухабе так, что меня едва не выкинуло с сиденья). Даже когда я демонстративно достала из саквояжа книгу стихов и начала читать вслух — громко, с выражением, хотя знала, что он терпеть не может поэзию (этот факт мне сообщила моя горничная, которая подслушала разговор его камердинера).

Николас сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в окно.

Его профиль был высечен из гранита. Плечи — как скалы. Камзол — синий, в тон его глаз, но сами глаза сейчас казались серыми из-за тусклого света, пробивающегося сквозь затянутое облаками небо.

Он не смотрел на меня.

Совсем.

Даже когда я чихнула — три раза подряд, громко и фальшиво (аллергия на пыль в обивке кареты была настоящей, но я могла бы подавить чихание, если бы захотела), он не повернул головы.

Только его пальцы дрогнули.

Правый указательный — один раз, коротко, будто дёрнулась струна.

Я заметила это.

Файервиды замечают такие вещи.

— Милорд, — сказала я наконец, нарушая тишину, которая стала плотной, как смола. — Вы собираетесь молчать всю дорогу?

Он повернул голову. Медленно. Так, будто его шею сковал артрит.

— Я не люблю болтать без дела, графиня.

— А я не люблю сидеть в карете с живым мертвецом, — парировала я. — Раз уж мы оба оказались в ситуации, которая не нравится ни одному из нас, могли бы хотя бы попытаться сделать её сносной. Например, поговорить о погоде.

Николас посмотрел на окно. За ним моросил дождь — мелкий, противный, ледяной.

— Идёт дождь, — сказал он.

— Блестящее наблюдение, милорд. Вы, наверное, много часов тренировались, чтобы достичь такого уровня проницательности.

— Я тренировался выживать, графиня. А не остроумие.

Он снова отвернулся к окну, и я поняла, что разговор окончен.

Нет. Не так.

Разговор даже не начинался.

Я скрестила руки на груди и уставилась в его спину (потому что он сидел ко мне боком, и я видела его широкую, обтянутую сукном спину, такую живую, тёплую, человеческую — почему я вообще обращаю внимание на такие глупости?).

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Каменным.

Он помолчал.

— Я такой, какой есть.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите сегодня, графиня.

Я хотела взорваться. Хотела закричать на него, бросить в него книгой (стихи дядюшки Олдриджа были ужасны, и я не пожалела бы о их потере), выпрыгнуть из кареты на полном ходу и побежать обратно в Файервид, даже если бы это заняло три дня.

Но я сдержалась.

Я — Азалия де Файервид, теперь уже Бейвуд — не кричу на мужчин. Не потому, что это неприлично. Потому что крик — это слабость. Слабость показывает, что тебя задели. А я не хотела, чтобы Николас Бейвуд знал, что он может меня задеть.

Поэтому я улыбнулась.

Холодно, вежливо, той улыбкой, которую моя мать называла «маска светской львицы».

— Как скажете, милорд.

И замолчала.

Тоже.

Дорога заняла три дня.

Мы останавливались в придорожных трактирах, грязных и пропахших кислым пивом. Николас каждый раз снимал для меня отдельную комнату — лучшую, какую мог найти — и сам проверял замки на дверях, а потом стоял в коридоре до тех пор, пока я не гасила свечи.

Я слышала его шаги.

Тяжёлые, мерные, как маятник.

Он ходил взад-вперёд по коридору, и скрип половиц под его сапогами был единственной музыкой, которая убаюкивала меня на ночь.

Я ненавидела себя за то, что эта музыка меня успокаивала.

На второй день я решила, что молчание душит меня.

Мы снова ехали через серую равнину, и дождь всё лил и лил, и я чувствовала, как моё терпение трещит по швам.

— Расскажите мне о проклятии, — сказала я прямо.

Николас, который дремал (или делал вид, что дремлет — его дыхание было слишком ровным для сна), открыл глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не та тема, которую обсуждают в карете.

— А где её обсуждают?

— Нигде.

Я подалась вперёд.

— Милорд, я ваша жена. Я живу в вашем доме. Я ношу ваше кольцо. Если проклятие имеет ко мне отношение — а я подозреваю, что имеет, иначе зачем бы вам было на мне жениться — то я имею право знать правду.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он снова ушёл в свою каменную непроницаемость.

А потом он сказал:

— Вы умрёте, если узнаете.

— Я умру, если не узнаю, — ответила я. — По крайней мере, первый вариант даёт мне возможность подготовиться.

Он посмотрел на меня.

Впервые за два дня — по-настоящему посмотрел. Не мельком, не краем глаза, а в упор, прожигая, сканируя, изучая.

— Я не хочу вашей смерти, Азалия, — сказал он, и его голос впервые за всё время потерял свою каменную ровность. В нём появилась трещина. Маленькая. Тонкая. Почти незаметная.

— Тогда зачем вы на мне женились?

Он не ответил.

Только сжал челюсть так сильно, что желваки заходили под кожей.

— Мы приедем завтра утром, — сказал он. — Отдохните.

И снова закрыл глаза.

Я смотрела на него и думала:

Он боится. Не меня. Не проклятия. Не смерти. Он боится того, что я могу узнать правду и… что?

И возненавидеть его?

Или, наоборот, полюбить?

Я не знала. Но я решила, что узнаю. Обязательно. Даже если для этого мне придётся вырвать правду из него клещами.

Замок Бейвуд появился на горизонте на рассвете третьего дня.

Я ожидала чего-то величественного. Старого, но красивого — с высокими башнями, стрельчатыми окнами, резными воротами и флагами, развевающимися на ветру. Мой родной Файервид был именно таким — белокаменный, с алыми крышами, с садами, которые цвели даже зимой (благодаря древней магии, которую наши предки вложили в землю).

Замок Бейвуд был другим.

Серым.

Я не могла подобрать другого слова. Он был серым. Весь — от фундамента до самых высоких шпилей. Серый камень, серые стены, серые башни, серые ворота. Даже небо над ним казалось более тёмным, более свинцовым, чем над окружающей равниной.

Если бы я верила в приметы, я бы сказала, что сам воздух здесь был отравлен.

— Нравится? — спросил Николас, впервые проявив инициативу в разговоре.

— Он… мятежный, — ответила я осторожно.

— Мрачный, вы хотите сказать. Не стесняйтесь. Все так говорят.

— Я не все, милорд. Я ваша жена.

— Это не мешает вам быть как все.

Он вышел из кареты первым, даже не предложив мне руки.

Я вышла сама — спрыгнула на землю, чуть не увязнув в грязи (дожди здесь, видимо, были обычным делом), и подняла голову.

Замок нависал надо мной.

Буквально.

Его стены были такими высокими, что я не видела верхушек башен — они уходили в облака и терялись там. Ворота были открыты, но за ними открывался двор, такой же серый, как и всё остальное, вымощенный камнем, который блестел от дождя.

И тишина.

Николас сказал, что в замке живут триста человек — слуги, стража, ремесленники. Но я не слышала ни голосов, ни шагов, ни собачьего лая, ни детского смеха.

Только ветер.

И где-то далеко — волчий вой.

— У вас есть волки? — спросила я, оборачиваясь к Николасу.

— Были, — ответил он, не глядя на меня. — Теперь их нет. Это ветер воет в башнях.

Он солгал.

Я знала это — чувствовала кожей, костями, тем странным даром Файервидов, который никогда меня не подводил. Это был не ветер. Это были волки. Живые, настоящие, голодные.

Но я не стала спорить.

Вместо этого я подобрала юбки и шагнула под свод ворот.

Внутренний двор замка был ещё мрачнее, чем фасад.

Колодец посредине — с цепью, которая скрипела и раскачивалась на ветру, хотя не было ни души, кто мог бы её раскачать. Конюшни слева — пустые, с распахнутыми дверьми, внутри которых темнела пустота. Кухонный флигель справа — из трубы шёл дым, единственное свидетельство того, что здесь вообще кто-то жив.

Слуги, которые встречали нас, были молчаливы.

Они кланялись — низко, почти до земли — но не говорили ни слова. Даже «добро пожаловать» не произнесли. Только открывали двери, указывали жестами направление и исчезали в тенях, будто их и не было.

— Они что, немые? — спросила я у Николаса, когда мы поднимались по главной лестнице в замок.

— Нет. Просто боятся.

— Вас?

— Проклятия.

Он толкнул массивные дубовые двери, и я вошла внутрь.

Большой зал Бейвуда был огромным.

И пустым.

Каменные стены, каменный пол, высокий потолок с деревянными балками, которые почернели от времени и копоти. Камин — такой большой, что в нём мог бы стоять мой будуар целиком — пылал, но его тепло не достигало дальше первых трёх рядов каменных скамей.

На стенах висели шкуры.

Волчьи шкуры.

Десятки. Сотни. Они покрывали стены от пола до потолка, серые, бурые, чёрные, с пустыми глазницами, в которых застыл вечный страх. Между шкур висели мечи — старые, ржавые, с зазубринами на лезвиях. И гербы — синий щит с серебряным волком, который, казалось, смотрел на меня живыми глазами.

— Вы украшаете дом трупами, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Это традиция, — ответил Николас, проходя вперёд. — Каждый Бейвуд, достигший совершеннолетия, должен убить волка и повесить его шкуру в этом зале.

— Сколько вам было, когда вы убили своего первого?

— Двенадцать.

— А последнего?

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Волки перевелись, когда я женился в первый раз, — сказал он. — Проклятие их распугало. Или они чуяли смерть.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о погоде или о ценах на зерно.

А я стояла и смотрела на волчьи шкуры и думала: Это будет моя комната. Моя гостиная. Моя тюрьма. Я буду пить чай под взглядами мёртвых глаз каждое утро.

— Где мои покои? — спросила я, чтобы сменить тему.

— На третьем этаже, западное крыло. Я провожу.

Он пошёл вперёд, и я пошла за ним, и наши шаги гулко разносились по пустому залу, умножаясь эхом, которое дробилось на тысячи осколков.

Покои оказались… странными.

Большими. Слишком большими для одной женщины. Три комнаты — спальня, гардеробная и кабинет. Окна — высокие, стрельчатые, с видом на северный лес, который чернел на горизонте как зубы дракона.

Мебель была старой, тяжёлой, из тёмного дерева, которое пахло маслом и воском и ещё чем-то сладковатым, почти приторным. Кровать — с балдахином из чёрного бархата, расшитого серебряными волками. Камин — тлеющий, с углями, которые не давали тепла.

— Здесь жила моя мать, — сказал Николас, останавливаясь у порога. — Потом — первая жена. Потом — вторая. Теперь — вы.

— И все они умерли в этой комнате?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Мать умерла в родах. Первая жена — от проклятия. Вторая — от чумы.

— В этой кровати?

— В этой, — кивнул он.

Я медленно подошла к кровати и провела рукой по бархатному покрывалу.

Оно было холодным.

Как кольцо на моём пальце в день свадьбы.

— Вы привели меня сюда, чтобы я умерла, — сказала я, не оборачиваясь. — Признайтесь хотя бы в этом.

Николас молчал.

Я повернулась.

Он стоял в дверях, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но глаза… глаза снова горели той болезненной, отчаянной пустотой, которую я видела у алтаря.

— Я не прошу любви, леди, — сказал он тихо. — Только вашего присутствия здесь.

— Для чего? Чтобы я прокляла вас?

— Чтобы вы были.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна.

В комнате, где умерли три женщины.

С кольцом на пальце, которое всё ещё пульсировало, как второе сердце.

И с вопросом, который жёг меня изнутри:

Что значит «чтобы вы были»?

Я решила, что это подтверждение моей теории.

Он сказал: «Я не прошу любви. Только вашего присутствия».

Присутствия.

Не любви, не нежности, не заботы, не поддержки. Не партнёрства, не дружбы, не семьи.

Присутствия.

Тела.

Жертвы.

Он хотел, чтобы я была здесь — в этом замке, в этой комнате, в этой кровати — чтобы проклятие наконец получило то, что ему нужно. Мою ненависть. Мою смерть. Моё проклятие.

Я была права с самого начала.

Я повторяла это себе, как заклинание, пока распаковывала вещи (служанки не пришли — или их не было, или им запретили). Я вешала платья в гардероб, раскладывала книги на полках, ставила на туалетный столик свои гребни и флаконы с духами.

Я была права.

Я была права.

Если бы я повторяла это достаточно громко в своей голове, то, может быть, поверила бы.

Но что-то внутри меня — тот самый дурацкий дар Файервидов, который заставлял меня чувствовать правду, даже когда я хотела её не чувствовать — шептал: Он не лжёт. Он действительно не просит любви. Но он не просит и смерти. Он просит… не знаю. Чего-то, чего нет в словарном запасе.

Я заткнула этот голос.

Заткнула так же, как затыкала совесть всякий раз, когда мне нужно было сделать что-то, что я считала правильным, но трудным.

К вечеру я закончила.

Мои покои стали моими. Чужие следы — следы матери, двух жён, потерянной нежности — исчезли под слоем моих вещей, моих запахов, моей жизни.

Я стояла у окна и смотрела на лес.

Там, в темноте, за деревьями, кто-то выл.

На этот раз я была уверена — волки.

Ужин подали.

Слуга в синей ливрее (первый говорящий слуга, которого я встретила в этом замке — он сказал: «Ужин подан, ваша милость») принёс поднос с едой в мои покои.

Я спросила, где граф.

Слуга ответил, что граф ужинает в своих покоях и просил меня не беспокоиться.

Я спросила, будет ли он сегодня в моей спальне.

Слуга покраснел (впервые за весь день я увидела живой цвет в этом сером мире) и сказал, что граф Бейвуд никогда не посещает спальню жены без её приглашения.

— А предыдущих жён приглашали? — спросила я.

Слуга побледнел и быстро вышел.

Я осталась с холодным супом, чёрствым хлебом и куском мяса, которое выглядело так, будто его приготовили неделю назад.

Я не ела.

Я сидела и смотрела на дверь.

Николас не пришёл.

Ночь опустилась на замок Бейвуд как чёрное покрывало.

Я не спала.

Лежала на кровати, где умерли три женщины (я приказала сменить постельное бельё, но запах — сладковатый, приторный, похоронный — остался), и смотрела в потолок.

Там, в тенях, кто-то шевелился.

Не крысы. Не призраки. Что-то другое. Древнее. Злое.

Я чувствовала это кожей.

Магия.

Старая магия, которая жила в стенах этого замка, в каждой трещине, в каждом камне, в каждой волчьей шкуре. Она дышала. Она ждала. Она хотела.

Чего?

Моей крови?

Моей смерти?

Моей любви?

Я не знала.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.

Вместо этого я думала о Николасе.

О его седых висках. О его дрожащих пальцах, когда он надевал мне кольцо. О его голосе, который треснул, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти».

Он не хотел моей смерти.

Но он знал, что она случится.

Он знал это, когда подписывал брачный договор. Когда ехал в Файервид. Когда смотрел на мой портрет, который мать повесила в гостиной (чтобы жених знал, что покупает).

Он знал, и всё равно женился.

Почему?

Почему, если он не хотел моей смерти?

Я села на кровати.

— Потому что он хотел жить, — сказала я вслух. — Или потому что боялся умирать один.

Но это было слишком просто.

Слишком человечно.

Николас Бейвуд не был просто человеком. Он был графом. Воином. Носителем проклятия, которое пожирало его заживо. В нём боролись два существа — человек, который хотел любить, и проклятие, которое хотело убивать.

Я была полем битвы.

Он женился на мне не потому, что я была идеальной жертвой.

А потому, что я была последней надеждой.

И это знание — внезапное, острое, как удар ножа — заставило меня заплакать.

Тихими слезами.

Слезами, которые я не позволяла себе с того дня, как отец сообщил мне о помолвке.

Я плакала не от страха.

Я плакала от его боли.

И ненавидела себя за это.

Утром я спустилась в большой зал.

Николас уже сидел за столом — огромным, дубовым, за которым можно было усадить пятьдесят человек. Он сидел в одиночестве, с чашкой чёрного кофе и пустой тарелкой.

— Доброе утро, милорд, — сказала я, садясь напротив.

Он поднял глаза.

Круги под ними были чёрными, как уголь. Он не спал ещё хуже, чем я.

— Вы плакали, — сказал он.

— Я всегда плачу по утрам. Это очищает поры.

— Азалия.

— Графиня Бейвуд для вас, милорд.

Он молча смотрел на меня.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Вы будете завтракать? — спросил он наконец.

— Буду.

Он хлопнул в ладоши, и из теней вынырнул слуга. Тот же, что приносил ужин. Бледный, как полотно.

— Принесите завтрак для графини, — приказал Николас.

Слуга поклонился и исчез.

Мы остались одни.

— Я хочу осмотреть замок, — сказала я.

— Как пожелаете.

— Я хочу, чтобы вы меня сопровождали.

Он поднял бровь.

— Боитесь заблудиться?

— Боюсь, что меня съедят волки.

— Волков нет, — повторил он.

— Я слышала их ночью.

— Вам показалось.

Он врал. Снова. И снова я это чувствовала.

Но я решила не давить.

Пока.

Завтрак был лучше ужина — свежий хлеб, масло, мёд, яйца, бекон. Я ела с аппетитом, не глядя на Николаса, который сидел напротив и не притрагивался к еде.

— Вы не едите, — заметила я.

— Я не голоден.

— Вы никогда не голодны. Это проклятие?

Он промолчал.

— Или вы боитесь, что я отравлю вас в первый же день?

Он усмехнулся. Впервые за три дня.

Коротко, горько, но всё же.

— Если бы вы хотели меня отравить, вы бы сделали это умнее, — сказал он. — Например, подмешали бы яд в кофе на свадьбе.

— Я подумала об этом, — призналась я. — Но потом решила, что это слишком банально.

— Что вы решили?

— Что вы заслуживаете более оригинальной смерти.

Он смотрел на меня долгим, странным взглядом.

— Вы думаете о том, как меня убить?

— Я думаю о том, как выжить, милорд. Ваша смерть или моя — не имеет значения. Главное — чтобы я осталась в живых.

— И вы готовы убить меня ради этого?

— Вы готовы убить меня ради своего проклятия.

Он замолчал.

Встал из-за стола.

— Экскурсия начинается через час у главных ворот, — сказал он и ушёл, не оглядываясь.

Я смотрела ему в спину и думала:

Он боится. Не меня. Не смерти. Он боится, что я права. Что он действительно готов убить меня. И что он не сможет этого сделать.

Экскурсия по замку была… познавательной.

Николас водил меня по коридорам и залам, показывал библиотеку (пыльную, заброшенную, с книгами, которые никто не читал десятилетиями), оружейную (там было холодно, темно и пахло кровью, хотя кровь не проливали здесь уже много лет), кухню (огромную, с печами, в которых могли зажарить целого быка, но сейчас там готовили только похлёбку и кашу).

Он был скуп на слова.

«Это западное крыло. Это восточное. Сюда не ходите — там обвалился потолок. Сюда ходите — там кладовая с вином. Сюда не ходите никогда — там подземелье».

— Почему я не могу ходить в подземелье? — спросила я.

— Там опасно.

— Для кого? Для меня или для того, кто там заточён?

Он остановился.

Повернулся.

— Вы задаёте слишком много вопросов, графиня.

— Я любознательна.

— Любознательность убила кошку.

— А удовлетворение вернуло ее обратно.

Он моргнул.

— Это старая поговорка?

— Это надежда.

Мы смотрели друг на друга.

Между нами было три шага. Три шага серого камня, холодного воздуха и тишины.

— В подземелье никто не заточён, — сказал он. — Там просто темно и скользко. Вы упадёте и сломаете шею. А мне не нужна мёртвая жена на первой неделе брака.

— Когда вам понадобится мёртвая жена?

Он не ответил.

Повернулся и пошёл дальше.

Я пошла за ним.

К вечеру я вымоталась.

Бродить по замку Бейвуд было как бродить по лабиринту — каждый коридор был похож на предыдущий, каждая дверь вела в никуда, каждый поворот открывал новый серый пейзаж.

Я попрощалась с Николасом у дверей моих покоев и вошла внутрь.

Комната встретила меня холодом.

Камин не топили весь день, и воздух здесь был ледяным, как в склепе.

Я подошла к окну.

Лес чернел на горизонте.

И оттуда, из черноты, снова донёсся вой.

Волки.

Я была уверена.

Я прижала ладонь к стеклу и прошептала:

— Я не боюсь вас.

Это была ложь.

Я боялась.

Но не волков.

А того, что через месяц, или через год, я стану такой же, как этот замок — серой, холодной, пустой внутри.

С волчьими шкурами на стенах и мёртвыми глазами на гербах.

— Нет, — сказала я громко. — Не стану.

Я отошла от окна, зажгла свечи (магия Файервидов позволяла мне зажигать огонь без спичек — пусть это была слабая, бесполезная магия, но она была моей), села за стол и достала гримуар.

Я не знала, что ищу.

Но я знала, что не остановлюсь, пока не найду.

В ту ночь я не спала.

Я читала.

Страница за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием.

Я узнала, что Бейвуды прокляты уже триста лет. Я узнала, что их первая графиня, Моргана, была ведьмой — сильной, древней, опасной. Я узнала, что она прокляла своего мужа не из-за измены, как гласила легенда, а потому что он убил её ребёнка.

Я узнала, что проклятие можно снять не только смертью жены.

Были и другие способы.

Но они были спрятаны в другой книге.

В той, что хранилась в восточной башне.

Туда, куда Николас запретил мне ходить.

Я закрыла гримуар и улыбнулась.

— Ну что ж, милорд, — сказала я в темноту, — если вы запретили мне ходить в башню, значит, именно там я и должна побывать.

Волки выли за окном.

Они словно подбадривали меня.

Или предупреждали.

Я не знала.

Но я знала, что завтра начну своё расследование.

С проклятия.

С восточной башни.

С правды, которую Николас так отчаянно пытался скрыть.

За стеной, в своих покоях, Николас стоял у окна и смотрел на лес.

Волки выли.

Он слышал их так же ясно, как и она.

Он знал, что она слышит их. Знал, что она не поверила его лжи о ветре. Знал, что она думает, будто он врёт обо всём.

Он и врал.

Почти обо всём.

Но не о том, что не хочет её смерти.

— Азалия, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты жила. Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты была счастлива. Если бы ты знала…

Он замолчал.

Потому что если бы она знала правду, она бы возненавидела его ещё сильнее.

А он не хотел её ненависти.

Он хотел её.

Всю.

С её колкостями, её насмешками, её красными платьями, её глупой поэзией, её рыжими волосами и её глазами, которые видели правду, даже когда он пытался её спрятать.

— Прости меня, — сказал он.

Не за то, что сделал.

А за то, что сделает.

Волки завыли громче.

И в этом вое слышалось что-то похожее на плач.

Глава 3

На четвёртый день моего заточения в замке Бейвуд я проснулась от того, что кто-то стоял у моей кровати.

Сердце ухнуло в пятки.

Я резко села, вскинув руку для защиты — глупый жест, потому что моя магия огня была слабой, а кинжал остался лежать под подушкой. Но моя рука не встретила врага.

Вместо этого я увидела Николаса.

Он стоял в трёх футах от моей кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В полумраке раннего утра его лицо казалось вырезанным из старого камня — серым, неподвижным, древним.

— Милорд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — У нас заведено сообщать о своём присутствии стуком в дверь.

— Я стучал. Три раза.

— Я спала.

— Я заметил.

Он не извинился. Конечно, не извинился. Граф Бейвуд не извиняется перед женой за то, что напугал её до полусмерти — это было бы слишком по-человечески.

— Зачем вы здесь? — спросила я, натягивая одеяло до подбородка. Ночная сорочка была тонкой, почти прозрачной, и я чувствовала себя уязвимой под его неподвижным взглядом.

— Нужно поговорить, — сказал он.

— Сейчас? Солнце ещё не встало.

— В Бейвуде солнце встаёт поздно. А правила нужно обсуждать до того, как начнётся день.

Правила.

Я внутренне подобралась, как кошка, которая почуяла опасность.

— Какие правила?

Николас сделал шаг в сторону, и я увидела, что он не один. За его спиной стоял слуга — тот самый бледный парень в синей ливрее, который приносил мне ужин. В руках он держал поднос с завтраком, но почему-то не ставил его на стол, а ждал какого-то знака.

— Оставь, — сказал Николас, не оборачиваясь.

Слуга поклонился, поставил поднос на комод и вышел, бесшумно притворив дверь.

Мы остались вдвоём.

— Я слушаю, — сказала я, садясь прямее и стараясь придать лицу выражение спокойного достоинства.

Николас прошёлся по комнате — медленно, тяжело, как зверь в клетке. Он смотрел на мои книги, разложенные на столе, на моё платье, перекинутое через спинку кресла, на кольцо, которое я сняла на ночь и положила на прикроватную тумбочку. Его взгляд задержался на кольце дольше, чем на всех остальных вещах.

— Вы снимаете его на ночь, — заметил он.

— Оно мешает спать.

— Не снимайте. Кольцо защищает вас.

— От чего?

Он не ответил. Вместо этого он подошёл к окну и дёрнул штору так резко, что чуть не сорвал её с карниза. Серый, предрассветный свет хлынул в комнату, и я зажмурилась.

— В Бейвуде три правила, — сказал он, глядя в окно, на чернеющий лес. — Только три. Вы должны их запомнить. Вы должны их соблюдать. Ваша жизнь зависит от этого.

— Моя жизнь, — повторила я. — Или ваша?

Он не обернулся.

— Моя жизнь зависит от вас, графиня. Ваша — от правил.

— Звучит как угроза.

— Это предупреждение.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я снова увидела ту странную смесь — пустоту, которая пыталась скрыть боль, и боль, которая прорывалась сквозь пустоту, как трава сквозь асфальт.

— Первое правило, — сказал он. — Вам нельзя в восточную башню.

Я изогнула бровь.

— Восточную? Ту, что видна из моего окна?

— Ту самую.

— Почему?

— Потому что там опасно.

— Темно и скользко? Как в подземелье?

— Нет, — сказал он спокойно. — Там старое проклятие. Сильное. Если вы войдёте, оно может… проснуться.

— Проснуться? — я не сдержала усмешки. — Проклятия спят?

— Некоторые спят. Это — спит. Или притворяется, что спит. Я не хочу проверять.

Я подалась вперёд, чувствуя, как во мне просыпается охотничий азарт.

— В гримуаре, который я нашла в своей библиотеке, говорилось, что способ снять проклятие спрятан в восточной башне.

Николас замер.

Впервые за всё время нашего знакомства я увидела на его лице не маску, не пустоту, не спокойствие — а настоящую, живую эмоцию.

Страх.

Он боялся.

Не за себя. За меня?

— Вы читали гримуар, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Читала.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы понять, зачем вы на мне женились.

Он сделал шаг ко мне. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала запах его одеколона — древесный, горьковатый, с нотками дыма.

— Вы ничего не поняли, — сказал он тихо. — Вы прочитали слова, но не поняли их смысла. И поэтому вы будете слушать меня сейчас очень внимательно.

Я хотела огрызнуться. Хотела сказать, что я не глупая девчонка, которую можно запугать правилами и запретами. Но что-то в его голосе — не угроза, нет, скорее мольба — заставило меня промолчать.

— Второе правило, — сказал он. — После заката вы не выходите из своих покоев без меня.

— Что значит «без вас»?

— Значит, что если вам нужно выйти — вы зовёте меня, и я провожу вас. Если я далеко — вы не выходите.

— Вы запрещаете мне выходить из комнаты ночью?

— Я запрещаю вам выходить из комнаты ночью одной, — поправил он. — Разница существенная.

— Для человека, который спит в другом крыле замка, разница несущественна.

— Я буду спать в гостиной рядом с вашей спальней, — сказал он, и в его голосе не было никакого намёка на шутку или флирт.

Я моргнула.

— Вы… будете спать в моей гостиной?

— Я буду спать на диване в вашей гостиной. С этой ночи. Чтобы быть рядом, если понадобится.

— Это неприлично.

— Это безопасно.

— Люди подумают…

— Люди в этом замке не думают, — перебил он. — Они выживают. И чем меньше они будут думать о том, что происходит в покоях графини, тем дольше они проживут.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Вы их запугиваете?

— Я их защищаю, — сказал он. — Запугивают проклятия, графиня. Я же — просто стена, которая пытается удержать их снаружи.

Он замолчал.

Я смотрела на него и пыталась понять, говорит ли он правду. Мой дар Файервидов молчал. Впервые за много лет. Не то чтобы он перестал работать — он просто не мог определить, где правда, а где ложь, потому что Николас Бейвуд сам не знал, во что он верит.

— Третье правило, — сказал он после долгой паузы. — Это самое важное.

— Я слушаю.

— Не смотрите в глаза тени на стене.

Я ждала продолжения.

Оно не последовало.

— И всё? — спросила я. — Не смотреть в глаза тени на стене? Какой стены? Чьей тени? Когда?

— Любой стены. Любой тени. Всегда, — сказал он. — Если вы увидите тень, которая смотрит на вас — не смотрите в ответ. Отведите взгляд. Уйдите из комнаты. Позовите меня. Но не смотрите ей в глаза.

— Что случится, если я посмотрю?

Николас побледнел.

Я не думала, что он может стать бледнее — его кожа и так была серой, как пепел. Но он побледнел. До синевы.

— Оно войдёт в вас, — сказал он. — А потом вы умрёте.

— Или прокляну вас? — спросила я.

Он не ответил.

Только покачал головой — едва заметно, едва уловимо — и вышел из комнаты, оставив меня одну с остывшим завтраком и тремя правилами, которые звучали как приговор.

«Нельзя в восточную башню».

«После заката не выходить без меня».

«Не смотреть в глаза тени».

Я повторяла их про себя весь день, как ученица, заучивающая урок перед экзаменом.

Нельзя.

Не выходить.

Не смотреть.

Три запрета, которые должны были меня защитить. Или запереть. Или приготовить к чему-то, о чём Николас не решался говорить вслух.

Я провела день в своей комнате.

Не потому, что хотела соблюдать правила — просто мне нужно было подумать.

Я сидела у окна и смотрела на восточную башню.

Она возвышалась над замком, как чёрный палец, указующий на небо. Она была старше всего остального — камень её стен был тёмным, почти чёрным, с зелёными подтёками мха, который рос там, где не должен был расти. Окна в башне были заложены кирпичом — грубо, наспех, будто кто-то торопился запечатать то, что находилось внутри.

Или то, что находилось снаружи.

Я вспомнила слова Николаса: «Там старое проклятие. Сильное. Если вы войдёте, оно может проснуться».

Проклятие, которое спит.

Проклятие, которое может проснуться.

Проклятие, которое можно снять, если найти способ в восточной башне.

Я провела пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры.

— Ты хочешь, чтобы я туда не ходила, — прошептала я. — Значит, именно туда я и должна пойти.

Вопрос был только во времени.

День тянулся медленно, как патока.

Я попросила слуг принести мне книг — любых, какие есть в библиотеке. Они принесли. Три тома: один по истории Бейвудов (скучный, написанный сухим канцелярским языком), один о травах Севера (полезный, но не для моего вопроса) и один — старый, потрёпанный, с вырванными страницами — о магии крови.

Я читала весь день.

Искала упоминания о восточной башне. О тенях на стенах. О проклятии, которое можно снять не через смерть жены, а через что-то другое.

Ничего.

Страницы о башне были вырваны.

Кто-то — Николас? Его отец? Моргана Бейвуд собственной рукой? — удалил всё, что могло бы мне помочь.

Я закрыла книгу и посмотрела на за окно.

Солнце садилось.

Небо над лесом полыхало багрянцем, как будто сам мир горел.

Скоро наступит ночь.

Скоро вступят в силу правила.

Скоро Николас придёт спать на диване в моей гостиной.

Я встала с кресла, подошла к гардеробу и достала тёплый плащ. Тёмно-синий, почти чёрный — идеальный для того, чтобы сливаться с тенями.

— Что вы делаете, ваша милость?

Я обернулась.

В дверях стояла девушка — та самая горничная, которую мне выделили по прибытии. Её звали Элли. Ей было лет шестнадцать, она была бледной, пугливой и смотрела на меня как на привидение.

— Гулять, Элли, — сказала я. — Сейчас закат. Лучшее время для прогулок.

— Но ваша милость, — девушка побледнела ещё сильнее, что казалось невозможным, — граф велел…

— Я знаю, что велел граф. Я также знаю, что я его жена, а не его пленница. Если я хочу гулять, я буду гулять.

— Он убьёт меня, если с вами что-то случится, — прошептала Элли.

Я посмотрела на неё.

Испуганная девочка. Запуганная проклятием, правилами, самим именем графа Бейвуда.

— Со мной ничего не случится, — сказала я мягко. — Иди спать, Элли. И никому не говори, что видела меня в плаще.

Горничная колебалась.

— Ваша милость…

— Элли, — я взяла её за плечи и посмотрела прямо в глаза. — Я даю вам слово Файервид. С вами ничего не случится. А если граф рассердится — я скажу, что приказала вам молчать. И он не посмеет тронуть вас, потому что я его жена и моё слово в этом доме имеет вес.

Она не поверила.

Я видела это по её глазам.

Но она кивнула и вышла, плотно притворив дверь.

Я осталась одна.

Передо мной была дверь в коридор. За ней — три правила, которые я собиралась нарушить.

Все сразу.

Ночь опустилась на замок Бейвуд, как чёрное покрывало.

Я выскользнула из своих покоев через чёрный ход — маленькую дверь для слуг, которую Элли показала мне в первый же день («На случай пожара, ваша милость, или если вам нужно будет быстро выйти, чтобы не встретиться с графом»). Коридор за дверью был узким, тёмным и пах плесенью.

Я шла медленно, стараясь не шуметь.

В одной руке я несла маленький фонарь — магический, с вечным огнём внутри (это я умела делать лучше всего — зажигать огонь, который не гаснет, пока его обладатель жив). В другой — кинжал, который я вытащила из потайного кармана платья.

Кинжал был тонким, остро отточенным, с рукоятью из кости дракона (так говорил отец, но я не была уверена — кости дракона стоили целое состояние, а отец был скуповат). Он не был магическим оружием, но он мог резать плоть, а в Бейвуде это было главным.

Нижний этаж замка спал.

Слуги разошлись по своим комнатам. Стража замерла на постах — я видела их тени у ворот и на стенах, но они смотрели наружу, на лес, а не внутрь, на замок. Никто не ждал нападения изнутри. Никто не ждал, что графиня Бейвуд в первую же неделю своего заточения отправится на разведку в запретную башню.

Я усмехнулась своим мыслям.

— Дураки, — прошептала я.

Но дураками были они или я, покажет будущее.

Восточная башня находилась в дальнем конце замка, за кухнями и кладовыми.

Я нашла её по запаху.

Он был странным — не гниль, не плесень, не старость. Что-то сладковатое, приторное, похожее на запах мёда, который начал бродить. И под этой сладостью — что-то металлическое, острое, как запах крови, пролитой на морозе.

Я остановилась перед дверью.

Она была деревянной — толстой, дубовой, окованной железом. На двери висело три замка. Все заперты.

Я провела пальцами по замкам.

— Открывайтесь, — прошептала я.

Обычно моя магия не работала с металлом — только с огнём. Но сегодня, в этой тьме, в этой тишине, в этом странном сладком запахе, что-то изменилось.

Замки щёлкнули.

Все три.

Один за другим.

Я замерла.

— Это не я, — сказала я вслух.

Мой голос прозвучал тонко и испуганно.

— Это не я, — повторила я громче, будто убеждая саму себя.

Но замки уже были открыты. Дверь приоткрылась сама собой, с тихим, жалобным скрипом, похожим на стон.

За дверью была тьма.

Густая, плотная, почти осязаемая. Мой фонарь, который всегда горел ярко, теперь едва мерцал, освещая не больше фута перед моим лицом.

— Не надо, — сказал внутренний голос. Голос разума. Голос того самого дара Файервидов, который всегда знал правду. — Не ходи туда. Ты не готова.

— Я никогда не буду готова, — ответила я.

И шагнула внутрь.

Башня была пустой.

Сначала мне показалось, что я ошиблась — что это просто старая, заброшенная комната, где ничего нет, кроме пыли и паутины.

Но потом я подняла фонарь выше, и свет выхватил из тьмы лестницу.

Круглую, каменную, уходящую вверх и вниз одновременно.

Вверх — к шпилю башни, который терялся во тьме.

Вниз — в подземелье, которое, казалось, уходило в самое сердце земли.

Я стояла перед выбором.

Вверх или вниз?

Гримуар не говорил, где искать ответы. Николас не сказал, что находится в башне — только что это опасно. Сладкий запах становился сильнее снизу, а сверху пахло… ничем. Пустотой. Отсутствием запаха, которое было ещё страшнее, чем любой другой запах.

Я выбрала вверх.

Потому что внизу была тьма, а вверху, возможно, был свет.

Я ошиблась.

Лестница была бесконечной.

Я поднималась, поднималась, поднималась, и ступеням не было конца. Мои ноги болели, дыхание сбилось, а фонарь светил всё слабее.

Я считала шаги.

Сто.

Двести.

Триста.

Пятьсот.

На семьсот двадцать третьем шаге я остановилась.

Прямо передо мной в стене была дверь.

Маленькая, железная, с ручкой в виде волчьей головы.

Я не хотела её открывать.

Но моя рука сама потянулась к ручке.

— Не надо, — прошептала я.

Рука не слушалась.

— Не надо! — громче.

Рука обхватила волчью голову.

Дверь открылась.

За ней была комната.

Круглая, с высоким потолком, без окон. В центре комнаты стоял стол — старый, дубовый, покрытый пятнами, которые могли быть вином или кровью. На столе лежала книга.

Такая же, как гримуар, который я нашла в Файервиде.

Такая же тёплая, живая, дышащая.

Но эта книга была открыта.

Я подошла ближе.

Пальцы дрожали.

Я прочитала:

«Способ снять Вдовий венец второй: жертва не должна проклинать мужа. Она должна полюбить его. Искренне. Достаточно сильно, чтобы проклятие умерло от той любви, которую оно не может переварить. Но любовь должна быть взаимной. Если он не полюбит в ответ — жертва умрёт. Если она полюбит, а он нет — они оба умрут. Если оба полюбят — проклятие исчезнет, оставив их жить или умереть обычной смертью».

Я перечитала это три раза.

Любовь.

Взаимная любовь.

Вот что было вторым способом.

Не проклятие. Не ненависть. Не смерть от его руки.

Любовь.

Я рассмеялась.

Тихий, истерический смех вырвался из моей груди, и эхо разнеслось по пустой комнате, многократно усиливаясь, превращаясь в вой той твари, которая жила в этом замке.

— Любовь! — крикнула я в пустоту. — Он привёл меня сюда, и единственный способ выжить — полюбить его!

Я схватила книгу, чтобы вырвать страницу, но книга не поддалась. Она приросла к столу, будто её приклеили магией.

— Полюбить человека, который, возможно, убьёт меня, если я его не полюблю? — я пнула ножку стола. — Это бред! Это издевательство! Это…