Сергей Орлов
Нейросеть написала юмористические рассказы о переселение души.

«Как Борис Борисович чуть не стал чайником»

Борис Борисович был человеком серьёзным: носил пальто с бархатным воротником, читал Канта перед сном и никогда не смеялся над шутками про бухгалтеров — считал это дурным тоном. И уж точно он не верил ни в переселение душ, ни в гороскопы, ни даже в то, что кофе может быть вкусным после трёх часов дня.

А зря.

В тот вечер он вышел из метро, поправил шарф и… не проснулся. То есть проснулся, конечно, но уже не совсем Борис Борисович. Точнее, совсем не он.

Очнулся он в тесном, жарком, металлическом мире, где всё вокруг было из нержавейки, а воздух пах электричеством и лёгкой паникой. Он попытался пошевелить рукой — не вышло. Вместо этого у него вдруг включился подогрев.

«Это сон, — подумал он. — Или я переработал. Или… нет, это точно не сон. У снов не бывает такой температуры».

Тут в кухню вошла соседка Зинаида Петровна, посмотрела на него и сказала:

— Ну наконец-то закипел. А я уж думала, ты опять притворяешься.

И налила себе чашку чая.

Борис Борисович (теперь уже чайник Борис Борисович) хотел возмутиться, но вместо этого только тихо зашипел.

Следующие три дня были самыми странными в его жизни. Он узнавал голоса, чувствовал запахи, а когда Зинаида Петровна ставила его на плиту, он мысленно кричал: «Я не хочу быть горячим! Я хочу пальто и Канта!» Но вслух у него получалось только «пшшш».

На четвёртый день в гости пришла племянница Зинаиды Петровны, студентка-философка. Она долго смотрела на чайник, потом сказала:

— У него такой взгляд… будто он всё понимает.

Зинаида Петровна фыркнула:

— Это у него накипь.

Но ночью, когда все уснули, девушка тихо прошептала:

— Если ты действительно душа, дай какой-нибудь знак.

Чайник Борис Борисович задумался. Потом медленно, с достоинством, начал нагреваться. И когда вода закипела, он не просто зашипел — он выдал серию коротких «пш» и длинных «пш-пш», как будто отбивал морзянкой: «ПОМОГИТЕ».

Племянница побледнела. Потом достала телефон, нашла приложение для расшифровки звуков и… ничего не поняла. Но решила, что это знак.

Наутро она уговорила Зинаиду Петровну отнести чайник в комиссионку — «а то он какой-то тревожный».

В комиссионке чайник простоял неделю. Потом его купила молодая пара, которая искала «винтажный акцент для кухни».

И вот тут случилось чудо.

Однажды утром, когда парень наливал воду, а девушка стояла рядом в пижаме с котиками, чайник вдруг перестал быть чайником. То есть остался им внешне, но внутри… внутри снова проснулся Борис Борисович. И в тот же миг он понял: он больше не в металле. Он снова в себе.

Он открыл глаза — и увидел свою квартиру, своё пальто на вешалке и Канта на тумбочке. Рядом на стуле сидел кот и смотрел на него с таким видом, будто знал всё с самого начала.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил Борис Борисович у кота.

Кот зевнул.

Прошло несколько дней. Борис Борисович вернулся к обычной жизни: пальто, Кант, недоверие к шуткам про бухгалтеров. Но теперь он по утрам пил чай с особым уважением.

А ещё иногда ему казалось, что когда вода начинает закипать, в этом звуке слышится тихий, едва уловимый шёпот: «Пш… спасибо».

«Груз чужих слёз»

Он проснулся не от будильника, а от чужого страха.

Этот страх был не его: в прошлой жизни он не боялся темноты. Но сейчас, в теле мальчика лет семи, липкий холод полз по спине, и хотелось зарыться лицом в подушку, чтобы не видеть, как за окном шевелится тень.

Мальчика звали Лёша. А его — раньше — звали иначе. Он помнил обрывки: запах типографской краски, тяжёлый портфель, стук трамвая, чью-то руку, которую он не успел удержать. И ещё — свою вину, плотную, как мокрый песок, набившийся в ботинки.

В этой жизни он не должен был помнить ничего. Так говорили старые книги: душа приходит чистой, чтобы начать заново. Но его память прорвалась сквозь границу, как вода сквозь треснувшую дамбу, и теперь он знал: он уже жил здесь. И уже причинил боль.

Однажды вечером Лёшина мама села рядом, погладила его по волосам и тихо сказала:

— Ты сегодня опять дрожал. Расскажи, что тебе снится?

Лёша открыл рот, чтобы привычно соврать: «Ничего». Но вместо этого из него вырвалось:

— Мне снится, что я кого-то подвёл. Очень давно. И теперь мне страшно, что из-за меня кому-то больно.

Мама замерла. Потом обняла его крепко, так, что стало чуть легче дышать.

— Это просто сны, — прошептала она. — Ты у меня хороший. Ты никому не сделаешь плохо.

А он знал, что она ошибается. Он уже сделал.

С каждым днём воспоминания накатывали всё сильнее. Он видел лицо женщины из прошлой жизни — усталое, с горькой складкой у губ. Он слышал свой собственный голос, резкий, нетерпеливый: «У меня нет времени, я занят». И видел, как она опускает глаза.

Теперь, в Лёшиной комнате, он смотрел на маму и понимал: этот страх темноты — не про тени. Это про то, что он снова может не успеть сказать самое важное. Про то, что боль умеет ждать.

И тогда он начал делать маленькие вещи, которые раньше казались ему пустяками. Приносил маме чашку чая, даже если она не просила. Садился рядом, когда она уставала. И каждый раз, когда страх подступал к горлу, он говорил: «Прости». Не вслух, а про себя, но так, будто эти слова могли долететь сквозь годы и найти ту женщину с усталыми глазами.

Однажды он спросил у мамы:

— А если человек когда-то сделал что-то плохое, но очень об этом жалеет… это можно исправить?

Мама долго молчала, глядя в окно, где закат красил небо в ржаво‑оранжевый цвет. Потом повернулась к нему и сказала:

— Нельзя вернуть время назад. Но можно сделать так, чтобы дальше было больше света.

Он запомнил эти слова, как самое главное правило новой жизни.

Шли месяцы. Страх темноты стал тише. Не исчез совсем, но уже не сковывал дыхание. Лёша научился замечать, когда маме хочется тишины, а когда — чтобы её просто выслушали. И однажды, когда она снова обняла его, он вдруг понял: груз, который он нёс, не исчез, но стал легче. Потому что он перестал прятать его внутри.

А ночью, когда тени снова зашевелились в углу, он не зажмурился. Он тихо сказал в темноту:

— Я помню. И я стараюсь.

И ему показалось, что где‑то далеко, в другом времени, кто‑то наконец смог выдохнуть.

«Воспоминания, которые не должны были остаться»

Я не собирался никому это рассказывать. Да и кому расскажешь, чтобы не посмотрели как на человека, у которого крыша поехала от усталости? Но сейчас, когда сижу тут, в полутёмной кухне, и пар от чая ложится на стекло, почему-то хочется просто выложить всё как есть. Без красивых оборотов. Как было.

Помню запах типографии — резкий, въедливый, будто чернила намертво въедались в кожу. У меня тогда была работа, где всё решали дедлайны и тон голоса. Я умел говорить так, что люди сразу понимали: спорить бесполезно. И я этим пользовался. Особенно с ней.

Её звали Марина. Она не просила многого: просто чтобы я хоть раз пришёл и не смотрел на часы. А я смотрел. Каждый раз. И каждый раз находил повод уйти пораньше. Вспоминаю это сейчас — и внутри становится тяжело, как будто грудная клетка сжимается. Не от стыда даже, а от того, что уже ничего не переиграть.