Залим Шибзухов
Ночью кухня становится другой

Залим Шибзухов

Ночью кухня

становится другой

Психологическая драма

о возвращении к себе

2026

УДК 2

ББК 87.77

Ш55

Шибзухов Залим Мухадинович.

Ночью кухня становится другой / З.М. Шибзухов. - 2026.

Ася — архитектор, проектирует дома. А в себе разобраться не может. Она все успевает, все помнит, все планирует. Кроме одного — она забыла, чего хочет сама.

Однажды ночью, сидя на подоконнике в пустой кухне и глядя на свое отражение в темном стекле, Ася понимает, что ее жизнь давно ей не принадлежит. За спиной двадцать лет брака, взрослая дочь, хорошая работа, мама, требующая внимания. А внутри — пустота, в которой она потеряла собственное «Я». Благодаря психологу, Ася начинает переосмысливать свою жизнь. Она заново знакомиться с собой.

Это роман-исповедь о том, как кризис среднего возраста перестает быть концом и становится началом возвращения к себе. К своей личности, которая спрятана под слоем чужих ожиданий.

Эта книга для вас, если вы чувствуете, что старые привычные роли стали тесными, и готовы, наконец, услышать голос своей собственной Личности.

Дизайн обложки выполнен с использованием ИИ

© Залим Мухадинович Шибзухов, 2026

Пролог

Н

очью кухня становится другой. Она не похожа на ту шумную, заполненную голосами и запахами комнату, которая встречает меня днем. Когда на холодильнике висят бесконечные списки, а в кружке Саши недопитый чай остывает до комнатной температуры. Я хожу между столом и плитой, примеряя на себя роли матери, жены, хозяйки — человека, который должен решить, что приготовить на ужин и не забыть купить хлеба.

Ночью, когда все наконец замолкают и расходятся по своим комнатам, эта кухня пустеет, выстывает, перестает быть местом быта. Она становится чем-то вроде зеркала, в котором я смотрю в себя — в глубину, которую обычно прячу под слоями обязательств, списков дел и вечной усталости.

Сегодня я, как и много раз до этого, не спала, и где-то в третьем часу, когда дыхание Саши стало ровным и глубоким, а тишина в квартире сделалась такой плотной, что можно было бы резать ножом, я осторожно выбралась из-под одеяла и на цыпочках, стараясь не скрипнуть дверью, прошла на кухню. Села на подоконник, поджав под себя босые ноги. Холод от стекла медленно и верно начал проникать в спину, заставляя позвоночник ныть, но я не двигалась, потому что это холодное прикосновение хотя бы напоминало мне, что я еще жива и способна чувствовать. За окном раскинулся пустой двор с одиноким фонарем, который освещал мокрый асфальт, блестящий после недавнего дождя, где-то вдалеке лаяла собака, в этой ночной тишине слышно было, как тикают старые часы в коридоре — мерно, неумолимо, словно отсчитывая что-то более важное, чем секунды и минуты, возможно, остаток той жизни, которую я так и не научилась проживать по-настоящему.

Я смотрю на свое отражение в темном оконном стекле и вижу лицо, которое давно перестала узнавать, будто оно принадлежит какой-то другой женщине, случайно оказавшейся в моем доме, в моем теле, в моей судьбе. Вроде бы это мои скулы, мои морщины вокруг глаз, ставшие глубже за последние пару лет, и мои седые волосы, которые я упрямо не крашу, потому что уже нет ни сил, ни желания бороться с возрастом. Но взгляд — вот что меня пугает, этот тусклый, потухший взгляд. В нем нет ни искры той Аси, которая когда-то, в молодости, смеялась на собственной свадьбе так громко, что соседи стучали по батареям, и плакала над книгой, которую дочитала в четыре утра, свято веря, что мир, как здание, можно перестроить заново — красиво, прочно, с любовью к каждой детали и с верой в то, что все получится.

Я выдыхаю, и теплый воздух касается холодного стекла, оставляя на нем маленькое мутное пятно. Оно медленно тает, и мне кажется, что вместе с этим дыханием я выпускаю из себя что-то важное, что-то, что копилось годами, но так и не нашло выхода.

Мне сорок семь, и у меня есть муж, дочь, работа, ипотека, и мать, которая звонит каждый день, чтобы напомнить о себе, о своем существовании, о моей вечной неблагодарности. У меня есть список дел, никогда не кончающийся, потому что каждый вычеркнутый пункт порождает три новых, подобно гидре, о которой я читала в детстве в книжке по мифологии¹. Моя усталость стала моим вторым именем, моим постоянным спутником, моей тенью, которая не отстает ни на шаг, даже когда я сплю или принимаю душ.

Однако у меня нет ответа на один единственный, самый главный вопрос, который я боюсь задавать себе днем, когда слишком много шума и голосов. Он приходит ночью, когда я остаюсь одна в этой пустой кухне. Кто я, когда все уходят? Когда Саша на своей работе, а Алиса — в своем городе, где у нее теперь своя жизнь, в которую я не могу войти без приглашения. Когда мама не звонит, и я не слышу ее требовательного голоса. Когда в офисе тишина, и начальник не требует отчет, и коллеги не просят помощи. Когда я не обязана ничего решать, не должна быть сильной, не должна улыбаться, не должна играть ни одну из своих бесконечных ролей. Вместо ответа внутри меня тоже возникает тишина. И это не благословенный покой, о котором мечтают уставшие люди, а пустота, зияющая и холодная, как комната, где только что шумно веселились гости, а теперь они ушли, забрав с собой смех, споры, тепло своих тел и голосов, и остался лишь вытоптанный пол да мое отражение в темном окне, смотрящее на меня с немым укором.

Я когда-то думала, что кризис среднего возраста подобен гриппу — переболеешь, отлежишься, и дальше пойдешь, как ни в чем не бывало. Но он не проходит, этот кризис, он лишь меняет одежду, как опытный актер за кулисами, готовясь к новому спектаклю. Сегодня он выходит на сцену в костюме усталости, завтра — в маске злости, послезавтра — в плаще бессмысленности, а иногда, в особенно коварные дни, он надевает личину спокойствия, и тогда я обманываю себя, верю, что все наладилось, что я выкарабкалась, что страшное позади, а потом просыпаюсь в три ночи, сажусь на этот холодный подоконник и смотрю в окно, понимая, что ничего не изменилось, просто кризис затаился, набираясь сил для нового удара.

Говорят, что женщины в среднем возрасте становятся невидимками для мира, что их перестают замечать на улицах, в транспорте, в собственных семьях. Я не знаю, правда это или нет, но мне кажется, что проблема не в том, что нас не видят другие, а в том, что мы сами себя перестаем видеть. Слишком долго мы смотрели на других — на мужей, на детей, на родителей, на начальников, на подруг, — а на себя у нас не осталось ни времени, ни привычки, ни даже обычного любопытства. И теперь, когда я пытаюсь разглядеть себя в этом темном окне, я вижу чужую, уставшую, потерянную женщину, которую когда-то знала, но забыла, как ее зовут.

Я кладу ладонь на холодное стекло, прямо на отражение своей щеки, и чувствую, как пальцы немеют, и этот холод кажется мне почти ласковым, почти утешающим, потому что он хотя бы честен — он искренний, в нем нет притворства, нет обязанности быть хорошей, нет списка дел, который душит своей бесконечностью.

— Ты здесь? — шепчу я, почти беззвучно, и голос мой кажется таким тонким и слабым, что я сама едва слышу его.

Никто не отвечает, и тишина сгущается, становясь почти осязаемой. Часы в коридоре продолжают тикать, отмеряя время, которое я, кажется, трачу не на жизнь, а на что-то другое, на что-то, у чего нет названия, но есть глубокое ощущение какой-то гнетущей, тягостной потери.

Наконец я отрываю ладонь от стекла, слезаю с подоконника и на ватных, почти не слушающихся ногах иду в спальню, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить Сашу. Ложусь рядом, укрываюсь одеялом, которое уже успело остыть без меня, и чувствую, как он поворачивается во сне, как его рука находит мое плечо, ложится на него тяжело и тепло. Это тепло — единственное, что согревает меня сейчас, потому что внутри я давно замерзла, до самых костей, до самых потаенных уголков души, где когда-то жила надежда.

Он рядом, он дышит, он не знает, что совсем близко от него, на этой же постели, под одним одеялом я медленно, по кусочкам, по каплям теряю себя. Это не случается в одночасье, сегодня, вдруг, как инсульт или инфаркт. Это тянется годами, десятилетиями, начинается с мелочей — с того, что сначала отдаешь свой голос чужим мнениям, потому что так спокойнее, потом желания — обязательствам, потому что так правильнее, а потом время — бесконечным ролям, потому что так привычнее, чем быть собой. И вот однажды просыпаешься в три ночи, садишься на подоконник и понимаешь, что внутри тебя пустота, как комната после гостей, пустая, выстуженная, в которой не осталось ничего, кроме отражения в темном окне и тиканья старых часов.

Я учусь в этой комнате жить. Пока не умею, пока спотыкаюсь, падаю, замираю от страха и холода. Но я учусь. Кажется, другого выхода у меня нет.

Сцена 1. Утро

Б

удильник орет полседьмого, и этот звук врывается в сон, как чужой, непрошенный гость. Он ломится в дверь, не дождавшись ответа. Я уже давно не помню того утра, когда проснулась без него — от света, от пения птиц или от того странного, захватывающего чувства, что сегодня случится что-то хорошее. Нет, теперь мое утро начинается именно так — резкий, противный звонок, и рука сама тянется на тумбочку, чтобы нажать «отложить», выиграть себе еще пять минут этой тягучей, полусонной неги, когда тело еще помнит тепло одеяла, а голова не включилась в бесконечную гонку за ускользающей жизнью.

Я лежу, и мне кажется, что веки налиты свинцом, а в каждой мышце поселилась какая-то вязкая, тяжелая усталость, будто я всю ночь таскала мешки с цементом. Глаза слипаются, и я готова провалиться обратно в сон, но где-то в затылке уже начинает жужжать знакомый голос: «вставай, надо, ты не можешь лежать вечно». Я замираю на минуту, слыша, как за стеной шуршит Саша — он всегда поднимается раньше, ходит по коридору, шаркает тапочками, кашляет, открывает кран, и эти привычные звуки, такие домашние, почти уютные, почему-то не радуют, а напоминают о том, что жизнь идет по расписанию, и я — лишь строчка в этом расписании.

Скоро он войдет и спросит: «Ась, кофе?» — и я отвечу «да», хотя на самом деле мне хочется лежать, уткнувшись носом в подушку, и чтобы никто ко мне не прикасался, не говорил, не требовал. Но я, конечно, не скажу этого. Я встану, потому что так надо, потому что так делают хорошие жены, потому что если я не встану, то все рухнет, и никто не сварит кофе, и Саша уйдет голодным, и день пойдет наперекосяк, и я буду виновата.

Вздыхаю, отбрасываю одеяло — прохладный воздух касается кожи, и по телу бегут мурашки. Ноги сами находят тапочки, и я иду на кухню, старательно отводя взгляд от зеркала в прихожей — я знаю, что увижу там женщину с опухшими глазами, с седыми прядями, с лицом, которое когда-то называли красивым, а теперь называют «уставшим». Смотреть на нее нет сил, но и не смотреть — тоже, кажется, нет сил, потому что это же я, и куда мне от себя деться?

На кухне Саша уже сидит за столом, уткнувшись в телефон, и на его лице застыла особая утренняя отстраненность, когда человек еще не проснулся окончательно, но уже погрузился в новости или в рабочие чаты.

— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит чуть хрипловато, будто я долго молчала.

— Мгм, — отвечает он, не поднимая головы.

Я готовлю кофе, слушая, как булькает вода в чайнике, и этот звук — ровный, успокаивающий — напоминает мне о чем-то далеком, о тех выходных, когда мы с Сашей начинали жить вместе и я училась варить кофе по-турецки, а он смеялся над моими неудачами и говорил, что главное — это любовь, а не пенка. Теперь он пьет растворимый, и я тоже, потому что некогда возиться с туркой, потому что утром каждая минута на счету, потому что мы оба устали и перестали замечать мелочи.

Достаю хлеб, сыр, масло, делаю ему бутерброд — аккуратно, ровно, как делаю уже двадцать лет, — кладу на тарелку, рядом ставлю чашку с черным кофе без сахара, как он любит. И вдруг думаю: если бы я не встала сегодня утром, если бы осталась лежать, он бы, наверное, сам сделал себе бутерброд? Или обиделся? Или ушел бы голодным? Я не знаю. Я вообще перестала понимать, что в нашем браке — привычка, а что — любовь.

Сажусь напротив, обхватываю свою кружку ладонями, чувствуя тепло, которое проникает в кожу, и смотрю в окно. За стеклом — серое небо, низкое, будто нависшее над крышами. Ветки старого тополя, уже почти голые, и какой-то воробей, прыгающий по карнизу, словно ищет место, где потеплее. Мне кажется, что и я такой же воробей — прыгаю с ветки на ветку, с дела на дело, а где мое тепло — не помню.

Саша поднимает глаза, отрываясь от телефона:

— Что у нас на ужин?

— Не знаю еще, —мой голос выдает усталость.

— Может, курицу?

— Может быть, — говорю, хотя на самом деле мне все равно, что будет на ужин, потому что есть совершенно не хочется, но надо же кормить семью, надо же что-то готовить, иначе Саша скажет, что я перестала заботиться о доме.

Он снова утыкается в экран, и я допиваю свой кофе — уже второй, потому что первый остыл, пока я возилась с бутербродами. Я чувствую, как горчит на языке, и это ощущение такое привычное, почти родное — горечь утреннего кофе, горечь утренней жизни. И понимаю, что мой вкус давно притупился, я не чувствую вкус еды, не чувствую запах дождя, не чувствую тепло Сашиной руки, когда он случайно касается меня за завтраком. Все стало пресным, будто я живу не своей жизнью, а смотрю фильм, где у героини нет имени.

Где-то внутри, глубоко, начинают шевелиться мысли — о том, что так больше нельзя, что пора что-то менять, что я не хочу умереть за этим столом с чашкой остывшего кофе. Но мыслям страшно вылезать наружу, потому что они похожи на тех мотыльков, которые бьются о стекло — видят свет, но не знают, как пройти сквозь преграду.

Я смотрю на Сашу, на его поредевшие волосы, на складку на лбу, на то, как он раздраженно листает ленту, и вдруг ловлю себя на чувстве, похожем на жалость — к нему, к себе, к нам обоим, которые когда-то танцевали на кухне под старый плеер, а теперь обмениваются дежурными фразами о курице и интернете.

— Я позвоню маме, — говорю, чтобы хоть что-то сказать.

— Хорошо, — отвечает он, не поднимая головы.

— И в магазин заеду.

— Давай.

Он допивает кофе, встает, чмокает меня в щеку — механически, как робот, — и уходит. Дверь хлопает, и в квартире снова становится тихо. Я остаюсь одна за столом, смотрю на его пустую чашку, на крошки от бутерброда, на свой недопитый кофе, и мне кажется, что я сейчас заплачу — от этой тишины, от этой пустоты, от того, что я даже не помню, какой чай люблю.

Но не плачу. Встаю, иду в ванную, закрываю дверь и долго сижу на краю ванны, слушая, как шумит вода в трубах. Потом включаю горячую воду, раздеваюсь, встаю под душ. Вода стекает по лицу, по плечам, по груди, и я зажмуриваюсь, представляя, что это не вода, а чьи-то ладони — теплые, нежные, которые гладят и успокаивают. Но это, конечно, всего лишь вода. И я одна.

Выхожу, завернутая в полотенце, и прохожу мимо зеркала. В запотевшем стекле мелькает размытое лицо — чужое, усталое, с потухшими глазами. Я останавливаюсь, прижимаю ладонь к холодной поверхности и шепчу, почти беззвучно, чувствуя, как слова обжигают горло:

— Ты здесь?

Никто не отвечает. Лишь капли-слезы стекают по стеклу.

Я вытираюсь, надеваю халат и иду одеваться. И почему-то вспоминаю себя в двадцать пять — как я стояла у зеркала в своем первом съемном жилье, красила губы яркой помадой и улыбалась себе, потому что вся жизнь была впереди, и в той жизни было место и рисункам, и путешествиям, и долгим разговорам до утра, и любви, которая не измерялась списком покупок.

А теперь у меня есть список. Есть кофе. Есть муж, который перестал смотреть на меня. Есть мать, которая обижается, если я не звоню. Есть дочь, которая выросла и не нуждается во мне.

И есть тишина внутри, такая густая и острая, что можно порезаться.

Я сжимаю край полотенца и говорю себе, как заклинание:

— Вставай. Надо. Жизнь продолжается.

Я уже не уверена, что это жизнь. И не уверена, что хочу, чтобы она продолжалась вот так.

Однако я встаю. Потому что надо. Если я не встану, то кто же будет жить за меня эту мою жизнь?

Сцена 2. Список

П

осле того, как за Сашей захлопнулась дверь, в квартире воцаряется особенная тишина, которая бывает в будний день, когда все разбежались по своим делам, и холодильник довольно мурлыкает на кухне, словно старый полусонный кот. Я все еще стою посреди спальни в халате, мокрая голова завернута в полотенце, и мне кажется, что я могла бы простоять так целую вечность — никуда не спешить, ничего не решать, — стоять, чувствуя, как прохладная ткань касается шеи и как медленно остывают капли на затылке.

Но стоять, конечно, нельзя. Где-то внутри уже завелся этот механизм, который без остановки твердит: «Надо! Надо! Надо!» Он не молчит никогда. Даже когда я сплю, кажется, он продолжает работать на фоне, как вентилятор в старом компьютере.

Я сажусь на край кровати и закрываю глаза, чтобы хоть на минуту отгородиться от этого голоса. Полотенце на голове постепенно становится влажно-прохладным, и я чувствую, как по спине пробегает легкая дрожь — то ли от холода, то ли оттого, что сил вставать совсем не осталось. Внутри такая тяжесть, будто вместо крови у меня по венам течет цемент, и каждое движение дается с усилием. Хочется лечь, уткнуться лицом в подушку и провалиться в сон, где нет ни списков, ни звонков, ни этого бесконечного чувства вины за то, что ты снова чего-то не успела.

Но список, конечно, уже тут как тут. Он не написан на бумаге — он живет в моей голове, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Я даже не прилагаю усилий, чтобы его вспомнить, он выныривает сам собой, обволакивает сознание, и вот я уже перебираю пункты, как четки, в надежде, что от этого они станут легче.

Позвонить матери — она обидится, если не позвоню до обеда. Сделать презентацию для Ирины, которую я обещала сделать еще вчера. Забрать анализы в поликлинике, потому что у меня уже три месяца высокое давление, а я все откладываю лечение. Купить корм коту — бедный Васька вылизывает пустую миску и смотрит на меня с таким укором, что сердце разрывается. Оплатить интернет, иначе завтра отключат, и Алиса не сможет позвонить по видеосвязи. Купить продукты — хлеб, молоко, яйца, курицу, как просил Саша. Записаться к гинекологу — врач напоминала еще полгода назад. Погладить блузку, которая висит на стуле и ждет уже неделю. Помыть пол в прихожей, потому что Алиса приедет в выходные, и она всегда говорит: «Мам, у тебя вечно бардак». Ответить на сообщение Марине — она звала на свой концерт, а я даже не знаю, смогу ли. Позвонить и спросить про собрание, хотя Алисе уже двадцать один, но привычка осталась. Купить таблетки от давления, потому что старые кончились, и сегодня утром голова кружилась, когда я наклонялась за тапками.

Я открываю глаза и смотрю в потолок. На белой краске — тонкая трещина, похожая на молнию. Я давно хотела позвать мастера, но все как-то недосуг. Впрочем, это тоже можно добавить в список. Еще один пункт. Еще одна галочка в бесконечной череде дел, которые я должна, обязана, не имею права забыть.

Когда-то, в молодости, я вела списки в красивых блокнотах — с цветочками на обложке, с плотной бумагой, на которую приятно было ставить галочки. Я вычеркивала сделанное с чувством легкого удовлетворения, даже гордости. — вот какая я молодец, все успеваю, все контролирую. Теперь у меня даже блокнота нет. Список живет в телефоне, в заметках среди сотен других заметок — рецептов, паролей, случайных мыслей, которые я так и не перечитала. И я ненавижу этот список. Ненавижу, как он растет, как множатся пункты, как я не успеваю вычеркивать, потому что на месте одной сделанной задачи появляются три новые.

Я встаю с кровати и, шлепая босыми ногами по холодному полу, бреду на кухню. Ноги немеют от линолеума, и это приятное ощущение — хоть что-то реальное, кроме голосов в голове. Наливаю себе опять кофе. Ставлю бутерброд в микроволновку, смотрю, как вращается зеленая тарелка, слышу знакомое жужжание и думаю, что вот так же кручусь и я. Без остановки. Без смысла.

Я вынимаю бутерброд из микроволновки, обжигаю пальцы, но не обращаю внимания. Завтракаю стоя, глядя в окно. За окном — серый ноябрьский день, ветки тополя качаются, и одинокий лист, зацепившийся за тонкую ветку, трепещет, не желая падать. Я смотрю на него, и внутри просыпается что-то похожее на грусть, она какая-то тягучая, как мед, — о том, что когда-то я тоже была вот таким листом, цеплялась за жизнь изо всех сил. А теперь? Теперь я жду, когда меня сдует ветром.

Достаю телефон, открываю заметки. Пальцы сами бегут по экрану — добавляю новый пункт: «Купить подарок на день рождения Нины». Это моя мама. Через две недели у нее день рождения. Если забуду, она не простит. Она вообще не прощает забывчивости, потому что считает, что если ты любишь, то все помнишь. А я помню, но как-то выборочно — помню, что в 1997 году она не пришла на мой выпускной, но забываю, какой у нее размер обуви.

Смотрю на экран. Семь пунктов. Нет, уже восемь. Кажется, их становится все больше, даже когда я не добавляю новых — они размножаются сами собой, как бактерии в теплой среде. И каждый пункт — это кусочек меня, который я вынимаю и отдаю. Позвонить — значит отдать голос, который мог бы спеть. Погладить — отдать руки, которые когда-то рисовали акварель. Купить — значит отдать время, которое могло бы принадлежать только мне. Помыть окна — значит отдать спину, которая и так уже болит от напряжения.

Я ставлю чашку в мойку и слышу, как звенит фарфор. Этот звук — чистый, высокий — на секунду перекрывает голоса, и я успеваю подумать о том, чего я хочу на самом деле? Не о том, «что надо», а — «что хочу»?

Хочу спать. Хочу, чтобы тело перестало ныть, чтобы плечи расслабились, чтобы этот вечный комок в груди исчез. Хочу, чтобы никто не звонил, не требовал, не спрашивал. Хочу, чтобы в квартире пахло не кофе и не старой пылью, а чем-то другим — морем, например, или сосновым лесом, или чистым бельем, высушенным на ветру. Хочу, чтобы полотенце для волос было теплым, а не влажным, и чтобы я могла сидеть на краю кровати столько, сколько захочется, и никто не сказал бы: «Ты опять ленишься».

Но я не могу. Потому что у меня список, и он ждет.

Я иду в ванную, достаю фен. Включаю его на полную мощность, и горячий воздух ударяет в голову, разгоняя влагу и мысли. В зеркале передо мной — женщина с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу, с покрасневшими щеками и затекшими глазами. Она похожа на привидение из старого фильма ужасов. Я смотрю на нее и пытаюсь разглядеть ту Асю, которая когда-то хохотала, не боясь морщин. Но вместо нее вижу уставшее лицо с темными кругами вокруг глаз.

Я выключаю фен. Волосы еще влажные, но мне уже все равно.

Иду в спальню, открываю шкаф. Джинсы, свитер — мятый, потому что я вчера вечером бросила его на стул и не погладила. Сегодня я не буду гладить. Пусть висит, как есть. Надеваю, смотрю в зеркало. Свитер действительно мятый, и под глазами синяки, и волосы торчат в разные стороны. Но я не переодеваюсь. Мне уже не до того.

В прихожей беру сумку, ключи, телефон. На пороге задерживаюсь на секунду, смотрю на входную дверь — старую, с облупившейся краской, которую Саша обещал покрасить еще прошлой весной. Но покрасила, конечно, я. Потому что, если не я, то — никто.

Снова всплывает список. Я машинально достаю телефон и добавляю новый пункт — «купить утюг». Наш сломался, и Саша сказал: «Купи новый», — с той легкой интонацией, которая означает: это женское дело, ты разберешься. Я разберусь, конечно. Потому что я умею. Потому что я всегда все умею. Но почему-то не умею одного — просто лечь и не вставать.

Выхожу в подъезд. Дверь за мной захлопывается с глухим стуком, и на секунду мне кажется, что этот звук отрезает меня от дома, от той маленькой безопасной норы, где можно было хотя бы притвориться, что я отдыхаю. Лифт спускается медленно, с легкой дрожью и каким-то заунывным скрипом. Я смотрю на свое отражение в зеркальной стенке — искаженное, вытянутое, неузнаваемое. Мятый свитер. Мокрая голова. Тени под глазами, которые не скрыть даже тональным кремом. И глаза — чужие, потухшие.

Женщина идет на работу. В архитектурное бюро, где она когда-то мечтала создавать прекрасное. Теперь она создает списки. Гладит блузки. Покупает утюги.

Лифт останавливается, двери разъезжаются, и я выхожу на улицу. В лицо дует холодный ветер, пробирается под воротник, заставляет поежиться. Я поднимаю плечи, прячу шею и иду к машине — старой, серой, такой же уставшей, как я. Открываю дверь, сажусь в водительское кресло, прижимаюсь спиной к холодной обивке.

Завожу двигатель. Он урчит, прогревается, и этот ровный звук немного успокаивает. Список все еще в голове, но я делаю музыку погромче — какую-то попсу из радио, чтобы заглушить внутренний голос. Наверное, я позвоню маме по дороге. Наверное, успею заехать в поликлинику. Наверное, все успею, как всегда.

— Ты справишься, — говорю я себе вслух, и голос звучит глухо и неуверенно, совсем не так, как хотелось бы.

И нажимаю на газ.

Сцена 3. Ирина

Я

паркуюсь у своего бюро за десять минут до начала, и когда выхожу из машины, в лицо снова дует этот промозглый ноябрьский ветер. Он, кажется, пробирается прямо под кожу и заставляет меня кутаться в воротник. Наше здание —старая пятиэтажка с облупившимся фасадом — выглядит таким же уставшим, как и я. Почему-то от этого становится немного легче, будто мы с ним заодно, — два старых, потрепанных жизнью существа, которые все еще держатся, хотя давно могли бы рухнуть.

В холле пахнет кофе из автомата и дешевым освежителем воздуха, этот запах за годы въелся в стены, и я уже не замечаю его, но сегодня почему-то он бьет в нос и вызывает легкую тошноту. Я поднимаюсь на третий этаж, здороваюсь с секретаршей — милой девушкой Леной, которая всегда улыбается так широко, будто ее жизнь с детства состоит из одних праздников, — и прохожу в свой кабинет, маленькую комнатку с двумя столами, фикусом на подоконнике и видом на соседнюю парковку. Это мое рабочее место, моя вторая клетка.

Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула и включаю компьютер, а пока он загружается, смотрю на свой стол — кипа бумаг, старые чертежи, чашка с остывшим чаем, которую я забыла унести еще в пятницу. И вдруг, с острой, почти физической болью, я понимаю, что когда-то мечтала о другом. Что в моем кабинете будут висеть наброски и планы удивительных воздушных зданий, что я буду пить кофе и смотреть в окно, придумывая что-то прекрасное, а не разбирать сметы и чувствовать себя самозванкой, которая боится, что сейчас кто-то зайдет и спросит: «А почему вы здесь? Вы же ничего не умеете».

Компьютер загружается, я проверяю почту и отвечаю на пару писем, но мысли мои далеко — они где-то там, в утренней кухне, в списке дел, в том мятом свитере, который я все-таки надела. Хотя сегодня, между прочим, презентация нового проекта. Мы с Ириной должны показать концепцию заказчику, и я, как старший архитектор, обязана выглядеть прилично. Вместо этого сижу в мятом свитере с невысохшими волосами и чувствую себя студенткой на экзамене, которую вот-вот поймают на незнании.

Ровно в десять в дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, в кабинет вплывает Ирина — моя молодая коллега, с которой я должна работать в паре. Ей двадцать девять лет. Она сегодня в облегающем платье цвета бордо, с идеальной укладкой и блеском для губ, — выглядит так, будто сошла с обложки глянца, а не пришла в архитектурное бюро, где обычно пахнет пылью и растворителем.

— Ася Сергеевна, доброе утро! — говорит она звонко, и в ее голосе слышится та особенная, немного наигранная бодрость, которая меня всегда раздражает. Я не имею права критиковать — потому что она молодая, потому что у нее все впереди, потому что она, черт возьми, выглядит так, будто выспалась и готова свернуть горы.

— Доброе, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, хотя внутри все сжимается от какой-то нелепой, детской ревности.

Она садится напротив, кладет на стол ноутбук и открывает презентацию, а я смотрю на ее руки — молодые, с аккуратным маникюром, без морщин и пигментных пятен, — и почему-то вспоминаю свои, — сухие, с выступающими венами, и прячу их под стол.

— Я подготовила концепцию, как вы просили, — говорит Ирина, и ее пальцы бегают по клавишам, выкидывая на экран яркие слайды. — Вот, смотрите, мы предлагаем сделать акцент на панорамном остеклении и зеленых зонах, я набросала три варианта для фасада.

Я смотрю на экран и понимаю, что это действительно неплохо, даже очень неплохо. В Ирине чувствуется свежесть, смелость, та легкость, которую я потеряла где-то по дороге. Она не боится экспериментировать, не боится ошибок, а я уже давно боюсь — боюсь выглядеть глупо, боюсь, что мои идеи устарели, боюсь, что меня уволят, боюсь, что я никому не нужна.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как во рту пересыхает. — Но здесь нужно добавить больше структурных деталей, потому что заказчик — старый консерватор, и ему важнее надежность, а не красота.

Ирина кивает, делает пометки в блокноте, и я замечаю, как она быстра, как легко схватывает информацию и как не тратит время на сомнения. Я в ее возрасте была такой же — верила в себя, в свой вкус, в то, что смогу перевернуть мир, — а теперь сижу в мятом свитере и говорю «хорошо» чужим идеям, потому что мои собственные уже не кажутся мне достаточно хорошими.

— Ася Сергеевна, — вдруг говорит она, поднимая глаза, — можно Вас спросить?

— Конечно.

— Вы так долго работаете в профессии… Почему вы до сих пор не начальник отдела? — в ее голосе нет насмешки, это искреннее любопытство. А мне становится больно, как будто она ткнула пальцем в открытую рану.

Я молчу несколько секунд, подбирая слова, и наконец выдавливаю из себя:

— Наверное, потому что я не хотела.

Это неправда. Хотела, очень хотела, но не получилось, потому что надо было растить дочь, потому что мать болела, потому что Саша много работал, и кто-то должен был заниматься домом, и потому что у меня всегда было много «потому что» и мало «почему бы и нет».

Ирина смотрит на меня с легким недоумением, но не настаивает — она, кажется, чувствует, что тема болезненная, и возвращается к презентации. А я сижу и думаю о том, как ей, наверное, легко живется. Она не обвешана обязательствами, не задавлена чувством вины, не боится каждого шага, и ее жизнь — это открытая дорога, а моя — заасфальтированный двор, где все уже размечено, и некуда свернуть.

— Мы покажем эскизы заказчику в четверг, — говорю я, вставая. — Давайте сегодня после обеда еще раз пройдемся по деталям.

— Хорошо, — отвечает она и, улыбнувшись, выходит из кабинета.

Я остаюсь одна и смотрю в окно на серое небо, ощущая, как в груди разрастается что-то теплое и одновременно горькое — зависть, да, это она, зависть к молодости, к свободе, к той легкости, которой у меня больше нет. А следом за завистью приходит чувство вины и стыд — липкий, гадкий, похожий на грязь под ногтями, — стыдно, что я завидую, стыдно, что я такая мелочная, стыдно, что вместо того, чтобы радоваться за талантливую девочку, я чувствую себя устаревшей, выброшенной, никому не нужной.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, чувствую, как пахнет принтерными чернилами, слышу, как жужжит компьютер и как за стеной разговаривают по телефону. Обычный офисный день, ничего особенного, но внутри меня что-то надломилось, и я не знаю, как теперь это склеить.

Мысленно я возвращаюсь к списку дел — звонок матери, анализы, корм коту, утюг, — и думаю, может быть, если я сделаю все это, станет легче? Может быть, если я куплю тот чертов утюг, то перестану завидовать двадцатидевятилетним девочкам в платье цвета бордо?

Я открываю глаза, беру телефон и набираю номер мамы.

— Алло, мам, привет. Как дела?

На том конце провода начинается долгий рассказ о том, что она опять плохо спала, что соседка купила новую шубу и что в поликлинике опять очереди. Я слушаю и киваю, хотя она меня не видит, и чувствую, как усталость снова накрывает меня с головой, она как душная волна.

Я слушаю, потому что я дочь, потому что я должна.

А внутри, где-то глубоко, в тишине, маленький, едва слышный голос шепчет: «А когда ты услышишь себя? Когда ты перестанешь быть всем должна и позволишь себе хотеть»?

Я заглушаю этот голос — у меня нет на него времени, потому что у меня список дел, презентация и жизнь, которую я разучилась чувствовать.

Сцена 4. Мама

Я

набираю номер мамы, все еще сидя за рабочим столом, чувствуя, как под пальцами вибрирует холодный пластик телефона. На экране застыла презентация Ирины с этими яркими, смелыми фасадами, от которых у меня что-то сжимается в груди. Где-то в глубине души я надеюсь, что мама не возьмет трубку — тогда я смогу честно сказать себе, что звонила, и совесть моя будет чиста. Но, конечно, она берет трубку после второго гудка, будто сидела у телефона и ждала.

— Алло, — слышится ее голос, чуть хрипловатый, с той знакомой ноткой недовольства, которая появляется всегда, когда она не знает, кто звонит, но подозревает, что этот кто-то недостаточно часто ее навещает.

— Мам, привет, это я, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем я себя чувствую, но получается как-то вяло, будто слова выходят через силу.

— Ася, — голос матери сразу меняется, становится теплее, но в этой теплоте почему-то проскальзывает что-то требовательное, какая-то невысказанная обида, которая висит в воздухе еще до того, как мы начали разговор. — А я уж думала, ты забыла, как звонить. Третью неделю от тебя ничего нет, кроме сообщений.

Я закрываю глаза и вдруг остро ощущаю, как спина затекла от долгого сидения за столом, как ноют плечи и как где-то между лопаток засел этот вечный комок напряжения, который я обычно даже не замечаю, но сейчас он вдруг становится таким реальным, что хочется выгнуться, размяться, убежать. Вместо этого я делаю глубокий вдох, чувствуя запах остывшего кофе, и говорю:

— Мам, у меня работа, ты же знаешь. Презентация, проекты... Я не могу каждый день звонить.

— А я говорю не про каждый день, — отвечает она с интонацией, которая означает «ты могла бы звонить чаще», и я слышу, как она там на другом конце провода возится с чем-то — гремит посудой или переставляет тарелки, — и этот звук такой домашний, такой знакомый, что у меня вдруг замирает сердце. — Ты хоть в выходные приедешь? Я одна тут сижу, как сыч, даже поговорить не с кем.

Смотрю в окно на серое небо, на голые ветки тополя, на мелкий дождь, который начал моросить, и понимаю, что совершенно не хочу никуда ехать в эти выходные. Мне хочется лечь на диван, укрыться пледом и смотреть какой-нибудь глупый сериал, чтобы никто меня не трогал, не спрашивал, не требовал. Но я не могу этого сказать, потому что мама обидится, и потом будет неделю молчать в трубку, а потом скажет, что я ее бросила, и я буду чувствовать себя последней эгоисткой, которая забыла мать родную.

— Мам, давай я приеду через выходные, — говорю мягко, почти умоляюще. — На этих у нас с Сашей планы.

— Какие планы? — в ее голосе проскальзывает подозрение. — Опять на дачу поедете?

— Нет, — вру я, потому что никаких планов у нас с Сашей нет, но надо же что-то сказать. — У нас встреча с друзьями.

На самом деле никакой встречи нет, и я уже чувствую, как внутри разрастается знакомое чувство вины, липкое и противное, будто я сделала что-то ужасное, непоправимое никогда, — обманула самого родного человека. Я хотела бы приехать в дом своего детства и юности. Но я не могу. Не могу сидеть на ее кухне, слушать жалобы на здоровье и на соседку, смотреть на ее сухие руки и понимать, что я тоже стану такой, если не вырвусь из этого круга.

— Ну, смотри, — говорит мама с легкой обидой, и я слышу, как она вздыхает. — Ты же знаешь, мне нелегко одной. Сердце шалит, давление. Вчера думала, вызову скорую, но потом отпустило.

Мое сердце сжимается от страха, хотя я знаю, что это, скорее всего, преувеличение — мама всегда жаловалась на здоровье, даже когда была здорова, это ее способ говорить «обрати на меня внимание». И в голове «стучится» мысль «вдруг у мамы действительно проблемы с сердцем»? Вдруг я пропущу что-то важное, вдруг ей станет плохо, а я не приеду, и это будет на моей совести до конца жизни? Я чувствую, как к горлу подкатывает комок, и на глаза наворачиваются слезы — то ли от усталости, то ли от этой вечной раздвоенности между «надо быть хорошей дочерью» и «хочу побыть свободна».

— Мам, ты вызывала врача? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А какой врач? В нашей поликлинике одни стажеры. Ты лучше приезжай, поможешь мне к кардиологу записаться, — голос ее становится почти жалобным. Я понимаю, что она разыгрывает эту карту не в первый раз, но все равно не могу не реагировать.

— Хорошо, — сдаюсь я, хотя внутри все протестует, и чувствую, как усталость наваливается с новой силой. — В следующие выходные приеду. Обещаю.

— Обещаешь? — переспрашивает она, и в голосе проскальзывает что-то детское, просящее, почти беспомощное.

— Обещаю, — повторяю я, и слово обжигает губы, потому что я не уверена, что смогу сдержать обещание, но сказать правду — значит разочаровать мать, а этого я вынести не могу.

Мы болтаем еще минут пять о том, о сем — о погоде, о том, что Алиса давно не звонила бабушке, о том, что цены опять выросли, — и я слушаю ее вполуха, потому что голова уже заполнена списком дел, и к нему добавился новый пункт: «Поехать к матери через выходные». Я знаю, что эта поездка высосет из меня остатки сил, что я буду сидеть на ее кухне, смотреть в ее усталое лицо и чувствовать, как медленно сгораю изнутри. Но я не могу отказаться. Потому что я дочь. Потому что я должна.

— Ну, ладно, — говорит она наконец. — Не буду тебя отвлекать. Работай. А я пойду, суп согрею.

— Пока, мам, — говорю я, и мы прощаемся, но в трубке еще секунду стоит тишина, будто она ждет, что я скажу что-то важное, то, что никогда не говорю. Я молчу. И она кладет трубку.

Я откладываю телефон на стол и смотрю на него, чувствуя, как в груди что-то тяжелеет. Разговор с матерью всегда оставляет после себя это ощущение — будто я не разговаривала, а таскала мешки с песком, и теперь внутри пустота и боль в пояснице. Я не знаю, почему каждый наш разговор превращается в испытание, почему я не могу поговорить с ней, как с обычным человеком, а не как с судьей, который оценивает каждое мое слово.

Вспоминаю себя в детстве — как я бежала к матери после школы, чтобы рассказать о пятерке, как она гладила меня по голове и говорила: «Ты моя умница». Теперь я редко слышу от нее эти слова. Теперь она говорит: «Ты не звонишь», «Ты не приезжаешь», «Ты меня забыла». И я не знаю, как сделать так, чтобы она была довольна, потому что, кажется, для этого нужно отказаться от своей жизни и поселиться у нее на диване, слушая бесконечные жалобы.

Я тру ладонями лицо, чувствуя, как кожа горит, и пытаюсь выкинуть этот разговор из головы. Надо работать. Презентация, Ирина, заказчик. Но внутри остается осадок — горький, терпкий, похожий на вкус недозрелой рябины. И маленький, слабый голос шепчет: «Ты имеешь право не хотеть к ней ехать. Ты имеешь право на свою жизнь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Миф о гидре, у которой отрастает голова, связан с Лернейской гидрой из древнегреческой мифологии. Это чудовище обладало способностью к регенерации, на месте отрубленной головы вырастали две, а иногда и больше новых.

Вернуться