Игорь Чепелев
Человек за стеклом. Он умел чинить все. Кроме собственной семьи

Человек за стеклом

Роман

Пролог. Палата

По больничному коридору танцевала девочка.

Лет пяти, в красном платье в горошек, с бантом, съехавшим набок. Она кружилась под музыку, которую слышала только она: раскинув руки, запрокинув голову, зажмурившись, и подол вставал вокруг неё колоколом. Ей было всё равно, что вокруг больница. Она кружилась так, будто коридор — это бальный зал, а линолеум — паркет, и, докружившись до головокружения, покачивалась, хохотала сама с собой — звонко, взахлёб, на весь этаж — и тут же начинала кружиться в другую сторону.

Из палаты на четвёртом этаже на неё смотрел старик.

И смеялся. Смех приходил сам, откуда-то из глубины, тихий и тёплый, как вода из-под снега, — и старик не останавливал его, а слушал, удивляясь, что внутри ещё есть чему течь.

— Чему вы смеётесь? — спросила медсестра, поправляя капельницу.

Он открыл рот — и не нашёл ответа. Он не знал. И девочка не знала: она бы не поняла вопроса, даже если бы её спросили. Она просто танцевала.

Старика звали Глеб, и ему было восемьдесят. Торопиться ему было уже некуда: окно выходило на голые зимние деревья, капельница неспешно считала капли, и дни стояли такие же ровные и одинаковые, как эти деревья. Врачи говорили с ним вполголоса и осторожно, а между собой — ещё тише, но в их паузах он слышал больше, чем в словах. Он не вслушивался.

Его занимало другое. Жизнь, которую полагалось бы сейчас перебирать, как альбом, рассыпалась в руках на отдельные карточки, и карточки не складывались. Зелёный свет аквариума в тёмной комнате. Запах жареной рыбы и подсолнечного масла на всю квартиру — и вкус горячего карася, обжигающего пальцы. Детский рисунок, где вокруг человека дважды обведена синяя рамка. Сложенный вдвое лист на кухонном столе. Пар, поднимающийся над горячей водой в снегу, и колючий чистый запах мороза. Чьи-то мокрые пёрышки волос после ванны, пахнущие детским шампунем. Вкус соли на губах и визг сквозь шум волн. Кровь, размазанная по раме велосипеда. Всё лежало одинаково отчётливо и одинаково далеко, и он не мог сказать, что из этого было с ним, что он видел когда-то в кино, а что ему рассказали люди, которых он давно забыл.

Восемьдесят лет — а собрать не из чего.

И было ещё одно, чего он не понимал. В какую карточку ни вглядись, отовсюду ему врезалось стекло. Стекло аквариума. Синяя рамка, похожая на окно. Запертая стеклянная дверь. Стёкла, стёкла — они прошивали его память насквозь, как нитка, на которую кто-то нанизал всю его жизнь, и он никак не мог вспомнить, что это была за нитка и почему именно стекло.

Девочка в коридоре снова рассмеялась и пошла на новый круг.

И Глеб, глядя на неё, начал раскладывать свои карточки — все подряд, с самого начала. Чтобы успеть понять, кем же он был.

Часть первая. Скала

Глава 1. Авария

В двадцать три сорок у телефона на кухонном столе разом погасли все чужие разговоры.

Только что рабочий чат жил своей вечерней жизнью — кто-то присылал мемы, спорил про отпуск, ставил смешные реакции, — и вдруг тишина. А потом одно короткое сообщение, набранное явно на бегу: «у нас всё красное».

Глеб понял всё раньше, чем зазвонил телефон. Упал прод — та невидимая машина, что день и ночь крутит деньги и заказы тысяч чужих людей, — и теперь она лежала, а вместе с ней ложился на бок кусок мира, за который отвечал он.

Он допил остывший чай, поставил кружку ровно на подставку, чтобы не оставить круг на столе, и открыл ноутбук.

К полуночи в переговорке горел свет, хотя формально никто уже не работал. Пришли те, кому не всё равно, и те, кто просто не мог уснуть, зная, что где-то в системе тихо осыпается то, что они строили полгода. Молодой разработчик, Артём, стоял у окна и повторял одно и то же: «Этого не может быть, я же ничего не деплоил, я вообще ничего не трогал». Голос у него подрагивал. Менеджер, Лена, писала кому-то наверх и вслух проговаривала, как объяснит это утром, и от каждой её фразы в комнате становилось на градус тревожнее.

Глеб сел в углу, спиной к стене, лицом к экрану, и мир вокруг него начал сжиматься.

Это было знакомое, почти приятное чувство. Сначала гас звук: голос Артёма отдалился, стал фоном, как гудение кондиционера. Потом исчезла комната — окна, кофейный автомат, чьё-то забытое на столе печенье. Осталась только цепочка: запрос, ответ, лог, ещё лог, время отклика, всплеск на графике в двадцать три тридцать восемь. Внутри этой цепочки не было ни ночи, ни усталости, ни тревоги. Была только задача, ясная и честная, и он сам, наведённый на неё, как узкий луч прожектора в тёмном зале.

— Так, — сказал он, и в комнате все замолчали, потому что научились: если Глеб говорит «так», значит, катастрофа только что перестала быть катастрофой и стала последовательностью действий. — Артём, ты не виноват, перестань. Дело не в тебе. Смотри сюда.

Он не утешал. Он просто снял с человека то, что мешало думать, — потому что вина сейчас была лишним шумом, а место в голове нужно было под другое. Он развернул экран.

— Всплеск не совпадает с релизом. Значит, дело не в коде, который мы выкатили. Что-то изменилось снаружи. Лена, напиши наверх, что причину мы локализуем в течение часа, точнее пока не обещаем. Не паникуй в переписке, они читают твою панику быстрее, чем твои цифры.

— Час — это много, — сказала Лена.

— Час — это честно. Обещать пятнадцать минут и не успеть — вот это дорого.

И началась работа. Он разбивал огромную, бесформенную беду на маленькие проверяемые куски, и каждый кусок, отвалившись, делал темноту чуть менее страшной. Проверили одно — не то. Проверили другое — теплее. Артём, у которого ещё десять минут назад дрожали руки, вдруг обнаружил, что тоже думает, а не боится, потому что рядом сидел человек, который явно не собирался тонуть, и тонуть в его присутствии было как-то неловко.

Причину нашли в три часа ночи. Сторонний сервис, от которого они зависели, тихо поменял формат ответа — без предупреждения, среди ночи, как это обычно и бывает. Ничья вина и одновременно общая. Глеб написал заплатку, аккуратную и временную, честно пометив в комментарии, что это костыль и его надо будет убрать. Графики медленно позеленели. Кто-то в чате поставил сердечко. Артём выдохнул так, будто с него сняли рюкзак с камнями, и сказал:

— Глеб, ты реально скала. Я бы тут поседел.

Глеб кивнул. Он привык. Его так называли давно и многие — скала, кремень, человек, которого невозможно вывести. Им казалось, что он умеет не бояться. И он никогда их не разубеждал, потому что и сам почти в это верил.

В четыре утра он ехал домой по пустому городу. Фонари, разметка, редкий встречный свет. Внутри рабочего луча всё было ясно; теперь луч погас, и мир за окном машины сделался плоским и серым, как всегда делался, когда задача заканчивалась. Он поймал себя на странном: там, в горящей переговорке, среди чужой паники, он чувствовал себя живее и цельнее, чем будет чувствовать через час, тихо открывая дверь в тёмную квартиру, где спят два самых близких ему человека.

Он тогда не придал этому значения. Просто отметил, как отмечают показание прибора, и поехал дальше.

Телефон в кармане один раз коротко дрогнул. Сообщение от Марины, отправленное ещё в полночь, которое он так и не прочитал за всю аварию: «Соня ждала, что ты позвонишь пожелать спокойной ночи. Уснула. Не буди».

Он прочитал его на светофоре. Подержал в голове секунду. Потом свет сменился на зелёный, нога сама нашла педаль, и мысль о том, что дочь ждала его звонка, ушла туда же, куда уходило всё, что не помещалось в узкий луч, — в темноту по краям.

Глава 2. Город

Такие ночи, как эта, случались нечасто. Обычно дни Глеба были ровными, неотличимыми один от другого.

Город, в котором жил Глеб, лучше всего был осенью.

К октябрю небо опускалось низко и делалось ровного жемчужно-серого цвета — без солнца и без дождя, просто мягкий рассеянный свет, в котором всё становилось чётче и тише. По утрам асфальт блестел от ночной сырости, и к нему прилипали жёлтые кленовые листья, тёмные по краям. Пахло этими листьями и мокрым камнем; где-то — кофе из окошка киоска, где-то — тёплым хлебом из пекарни в полуподвале; а на перекрёстках всё перебивал холодноватый железный запах близкого дождя.

Район был старый: облупленные доходные дома в четыре этажа, проходные дворы с бельевыми верёвками и тополями, трамвайные рельсы, блестящие двумя серебряными нитями. Дальше, за рекой, начинался другой город — стеклянные башни делового квартала, где среди прочих стоял и офис Глеба, и по утрам их верхние этажи тонули в низкой облачности.

Глеб выходил из дома в одно и то же время, в одном и том же тёмном пальто, под которым была одна и та же синяя рубашка. Одежда для него была решённой задачей: он покупал сразу несколько одинаковых вещей и больше о ней не думал. Он шёл к метро мимо женщины, продававшей с ведра мокрые астры, мимо дворника, сгонявшего листья в шуршащие горки, мимо школьников в куртках нараспашку — и почти никого из них не замечал. Луч включался ещё в подъезде, мысли уходили вперёд, в рабочий день.

Метро встречало тёплым подземным воздухом с особым его запахом — резины, нагретого железа, чужих духов и мокрой шерсти. Эскалатор нёс вниз плотный поток тёмных пальто и опущенных лиц, подсвеченных снизу экранами телефонов. В вагоне Глеб стоял, держась за поручень, покачиваясь вместе со всеми, и читал что-то рабочее, и толпа вокруг была для него не людьми, а фоном, тёплым и безличным, как гул.

Офис был на четырнадцатом этаже стеклянной башни. Просторный опенспейс, ряды столов, синеватый свет мониторов, ровный гул серверов и кондиционеров, кофемашина, шипящая в углу. За панорамными окнами лежал весь серый город, размытый по краям дождём, и по нему ползли крохотные трамваи. Здесь всё было понятно и ровно. Утренний созвон, кофе, код, обед в стекляшке на первом этаже, снова код. Дни, в которые ничего не случалось, — и именно из таких дней, а не из аварий, состояла большая часть его жизни.

Вечером город зажигался. Мокрый асфальт удваивал каждый огонь, витрины лили тёплый свет на тротуары, из открытых дверей кофеен тянуло корицей и молоком. Люди спешили домой под зонтами, иногда двое под одним; на углу старик кормил голубей, и они взлетали и садились, взлетали и садились. Из канализационного люка поднимался пар и таял в свете фонаря.

Глеб шёл сквозь всё это ровным шагом, домой, к аквариуму. Город вокруг был полон мелкой тёплой живой жизни — и почти вся она проходила мимо него, по ту сторону тонкого невидимого стекла, которое он носил с собой повсюду, даже здесь, даже в этот красивый обыкновенный осенний вечер.

Глава 3. Синий экран

За все годы Марина так и не разобралась до конца, за кого вышла замуж — за того тёплого парня, каким Глеб был вначале, или за скалу, которой он стал потом. А начинался он именно как тёплый.

Познакомились они из-за сломанного ноутбука.

Марина тогда доучивалась на дизайнера, и за ночь до защиты диплома её ноутбук показал синий экран смерти — и умер, забрав с собой полгода работы. Она обзванивала всех подряд, всхлипывая в трубку, пока кто-то из общих знакомых не сказал: «Есть один парень, Глеб. Он умеет. Он вообще всё умеет».

Он взял трубку после второго гудка.

— Да.

— Здравствуйте, — сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал, и голос тут же задрожал. — Мне ваш номер дал Костя, он сказал, вы гений, у меня завтра защита, а ноутбук... он синий. Просто весь синий, и там всё, вся моя жизнь, полгода...

— Что было на экране до того, как стало синим? — спросил Глеб.

— Я... не помню. Буквы какие-то.

— Ноутбук роняли?

— Нет! То есть... с дивана. Один раз. Невысоко.

— Диван высокий?

Марина посмотрела на диван.

— Обычный, — сказала она с отчаянием человека, которого допрашивают на языке, которого он не знает. — Вы можете приехать? Пожалуйста. Я заплачу сколько скажете.

Пауза. Марина слышала, как на том конце что-то щёлкает — как она потом узнает, он уже собирал сумку.

— Адрес, — сказал Глеб.

Он приехал в двенадцатом часу ночи — молча, с маленькой отвёрткой и флешкой в кармане. Сел за стол, буркнул «сейчас посмотрим» и надолго замолчал. Марина металась за спиной:

— Может, чаю? Или кофе? У меня есть печенье. Оно, правда, с прошлой недели, но...

— Угу, — сказал Глеб, не слыша ни слова.

— Скажите честно, — не выдержала она через двадцать минут, — всё пропало, да? Вы молчите, потому что всё пропало.

— Я молчу, потому что работаю, — сказал Глеб, не оборачиваясь. И, помолчав, добавил: — Диск живой. Плата умерла, диск живой. Ваши полгода вот здесь, — он постучал отвёрткой по железке размером с ладонь, — просто они пока не умеют разговаривать. Сейчас научим.

И это «сейчас научим» было первым, что её в нём зацепило: он сказал это так, как говорят «сейчас всё будет» испуганным детям.

Через час он развернул к ней экран, где ровными рядами лежали все её файлы, живые и целые. Марина чуть не расплакалась во второй раз, теперь от счастья, и выпалила:

— Ты спаситель! Я тебя обожаю, проси что хочешь!

Глеб, не поднимая головы, ровно сказал:

— Технически я просто вытащил диск и примонтировал его к другой машине. Обожать необязательно.

И Марина захохотала — так, что перебудила соседей, — потому что это было самое смешное и самое серьёзное, что ей сказали за всю ту кошмарную неделю.

— А защиту вы завтра сдадите, — сказал он уже в дверях, глядя чуть мимо неё. — У вас макеты хорошие. Я видел, пока копировал. Особенно тот, с чайками.

— Это не чайки, — сказала Марина. — Это логотип.

— Значит, хороший логотип, — сказал Глеб. — Похож на чаек.

Защиту она сдала на отлично. Логотип потом переделала — в нём и правда было что-то от чаек.

Ухаживал он смешно. Свидания Глеб планировал, как проекты: заводил общий документ, просчитывал маршруты, изучал отзывы на рестораны так дотошно, будто выбирал не место для ужина, а систему хранения данных. «У нас свидание или тендер?» — смеялась Марина, отнимая у него телефон с таблицей. Но под этой нелепой серьёзностью пряталось что-то живое и тёплое. Он умел вдруг, с каменным лицом, выдать такую шутку, что она давилась смехом на всю улицу. Однажды, ничего не сказав, он приехал к ней под окна в три часа ночи только потому, что она обмолвилась, что ей грустно, — стоял внизу, засунув руки в карманы, не зная толком, что теперь делать, и от этой его беспомощной нежности у неё перехватило дыхание.

Глава 4. Аквариум

Аквариум появился в доме в одну субботу, когда Соне было три года.

Она влюбилась в рыбок ещё до того, как научилась толком выговаривать это слово. В торговом центре, у входа в аптеку, стоял большой круглый аквариум с золотыми рыбками, и Соню невозможно было оттащить от него: она стояла, прижавшись носом к стеклу, растопырив пальцы, и следила за каждой рыбой с такой серьёзностью, будто ей показывали чудо. Она просила «рыбку» на каждый день рождения, на каждый Новый год, вставляла в любую просьбу. И в ту субботу Марина сказала: ну хорошо, поехали.

Магазин был на окраине — огромный ангар, заставленный аквариумами от пола до потолка. Стены светились: сотни подсвеченных стёкол, ряд за рядом, синеватый ровный свет, и в нём медленно плавали рыбы всех цветов, какие бывают на свете. Воздух был тёплый и влажный, пах водой, тиной и чем-то зелёным, и всё помещение мягко, ровно гудело — это работали разом сотни фильтров, целый океан невидимой техники, поддерживающей всю эту жизнь.

Соня сошла с ума от счастья. Она носилась от стойки к стойке, прижималась к каждому стеклу, тыкала пальцем и кричала: «Эта! И эта! И вот эта, с усами!» — и тут же бежала к следующей. Она давала им имена быстрее, чем успевала разглядеть. Продавец, привыкший к таким детям, улыбался.

Глеб готовился к этой субботе неделю: прочитал про азотный цикл, про объёмы, про совместимость видов, про жёсткость воды и мощность фильтрации, и теперь ходил по магазину с лицом человека, проектирующего систему. Он расспрашивал продавца про производительность фильтров, сравнивал, прикидывал вслух нагрузку на литр.

— Мы вообще-то рыбок выбираем, — смеялась Марина, — а не строим дата-центр.

Но она не мешала ему. Она знала, что это и есть его способ любить: когда Глеб не мог сказать «я хочу, чтобы у нашей дочери всё было идеально», он вместо этого высчитывал оптимальный объём и подбирал самый надёжный фильтр. Любовь у него выходила в литрах и ваттах — но это была любовь, и в тот день это чувствовалось.

Взяли большой аквариум, на двести литров. Глеб настоял: «Чем больше объём, тем стабильнее среда, тем труднее что-то испортить». Марина махнула рукой — пусть.

А рыбок выбирала Соня. Это было её царское право, и тут никакие расчёты Глеба не действовали. Она хотела всех сразу; сошлись на нескольких. И среди прочих в одном из аквариумов плавала крупная спокойная рыба с синеватой чешуёй — она двигалась медленно, важно, чуть впереди остальных, будто вела за собой маленькую свиту. Соня замерла перед ней.

— Вот этот, — сказала она твёрдо. — Он главный. Он капитан.

И назвала его так на месте, не раздумывая: Капитан. Потому что плывёт первым и всех ведёт. У Глеба был в голове аккуратный, рациональный список — кого с кем можно селить, — и Капитан в этот список не вписывался идеально. Глеб посмотрел на дочь, на её сияющее лицо — и молча вычеркнул свой список. Капитан поехал с ними.

Домой возвращались с рыбами в завязанных пакетах с водой. Соня держала их на коленях всю дорогу, боясь дышать, и не отрывала от них глаз, и сообщала на каждом светофоре, как они там, а Марина сзади смеялась. Дома Глеб полдня собирал, заливал, запускал, потом осторожно опускал завязанные пакеты в воду — «пусть привыкнут к температуре, нельзя сразу». Соня «помогала» — то есть стояла рядом и мешала самым счастливым образом. Марина заваривала чай.

К вечеру аквариум ожил в углу гостиной — засветился ровным зелёным светом, зашевелилась вода, поплыли, осваиваясь, рыбы. Соня в пижаме отказывалась идти спать. Она обошла аквариум по кругу, пожелала спокойной ночи каждой рыбе по очереди, а Капитану — последнему и отдельно, приложив ладошку к стеклу.

В тот вечер аквариум был самым счастливым предметом в доме. Общий проект, общая радость, свет, у которого собралась вся семья. Пройдёт несколько лет, и этот же аквариум станет самой холодной, самой одинокой вещью, которой Глеб владел, — тёплой честной системой за стеклом, в которую он спрячется от всех. Но это будет потом. А в ту субботу это было просто счастье, тихо булькающее в углу.

Глава 5. Двести литров

«Потом» наступило незаметно, как всё важное в его жизни.

Тот самый аквариум, купленный в счастливую субботу, с годами стал единственным местом в квартире, которое Глеб понимал полностью.

Двести литров ровной, подсвеченной воды жили по законам, которые можно было записать. Температура — двадцать пять с половиной, и термометр не капризничал, не обижался, не менял требований в зависимости от настроения. Кислотность держалась в узком коридоре, и если она уходила, вода честно сообщала об этом — не намёком, не молчанием, а цифрой. Фильтр гудел ровно, как исправная совесть. Здесь всё можно было измерить и, если что-то шло не так, привести в норму понятным движением: добавить, убавить, подменить, подождать.

Глеб любил стоять перед аквариумом по вечерам с чашкой чая. Рыбы двигались медленно, беззвучно, каждая по своим невидимым делам, и в их мире не было недосказанности. Голодная рыба ела. Больная рыба пряталась. Ничего не значило больше, чем значило. Он поправлял поток, смотрел на приборы, и внутри у него становилось спокойно тем особым спокойствием, которое даёт управляемая система: я знаю, как здесь всё устроено, и я могу это удержать.

С людьми так не получалось.

— Ты опять там? — Марина стояла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Она спросила без злости, скорее устало, и Глеб не сразу понял, что «там» — это не про аквариум, а про него.

— Я дома, — сказал он.

— Ты в квартире, — поправила она. — Это разное.

Он не понял разницы. Точнее, понял слова, но не то, что за ними стояло, — как не понимал бы ошибку без стектрейса. Он видел жену, которая явно чего-то от него хотела, но чего именно, оставалось неясно, а неясность он не любил. В коде неясность лечилась: ставишь лог, ловишь значение, читаешь. Здесь логов не было. Было только лицо Марины, которое он когда-то читал легко, а теперь всё чаще — как текст на языке, который он начал забывать.

— У тебя что-то случилось? — спросил он, и это был честный вопрос, вопрос инженера: если есть проблема, назови её, и я решу.

Марина посмотрела на него долгим взглядом.

— Нет, — сказала она наконец. — Ничего не случилось. В том и дело.

И ушла обратно на кухню.

Он остался стоять, чувствуя смутное неудобство — тот самый сигнал, который тело подаёт, когда что-то не так, но словаря для перевода нет. «Как-то неправильно». «Что-то мимо». Он не умел разложить это на составляющие, не умел сказать себе: сейчас мне тревожно и одиноко, потому что человек, которого я люблю, стоит в трёх метрах и мы не можем дотянуться друг до друга. Он умел отлаживать распределённые системы по слабым сигналам, читать чужой запутанный код, восстанавливать причину аварии по обрывкам логов, — но к самому себе этот навык почему-то никогда не применял.

Из комнаты вышла Соня в пижаме с жирафами, семь лет, волосы после ванны торчат мокрыми перьями.

— Пап, а рыбки спят?

— Некоторые. Вон те, у камня, — да. А эти нет, они ночные.

— А им не страшно в темноте?

— Им нормально. У них нет такого страха, как у нас. У них всё проще устроено.

Соня прижалась носом к стеклу.

— А я вчера боялась. Была гроза, и я думала, ты придёшь, а ты не пришёл.

Глеб почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — коротко, глубоко, где-то там, за стеклом, — и тут же, по многолетней привычке, включился другой механизм. Не побыть с этим. Починить это.

— Гроза не опасна, если ты в доме, — сказал он ровно. — Молния бьёт в высокие предметы на улице, а дом заземлён. Гром — это просто звук, он не может тебе навредить. Смотри, я тебе завтра нарисую, как это работает, и ты перестанешь бояться.

Он говорил правильные вещи, чистую правду, — и не заметил, как отменил её страх вместо того, чтобы побыть с ним рядом.

Она кивнула — дети быстро учатся, что от этого папы получают не тепло, а объяснение, — и сказала «угу», и пошла спать. У двери обернулась:

— А ты придёшь пожелать спокойной ночи? По-настоящему, а не завтра?

— Приду, — сказал он. — Через десять минут. Только гляну приборы.

Он подошёл к аквариуму, проверил температуру — двадцать пять с половиной, идеально, — поправил поток фильтра, залюбовался на секунду тем, как ровно всё работает. Достал телефон посмотреть один рабочий чат, только один. В чате обсуждали тот самый ночной костыль, и кто-то предлагал вариант получше, и Глеб начал печатать ответ, и мир снова сузился до узкого луча, в котором всё было ясно и управляемо, а по краям исчезало время.

Когда он поднял голову, было почти двенадцать. За стеной давно спали. Он так и не зашёл к Соне.

Он постоял в тёмной прихожей, между кухней, где остыл ужин, который никто его не позвал есть, и детской, куда он опоздал на полтора часа. Аквариум ровно светился за спиной, единственный источник света в квартире, — тёплая, честная, полностью понятная ему система за толстым стеклом.

А по эту сторону стекла спали два человека, которых он любил и до которых почему-то не мог дотянуться, — и он даже не знал, что именно между ними стоит.

Глава 6. Жёлтое платье

Пока он стоял по вечерам у аквариума, в квартире шла другая жизнь — и у этой жизни был свой день, о котором Глеб почти ничего не знал.

Утро Марины начиналось в семь с чужого будильника: свой она ставила на семь пятнадцать, но просыпалась от Глебова, а он спал дальше. Она успевала сварить кашу, найти Сонины колготки, заплести две косички, проверить рюкзак, поругаться про мультики, поцеловать в макушку и выдохнуть только в маршрутке, глядя в запотевшее окно.

Работала она в маленькой студии — рисовала упаковку: коробки для чая, этикетки для мёда, банки, тюбики. Ей нравилось. В студии пахло кофе и картоном, на стенах висели пробные оттиски, и девчонки-коллеги были свои: с ними можно было хохотать над заказчиком, который просил «сделать красиво, но подешевле», и жаловаться на всё на свете. Марина рисовала быстро, ярко, и когда у неё принимали макет с первого раза, она шла домой лёгкая, как в юности.

В обед звонила Оля, младшая сестра. Оля жила на другом конце города с мужем Виталиком — добродушным здоровяком, который вечно пропадал на подработках и на все семейные бури отвечал одним «разберёмся», — и с двумя детьми, которых хватило бы на пятерых.

Старшая, Лиза, была Олина гордость: умница, красавица с серьёзными глазами, занималась танцами и уже привозила с конкурсов грамоты, которыми была увешана вся кухня. «Не в нас пошла», — гордо говорила Оля, и обе сестры хохотали. Младший, Мишка, был другой породы — артист. Талантливый до жути: во дворе он собирал вокруг себя толпу детей и взрослых и травил истории так, что его слушали открыв рот. И тем же талантом пользовался дома без всякой совести: вдохновенно врал, глядя честными глазами, устраивал спектакли со слезами по заказу и шантажировал семью голодовками — «не буду есть, пока не купите». Оля жаловалась на него в трубку через смех и ужас пополам: «Марин, он меня сегодня опять переиграл. Мне пять лет, а он меня переиграл!»

Разговоры у сестёр были из тех, что не начинаются и не кончаются, а просто продолжаются с любого места: про маму, про Лизкины конкурсы, про Мишкины гастроли по соседям, про цены, про какую-то кофту. Говорили они на своём языке, наполовину из междометий, и смеялись одинаково — громко, запрокидывая голову, так, что оборачивались прохожие. Мама всегда говорила: вас двоих слышно раньше, чем видно.

По четвергам Марина ходила с подругами в кафе — три женщины, знакомые ещё с института, два часа разговоров обо всём. Подруги рассказывали про своих мужей — кто смешное, кто наболевшее, — и Марина слушала, кивала и почти всегда отшучивалась. Про Глеба рассказывать было нечего. Не плохое — вообще ничего. «Он у тебя как?» — «Работает». Это была чистая правда и полный отчёт.

Домой она возвращалась к восьми, с пакетами, готовила, проверяла Сонины прописи, вешала выстиранное, отвечала маме в мессенджере. Из комнаты доносился ровный стук клавиатуры. Иногда она открывала шкаф, где висело жёлтое платье — то самое, в котором она когда-то нравилась себе больше всего, — трогала его ладонью и закрывала шкаф. Надевать его было некуда.

Вечером, уложив Соню, она садилась на кухне с телефоном и остывшим чаем. В квартире было тихо: гудел аквариум, стучали клавиши. Всё было хорошо. Все были дома.

Она сидела в этой тишине и не могла объяснить даже себе, чего в ней не хватает.

Глава 7. Перья

Сонин день был устроен просто. Утром — мама: каша, косички, «не вертись», тёплые руки, запах маминых духов, когда она наклоняется завязать шарф. Днём — школа: подружка Кира, с которой они менялись наклейками, вредный Коля с задней парты, продлёнка, где давали компот. Вечером — опять мама: уроки, ужин, мультик, ванна.

А ещё в мире были рыбки и папа.

Рыбки жили в углу гостиной и светились зелёным. С ними полагалось здороваться: прийти из школы, прижаться носом к стеклу и найти глазами Капитана — самого главного, самого красивого, которого Соня выбрала сама, когда была ещё маленькая. Капитан подплывал к стеклу, и Соня было уверена, что он её узнаёт.

Папа приходил, когда Соня уже лежала в кровати. Она слышала сквозь сон, как щёлкает замок, как папа тихо ходит по кухне, как гудит чайник. Иногда она специально не спала, чтобы дождаться: папа заглядывал в комнату, стоял в двери — большой, тёмный на фоне коридорного света — и, если она подавала голос, подходил, клал тяжёлую тёплую руку ей на голову и говорил: «Спи. Всё хорошо». Рука у папы была самая лучшая. Жалко, что ненадолго.

По выходным папа был дома, но как будто не совсем. Он сидел за столом и смотрел в экран, и у него было такое лицо, что даже мама говорила: «Не сейчас, папа работает». Соня подходила и молча стояла рядом, ожидая, когда её заметят. Иногда замечал: разворачивался, показывал на экране разноцветные строчки и объяснял что-то непонятное и интересное. А иногда не замечал совсем, и тогда Соня шла к рыбкам. Рыбки замечали всегда.

Однажды вечером она сделала открытие.

Она стояла у аквариума и рассказывала Капитану про школу, а он плавал за стеклом и не слышал ни слова — рыбки не слышат, Соня давно это выяснила: стучишь, зовёшь, а им хоть бы что, стекло не пускает голос. И тут из-за спины, из-за стола, мама позвала папу ужинать. Раз позвала. Два. Папа сидел в трёх шагах, смотрел в экран, и лицо у него светилось синим, как вода в аквариуме, — и он не слышал ни слова. Совсем как Капитан.

Соня посмотрела на рыбок. Потом на папу. Потом опять на рыбок.

Ну конечно!

Ей стало ужасно смешно. Папа — рыбка! Она прыснула, зажала рот ладошкой и побежала на кухню делиться:

— Мам! А папа у нас как рыбка в аквариуме!

Шутка была отличная, лучшая за неделю. Но мама почему-то засмеялась не сразу — и не так. Посмотрела через комнату на папину спину, подсвеченную синим, потом на Соню, потрепала её по голове и сказала: «Садись ужинать, юмористка». Взрослые вообще странно смеются над самым смешным.

В школе на рисовании задали нарисовать семью. Кира нарисовала свою на даче, с собакой. Соня нарисовала маму, себя и солнце с ресницами — быстро, привычно. Потом подумала и стала рисовать папу. Папа получился хороший, в синей рубашке, похожий. Но чего-то не хватало — он выходил как будто не совсем в рисунке, не со всеми. Соня грызла карандаш и думала. А потом вспомнила тот вечер: Капитана, который не слышит, и папу, который не слышит, и мамино «ужинать» — раз, два, — разбившееся о его спину. Она поняла, чего не хватало. У Капитана стекло было. А у папы — ещё нет.

Она взяла синий карандаш и аккуратно, дважды обведя, нарисовала вокруг папы рамку.

Вот теперь было похоже.

Глава 8. Июль

В июле город плавился.

Жара стояла вторую неделю, асфальт к полудню делался мягким и пах гудроном, тополиный пух собирался вдоль бордюров грязными сугробами, и мальчишки поджигали его, и огонёк бежал по пуху быстрой синей змейкой. Окна стояли нараспашку во всех домах сразу, и город переговаривался сам с собой: из одного окна музыка, из другого ложечка звенит о стакан, из третьего кого-то зовут ужинать — протяжно, на два слога, как звали всегда и везде.

Двор оживал к вечеру, когда спадало. Старухи выносили к подъезду табуретки. Мужики у гаражей мыли машины из шланга, и радуга висела в брызгах. Дети носились с визгом через прыгающую по асфальту струю, и с ними, отставая на полшага, носился чей-то мокрый счастливый пёс.

В один из таких вечеров у Глеба зазвонил телефон. Санёк — друг детства, с которым они выросли в точно таком же дворе на другом конце города. Санёк звонил редко и всегда внезапно, как летний ливень.

— Глебыч! — заорала трубка сквозь треск костра и чей-то хохот. — Живой? Мы на пруду, шашлыки, все свои! Давай к нам, а? Как в детстве!

В трубке плескалась вода, звенела гитара, кто-то требовал передать Глебычу привет. Глеб сказал, что занят. Что как-нибудь обязательно. Что вот разгребётся — и приедет.

— Ну смотри, — сказал Санёк без всякой обиды. — Твоё «как-нибудь» уже лет десять едет. Обнял, брат.

И отключился — шумный, тёплый, живой. Глеб постоял с замолчавшим телефоном в руке, послушал, как за окном во дворе визжат под струёй чужие дети, и вернулся к ноутбуку.

В их квартире жара жила по своим законам. Марина с утра занавешивала окна от солнца, и комнаты стояли в полосатом зеленоватом полумраке, как в воде. Обедали окрошкой. Соня ходила в трусах и панаме, липла ко всем по очереди и оставляла на полу отпечатки босых пяток. По вечерам покупали арбуз — Глеб выбирал его по науке, стуча и слушая, как доктор, а Марина говорила «да бери любой, они все одинаковые», и оба каждый раз оставались при своём. Арбуз ели на кухне, над клеёнкой, наперегонки, и Соня набирала полный рот косточек и стреляла ими в раковину, и ей было велено прекратить, и разрешено продолжить.

Аквариуму жара не нравилась. Глеб воевал за свои двадцать пять с половиной: замораживал бутылки с водой, опускал их за стекло, снижал свет. Рыбы стояли в прохладной струе у фильтра, как горожане у фонтана.

Ночами не спалось всему дому. Слышно было, как за стеной ворочаются соседи, как где-то до двух играют в карты на балконе, как по пустой улице изредка прошуршит машина. Соня перебиралась под утро в родительскую кровать — «у вас холоднее» — и спала поперёк, раскинувшись морской звездой, оттеснив обоих к краям. И они лежали по краям своей кровати, разделённые спящим ребёнком, в тёплой темноте, полной чужих окон и чужих голосов, и это было то самое лето, которое потом вспоминается всю жизнь — не событиями, а вот этим: пухом, арбузом, полосатым полумраком и детской пяткой у тебя на подушке.

Глава 9. Смородина

А раньше, пока была жива мать, июль означал ещё и дачу.

Каждое лето, в отпуск, они ездили на неделю к родителям Глеба — два часа электричкой, потом автобус, потом пыльная улица с лопухами и дом с участком, где пахло нагретыми досками, укропом и колодезной водой. Мать выходила к калитке раньше, чем они успевали дойти, — маленькая, в платке, с руками, вечно испачканными землёй, — и первое, что делала, это охватывала всех взглядом и выносила диагноз: «Худые. Все трое. Ну ничего, откормим».

Дома, в городе, мать была тихим фоном — щебетала когда-то за двоих и давно отщебетала. А на даче она оживала: среди грядок у неё появлялся голос, походка, распоряжения.

Всю жизнь она проработала медсестрой в детской поликлинике — сорок лет уколов, справок и чужих орущих детей, — и оттуда у неё остались лёгкие быстрые руки, привычка говорить с любым испуганным существом тихим ровным голосом и святая вера в то, что почти всё лечится едой, сном и «не накручивай». Любила она делами: не обнимала лишний раз, не говорила слов, но варенье варилась «без уксуса», носки штопались до того, как в них появлялась дырка, а когда маленький Глеб болел, она сидела у его кровати ночами — молча, положив прохладную руку на лоб, и от этой руки выздоравливалось лучше, чем от микстур.

С отцом за пятьдесят лет они выработали язык из трёх слов и интонаций. «Угу» у отца было двенадцати сортов, и мать различала их все: угу-да, угу-нет, угу-отстань, угу-горжусь. Со стороны казалось, что они не разговаривают. На самом деле они разговаривали не переставая — просто на частоте, которую посторонний приёмник не брал. Глеб вырос внутри этой частоты и был уверен, что так устроены все семьи на свете. Марина потом два года вздрагивала от тишины в доме свёкров, пока однажды не увидела, как мать, не оборачиваясь от плиты, говорит «сядь поешь», а отец, не отрываясь от газеты, отвечает «угу», — и она вдруг услышала, что это было «я волновалась» и «я дома, всё хорошо». Здесь был её гараж — только вместо контуров инструментов по стене шли ряды банок, надписанных её круглым почерком: «смородина 2019», «огурцы малосол.», «Глебу — без уксуса», потому что Глеб с детства не ел с уксусом, и это помнилось тридцать лет, без всякого файла.

Соня, которой было тогда три, пропадала в смородине. Её находили по шевелению кустов и по довольному сопению: она сидела внутри куста, как в шалаше, объедая ветки на своей высоте, чумазая и абсолютно счастливая. «Оставь ягоду на варенье!» — кричала мать для порядка, и обе знали, что это ритуал, а не запрет.

Отец с Глебом чинили. Всегда что-нибудь чинили — насос, калитку, проводку в сарае; дача исправно ломалась ровно на неделю их приезда, будто копила поломки к сезону, и оба подозревали, что мать имеет к этому отношение. Работали, как всегда, молча: «подержи тут», ключ на двенадцать, готово. За этим молчанием им обоим было хорошо — это был их единственный общий язык, и на даче на нём говорили подолгу.

Дважды в день, в девять и в девять, у отца звонил будильник — старый, кнопочный, — и отец, не прерывая дела, доставал из нагрудного кармана таблетницу с ячейками по дням недели. Он сидел на этих таблетках уже тридцать лет, с первого своего криза, и глотал их по часам, не запивая, как выполняют регламент: без жалоб, без пропусков, без разговоров. «Сердце — это насос, — сказал он однажды Глебу, кивнув на грядки, где возилась мать. — Насос требует обслуживания». И больше на эту тему не было сказано ничего и никогда.

Вечерами топили баню, ужинали на веранде под жёлтой лампочкой, вокруг которой толклись мотыльки. Мать подкладывала всем по третьему разу, рассказывала соседские новости за год, и отец изредка вставлял «было дело» — высшую форму участия в беседе. Марина в эти вечера как-то особенно тихо улыбалась; она однажды сказала Глебу, уже в темноте, под скрип панцирной кровати: «Теперь я понимаю, откуда ты такой. И знаешь — здесь ты мне нравишься больше всего. Здесь ты хотя бы молчишь на родном языке».

Обратно уезжали с багажником банок. Мать стояла у калитки, пока автобус не скрывался за поворотом, — они не видели, но знали, что стоит.

Никто тогда не знал, которая из этих одинаковых летних недель окажется последней. Последняя оказалась такой же, как все: смородина, насос, банки, «худые, откормим». Может, поэтому Глеб потом так и не смог вспомнить в ней ничего особенного — и никогда не мог забыть её всю.

Глава 10. Турбулентность

Билеты пришли в среду: конференция, чужой город, два часа лёту. Марина положила ему в чемодан свитер, Глеб проверил регистрацию — всё как всегда. О том, что начнётся с ним завтра на высоте, не знал никто: ни коллеги, ни даже она.

Глеб летал часто — конференции, другие офисы, чужие города, где надо было лично поднять чью-то упавшую систему. Он был скалой везде. Кроме десяти тысяч метров.

На земле этого никто не знал. Он бронировал билет спокойно, проходил контроль спокойно, садился в кресло у окна с ровным лицом человека, для которого перелёт — просто способ переместить тело из точки А в точку Б. Сосед по ряду видел собранного, невозмутимого пассажира, который тут же открывал ноутбук.

А потом бортпроводники просили сложить столики, привести спинки в вертикальное положение и убрать ноутбуки — и самолёт выруливал на взлёт. Вот тут-то и начиналось самое трудное: прятаться было уже некуда. Столик сложён, ноутбук убран, руки на виду, делать нечего — только сидеть и ждать.

На разбёге ладони Глеба становились мокрыми. Он вжимал их в колени, потом сцеплял в замок, потом клал на подлокотники и сжимал так, что белели костяшки. Сердце шло вразнос. При каждом толчке, при каждом провале в воздушную яму тело выдавало одно и то же короткое, животное: сейчас всё кончится. Разумом он знал цифры — что статистически это безопаснее дороги в аэропорт, что вероятность исчезающе мала, что конструкция рассчитана на нагрузки во много раз больше. Он повторял эти цифры про себя, как молитву. Цифры доходили до головы и не доходили до ладоней. Ладони не читали статистику.

Снаружи — ничего. Лицо ровное, дыхание ровное. Сосед, покосившись, решал, что этот человек то ли дремлет, то ли думает о работе. Никому и в голову не приходило, что скала сейчас, вот в эту секунду, беззвучно умирает от страха.

А когда самолёт набирал высоту и гас сигнал ремней, Глеб хватался за единственное спасение, которое знал: работу. Открывал ноутбук и уходил в задачу, в узкий луч, где нет ни высоты, ни турбулентности, ни бездны под тонким полом. Загружал голову так плотно, чтобы страху не осталось места. Но на взлёте и посадке, когда прятаться было не за что, он всякий раз оставался с ним один на один. За несколько дней до рейса он и вовсе запрещал себе о нём вспоминать — вычёркивал из мыслей, как вычёркивают неприятную встречу. Он не то чтобы не боялся. Он просто научился не смотреть на свой страх — и принимал это за то, что страха нет.

Сказать вслух «я боюсь летать» он не мог. Скала не боится. Он не говорил этого ни жене, ни коллегам, ни даже себе. И только там, наверху, запертый в кресле над облаками, наедине с этим древним ужасом, он оказывался ближе всего к какому-то живому, неотредактированному чувству — так близко, что становилось не по себе. И каждый раз торопливо захлопывал эту дверь. Загонял чувство обратно. Долетал. Выходил из самолёта с уже сухими ладонями и ровным лицом, шёл по рукаву спокойным шагом человека, которого невозможно вывести.

Страх никуда не девался от того, что Глеб на него не смотрел. Он просто уходил в ладони.

Глава 11. Ложная тревога

На земле тревоги тоже случались — только другого рода.

Однажды средь бела дня взвыла «критическая» тревога. Дашборды покраснели разом, один из важных сервисов захлёбывался от запросов, будто по нему били тараном. Переговорка наполнилась за минуту.

— Так, это атака, — объявил Артём, влетая с ноутбуком наперевес. Глаза у него горели ужасом и восторгом пополам. — Это стопроцентно атака. Нас ддосят. Наконец-то дожили!

— Артём, — сказала Лена, не отрываясь от телефона.

— Нет, ну а что ещё? Смотрите на график! Это же таран!

— Артём. — Лена уже печатала наверх, и с каждым её словом воздух в комнате густел. — Если через десять минут у меня не будет внятной причины, мне придётся писать директору. А если я напишу директору слово «атака», сюда приедут люди в пиджаках, и мы все забудем, как выглядят наши дети. Поэтому очень тебя прошу: не «стопроцентно», а причину.

— Может, будить безопасников? — предложил кто-то из угла.

Глеб сел в свой угол и стал спокойно разбирать.

Это была не атака. И не баг. Кто-то ломился в их сервис снаружи — методично, ровно, каждые две секунды, с точностью механизма. Атаки так не выглядят: у атак нет такого занудного, аккуратного постоянства. Так себя ведёт не злоумышленник. Так себя ведёт исправный прибор.

— Глеб, — не выдержала Лена через десять минут. — Скажи мне что-нибудь. Любое. Мне наверх писать.

— Пиши: причину локализуем, — сказал Глеб, не поднимая головы. — Атаки нет.

— А что есть?!

— Пока не знаю. Но оно очень вежливое и очень пунктуальное. Злоумышленники такими не бывают.

Источник нашёлся минут через двадцать. Глеб некоторое время молча смотрел в экран, проверяя, не сошёл ли он с ума. Сходил на кухню. Вернулся. Ещё раз посмотрел в экран. Потом поднял глаза на напряжённую, взмокшую переговорку и сказал абсолютно ровным голосом:

— Нас второй час убивает кофемашина.

В комнате стало очень тихо.

— В смысле? — осторожно спросил Артём.

— Та новая, на кухне, — продолжил Глеб так же ровно. — Кто-то подключил её к вайфаю. Она каждые две секунды дёргает наш статус-сервис, чтобы рисовать у себя на экранчике зелёную галочку. — Он выдержал паузу. — Она просто очень переживает за наше здоровье.

Секунду все молчали, переваривая. Первой сломалась Лена — она издала звук, которого от неё никто никогда не слышал, что-то среднее между всхлипом и свистом, и захохотала, закрыв лицо руками, так, что с неё слетели очки. Артём сполз под стол и оттуда, из-под стола, слабым голосом спрашивал: «Кто?! Кто её подключил?! Я хочу знать имя героя!» Кто-то побежал на кухню выдёргивать кофемашину из розетки, и красное на дашбордах послушно позеленело — впервые в истории аварию устранили походом на кухню.

— Я уже написала директору слово «расследуем», — сказала Лена, вытирая глаза. — Что мне теперь ему писать? «Виновата кофемашина, приняты меры, кофемашина отключена от связи»?

— Напиши: инцидент исчерпан, виновный установлен и лишён доступа, — сказал Глеб. — Всё правда.

Артём ещё долго не мог успокоиться и к вечеру приклеил на кофемашину бумажку: «Не трогать. Следит за проддом». Глеб, проходя мимо, позволил себе едва заметную улыбку.

Глава 12. Стажёр

Артём попал к Глебу три года назад — стажёром, прямо с институтской скамьи, с горящими глазами и полным отсутствием страха, который приходит только с опытом.

В первую неделю он уронил тестовый стенд. Во вторую — умудрился отправить рассылку по живой базе. Отправив, он сидел белый и ждал казни: про Глеба среди стажёров ходили легенды — говорили, что он читает код взглядом и что от его молчания увольняются.

Глеб подъехал на кресле, посмотрел на экран. Помолчал.

— Так, — сказал он. — Сломали — сделаем. Смотри.

И следующие два часа Артём смотрел — как Глеб спокойно, без единого упрёка, разворачивает аварию назад, шаг за шагом, вслух объясняя не «что нажимаю», а «почему сюда смотрю». Это был самый содержательный урок в его жизни. В конце Глеб сказал: «Теперь ты. Я рядом», — и заставил Артёма своими руками повторить весь путь, и сидел рядом, пока тот не закончил, далеко за полночь.

Учил он вообще странно. Не лекциями — присутствием. Мог молча развернуть монитор: «Смотри». Мог дать подержать настоящую боевую задачу — «подержи тут», — и стоять за плечом страховкой. Похвала его была двухсловной: «Годится» означало «хорошо», «Чисто» — высшую награду. Лена переводила стажёрам с Глебова на человеческий:

— Он сказал «в целом разумно».

— Это плохо?

— Это он тебя к докладу на митапе представил, дурень. Радуйся.

За три года из Артёма получился инженер — быстрый, аккуратный, с Глебовой привычкой сначала смотреть в логи, а потом волноваться. Он единственный в команде не боялся Глебова молчания, потому что однажды просидел внутри этого молчания два часа над сломанным стендом и знал, какое оно на самом деле. Не холодное. Рабочее. Молчание человека, который рядом.

Откуда у Глеба этот способ — учить руками и молчанием, «сломали — сделаем», — сам Глеб не задумывался ни разу. Способ был как воздух. По умолчанию.

Глава 13. Регламент

Дом у Глеба был устроен так же, как его сервисы, — надёжно.

Продукты приезжали по вторникам и пятницам, по шаблону, который он выверял года три: молока всегда два, бананы брать зелёными, Сонин йогурт — тот, с медведем, и никакой другой. В кладовке жил резервный запас всего на свете — лампочки, батарейки, соль, зубная паста, — и дом Глеба не знал слова «кончилось»: вещь, подходившая к концу, сама собой возникала в новой упаковке, как по волшебству, только волшебство называлось «точка перезаказа».

Робот-пылесос выходил на смену в десять утра по будням. Соня назвала его Борисом, а однажды наклеила ему на корпус два бумажных глаза — и Глеб не снял: осмотрел, признал, что на функциональность не влияет, и внёс в настройки имя, потому что технику положено маркировать. С тех пор Борис жужжал по квартире, глядя на мир круглыми удивлёнными глазами, и был единственным членом семьи, к которому у Глеба не имелось ни одного вопроса.

В отдельном файле, который назывался просто «Семья», жили размеры одежды всех троих, даты прививок и дни рождения Марининой родни — с пометками, выведенными опытным путём: «тётя Люда: не спрашивать про сына», «дядя Гена: дарить инструмент, коньяк не дарить», «бабушка: звонить до девяти, после — расстраивается, что поздно ложимся». Марина однажды заглянула в этот файл через его плечо и долго не могла решить, смеяться ей или плакать: муж вёл её родню, как ведут проект.

Забота его была настоящей — просто вся, без остатка, имела форму процесса.

Маринина машина сама собой оказывалась переобутой к первому снегу: он помнил, записывал, отвозил, возвращал с полным баком. «Твоя готова», — говорил он, кладя ключи, и шёл дальше, не дожидаясь благодарности, потому что закрытая задача в благодарности не нуждается. Когда у Марины случались её мигрени, система срабатывала безупречно: таблетка и вода появлялись у кровати раньше, чем она успевала попросить, шторы задёргивались, Соня уводилась гулять, и в квартире устанавливалась глухая, оберегающая тишина. В такие дни Марина, лёжа в темноте, думала, что за ним всё-таки как за каменной стеной.

Сбоил только один тип заявок — те, у которых не было кода ошибки.

Когда ей бывало просто грустно — без мигрени, без причины, без симптомов, — система не знала, что делать. Глеб честно спрашивал: что случилось? Она честно отвечала: ничего. И он верил, потому что «ничего» — это отсутствие инцидента, и уходил к своим экранам, а она оставалась со своим «ничего» одна.

— Поехали в субботу на рынок, — сказала как-то Марина. — Зелень, сыр этот, помнишь, у деда брали. Просто погуляем между рядами.

— Зачем? — не понял Глеб. — Всё привезут. Я добавлю сыр в шаблон.

— Не надо в шаблон. Я хочу с тобой на рынок.

— Там толпа и дороже.

— Глеб. Я хочу — с тобой — на рынок, — сказала она по слову, как диктуют номер телефона. — Не за сыром. Просто.

Он честно попытался обработать «просто» — и не нашёл, к чему его применить. Поездка без цели, за товаром, который привезут дешевле, в толпу, которую оба не любят... В итоге они, кажется, так и не поехали — что-то тогда навалилось по работе.

Сыр он в шаблон всё-таки добавил. Тот самый, у деда, — нашёл поставщика, сверил по фотографии. Сыр приезжал теперь каждую пятницу, и был правильный, и Марина его ела.

Заявок на «просто» она больше не подавала.

Глава 14. Годовщина

Напоминание сработало за две недели: «Годовщина. 12 лет. Организовать».

И Глеб организовал — как умел, то есть безупречно. Ресторан выбирался по методике: отсечь новооткрытые (нестабильны), отсечь модные (шум, очередь), прочесть отзывы за полгода, отдельно — жалобы, потому что хвалебное пишут под настроение, а жалуются по делу. Осталось тихое место со столиком у окна; бронь он подтвердил дважды, второй раз — лично, заехав по дороге с работы и осмотрев столик, как осматривают серверную. Пионы заказал к семи: в файле «Семья», в строке «Марина: цветы», давно и точно значилось — «пионы, не розы, розы — траты напоказ». Соня отправлялась к бабушке («заберём завтра к обеду, после оладий, раньше не отдаст»), такси на восемь, обратное на одиннадцать.

Был и подарок. Полгода назад, в случайном разговоре, Марина обронила, что у неё «когда-нибудь будут нормальные жемчужные серёжки, как у мамы в молодости», — обронила и забыла в ту же минуту. Глеб не забыл: строка легла в файл, к марту нашёлся ювелир, к годовщине — коробочка. План был без единого зазора.

Вечер прошёл по плану.

Марина вышла из спальни в новом платье, и Глеб — наученный, натренированный на своих ошибках — отложил телефон заранее и сказал: «Красивое. Тебе идёт». Это было правильно, по учебнику, и она улыбнулась чуть грустнее, чем следовало бы: он выучил урок, и было слышно, что выучил.

В ресторане было тихо и хорошо. Он подливал вино, задавал вопросы — из тех, что задают на свиданиях: о чём мечтала в детстве, куда бы поехала, если б куда угодно. Она отвечала сначала коротко, из вежливости к методике, а потом вдруг увлеклась и рассказала, как в девятом классе всерьёз собиралась в художественное училище, уже и папку собрала, но мама сказала «сначала нормальную профессию», — и как она до сих пор иногда думает про ту папку. Глеб слушал не перебивая. «Ты никогда не рассказывала», — сказал он. «Ты никогда не спрашивал», — сказала она без упрёка, просто как факт, и оба на секунду посмотрели в свои бокалы.

Коробочку он положил на стол между десертом и чаем. Марина открыла — и ахнула по-настоящему: серёжки были те самые, из случайной фразы, которую она сама не помнила.

— Ты запомнил, — сказала она тихо.

— Я записал, — честно сказал Глеб.

И в этом была вся их жизнь в четырёх словах: он записал — не запомнил сердцем, а внёс в файл, — но серёжки-то были настоящие, и подобраны с любовью, на которую он был способен, и она надела их сразу, у стола, глядя в тёмное окно как в зеркало.

Он даже произнёс тост:

— Двенадцать лет, — сказал он, подняв бокал и подумав. — Полёт нормальный.

И Марина рассмеялась — по-настоящему, потому что для человека, который боится летать, это был почти интимный тост, его фирменный юмор сухой выдержки, тот самый.

Был за вечер и ещё один живой момент — она рассказывала, как заказчица требовала «сделать логотип побольше, но чтобы незаметно», и Глеб вдруг улыбнулся не в свою обычную четверть, а шире, и сказал: «Покажи ей мой дашборд. Там всё большое и всего незаметно». Две секунды они смеялись вместе, глаза в глаза, и стол между ними исчезал.

Дома она поблагодарила его, поцеловала и сказала, что вечер был чудесный. Это была правда.

А ночью она лежала без сна и пыталась понять, что не так с чудесным вечером, к которому не к чему придраться. Всё было выбрано, забронировано, подтверждено дважды. Цветы — из файла. Серёжки — из файла. Вопросы — как по списку хороших вопросов. Идеальный вечер, собранный, как мебель по инструкции, — и провести его можно было с любой женщиной, чьи предпочтения занесены в файл.

Кроме двух секунд про логотип. И ещё того «ты никогда не спрашивал», после которого он молчал не как отсутствующий, а как думающий.

Она уснула, держась за эти секунды, как держатся за поручень.

Глава 15. Виноград

К Косте и Даше собирались так долго, что Глеб успел трижды пожалеть, что вообще согласился поехать.

Костя был его самым старым другом — с первого курса, из тех, кто помнит тебя ещё до того, как ты стал скалой. Раз в пару месяцев они с Дашей звали к себе своих, и Марина всегда радовалась этим вечерам как празднику, а Глеб всегда ехал на них как на не самую срочную, но обязательную задачу.

Марина собиралась в спальне почти час. Она перемерила три платья: зелёное отложила — «слишком нарядно, как будто я стараюсь»; тёмно-синее сняла через минуту — «в нём я как на собеседовании»; в итоге осталась в тёмно-красном, с открытыми плечами, надела серёжки-капли, которые Глеб когда-то ей подарил, и долго, старательно красила глаза перед зеркалом, то приближаясь, то отходя.

Глеб был готов за четыре минуты. На нём была та же синяя рубашка, что и всегда, и тёмные джинсы; про одежду он не думал вовсе — одежда была давно решённой задачей, зачем её пересматривать. Он сидел одетый в прихожей, поглядывал в телефон, где в рабочем чате как раз обсуждали что-то любопытное про архитектуру, и мыслями был уже наполовину там.

— Как я выгляжу? — спросила Марина, появляясь в дверях.

— Нормально, — сказал Глеб, не отрываясь толком от экрана. — Хорошо. Красное.

Он не поднял глаз. А ей нужно было, чтобы он поднял глаза. Не оценку «красное» — а чтобы он посмотрел. Она это проглотила, как проглатывала уже давно, но что-то на лице чуть застыло.

— Слушай, — сказал Глеб, вставая, — давай я по-быстрому гляну один тикет, тут интересная штука всплыла, две минуты, и поедем.

— Глеб. Мы уже опаздываем. Ты обещал, что сегодня без телефона.

— Это правда две минуты.

Две минуты превратились в двадцать, как они всегда превращались, потому что внутри узкого луча время текло по своим законам. Когда он наконец оторвался, Марина уже стояла у двери в пальто, с той ровной, стянутой в нитку улыбкой, которую он не умел читать. Всю дорогу в машине она молчала, глядя в окно, а потом сказала, не оборачиваясь:

— Мы едем к живым людям, Глеб. К друзьям. А не на код-ревью.

Он кивнул, соглашаясь, и честно не понял, что она имела в виду.

Костя открыл им сам — в растянутом домашнем свитере, в носках, с бокалом вина в руке и с таким лицом, будто они лучшее, что случилось с ним за неделю. Из глубины квартиры пахло запечённым мясом и почему-то корицей, играла негромкая музыка, слышался смех. Даша выглянула из кухни — в чём-то длинном и уютном, волосы распущены, поверх наряда повязан кухонный фартук в пятнах, — помахала им рукой и крикнула, что через десять минут всё будет готово.

Гостиная у них была полной противоположностью всему, что было у Глеба дома.

Верхний свет не горел — комнату согревали несколько ламп по углам и живые свечи на подоконнике, и от этого всё казалось желтоватым и тёплым. Огромный продавленный диван был завален подушками всех цветов и клетчатым пледом, в котором утопал рыжий кот. Книжные полки шли до потолка, и книги на них стояли не по порядку, а вперемешку с фотографиями, ракушками, чьей-то детской поделкой, магнитами из поездок, засохшим букетом. Журнальный столик был заставлен так, что не видно было дерева: вино, тарелка с сыром, оливки, хумус, хлеб, чьи-то забытые очки, распечатанная настолка. Гирлянда из тёплых лампочек висела по стене без всякого повода, просто так. Всё здесь было живым, тёплым и слегка беспорядочным — комната, в которой явно жили, не убирая за собой лишнего, потому что лишнего тут не было вовсе.

Глебу в такой комнате всегда было чуть неуютно. Слишком много незапротоколированной жизни, разбросанной по поверхностям. Дома у него был идеальный порядок и ровный аквариумный свет, и он думал, что так спокойнее. Здесь, среди чужого тёплого хаоса, он чувствовал себя как отлаженная система, случайно запущенная не в той среде.

Кроме них пришли ещё Паша с Лерой. Паша, Костин друг ещё со школы, был большой, бородатый и молчаливый — но молчаливый иначе, чем Глеб: он молчал, как печка, тепло, кивая и посмеиваясь в бороду, а раз в час выдавал одну фразу, от которой стол падал. Лера, его девушка, была его полной противоположностью — маленькая, громкая, сразу со всеми на «ты»; она говорила за двоих, ела с чужих тарелок и на любой рассказ реагировала всем телом. Как эти двое сошлись, не понимал никто, а смотреть на них было — отдельное удовольствие. Ужинали долго, шумно, перебивая друг друга. Даша кормила так, будто завтра война: запечённое мясо сменялось пирогом, пирог — сыром, и на все «я больше не могу» у неё был один ответ: «А это и не надо мочь, это надо есть». Говорили обо всём сразу: Лера в лицах показывала свою начальницу, Костя рассказывал, как они с Дашей заблудились в Стамбуле и час объяснялись с торговцем коврами, который в итоге напоил их чаем и не продал ковёр, — «лучший продавец в моей жизни, ничего не продал, а уходить не хотелось». Паша молчал, кивал, посмеивался в бороду — и когда Лера в третий раз завела про то, что начальница требует от неё «гореть на работе», уронил в паузу: «Скажи ей, что по технике безопасности гореть на рабочем месте запрещено». Стол лёг. Лера торжественно поцеловала его в лысину.

Глеб больше молчал, вставляя точные короткие реплики, над которыми иногда смеялись, а иногда нет. Марина рядом постепенно оттаивала, втягивалась в общий тёплый гвалт, и Глеб краем замечал, как ей здесь хорошо, — и не мог понять, почему ему самому для такого «хорошо» всегда чего-то не хватает, будто между ним и общим весельем натянута тонкая плёнка.

После ужина Даша хлопнула в ладоши и принесла игру.

— Так, отставить телефоны! Играем. Правила простые. — Она потрясла стопкой карточек. — Тянешь ситуацию, лепишь себе на лоб для форса — и быстро, не думая, рассказываешь, как бы ты из неё выкрутился. Думать нельзя, это главное! Кто затупил — тот проиграл. Кто рассмешил — молодец. Погнали!

Первый круг пошёл легко и весело. Лера изображала, как убегала бы от бывшего в супермаркете, Костя — как объяснялся бы с гаишником, а Паша по своему обыкновению долго молчал над карточкой, огладил бороду и выдал одну-единственную фразу, от которой Лера упала лицом в подушку. Хохотали до слёз. Дошло до Глеба. Он вытянул карточку, прилепил её на лоб — «Как разрядить неловкую обстановку за столом» — и все притихли, потому что от скалы никто не ждал ничего смешного.

А Глеб, с абсолютно каменным лицом, ровным голосом, каким докладывал о причинах аварии, рассказал, как однажды в студенчестве, на скучном семейном ужине у одногруппника, он заранее закатил себе в ноздрю крупную виноградину. А потом, в самый тихий момент, сделал вид, что собирается чихнуть, картинно поднёс салфетку, «высморкался» — и торжественно предъявил всем на салфетке эту самую виноградину с выражением глубочайшей озабоченности на лице, будто извлёк из себя нечто чудовищное.

Он рассказывал это без единой улыбки, деловито, с точными паузами, уточняя детали — какого размера была виноградина, как именно вытянулись лица, — и именно эта его инженерная серьёзность делала историю в десять раз смешнее. Стол взорвался. Лера визжала, Костя сполз с дивана, Паша хлопал по столу так, что подпрыгивали бокалы. А Марина хохотала, откинувшись назад, вытирая слёзы, и смотрела на Глеба так, как не смотрела уже очень давно, — потому что вот он, тот самый Глеб, в которого она когда-то влюбилась: неожиданный, живой, с этим сухим убийственным юмором из-под каменного лица.

На секунду плёнки между ним и всеми не стало. Он был здесь, со всеми, весь. В безопасной, понятной, ограниченной правилами игре — где нужно было выдать заготовленный смешной ход, а не почувствовать чужое живое — у него получалось блестяще.

Глава 16. Серьёзный круг

Второй круг Даша объявила, когда со стола уже унесли горячее и разговор сам собой стёк на негромкое.

— Так, а теперь серьёзный круг, — сказала она, довольная своей идеей. — Чтобы узнать друг друга по-настоящему. Не смешные, а как в жизни. Глеб, ты так хорошо пошёл — с тебя и начнём.

Она протянула ему новую карточку. Глеб прочитал вслух, всё тем же ровным голосом:

— «Что бы ты делал, если бы у близкого друга обнаружили рак?»

За столом стало теплее и тише — из тех вопросов, на которые люди отвечают о себе главное: я бы бросил всё и был рядом, я бы возил его на процедуры, я бы просто держал за руку. Все ждали чего-то в эту сторону. Костя даже чуть подался вперёд.

Глеб задумался — честно, как над задачей, — и заговорил: