Глава 1

– Лиз!

Я оттолкнулась ладонями от холодного камня и понеслась встречать гостью; звук быстрых шагов гулко отскакивал от стен галереи, выходящей во двор. Отсюда отлично просматривался обширный участок подъездной аллеи и сквозь завесу дождя я рассмотрела блестящую от влаги тёмную крышу ландо. Я пронеслась сумрачными коридорами и скатилась по лестнице, едва не споткнувшись на предпоследней ступеньке: Нальда, несмотря на неоднократные напоминания, так и не расправила складку полуистёртого ковра. И не почистила его как следует. Ладно, игнорирует меня, так от Ализарды не отвертится.

– Куда вы в таком виде, дэйна?! Льёт как из ведра! Плащ накиньте!

Ну-ну. Как уборку качественно делать, так нет никого, а как хозяйкой командовать – то вот она, красавица, делает вид, что сражается с паутиной в углу, между уродливой напольной вазой и лестницей. Я это сражение ещё вчера выиграла. Усмехнувшись, я сдёрнула с вешалки накидку и толкнула тяжёлую высокую дверь.

Не так чтобы и лило. Но капало изрядно, да. В сырую погоду в Бейгор-Хейле уныло: некогда прекрасный ухоженный парк превращался в непролазные заросли, стены и башни становились угрюмыми и мрачными, на протянувшуюся за пределами замка деревушку падала завеса тумана. И только Бейгорские горы оставались неизменно прекрасными и в дождь, и в жару, и в туман, но вид на них открывался с другой стороны.

Моя драгоценная гостья шагнула на залитую потоками воды дорожку, и я невольно посочувствовала её обуви: кремовые туфельки на тонком каблуке никак не предназначались для путешествий в такую погоду.

Держать зонт над головой высокой Лиз низковатому кучеру было неудобно, но она не замечала его неуклюжих попыток спасти её шляпку и элегантно уложенные локоны и завитки. И улыбалась из-под низко опущенного зонтика, не забывая сохранять истинно королевскую поступь. Не шла – парила и плыла, впрочем, если дождь не прекратится в ближайший час, по дорожкам и впрямь можно будет плавать. Надеюсь, моя маленькая сова уже вернулась.

– Ласточка моя!

Мы обнялись на верхней ступеньке, едва Ализарда ступила под крышу и одарила доставившего её слугу лучезарной улыбкой, за что тот тут же простил ей и неудобный рост, и каблуки, и слишком маленький зонт, со спиц которого ему капало за воротник.

Вымокший зонт отобрали и пристроили сушиться, чудесную золотисто-кремовую накидку с шёлковой отделкой приняли у гостьи со всей почтительностью. Моей, скромной, из тонкой тёмно-зелёной шерсти, почтения досталось меньше. Встречавшая Ализарду экономка лучилась радушием: обитала в замке я, а настоящей хозяйкой считалась Лиз.

– Яола, будь добра, проводи кучера на кухню, пусть обсохнет и переждёт дождь, – напомнила о своём присутствии я. – И перекусить что-нибудь человеку дайте.

– Дэйна Гертана, да как же..? Дорогу-то не размыло, пусть себе едет обратно!

– Яола, – мягко обратилась к вредной экономке Ализарда, элегантно встряхивая локонами. – Я полностью разделяю пожелание хозяйки. Спуск в Бейгорлаун достаточно крут и очень неудобен по ненастной погоде. Пусть переждёт. Крайне нелюбезно с нашей стороны выставлять человека за дверь.

Я благодарно улыбнулась. Не было у меня и пятой доли того очарования, с которым моя родственница располагала людей к себе. Несколько распоряжений – и вот уже экипаж определён под навес, кучер принят, обогрет и обеспечен горячим питьём, багаж Ализарды отнесён в её комнату, злополучная складка ковра на предпоследней ступеньке разглажена, а я довольна до крайности. И тем, как ловко моя красавица тётя ставила прислугу на место, и самим фактом её приезда. Пусть недолгим, Лиз редко задерживалась дольше трёх дней, но это будут счастливые дни, наполненные смехом и уютной болтовнёй за чаем. Скучала я по родной душе безумно.

– Как твоё здоровье, ласточка? – на меня внимательно, с искренним участием смотрели фиалковые глаза.

Ализарда считалась красавицей и не выглядела на свой возраст. Нежная гладкая кожа, копна пшенично-русых кудрей, правильные, не лишённые изящества черты лица. Высокая для женщины, она очень стройна, а её талия тоньше моей, и корсетов тётя не носила. Она младшая сестра моей матери, и наша с ней разница в возрасте всего лет десять. Я на неё совсем не похожа; ни капли её неповторимого шарма мне не перепало. И внешне мы разные, особенно теперь, когда у меня другое лицо.

– Хуже не становится, и на том спасибо, – пожала плечами я. – Что нового в Гельдерте?

Лиз изящно сморщила хорошенький носик и принялась перечислять главные столичные сплетни. Ухо Яолы тут же развернулось в нашу сторону, но вдвоём мы быстро отправили любопытную женщину на кухню узнать насчёт ужина.

– Ты же знаешь, я не читаю газет, а на всякие сплетни у меня нет времени, – напомнила Ализарда. Она обязательно вставляла эту фразу, после чего обстоятельно пересказывала парочку-другую самых громких скандалов и новостей. Поделилась и сейчас, но оборвала себя на полуслове: – Ты не забываешь принимать свои микстуры и зелья?

Я закатила глаза и тяжко вздохнула. Забота, безусловно, грела душу, но знала бы тётушка, до чего эти зелья противные на вкус! А у одного ещё и запах отвратительный, но приходилось терпеть.

– Если забуду, мне непременно напомнят, – съязвила я. – В этом вопросе прислуга удивительно исполнительна. Зелья, конечно, та ещё гадость, но жить хочется, несмотря на то, как эта самая жизнь живётся… Так что, говоришь, с бургомистром? Сняли? За что?

Искусно подкрашенные глаза взирали на меня с неподдельным сочувствием.

– За взятки, – пояснила Ализарда тоном, который обычно используют при общении с несмышлёным ребёнком. – За что же ещё? Рута! Ужин в этом доме всегда так нерасторопно подают, или только мне так везёт?

Я оглянулась: в дверях гостевых покоев, занимаемых тётей в каждый приезд, маячила кухарка.

– Так я уточнить пришла, дэйна Данвел,– ширококостная Рута с плоским как блин лицом почтительно присела в сторону Ализарды. – Где прикажете накрыть, в чайной комнате или в обеденном зале?

И каждый раз, каждый раз уточняла! Почему этот вопрос ни разу не возникал во время нечастых визитов драгоценного моего супруга?

– Рута, а что, обеденный зал уже привели в порядок? Очистили от сваленного в него хлама, вытрясли ковры и мебель, заменили портьеры, да? – я говорила почти ласково. – Трещины в стенах заштукатурили, полы надраили? Про светильники и упоминать не стоит, не буду.

– Дэри… – тихо-тихо одёрнула меня Ализарда. – В самом деле, Рута, сколько можно спрашивать одно и то же! Сервируйте там же, где и в прошлый раз.

Одарив меня непроницаемым взглядом, кухарка удалилась. Я протянула руки к разгорающемуся в камине огню.

– Совсем не слушаются? – тётя взглядом указала на дверь.

– Почему же. Рута ещё ничего. Иногда мне кажется, она позволяет себе лишнего под влиянием Яолы. С Яолой сложнее, ты сама видела. Яола хочет служить в замке, сверкающем роскошью и богатством. Вменяемую хозяйку хочет и командовать несколькими десятками слуг. А у нас две башни разрушены, кровля и лестница в западном крыле требуют капитального ремонта, да на борьбу с пылью и запустением всего две служанки, одна из которых к тому же моя горничная. И расширения штата слуг не предвидится. Я, как ты знаешь, сама не считаю зазорным брать в руки метлу и тряпку и этим, кажется, ещё меньше положенного почтения вызываю. – Я вздохнула и поспешила сменить тему: – Рута, кстати, рыбу твою любимую запекла; хорошо, что ты предупредила о приезде, я хоть как-то успела подготовиться.

– Да ну что ты! – меня ласково обняли и чмокнули в нос. – Разве я важная птица, чтобы устраивать приём по высшему разряду! У меня самые скромные запросы, ласточка моя, а ты – умница. С экономкой я побеседую, будь спокойна. Прости меня: не в таких условиях ты должна жить, Дэри.

Я вяло отмахнулась. Бейгор-Хейл начал разрушаться ещё при дедушке, Самарисе Данвеле. Земли уже тогда приносили невысокий доход, но молодой владетель Бейгора не стал искать способы исправить положение, а переехал в столицу, где семье Данвел принадлежал небольшой, но крепкий особняк. Там обзавёлся семьёй, там появились на свет обе его дочери: моя мама, а позже Ализарда. Замок же, долгие годы стоявший без хозяина, совсем загрустил. Меня привезли сюда где-то два с половиной года назад. Денег на восстановление некогда величественных стен не было. Прислугу мой супруг нанял в очень ограниченном количестве, поэтому никто и не требовал, чтобы каждое помещение замка было приведено в надлежащий вид. Хозяйские покои, несколько гостевых комнат, малая чайная, где я обедала одна или в компании редких гостей, рабочий кабинет да пустая библиотека, которую я оборудовала в свою мастерскую – вот, пожалуй, и всё, на что хватило усилий. Ещё был садовник, но одного немолодого брюзги не хватало на обширный, давно заросший парк. И привратник Олир, появившийся в Бейгор-Хейле позже. Этот, на мой взгляд, в штате вовсе не требовался, но мой муж Верген думал иначе и с моим мнением не считал нужным считаться.

Я личными средствами не располагала вовсе. Жалование слугам платил муж, а Лиз, сочувствующая и посвящённая в мои мечты и планы, при каждой возможности привозила мне хоть немного денег, но вовсе не на новую кровлю и восстановление западной лестницы я намеревалась их истратить.

Зато, при всей прижимистости Вергена, в жилых помещениях имелись магические светильники, а вода за считанные секунды подогревалась огненным камнем. И текла из труб: таскать наверх вёдра для наполнения большой глубокой купальной чаши больше не было необходимости. В какую сумму обходились эти удобства, меня не посвящали.

Я повела плечами, поправляя шаль, и вернула Ализарде ободряющую улыбку.

– Идём ужинать, Лиз.

Рута уже выставила на вышитую скатерть блюдо с рыбой, овощи и корзиночку с ароматным тёплым хлебом. Малая чайная комната мне нравилась: милый вид из окна, приятный оттенок обоев на стенах, тепло и достаточно светло днём. И пока ещё приличная обивка на мебели. Высокий приём здесь не устроить, так и не для кого: подруг после потери семьи у меня не осталось, соседи сюда с визитами не ездили, мужа всё устраивало как есть, Лиз умудрялась сочетать деликатность и чувство вины: Бейгор-Хейл теперь принадлежал ей, но вернуть ему былой лоск она не могла.

Верген, навещая замок, неизменно привозил с собой лакея и периодически – лекаря, то семейного, знакомого мне, то нового. Муж, наверное, больше моего надеялся, что новый опытным взглядом наконец определит, что за недуг мной владел и как с ним бороться. За четыре с лишним года исцеление так и не нашли и мою жизнь поддерживали гадкие на вкус зелья, но Верген упорно искал новых специалистов, а меня изредка таскал на консультации с именитыми целителями. Эти поездки я почти любила: они позволяли ненадолго покинуть Бейгор-Хейл.

Побочным эффектом моей неизвестной болезни были проблемы с памятью: порой я теряла целые куски жизни и не могла отличить видения от яви. Потому и посматривала Яола с брезгливой жалостью, разговаривая порой со мной как с неразумным дитём. Даже в Бейгорлауне, деревеньке у подножия замковых стен, в которую мне не дозволялось спускаться, и то шептались, что молодая хозяйка не в себе, оттого супруг и увёз её сюда. Я сносила всё это с равнодушием: если главную цель получится осуществить, шепотки и отсутствие должного уважения окончательно перестанут меня волновать.

– А твоя птица, Герта? – вспомнила Лиз, пока кухарка ставила перед нами тарелки и раскладывала приборы. – Всё ещё здесь, не улетела?

Рута неодобрительно поджала губы, а я только шире улыбнулась.

– Не дело это, дэйны, чтоб совы в хозяйских покоях жили и свободно по замку летали! Да в кухню! У меня там продукты, у меня там чистота и порядок, а эта сова, позвольте заметить…

– А эта сова на твою территорию клюва и не кажет, – напомнила я и сняла крышку с блюда. – М-м-м, айта Рута, вы сегодня превзошли саму себя!

Кухарка польщённо улыбнулась.

– Да, птица со мной, скрашивает мои серые дождливые будни. Выходные и праздники тоже. Лиз, сюда она не залетает; уж не знаю как, но порой кажется, что сова понимает человеческую речь. Она довольно неглупа и вовсе не носится бешеным стрижом по всему замку, как хочет показать Рута. Так что никаких… птичьих неожиданностей ни на коврах, ни в тарелках, ни в причёсках, – со смехом закончила я.

Рута неодобрительно закатила глаза и степенно удалилась.

Мы принялись за еду. Рыба действительно удалась, овощи на углях тоже; я потом потихоньку отложу немного спаржи и баклажанов для своей совы, неожиданно оказавшейся той ещё гурманкой. Нет, от всяких личинок и мелких грызунов сова-мелюзга тоже не отказывалась, но к еде человеческой оказалась удивительно неравнодушной. И я быстро привыкла потихоньку таскать с кухни овощи, сухофрукты (и сладкоежка к тому же!), а то и немного мяса.

Обитала сова в моей спальне; Верген, помнится, поворчал недовольно, но клетку привёз, а нанятый плотник, чинивший покосившийся сарай, за небольшое вознаграждение от меня лично согласился выточить птице пару жёрдочек и приладил их на стены. Клетку сова предпочитала открытую, нередко дремала там. Учитывая разошедшийся дождь, моя пернатая подруга, скорее всего, уже вернулась под крышу: в моём окне было вырезано специальное отверстие, которое я почти всегда держала открытым.

За едой мы обсуждали всё на свете: моду, за которой больше не следила я и которая неизменно интересовала тётушку, сплетни вокруг самой Ализарды, тянувшиеся за ней шлейфом с юных лет. О ней, даме красивой и всё ещё молодой, но незамужней, болтали разное, только Ализарду это не волновало, к ней удивительным образом не прилипала никакая грязь. Она лишь посмеивалась и пожимала точёными плечиками. Потом я хвасталась новой картиной, творением рук своих, размещённой в этой же комнате в нише.

– За последнюю твою работу, кстати, хорошие деньги дали, – заметила тётя с улыбкой. – Я привезла, отдам. Уже вторую картину покупают в столичные дома. Неплохо, очень неплохо, Дэри! Глядишь, и интерьеры императорского дворца украшать начнут.

– Не хотелось бы, – отказалась я.

Голову сдавило раскалённым обручем и тут же отпустило; Лиз виновато наморщила нос.

– Прости, чушь несу! Совсем не подумала, так обрадовалась, что твои работы ценят всё больше!

– Привлекать внимание императорского двора и самого Ландера – последнее, чего я хочу, – пробурчала я и поспешно обняла ладонями чашку с горячим чаем. – Для императора и его окружения я сгинула почти шесть лет назад, и пусть всё так и остаётся. Другое имя, другое лицо ещё не гарантия, что… Словом, не надо привлекать внимания, Лиз. Я, безусловно, мечтаю покинуть это место, но оставшееся время хотела бы провести в покое и безопасности.

Ализарда выбралась из-за стола и обняла меня, прижала голову к себе.

Эту тему мы с ней старались не трогать. Слишком больно до сих пор.

Когда я пришла к себе спать, маленькая сова уже сидела на жёрдочке возле моей кровати и резво перелетела поближе, стоило мне достать свёрток с едой. Я скормила пернатой подруге спаржу, поглаживая по пёстрой голове, за что получила клювом по пальцам. Не сильно, но предупреждающе. Так птица выражала ревность к гостям и моё длительное отсутствие в спальне.

– Угу, – вслух отозвалась я. – Сама-то летаешь свободно где вздумается, чирикаешь там со всеми подряд, а мне…

Сова повернула голову и уставилась немигающими жёлтыми глазищами с большим зрачком.

– Хорошо, не чирикаешь, – примирительно поправилась я. – Но свободы у тебя больше! Моя ограничена замком.

Птица издала ряд пронзительных резких звуков, мало напоминавших звонкое щебетание. Хотя нет, в ушах у меня зазвенело. Кажется, меня от всей широкой птичьей души обругали. В ответ на тираду я положила на ладонь оранжевый кружочек кураги. Птица склонила голову, внимательно оглядела лакомство, с некоторым презрением посмотрела на меня и переместилась на колени; маленькие лапки щекотно царапнули ноги сквозь ткань юбки. Я улыбнулась и погладила серо-бурые пёрышки, щедро окроплённые светлыми пятнышками. В этот раз мою ласку приняли благосклонно, как и угощение.

Тётя прогостила в Бейгор-Хейле всего ничего, уже на третий день засобиралась обратно. За проданную картину она передала целых пятнадцать верингов, почти в полтора раза больше обычного. Замечательно. Посетовала, что из готовых у меня есть всего три совсем маленькие работы: за них много не выручить. Впрочем, те знатные дэйны из Гельдерта давали надежду и на будущих щедрых ценителей своеобразного моего искусства.

Мы говорили, говорили, вспоминали, деликатно обходя самое больное, немного помыли косточки моему мужу, как же без этого, и постоянно хохотали. Благородная дэйна Ализарда Данвел – женщина-праздник, способная разогнать самые тяжёлые тучи.

Когда она уезжала, туч не наблюдалось, небо над башнями замка нависало низко, но всё ещё сохраняло яркую летнюю лазурь. Я вышла проводить, но к внешним воротам не пошла, остановилась у внутренних.

– Приезжай почаще, Лиз, – в который раз попросила я, зная ответ наперёд.

Тётя его не стала озвучивать, просто виновато и грустно улыбнулась.

– Козёл твой Верген, – только и сказала она.

– Лучше здесь, чем в какой-нибудь закрытой лечебнице, – в который раз напомнила я. – Даже если там стены без трещин и крыша не дырявая. В последнем, впрочем, не уверена.

– Ох, Дэри… Береги себя, ласточка. И не забывай принимать лекарства, ладно? Мы обязательно что-нибудь придумаем!

Я криво улыбнулась и пошла в дом.

Отраву, именуемую лекарством, я действительно принимала регулярно, хотя потом страдала от приступов тошноты, противного головокружения, а иногда и чехарды с памятью. К счастью, длились приступы недолго. Без этих снадобий возвращалась лихорадка, природы которой целители не знали. Накрывало так, что имей я силы самостоятельно доползти до галереи, выходящей на обрыв – доползла бы. Без лекарств я чувствовала себя попавшей в кипящее болото. Горела, плавилась и задыхалась, голова взрывалась тысячей пузырьков, по венам бежал жидкий огонь, и кружилась, падала сухим осенним листом, и падение было бесконечным. Не было сил звать кого-то на помощь: последний раз я пыталась прекратить всё это здесь, в стенах Бейгор-Хейла, год назад или около того, но в тот момент в замке находился муж, к досаде или к счастью. Вытащил. После, конечно, отругал и грозился нанять помощника, который стал бы собственноручно вливать в меня те микстуры и зелья, а я смотрела в испуганные тёмные глаза и ощущала прикосновения мягкой влажной ткани к своему лицу, шее, груди. Больше я предписания лекаря не игнорировала. Лучше уж помучиться тошнотой и головной болью, чем ждать, пока то болото засосёт и растворит в себе окончательно.

Очередное издевательство над слабым телом, не желавшим исцеления, я провела как раз в день отъезда Ализарды. Маленькая пёстрая сова следила за игрой бликов на пузырьках из гранёного стекла, пока я смешивала порошки и переливала ядовитого цвета зелье в мерный стаканчик, и отказывалась улетать охотиться, пока я валялась в постели с дивным зелёным цветом лица. Я гладила пёстрые пёрышки, и становилось чуточку легче.

Утром я снова была бодра и могла вернуться к любимому занятию.

Рисовала я неважно, но для будущих картин всё равно делала наброски, как умела. Потом садилась перебирать нитки, и эта подготовка нравилась не меньше самого процесса. Верген ворчал, что моё рукоделие затратно, но материалы заказывать не запрещал. Тётя находила готовые работы очень милыми, несмотря на деревенский стиль, но раз от раза я всё аккуратнее и филиграннее выкладывала шерстяную нить, смешивала оттенки словно мазки краски, создавала нужного объёма и формы рельеф, и в какой-то момент нашёлся заинтересованный покупатель. На такое я не рассчитывала; у меня просто было слишком много свободного времени, ещё больше тоскливого одиночества, а каждая вырученная с продажи картин монетка приближала к тайной цели.

Я расположилась в старой библиотеке, ставшей мастерской, и туда же прилетела моя совушка, требовательно постучав с наружной стороны окна. Я старалась не допускать птицу в библиотеку, птица, в свою очередь, пыталась дорваться до пряжи с поразительным упорством. Любила поиграть с яркими нитками.

– Ты не сова, ты сорока, – ворчала я.

На меня ответно ворчали на птичьем языке.

– Ладно, ладно, не сова – сыч!

Это и был сычик, совсем небольшой, умещавшийся в ладонях, но я с первого дня звала его со и маленькой лапушкой: была в облике птицы определённая нежность черт, что ли.

Нашла я птицу во дворе после грозы, мокрую, с перебитым ощипанным крылом, с обрывком грубой верёвки на лапке. Ох и клевалась эта мелкая задира, когда я впервые взяла её на руки! Мейда, моя горничная, не стесняясь, постучала себя кулаком по лбу: совсем, мол, госпожа умом тронулась, но я тогда рявкнула на неё, и старая плетёная корзинка с крышкой, а так же охапка соломы и чистых тряпок нашлись быстро. Садовник Саркен подсказал, как вправить крыло и пригрозил натравить на полумёртвую птицу замкового кота, если птица не утихомирится, пока мы освобождаем израненную лапку от огрызка верёвки. Всё остальное пришлось делать мне самой: бешеный сычик не подпускал к себе никого, хотя взлететь не мог. Как-то, ругаясь по-очереди на человеческом и птичьем, мы всё-таки договорились, что я попробую помочь.

Выходила. Птица осталась жить в замке, ловко избегая встреч с котом Шершнем и более крупными пернатыми. Корзинки же сова категорически не признавала, боялась даже. Когда я, устроив внутри мягкое гнёздышко, попыталась посадить туда пернатую мелочь, эта мелочь верещала как подстреленная, кусалась и царапалась, и летели на пол маленькие пёстрые перья. Пришлось сооружать ей подобие гнезда на полу, на которое круглые жёлтые глаза смотрели с осуждением и пренебрежением. Намучилась я с птичьими капризами в первое время, но зато все эти хлопоты отвлекали от собственных бед.

– Выпусти птицу, зачем ты её к рукам приучаешь? – бурчал Верген, вручая просторную клетку с большой дверцей. – Неужели кота недостаточно?

Кот, к слову, в Бейгор-Хейле жил совсем не ручной, обретался преимущественно на нижнем этаже и любил охотиться как на мышей, так и на голубей. Пернатая моя подруга благоразумно держалась от усатого бандита подальше.

– Чем может помешать маленький сычик? – удивлялась я. – Да и не держу, она сама не улетает.

– Что ж, надеюсь, что эта сова не станет, подобно коту, таскать тебе мышей в постель.

Допустим, в мою постель Шершень никаких мышей ни разу не приносил. От совы не было никаких гостинцев, ни мышей, хвала пресветлой Велейне, ни насекомых. И Верген со временем свыкся, точнее, перестал эту пёструю мелочь замечать; это было нетрудно, учитывая его визиты раз в три месяца, вряд ли чаще.

В библиотеке я провела почти весь день, нанося на будущую картину линии и штрихи шерстяной нитью. Сове со временем надоело играть и следить за монотонной работой, и она попросилась на улицу.

Перед сном я вышла подышать воздухом на длинный полукруглый балкон, нависающий над обрывом. Дышала и любовалась ночным небом. Поплотнее запахнувшись в пушистую шаль, я долго смотрела в темноту, вспоминая первые годы брака. Упорные попытки Вергена разбудить мою магию, эксперименты, не всегда приятные, обвинения в абсолютной никчёмности, оскорбления. Он и не скрывал, что за помощь осиротевшей девчонке хотел получить своё: одарённую жену и мать его будущих детей-магов. Магов у нас было немного и они высоко ценились.

Верген получил чуть больше чем ничего. Жену с так и не раскрывшимся даром, подхватившую редкий недуг, и никаких детей.

С убегающих к горизонту горных вершин наползал холод, и толстая шаль перестала удерживать тепло. Вздохнув, я вернулась в дом, в длинный коридор с низкими потолками, едва освещаемый парой чадящих настенных факелов. Надо успеть к себе до того, как они погаснут; новых никто не принесёт, и, пусть я не боялась бродить под каменными сводами, оставаться в кромешной темноте всё же не любила. Эксперименты Вергена в первый наш год включали в себя и такое, долгое лежание на жёсткой неудобной плите в абсолютной темноте, наполненной шорохами и тихими мёртвыми голосами. Приятного мало. Он просил сконцентрироваться, почувствовать, как течёт по каналам сила. Так убедительно рассказывал, словно проходил всё это сам. Надрезы на коже и насильно влитые обжигающе-горькие эликсиры концентрации помогали мало.

Я толкнула дверь своей комнаты, намереваясь быстро ополоснуть лицо и забраться в постель. Муж был столь непривычно любезен, что в последний свой визит привёз книги. С его стороны роскошный подарок! Десятка два не новых, очевидно, наугад взятых в библиотеке книг для меня являлись настоящим сокровищем, хотя все они представляли из себя дамские романы и сборники легенд про рыцарей, драконов и капризных принцесс. Для меня рыцаря не было, ведь он даже не знал, где искать свою принцессу. Зато я могла полночи провести с книгой, до тех пор, пока не начнут слипаться глаза.

Моя маленькая сова, нечаянная подруга, единственная в замке, в это время могла упорхнуть на охоту: в клетке, где она любила дремать, её не оказалось. Я так и не определила, в какое время суток птица предпочитала выслеживать мелкую живность, но последние несколько ночей она оставалась здесь.

Поворошила поленья в камине: спасибо Мейде, не забыла, разожгла, умылась, переоделась, подцепила с полки выбранную наугад книжку и прошлёпала к кровати. Слабый ветерок шевелил край полога, зевая, я отодвинула его в сторону… и едва не заорала.

В слабом освещении спальни взгляд сначала выхватил голую ногу с длинной узкой ступнёй, заметавшись, скользнул выше. Голыми были не только ноги, но и всё тело, длинное, болезненно худое, лежавшее лицом в покрывало. Мужское. И оно принадлежало не Вергену.

Тот отбыл декады две назад.

Сдавленно пискнув, я выпустила полог из онемевших пальцев.

Книжка выпала, но мне было не до неё. Несколько осторожных шажков назад, к двери. Сердце частило как ненормальное. Резво отпрыгнув к камину, я схватилась за кочергу; прикосновение к металлу влило капельку уверенности. Со стороны постели не раздавалось ни звука.

Кто, кто это?! И что делать-то?

Надо позвать слуг.

Я стянула с полки подсвечник, едва не выронив его, и выскочила за дверь. Повернула в замке ключ, для чего кочергу пришлось прислонить рядом. Руки тряслись.

Как он сюда попал?!

Перехватив поудобнее импровизированное оружие, я двинулась к лестнице, стараясь не смотреть на пляшущие по тёмным стенам уродливые тени. Поставила ногу на первую ступеньку…

Часть стен примыкала к горной породе, внизу ущелье. Ни один безумец не смог бы одолеть эти стены, а на воротах Бейгор-Хейла всегда дежурил привратник.

Представила, как врываюсь к садовнику, точнее, в комнатёнку Нальды, ведь он частенько ночевал у неё. Саркен ничего тяжелее садовых ножниц в руках не держал. До привратника бежать далеко и темно. Мейда, Яола? Рута, вооружённая черпаком? Я вдруг вспомнила, с какой снисходительной жалостью смотрели на меня слуги после одного из приступов, и как глупо, бесконечно глупо чувствовала себя, доказывая, что видела то, чего не было. Сны, перемешанные с явью, говорили мне.

На кого вообще я могла тут рассчитывать?

Кочерга неудобно лежала в руке.

Я повернула назад, представляя, как открою дверь, а на меня выпрыгнет тот человек, и не сразу решилась тихонько вставить ключ. Вошла в оглушительную тишину, вооружённая огнём и железом. Ветер играл тонкой занавеской, пытался дотянуться до полога; другого движения в спальне я не видела. Никого, и всё на своих местах. С колотящимся сердцем я приблизилась к постели, постояла тихо-тихо, дыша через раз, и, поудобнее перехватив подсвечник, кочергой сдвинула в сторону ткань.

Он всё ещё был там и меньше всего походил на привидение. Скорее, на труп.

Я долго вглядывалась, вслушивалась, ловила дыхание. Он дышал, почти так же неровно и неуверенно, как я, и ни просыпаться, если спал, ни нападать не собирался. Отмерев, я сдвинула полог, чтобы не мешал, пристроила подсвечник на столик. Сложно понять, видела ли я прежде этого мужчину или нет, но точно не лакей Вергена и не лекарь – эти без мужа не приезжали, да и сам факт нахождения в моей спальне…

Я смотрела на тёмные спутанные волосы, проступавшие вдоль спины позвонки, острые лопатки, жилистые руки, вытянутые вдоль тела, отметила длинные, чуть загнутые ногти. Ниже спины старалась не смотреть, но взгляд так или иначе сползал сам. У него очень бледная кожа, а ещё она грязная, словно он плескался в луже.

Осмелев, но кочергу на всякий случай из рук не выпуская, я тронула мужское плечо.

– Эй…

Он не пошевелился, а кожа оказалась неприятно сухой и горячей. Я ещё раз потрясла, посильнее, но никакого результата не добилась. И что с ним делать? С кочергой наперевес охранять его покой и сон, пока не соизволит проснуться или обернуться замковым призраком?

Горячий. Он горячий.

Я отогнула край покрывала, прикрыла самые смущающие части тела неизвестного, поискала мужскую одежду – не голым же он сюда вошёл? Никаких чужих вещей в моей спальне не было. Вернулась к кровати, постояла ещё немного, набираясь смелости, и медленно отвела с лица лохматые пряди. Высокий лоб, впалые щёки, тонкая ниточка губ, острый подбородок. Длинный нос с острым кончиком и густые ресницы. Совершенно незнакомое лицо. И чем дольше я на него смотрела, спящего и тощего, тем глубже уходил первый страх, сменяясь жалостью. Что не мешало держать импровизированное оружие при себе.

Лохмы, кстати, тоже были немытыми, тусклыми и сухими как солома.

– Что мне с тобой делать-то? – спросила я у спящего тела.

И, отложив надоевшую кочергу, пошла за водой.

Положила в тазик осколок огненного камня, налила воды, поискала чистую ткань помягче. Небольшой, с уголёк, и такой же яркий светящийся камешек воду нагрел быстро, я намочила в ней ткань и принялась аккуратно очищать кожу от неопрятных грязных разводов. Он вздрогнул, когда влажная ткань коснулась спины, дрогнули веки, но глаза так и не открылись. Подумав, я склонилась ниже, вдохнула: нет, алкогольных паров не почувствовала.

– Чем тебя так опоили, спящий красавец? – пробормотала я.

…Кто-то из Бейгорлауна припёрся к одной из горничных, пока я дышала воздухом на балконе, заблудился и решил отдохнуть в хозяйской спальне? Шутка кого-то из слуг? Но за такую шутку не то что Верген – я тоже по головке не поглажу.

Нет, не местный. Определённо нет. Но тогда кто?

Продолжая обтирать спящего, я обратила внимание на следы, которые не заметила сразу в полумраке спальни. Его спину в области лопаток рассекали неровные штрихи старых шрамов, бледно-розовые, едва-едва выпуклые. Незнакомец снова вздрогнул, когда я коснулась их влажной тряпицей.

Воду меняла дважды, не задаваясь вопросом, зачем вообще я мою этого долговязого постороннего типа, и как справляться с неловкостью, если он в процессе очнётся. Вот как очнётся, так и начну справляться. Перевернуть его на спину оказалось не так тяжело, как я думала. Не считая тех шрамов на спине, других изъянов на теле я не обнаружила. Россыпь маленьких тёмных родинок между шеей и ключицей, вместо одежды гладкий матовый камушек на коротком шнурке и плотно сидящий на запястье браслет. Форма подвески напоминала звериный коготь, браслет был широким, но таким тонким, что казался узором, нанесённым прямо на кожу, а ещё он не имел застёжки.

Не уверена, что после нехитрых манипуляций неизвестный стал чище, но мне определённо стало спокойнее. Вот только волосы… Я смахнула с лица упавшие пряди, отросшие, нуждавшиеся в уходе. Прикрыла краешком покрывала всё, на что благородной дэйне не полагалось смотреть, вернулась взглядом к лицу.

Худое, вытянутое, заострившиеся скулы, запавшие глаза; отсутствие морщин указывало на достаточно молодой возраст. Младше, старше меня?

– Опоить опоили, а покормить забыли. Ты точно живой?

Грудная клетка вздымалась и опадала, и кожа всё ещё была тёплой, почти горячей.

Я ещё раз легонько потрясла спящего, он вздрагивал под моими ладонями, но так и не очнулся.

– Не могу же я оставить тебя в своей постели!

Как бы взбудоражена я ни была, а спать немного хотелось. Запереть его здесь, предварительно закрыв окно, а самой занять спальню Вергена? А с утра, плюнув на гордость и возможные насмешки, привести прислугу и всем вместе учинить этому нахалу допрос, а потом действовать по ситуации?

Посопев над нагло занявшим мою кровать, относительно чистым телом, я понесла тазик в ванную. По пути ещё раз поворошила догорающие поленья, подбросила парочку новых. А когда вернулась в комнату, чуть не заорала снова: моя постель была пустой! Вмятины на покрывале указывали, что незнакомец мне не привиделся, но больше никаких следов! Я озадаченно застыла, озираясь по сторонам. В спальне не так много мест, где можно спрятаться, да и зачем бы? Схватив подсвечник, я всё же заглянула в каждый угол, разгоняя густые тени, в шкаф, за комод, в окно выглянула. Решившись, рывком распахнула дверь и высунула нос в коридор.

А точно ли не померещился?..

Я заперлась изнутри: хватит с меня приключений, бегать по ночному замку в поисках то ли чужого поклонника, то ли вора я не буду.

Услышав тихий скрежет, я резко обернулась на звук. Маленькая сова-охотница устраивалась в просторной клетке; её возвращения, занятая поисками ночного гостя, я не услышала. Подошла ближе, просунула ладонь сквозь прутья, погладила. Круглые жёлтые глаза смотрели на меня пристально-пристально, тоскливо как-то.

– Ты что? – спросила я, поглаживая встрёпанные крылья. – Никого не поймала? Голодная?

Сычик недовольно клюнул мои пальцы.

– А я, похоже, схожу с ума.

Птица отвернулась.

Я вернулась к постели, подняла с пола книгу и кочергу. Желание читать пропало напрочь. Покрывало надо будет вычистить как следует, завтра отдам Мейде. Я потянула его на себя, чтобы стащить на пол.

Плавно кружась в воздухе, возле моих ног опустилось на коврик маленькое пёстрое пёрышко.

Глава 2

Пёрышко я хотела выкинуть и успела дойти до окна, сдвинула лёгкие занавески... Оно было хорошеньким: маленькое, светлое, с нежным пушком у основания. Постояла, глядя в ночь, провела пером по раскрытой ладони, пощекотала… и вытащила из верхнего ящика комода одну из шкатулок, где хранила запасы ниток. Нижний ярус ещё не успела заполнить, вот в него и опустила оброненное сычиком перо.

Я просыпалась несколько раз за ночь, проверяла спальню. Тощий скрюченный незнакомец так и мерещился по тёмным углам. Мягкий розоватый свет, излучаемый установленным на прикроватный столик светильником, отгонял ночные страхи, но желанный сон от меня сбежал.

Утром я сообщила Яоле, что слышала на своём этаже чужой мужской голос. Экономка одарила меня скептическим взором, горничная и вовсе оскорбилась, решив, что я подозреваю её в тайных свиданиях в стенах замка. Или их всех, вместе с Нальдой и немолодой Рутой. Но я настояла на осмотре и поиске незнакомца, отчего-то умолчав, что видела, как он выглядит. Мы проверили каждую комнату, каждый закуток: никого. Губы Яолы всё выразительнее поджимались, но из чистого упрямства я вышла в парк и расспросила садовника, который тоже никаких чужаков на территории замка не видел. И привратник никого не впускал.

– Почудилось вам, дэйна Гертана, – фальшиво-ласковым тоном, каким разговаривают с детьми и душевнобольными, подытожила экономка. – Я велю Руте заварить вам травяного чаю с чабрецом и душицей, а вы пока прилягте, отдохните. Если ночью плохо спали, травяной чай поможет.

Если бы чай помогал отличать морок от реальности!

Я просидела у себя весь день: выносить переглядывания-перешёптывания слуг не было сил. А вечером заперла дверь спальни и положила возле изголовья кровати кочергу, с ней мне было спокойнее. Мой птиц, не улетевший с наступившими сумерками на охоту, издал сдавленный булькающий звук. Я покосилась с подозрением: можно было бы принять за смех при богатой фантазии. Но нет, сычик сидел в своём углу между окном и стеной, время от времени расправлял и складывал крылья и всё поглядывал на мои руки: не принесла ли ему угощения.<br> – Обжора, – вздохнула я.

Птиц, кажется, оскорбился до глубины птичьей души, упорхнул в клетку и устроился спать там.

А я убедила себя, что ночное происшествие просто померещилось. Через несколько дней и Нальда с Мейдой кривенько улыбаться перестали.

Просить за всех пришла Яола. Когда надо было, эта строгая до надменности женщина улыбалась заискивающе и приторно.

– Всего несколько часов, дэйна Гертана!

– Да хоть до утра гуляйте, – отмахнулась я.

У Нальды в Бейгорлауне осталась родня: родители, сёстры, племянники. Младшую из сестёр сегодня отдавали замуж и посетить нехитрое деревенское гулянье хотели все. Олир, может, тоже хотел, но служба есть служба: он свой пост оставить не имел никакого права, остальным же покидать замок разрешалось. До утра, несмотря на некоторую наглость и вольность, веселиться себе не позволял никто, но ночью – являлись, было дело. Верген ни за что не позволил бы уходить из замка всем, другое дело я. В порыве благодарности моя горничная огромную стопку белья перегладила, а Рута положила в пирог мою любимую начинку и собственноручно отсыпала очищенных от скорлупы орехов.

– Я же знаю, вы то и дело угощение для своей лупоглазой питомицы таскаете. Она-то, по крайней мере, не плод воображения!

Это правда: к орехам сычик питал слабость.

Так что сумерки ещё не опустились на Бейгор-Хейл, как принарядившиеся слуги, включая Саркена, покинули дом. Я убедилась, что все двери закрыты, и поднялась к себе, собираясь посвятить вечер неторопливому чтению. Моя сова, нахохлившаяся и недовольная, восседала на жёрдочке над кроватью: то ли сорт орехов не оценила, то ли их количество. Я небрежно кинула выбранную книжку на покрывало и ушла за ширму переодеться.

Атак хотелось хоть изредка поучаствовать в таком вот нехитром празднике простых людей. Послушать песни, потанцевать, попробовать угощение. Несколько часов побыть обычной девчонкой, не думать ни об оставшихся годах, ни о дурацкой не сложившейся жизни…

Со стороны окна, как всегда, открытого для свободного перемещения маленькой совы, раздались какие-то шорохи, глухой стук. Вздрогнув, я прихватила полы халата поясом и высунулась из-за ширмы.

Ох.

А ведь я заперлась изнутри на ключ.

Он валялся на полу между окном и креслом. Лохматый, темноволосый, с той же цепочкой проступающих вдоль спины позвонков и кривыми штрихами старых шрамов. Опять без одежды, но в этот раз бодрствующий.

Я метнулась за кочергой, неосмотрительно брошенной на коврике у постели, и почувствовала себя гораздо увереннее, обхватив пальцами холодный металл. Незнакомцу на мои действия оказалось плевать: опираясь ладонями в пол, он пытался подняться.

– Вы кто?! Как вы здесь оказались?!

Я застыла в трёх шагах от него, нависая с занесённым над худым телом импровизированным оружием.

Странный гость, то ли реальный, то ли плод моего больного воображения, с усилием поднял голову, разлепил веки.

– Пить.

Это ответ на какой из вопросов?

– Вы ко мне водички хлебнуть забрались?!

Он не спешил отвечать, раз за разом пытался подняться на дрожащих руках.

– Ещё и пьяны до такой степени, что ноги совсем не держат? Где ваша одежда?! Как вы сюда попали?

– Нет, – просипел незнакомец.

– Что – нет? – Продолжала допытываться я.

Его взгляд остановился на моём лице.

– Можно… воды?

У него были огромные чёрные зрачки и яркие янтарные радужки, а ещё пушистые, как у девушки, ресницы. Каждое слово он выталкивал из горла с большим трудом. Не сводя глаз с долговязой распластавшейся у ног фигуры, я дотянулась до кувшина с водой. Взывая к разуму и чувству самосохранения, решившим оставить глупую меня разом, приблизилась к человеку и помогла ему занять сидячее положение. Опустилась рядом и, придерживая голову, дала напиться. Незнакомец глотал воду с закрытыми глазами, торопливо и жадно, будто не пил целую вечность.

– Спасибо. У теб-бя… железная… выдержка… Не з-закричала… не уб-бежала…

Я отставила кувшин в сторону, резво отодвинулась, и странный гость, потеряв равновесие, едва не воткнулся длинным носом в пол.

– Мы знакомы? – нахмурилась я.

Продолжая наблюдать за ним, я вытащила из комода старый халат Вергена, больше ничего подходящего под рукой не нашлось. Одеяние было встречено признательной полуулыбкой. Гость наконец прикрыл всё, что следовало прикрыть с самого начала, хотя его нагота вызывала больше жалости, чем смущения.

– Немн-ного… зн-накомы. Дэри.

Так меня звала в замке только Лиз, и только наедине. И ещё: в его тихом хриплом голосе слышался неуловимый акцент.

– В таком случае помогите освежить мою память: где и когда я имела сомнительное удовольствие быть представленной вам? И кто вы, в конце концов?

– Ты такая… з-забавная… с этой палкой, – он неуверенно улыбнулся.

Завозился на полу, ничуть не смущаясь моего недовольного подозрительного взгляда, подтянулся к креслу, поднялся, хватаясь за подлокотники, и рухнул всем своим весом. Я стояла над ним с кочергой наперевес, но, кажется, нападать он не собирался. Либо настолько хорошо играл и усыплял бдительность глупой хозяйки Бейгор-Хейла, либо на самом деле был сильно ослаблен.

– Я не… опасен.

– Правда? А как вы сюда попали?

– Упал.

– Откуда?! И почему вы голый?! И я жду ответы на остальные вопросы!

– Я живу здесь… год живу. Больше.

С каждой минутой всё бредовее и бредовее. Не удержавшись, я легонько потыкала незнакомца кочергой: сквозь него железяка не проходила. Да и когда пил, прислонялся к моему плечу очень даже весомо. Не призрак. А кто? Тайный поклонник Мейды, неизвестно сколько времени прятавшийся в немаленьком замке? Но как-то прилично он комнатами-то промахнулся!

– Одежда не… – Незнакомец нахмурился, что-то вспоминая, при этом не сводил с меня янтарных глаз, непривычных, но в то же время неуловимо знакомых. Прокашлялся и зазвучал немного громче, но слова выговаривал всё так же медленно. – Не знаю, что с моей одеждой. Я её очень давно… не видел. Извини… трудно говорить. И за весь этот… видок. Я очень давно… не пользовался… Отвык управлять этим телом. Положи, пожалуйста… свою палку, я не причиню тебе… вреда.

Кочергу я, разумеется, не выпустила. И переставала что-либо соображать. Хотя нет: мгновением позже дошло, что хриплый мужской голос заговорил чуть увереннее, перейдя на логнос, общий язык.

Незнакомый акцент при этом сохранился.

Логнос я знала неплохо, но говорила на нём последний раз ещё в пансионе, более шести лет назад.

– Хорошо, вопрос с одеждой более-менее понятен. То есть вообще нет, но вы… ты так и не сказал, кто ты такой, – напомнила я на общем.

– Меня зовут Рене. Последние… полтора… года я обитаю вот здесь, – он медленно вытянул руку и указал на стену возле окна.

Там висела клетка моей совы. Я уставилась на прутья и открытую дверцу пустой клетки, перевела взгляд на сидящего в кресле незнакомца, его тонкий нос, чем-то напоминающий клюв… яркие янтарные глаза.

Кочерга выпала из ослабевших пальцев и звонко ударилась о каменный пол.

Рене)

И всё-таки я не спешила верить своим глазам. Что глаза видели? Отсутствующую в комнате сову и незнакомого исхудавшего парня, которого ноги совсем не держали. Да, глаза необычные, но в разных уголках империи с какой только внешностью люди не встречались! Этот выглядел человек человеком, подумаешь, глаза! И ногти, неуловимо напоминающие птичьи когти. Ерунда, просто не стриг давно, мало ли, для чего понадобилось их отращивать! А цвет… Может, покрасил! Мало ли, для чего!

Наверное, я слишком ушла в себя, очнулась от пристального взгляда, прикрыла рот, с сожалением покосилась на ставшую почти родной кочергу.

– Давайте… давай-ка ещё раз. Ты утверждаешь, что живёшь в этом доме. В моей комнате. Вон там, на прибитой к стенке палочке.

– Да.

– В облике совы, – самым мирным тоном уточнила я.

– Это сыч, – не согласился янтарноглазый.

– Ещё лучше!

– Наоборот: сова… покрупнее будет, не так обидно… было бы. Нет, вру: обидно в… любом случае.

– Хорошо, пусть будет сыч. Ты оборотень, так? Никогда не слышала о перевёртышах-птицах. Кстати, как правильно к тебе обращаться: айт Рене или дэйн Рене?

Должно быть, всем своим видом я выражала полнейшее неверие: странный гость косился на меня чуточку обиженно.

– Я не очень разбираюсь в принятых у вас обращениях. По имени будет … достаточно. Я не оборотень.

– А кто? И почему раньше не показывался?

– Не получалось.

Глядя на него, безудержно тянуло подкалывать и подшучивать: верный признак, что перенервничала. Зато успокоилась немного, решив про себя, что угрозы он всё-таки не представлял. На беглого каторжника не походил, слишком беленький и чистенький: неплохо его в прошлый раз отмыла, не считая того, что в Бейгор-Хейл никакие каторжане не полезли бы.

– Сколько это длится? – Я дёрнула рукой в пространство между креслом и клеткой на стене.

– А какой сейчас год?

Я вскинула брови, иронически хмыкнула, но подсказала. Насупившись, это долговязое недоразумение какое-то время внимательно изучало браслет на своём запястье. Проблемы с арифметикой? Но языки знал, на логносе изъяснялся вполне прилично. Лучше меня.

– Восемь лет. Мне почти девятнадцать было.

В его голосе слышалось слишком много всего, выражения лица я вовсе не видела за упавшими в беспорядке прядями.

– Восемь… – Неверяще покачала головой я. – И всё это время – в образе птицы? Ты не можешь контролировать оборот? Выглядишь взрослым: насколько мне известно, это у детей сложности с подчинением животной ипостаси, а…

– Дэри. Я не оборотень, – терпеливо повторил человек-птица и раздражённо откинул со лба волосы.

Я отметила, что и движения стали немного увереннее.

– А такое объяснение было бы хоть сколько-нибудь логичным! Тогда кто? Откуда? На имперском ты не говоришь?

– Немного выучил, – произнёс Рене на моём родном наречии. – Но не читаю и не пишу. – И, без паузы, опять на логносе: – Не обучен письму этот комок с перьями.

Я потёрла переносицу.

– А логносу, значит, обучен… И всё же я предпочла бы услышать более правдоподобную версию твоего появления здесь.

Рене почти зеркально повторил мой жест, шумно выдохнул. Во время нашего странного диалога он не озирался по сторонам, смотрел преимущественно на меня.

– Другой нет, – упёрся он. – Ты уже видела меня в прошлый раз.

– Так ты не спал! – Возмутилась я. – А что же тогда не отзывался, когда тебя тормошили?

– Пытался, не вышло. Не было сил даже открыть глаза… Дэри, можно попросить у тебя какой-нибудь еды?

Я открыла и закрыла рот. Всё-таки издевался и сводил с ума?

– Мышки-полёвки надоели? – Не удержалась от ехидства я.

– До смерти, – буркнул Рене.

Я смотрела, как он ел.

Хорошими манерами, если они и были у этого желтоглазого типа, он себя не утруждал: его не смущало, что сидел в присутствии дамы, не старался держать спину прямо, наоборот, почти полулежал в кресле, одетый лишь в халат с чужого плеча, с голыми ногами, босой.

Я раздобыла приличный кусок пирога и кувшинчик с ягодным морсом, остывшим и несладким, но человека-птицу это не расстроило. И вазочку с орехами поближе подвинула: любил сычик это лакомство, для него всегда и держала горсть-другую в настенном шкафчике. Рене, утверждавший, что он и есть моя сова, пирог жевал с непередаваемым блаженством, жмурился и разве что не постанывал. Мне самой было не до еды.

– А потом тебе захочется принять ванну и послушать сказку на ночь, – поддела я. – Если ты действительно та сова, то почему у вас с ней глаза разного оттенка? У моей птицы они жёлтые, а у тебя как спелая тыква.

Рене с набитым ртом только хмыкнул на это сравнение.

– Почему они должны быть ровно такие же, как у этой птицы? – Пожал плечами он, когда прожевал. – А горячую ванну было бы неплохо принять по-человечески. В лужах барахтаться то ещё удовольствие. Но за подобную просьбу точно той железкой по голове огребу. Ты мне не веришь, да?

С каждой минутой голос наливался силой, Рене всё реже приходилось делать паузы между словами.

– Я хочу понять, что с тобой делать дальше. А для этого надо знать, что произошло, а ты хомячишь Рутин пирог и тянешь время!

– Прости. Не специально. Столько раз представлял, как буду рассказывать, если вернусь в нормальное тело – и ни единой связной мысли, – на тонких губах долговязого недоразумения появилась кривая улыбка. – Не знаю, с чего начать. А пирог божественный. И напиток. Спасибо.

Я выдержала небольшую паузу.

– Непременно передам твои комплименты Руте. Давай начнём с простого. Как ты оказался связанным с моим сычом?

Рене уставился прямо перед собой, сцепил на торчащей из-под халата коленке переплетённые пальцы.

– С простого… Восемь лет назад я участвовал в охоте на хнума. Эта охота принесла мне полное поражение… Стыдно в таком признаваться, но это правда.

– Хнум? Кто это?

– У вас эти зверюги не водятся. Это такой гигантский червь с очень прочным панцирем. Живёт под землёй, на поверхность выбирается поохотиться. Ради панциря мы их и добываем: хнумьи пластины идут на изготовление доспехов. Империя тоже у нас покупает; не сами доспехи, а материал для них. Убить эту тварь сложно: хнум, хотя почти слеп, очень быстро двигается, имеет острейшие клешни и жало на хвосте, да и зубы запросто могут перекусить ногу взрослому человеку… Иногда добыть хнума является частью испытаний, принятых... Впрочем, это к твоему вопросу не имеет отношения, – спохватился Рене. – А вот сама охота…

– Ты хочешь сказать, что пошёл на это чудище в свои неполные девятнадцать? – Удивилась я, мучительно вспоминая, где же это такие монстры водятся.

– Первого я добыл в шестнадцать, – без тени похвальбы проговорил он. – Правда, тогда я был не один. На этих тварей в одиночку выходить нежелательно. Я же был уверен, что справлюсь, но удачи со мной не было в тот день. Я пропустил всего один бросок, слишком быстрый, тогда как сам двигался непростительно медленно, не успел увернуться. Получил серьёзные раны, их наши целители потом быстро залечили, – Рене, хмурясь, потёр бедро и тут же отдёрнул руку. – Но не все. На память о той охоте осталось позорное увечье, с которым не хотелось жить. С которым неудобно жить в собственном доме.

– Почему? – Быстро спросила я, едва образовалась коротенькая пауза.

– Потому что высоко, а самому, став калекой, на прежнюю высоту никак не забраться. А позволять перетаскивать себя с места на место, как какой-то мешок с костями… Словом, позор, за который прежде отлучали от рода и изгоняли в…

– Подожди! – Выкрикнула я. – Тебя что, изгнали за неудачную охоту на какого-то червяка-переростка?!

– Нет, – скривился Рене. – Но когда на тебя смотрят как на покойника, не прячут жалости… Я ушёл сразу, как встал на ноги, начал жить отдельно, пытался смириться… время от времени проводил вечера в трактирах. Хотелось забыть и эту тварь, и все полетевшие в пекло планы и мечты… Такие увечья у нас случаются редко, их не умеют лечить, а я, болван, на что-то надеялся. Услышал, что в мире существуют настолько сильные маги, способные восстановить утраченное… Легковерный идиот.

Рене снова замолчал, а я потихоньку разглядывала его. Да, двигался он с некоторым трудом, да, пара шрамов на спине, но в остальном никаких серьёзных увечий я не заметила.

– А сова?..

– А сова и есть результат моей легковерности, – мрачно сообщил человек-птица. – В очередной раз, когда я в трактире топил своё горе в кружке с крепким пойлом, ко мне подсел некий тип. Назвался Блором. Я был уже сильно пьян, против компании не возражал, слово за слово… Услышав о моей проблеме, мой нечаянный собутыльник вдруг заговорил о том, что способ её решения есть. Длительный, тяжёлый, но реальный. Предложил свести с магом невиданной силы, обладающим древними утерянным знаниями… Будешь, говорил, снова летать. Естественно, я уцепился за шанс, за самый призрак такого шанса.

Рене с горечью усмехнулся.

– А что этот Блор просил взамен? – спросила я.

«Летать». Я бросила ещё один взгляд на торчащие из халата ноги: понять, насколько легко Рене мог ходить, пока не представлялось возможным.

– Деньги. Немалые. Такое лечение, если оно возможно, стоит дорого, очень дорого. Я успел порыться в архивах, изучил хроники – случай излечения от увечья, как моё, подобен чуду, но я всё равно уцепился за надежду. Не обратил внимания на цепочку странностей. Был бы трезвым… Но я был пьян, а мне пообещали исполнение мечты. Возвращение к нормальной жизни. Конечно, я согласился. Мы договорились о новой встрече, я должен был принести деньги…

– А их не было, – подсказала я, когда пауза затянулась.

Рене сдул упавшую на лоб прядь. Снова стало заметно, что каждое слово даётся ему большими усилиями, но он продолжал:

– Были. Я принёс их в условленное место встречи. Блор обещал проводить к целителю, ну и себе хотел процент за участие и на дорожные расходы. Дома я никому ничего не сказал. Не хотел обнадёживать заранее да насмешек опасался. Пришёл, как…ррох тупоголовый. Получил по голове, отключился. Очнулся – темно, тело ломит от неудобного положения. И никаких денег, разумеется.

– А Блор?

– Блора уже не было. А я… потихонечку… осознал себя вот этим лупоглазым и в перьях. Я никогда не имел второй ипостаси, Дэри.

Я обняла себя за плечи, потёрла ладонями сквозь плотную ткань.

– Рене, это звучит…

– Знаю. Сам бы не поверил.

– Допустим, – примирительно начала я, хотя голова всё сильнее кружилась. – Что это за колдовство такое, запирающее человека в птице? Зачем? Что за причины? Этот…Блор, да? Он мог просто ограбить и скрыться! Но – вот это?! Ты сказал, восемь лет?!

– Если ты не соврала насчёт даты – получается, столько, – пожал плечами он.

Очень внимательно разглядывал пустую кружку, которую вертел в пальцах.

– Где тебя держали столько времени? Ты же удрал, да? То есть сыч? Я помню верёвку на лапах.

– Удрал при первой же возможности, – неприязненно поморщился Рене. – Этого сыча продали страстному любителю птиц. Он держал у себя ушастую сову, филина, ворону и щеглов. Филин был ручной. Вороны с щеглами… периодически менялись.

– Где? – Повторила я. – Что за коллекционер пернатых?

– Фитри. Гарео Фитри, владелец передвижного цирка.

– Что?!

– За шесть с лишним лет я объездил почти всю империю Роумстон, – с застывшей улыбкой продолжал Рене. – Не сам, конечно, преимущественно в корзинке, служившей… скажем так, домом.

Я потрясла головой, но услышанное никак не укладывалось в нужном порядке. А Рене в это время попробовал подняться на ноги, и ему это удалось. Постоял с неуверенным выражением лица, сделал несколько шагов. Нет, ходить он точно мог.

– Цирк, – потрясённо бормотала я. – Мне кажется, так и есть: всё это цирк и очень дурацкий розыгрыш!

– А я в человеческом облике плод твоей нездоровой фантазии, – подхватил янтарноглазый, шагнул в мою сторону и протянул подрагивающую кисть. – Можешь ущипнуть.

– Воздержусь.

Ущипнула я себя, но долговязый незнакомец продолжал маячить перед глазами.

– Так… Пока ты не развеялся неправильной моей иллюзией, вопросы: о каком увечье речь? Как это всё прекратить-остановить-вернуть в исходное состояние? Где твой дом? Надо же понимать, куда тебя возвращать, и как, опять же! И кто всё это устроил? Что ты намерен делать дальше?

Человек-сыч невесело усмехнулся.

– Я жил в Альнарде.

Я моргнула. Альнард! Земли, лежащие за степями и безбрежным лесом, огороженные кольцом гор. Это безумно далеко! В таком случае понятно, откуда акцент… и как Рене, собственно, учил имперский. Одновременно со словами этот тип потянул с плеч халат, пока я, захлебнувшись очередным вопросом, пыталась переварить новые сведения.

– Стоп, что ты делаешь, зачем?!

– Отвечаю на твой вопрос.

Ко мне повернулись спиной, и сначала я таращилась на цепочку позвонков на светлой коже. Какой же он исхудавший всё-таки… А потом Рене нервно дёрнул лопатками, обращая моё внимание на шрамы.

– Что это?

Он вернул на место халат.

– Теперь уже ничего. А раньше были крылья. То, что отобрал хнум и моя неосторожность.

Ровный, очень ровный до безразличия голос. Я принялась вспоминать, какие народы населяют земли Альнарда… Но одно дело слышать и читать, и совсем другое – видеть представителя крылатого народа на расстоянии вытянутой руки… А выглядел совсем как человек, разве что эти жёлтые глаза... Я поймала отголосок чужой боли, приложила ладонь ко рту, но какая-то часть сознания продолжала упираться и отвергала рассказанное.

…Крылья! А потом – нелепая жизнь-не жизнь в тельце маленькой совы. Как это вообще возможно?

– Никогда не видела крылатого человека, – тихо призналась я. – Сложно представить.

– Я больше и не крылат, – напомнил Рене. – Ни крыльев, ни ветра, ни неба. Но шанс вернуть, мне казалось, был. Враки для наивного полудурка.

– Зачем..? – То ли его, то ли себя спросила я. – И кто такое провернул? Блор?

– Вряд ли. Я тогда ещё не утратил способности чувствовать магию в людях; в том типе её не было,– отозвался Рене, усаживаясь обратно в кресло. – Я почти уверен, что он был простым исполнителем. А кто его нанимал – тут версий много. Но не все ниточки мне удалось увязать. Я не такая важная птица, чтобы… Ни похищать, ни накладывать проклятие не было смысла.

– Точно не было? – Засомневалась я. – Кто-то уж очень хотел причинить тебе огромный вред. И у него получилось. Кому нужно было так хитро тебя спрятать? Кто в твоём окружении…

Рене издал тихий полустон-полурык.

– Дэри, у меня было очень много времени на размышления, но чёткого ответа я не нашёл. Личности, желавшие навредить лично мне или моей семье, наверняка были. Даже в месть я могу поверить, хотя не знаю никого, кому было бы под силу такое заклятье. Но всё вместе это чистая ненависть. Мне кажется так. И вот тут я теряюсь. Чтоб настолько… Не знаю.

Я переплела пальцы обеих рук, опустила на них подбородок. Голова взрывалась от вопросов и попыток понять, стоит ли верить этой истории.

– Семья, – выцепила я. – У тебя есть близкие? Кто-то, кого волнует твоя судьба? Наверняка тебя ищут!

– Не знаю, – пожал плечами человек-птица. Тон получился убийственно честным.

Я вскочила с места, бестолково заметалась по спальне.

– Послушай, я… Хорошо, я тебе верю. Возвращаемся к тому, что делать дальше. Тебе совершенно очевидно нужна помощь, но её масштабы я пока не понимаю. Тебе ведь нужно попасть домой, так?

– Наверное, – как-то вяло согласился Рене.

– Но ты сказал, что семья есть! Неужели ты им безразличен? А друзья, знакомые? Здесь, в Роумстоне есть кто-нибудь, к кому ты мог бы обратиться?

– Не очень-то похоже, чтобы ты мне вот так сразу и поверила, – вдруг произнёс Рене. Обиды в его голосе не было. – Я бы сам, наверное, в подобной ситуации… Нет у меня никого в империи. Только ты. Фитри не в счёт.

Я замерла там, где стояла: с кочергой возле камина. Как раз намеревалась пристроить своё оружие обратно на подставку.

– Точно нет? – Беспомощно уточнила я. – Знакомому я могла бы послать весточку… Хоть как-то, не сразу, потому что у меня, гм, свои сложности и ограничения есть. Хорошо. Давай составим план… И ещё: раз уж ты не иллюзия и даже не сова, будет правильно, если я устрою тебя в одной из гостевых спален. Хотя бы на эту ночь, а дальше видно будет. Сам понимаешь, мы не можем н-ночевать с тобой в одной спальне, это…

– Неприлично, – очень любезным, светским тоном подсказал Рене.

– Именно, – кивнула я, чувствуя себя ужасно глупо. – И… А ты сам-то вернуться в Альнард хочешь?

На это мне ответили очень выразительным, но не очень понятным вздохом.

– Думаю, что надо. Хотя бы чтоб разыскать эту сволочь, который Блор, и выяснить, кто за ним стоял. И зачем.

Я хотела спросить, в чём причина столь явных сомнений, как Рене вдруг выдохнул сквозь сцепленные зубы, но всё равно не загасил болезненный стон.

– Что с тобой? – Подскочила я.

Длинное тело выгнуло, бледными пальцами он вцепился в подлокотники.

– Рене!

Я была близко, очень близко, но не успела на шаг. От самой растрёпанной макушки всё его тело прошила крупная дрожь, из горла вырвался ещё один стон. Я моргнула… Там, где только что сидел человек, на сиденье опустился бесформенной тряпочкой халат Вергена.

– Рене?..

Из-под шёлковых складок выглянула пёстрая птичья голова. Круглые жёлтые глаза, тусклые, утратившие живой блеск, нашли мой ошарашенный взгляд. Икнув, я медленно протянула к сычику ладонь, и он тут же клюнул подрагивающие пальцы.

Глава 3

Пребывание в человеческом облике длилось всего около двух часов. Я горестно вздохнула и незаметно ущипнула себя вновь. Нет, не плод моего воображения. Сычик, выглядевший крайне обиженным, вспорхнул и перелетел в клетку.

– Как же так, а? – Расстроенно спросила я.

Обмен телами, со всей очевидностью, проходил не по желанию Рене. И с какой периодичностью, непонятно. Я замешкалась над остатками скромной трапезы: сначала потянулась всё убрать, но сразу же отдёрнула руки. Пусть посуда стоит до утра как свидетельство того, что эта беседа мне не приснилась.

Продолжая прокручивать в голове сказанное тощим альнардцем, я снова обратилась к сычу, уговаривая слететь пониже и поговорить, то есть я бы спрашивала, а он, допустим, правым крылом махал при утвердительном ответе, а левым при отрицательном. Или лапкой дёргал. Рене махать и дёргать чем бы то ни было отказался, всем своим нахохлившимся видом выражая возмущение и вселенскую скорбь. Вот же вредный тип!

Халат я аккуратно сложила на банкетку в изножье кровати: знать бы, когда сова опять уступит место человеку! Нужно многое у Рене уточнить, раз уж знаками он изъясняться отказался.

И… по всему выходило, что полтора года в женской спальне обитал молодой мужчина, который, который… Я прижала ладони к полыхнувшим жаром щекам. Я и сейчас была в халате, а из ванной случалось выходить, обернувшись купальной простынёй, и переодевалась не всегда за ширмой, а сидя на постели. И… Верген приезжал редко, но несколько раз он бывал здесь, в моей спальне. Нравилось мне или нет, я всё ещё оставалась его женой и болезнь не являлась весомым препятствием для… От нахлынувшего стыда я забыла как дышать. Покосилась на Рене, но тот, судя по всему, моих терзаний нисколько не разделял. Чей разум главенствует, когда человек в теле сыча? Хорошо бы его в те моменты в спальне вообще не было! Но разве теперь вспомнить!

Ох, балда ты, Гердерия: нашла о чём страдать, когда такая проблема свалилась!

А птиц, будто сообразив что-то, повернулся на жёрдочке клювом к стенке, обозначив таким образом некую дистанцию: двигай, мол, полог, отгораживайся и спи спокойно, глупая женщина.

Я просочилась в ванную, впервые порадовавшись отсутствию в ней окон, и тщательно заперлась. Представив, как маленький сычик выламывает толстую дверь, едва не захохотала в голос. Приняла ванну, продолжая прокручивать в голове наш сбивчивый диалог. Вот уже полтора года сыч жил в Бейгор-Хейле и никуда дальше окрестных лесов не улетал. Альнард очень далеко, но при желании и маленькой птицей добраться до него можно. Но Рене предпочёл чужой дом и сомнительную компанию одной умирающей дэйны. Да и сильного желания вернуться домой я в нём не уловила. Почему?

Я тщательно закуталась в халат, радуясь, что он плотный, без всяких игривых разрезов, вырезов и кокетливых кружавчиков, вернулась в спальню. Рене дремал внутри клетки, но я всё-таки приблизилась и медленно просунула пальцы сквозь прутья.

– Эй. Не дуйся на меня, чудо в перьях. Я очень тебе сочувствую и хотела бы помочь. Как часто происходят превращения в человека? Тебе известно, как снять заклятие? Хоть глазищами своими поочерёдно поморгай, что ли, в знак того, что понимаешь! Мы ведь не договорили…

Птиц вздохнул совсем по-человечески. Другого ответа я не получила.

Утром посуда с остатками ночной трапезы находилась там, где я её оставила. Пустой оказалась и клетка, и моя комната, значит, второй обитатель этих стен упорхнул, когда я уснула. Я вдруг ярко представила, как сычик машет крылышками над отвесной скалой, над едва различимой полоской ручья там, глубоко внизу, и в этот момент его тело снова меняет очертания, вытягивается, увеличивается, пропадают пёстрые перья с бледной гладкой кожи… Вздрогнула. Велейна милостивая, не допусти!

Подбежала к приоткрытому окну, поискала глазами заколдованную птичку. Какое там!.. Оказывается, тревожиться о том, что маленькая птица может оказаться добычей куда более крупного хищника или мальчишки, метко стреляющего из рогатки, например, не шло ни в какой сравнение со страхом за человека, оказавшегося в человеческом теле высоко над землёй. Вот же угораздило.

– Рене, недоразумение лохматое, – жалобно позвала я, протягивая ниточку в сторону неприветливых хвойных деревьев, выстроившихся тёмной полосой на той стороне ущелья. В тяжёлое, серое с самого утра небо. – Будь осторожнее, а?

Сычик вернулся к концу завтрака и я незаметно выдохнула: перья на месте, глазищи такие же недовольные. Он плотоядно покосился на тарелочку с едой, но теперь я знала, почему он предпочитает человеческую пищу. Я молча подвинула ему одну из тарелок, улыбнулась. Птиц с самым непосредственным видом принялся за еду. Плюнув на приличия, я с ногами забралась в кресло и обняла ладонями чашку с травяным отваром; с минувшей ночи появилась тревога и потребность опекать это чудо в перьях, на языке вертелось множество вопросов, как он проводит время на воле, всё ли хорошо, безопасно ли. Но подозревала, что проявление этого беспокойства Рене ничуть не обрадует.

Кому я могу доверить ещё одну тайну? После судебного процесса над отцом весь мой круг общения сузился до тёти и мужа. Вергену я больше не доверяла. С друзьями и соратниками отца я потеряла контакт давно: от опального мага-алхимика вчерашние самые преданные люди отвернулись очень быстро. Да и не напоминала я о себе, напротив, пряталась за новым именем от всего мира. Замковая прислуга? Определённо нет, не верилось, что кто-то из этих нерадивых, не упускающих случая позубоскалить над хозяйкой, водил полезные знакомства или хотя бы владел редкой ценной книгой, в которой можно было бы вычитать что-нибудь о неизвестном заклятии. Поделиться с Лиз?.. Она единственная, кто поддерживал и помогал по мере сил и возможностей. Кто знал о моей главной цели и молчал.

Я пила остывающий отвар с яркими нотками чабреца и смородины, смотрела, как сычик ловко расправляется с нарезанными кружочками овощами, и гадала, когда же следующий оборот. Как же не хватало обыкновенной человеческой речи!

Но дни сменяли друг друга, а Рене не торопился сбрасывать пёрышки. Осень, тёплая и яркая, заглянула в Бейгор-Хейл и осталась, раскрасила первыми мазками багрянца и прозрачного золота заброшенный парк, высыпала на клумбы возле главного входа россыпь звёздчатых разноцветных цветов. Я просмотрела немногие сохранившиеся в библиотеки книги, надеясь найти в них упоминание о редких заклятиях. Напрасная надежда: стоящих книг в замковой библиотеке не осталось. Не забывала и о своём единственном желании. На его исполнение требовались деньги, поэтому безо всякого волшебства я продолжала колдовать над картинами: продажа пейзажей и натюрмортов позволяла выручить хоть сколько-нибудь серебряных, а то и золотых монет, каждая из которых приближала меня к цели. Медленно, но уж как есть.

И ждала, каждый день ждала.

Из одежды, оставшейся от деда, я подобрала кое-что для Рене. Да, рубахи и штаны, что носил в молодости Самарис Данвел, давно вышли из моды, но это лучше, чем халат.

Подумывала и о том, чтобы отселить сыча вместе с его клеткой в пустую спальню по соседству. Мало ли, в какой момент наступит следующий оборот, да и хоть какие-то приличия соблюсти не мешало бы. Подумала-подумала, представила всё это – и оставила клетку на своём месте.

Рене, по устанавливающейся привычке, явил своё тощее длинное тело неожиданно. Я читала у окна, когда позади, со стороны постели, раздался скрип многострадальной моей кровати. Судя по звукам, свалился сычик откуда-то сверху.

– Рро-ох-х-х! – Не то стон, не то проклятие.

Я стремительно развернулась на звук, тут же охнула, вспомнив, в каком виде является Рене и для чего, собственно, я дышала пылью, роясь в шкафах в поисках одежды. Стараясь не смотреть в сторону постели, метнулась к двери и заперла её, после чего бочком вернулась к креслу.

– Ты живой?

В углу, где стояла моя постель, слышалась вялая возня, перемежаясь с неизвестными мне ругательствами. При повторном «ррохе» я вспомнила и об оставленной на покрывале книге, толстой, с металлическими уголками: похоже, на неё и состоялось неудачное приземление.

– Частично, – сдавленно отозвался птиц.

Снова возня и невнятное бормотание сквозь зубы.

– Тебе помочь? Прости, я совсем забыла про эту книгу, кто же знал… Сильно ушибся? Может, холодное приложить, а то синяк, чего доброго…

– Не надо… – Простонал несчастный. – Ох, не так я… представлял, как буду вновь валяться… на мягкой перинке…

– Рёбра отбил? – Посочувствовала я.

– Если бы рёбра… Дэри, можно попросить… у тебя тот халат?

Рене снова говорил через силу.

– На банкетке в изножье кровати лежит стопка одежды для тебя. Надеюсь, размер подойдёт. Это вещи деда.

– Благодарю.

Я поднялась, держась спиной к кровати.

– Рене, если нужна помощь – не стесняйся просить.

Он ничего не ответил, но после длинной паузы, заполненной вознёй и шуршанием, попросил:

– Я бы очень… хотел принять ванну. Не один год об этом мечтаю. Судя по тому, что ты… не торопишься поворачиваться, выгляжу я ужасно.

Шутник однако.

Он сидел на краешке постели, более-менее одетый, но босой, предложенную домашнюю обувь проигнорировал. Лохматый, бледный, с мученическим выражением лица. Оценить, насколько подошли вещи деда, не висели ли на сыче мешком, пока не получалось: он сидел сгорбившись. На краешке смятого покрывала лежала та самая книга; Рене метнул в неё весьма неприязненный взгляд.

– Нормально выглядишь, – заверила я. – Я сейчас наберу для тебя воду, только ты до ванной-то сам дойдёшь?

Рене криво улыбнулся.

Преодолевая нахлынувшее смущение, я занялась приготовлением ванны. Из обшитой мягкой тканью корзинки с невысоким бортиками вытащила пару небольших огненных камней, в спокойном состоянии светящихся ровным молочным светом, опустила на дно глубокой чаши, открыла воду.

–У вас в Альнарде используют такой способ нагрева воды? – Крикнула я в сторону спальни.

– Нет, – отозвался Рене, привалившись к дверному косяку. И когда успел доковылять?

– Вот эти камушки нагреют воду до умеренно горячей температуры. Если надо ещё горячее, добавь один-два осколка вот из этой корзинки.

– Я разберусь, – кивнул птиц, сверкая янтарными глазищами из-под спутанных тёмных прядей. – Надеюсь, времени хватит…

– А сколько у тебя времени до того, как..?

– Понятия не имею.

Дедовы штаны оказались ему коротковаты, а рубаха висела на плечах. Пряча неловкость, я суетливо показала Рене, где что лежит, для его удобства поближе переместила флакончики, выстроив их вдоль высокого бортика, положила рядом полотенца. Сыч наблюдал за приготовлениями, так и не отлипая от косяка. Струя воды весело била в толстое дно овальной чаши, светились угольками магические камни.

– Тебе помочь? – ещё раз предложила я.

Птиц медленно помотал головой. Гордый, хотя на ногах еле стоял. Я кивнула, принимая его решение, и просочилась мимо него обратно в спальню.

– Что означает «ррох»? – вспомнила я короткое резкое словечко-выдох.

– Хм, – объяснил Рене и стыдливо отвёл глаза.

– Примерно так я и подумала, – пробормотала я.

С вожделенным купанием Рене управился довольно быстро. Он вышел с предовольной улыбкой, влажные волосы завивались на концах, браслет с необычным узором плотно обнимал запястье, выглядывая из-под подвёрнутого рукава слишком просторной дедовой рубахи. Птиц потянул носом и уставился на поднос с едой: пока мой пернатый друг плескался, я успела спуститься на кухню.

– Это было великолепно, – мечтательно произнёс Рене, поправляя второй рукав.

– Ещё одна порция удовольствия ожидает тебя на столе, – не удержалась от встречной улыбки я.

– А сколько их всего? – оживился сыч, и я тут же прикусила язык.

– Поешь нормально, пока время есть. Никак не могу понять, как долго ты задержишься в…

– В себе, да. Самое верное определение. Спасибо, Дэри.

Мы продолжали общаться на смеси логноса и имперского, только сыч перепрыгивал с языка на язык непринуждённо, а мне приходилось прилагать усилия.

Несмотря на жадность, с которой Рене ел, на чуть подрагивающие в руках столовые приборы, я обратила внимание, что последними он пользуется вполне уверенно и в целом за нашим неправильно накрытым столом довольно аккуратен. Снова задумалась о том, кто он такой, ждут ли его, помнят ли, ищут ли.

– Ты можешь контролировать свой оборот? – задала я один из волнующих вопросов.

– Увы. Я безмерно удивлён и просто счастлив, что это вообще стало возможным. За всё время в цирке мне ни разу не удалось провернуть этот фокус. Было бы прекрасно задержаться в этом виде как можно дольше.

Но видок у Рене стал печальнее некуда.

– Я тоже этого хочу, – признала я. – Твоё заклятие просто чудовищно.

– Слышал, бывает и хуже. Меня хотя бы не в предмет мебели поместили… хотя и в этом воробье тело отвыкло слушаться, про длительное отсутствие физических нагрузок вообще молчу.

– Это… больно? Когда превращаешься в сову?

Сначала я решила, что Рене не ответит, так плотно он сжал челюсти. Янтарные глаза неотрывно смотрели в полупустую чашку.

– Больно, – после продолжительного молчания последовал негромкий ответ. – Но сейчас хорошо.

– Ты говорил, в Альнарде у тебя осталась семья? – Вспомнила о втором важном моменте я. – Надо сообщить им о тебе. Я пока не придумала, как быстрее всего отправить им послание, да и бумаги с нужными свойствами у меня нет, но я обязательно решу этот вопрос, попрошу Ализарду…

– Не надо, – оборвал меня Рене.

– Почему?! Очевидно же, что тебя нужно вытаскивать из этой птицы, а я с этим, к огромному сожалению, помочь не могу, здесь нужна сильная магия. Я не маг и в моём окружении таковых нет, тем более специалистов по заклятиям. В империи вообще мало одарённых и я даже не представляю, с какой стороны браться за поиски нужного человека. В ваших краях, я читала, концентрация магии выше, людей с даром рождается больше, то есть у тебя будет больше шансов на снятие заклятия! И разве ты не хочешь домой?

У него сделалось сложное лицо.

– Должен. Чтобы разобраться в том, что произошло. Но…хотеть вернуться – нет, не особо. Я восемь лет как не в себе. Не человек, а так… Но даже не это… Дэри, утратившему небо нет смысла возвращаться. Вельвинд без крыльев всё равно что мёртв. Позор, что хуже смерти. Взгляды, полные жалости, притворство, что ничего ужасного не случилось, что я всё ещё полноценный. А это не так. Может, и не нужно ничего расследовать, пусть там, дома, для всех всё останется как есть: пропал и пропал.

– Да что ты несёшь? – Возмутилась я. – Почему не полноценный-то?! Руки, ноги, голова у тебя на месте! Ты живой! И, если тебя было кому жалеть, значит, ты им не безразличен, понимаешь? Кто у тебя остался в Альнарде, Рене?

Он упрямо поджал губы, но всё же расщедрился на скупой ответ:

– Мать, брат. Отец.

Мне показалось, отца он упомянул с крохотной заминкой.

– Мать, – укоризненно посмотрела я на сыча. – Наверняка ведь с ума сходит.

– У неё ещё один сын есть, – напомнил Рене хмуро. – Полноценный.

– Это тебе дома так говорили?! О неполноценности? – Ахнула я.

Хотя что я знала о взаимоотношениях в его семье? Ровным счётом ничего.

Рене сердито засопел и принялся поправлять и без того аккуратно подвёрнутые рукава рубашки. Вот ведь!.. Про охоту на то чудище и то охотнее рассказывал!

– Хорошо, – сдалась я. – Твоя глупая гордость мне не очень понятна, но пусть так. Если ты считаешь, что нет смысла спешить домой, я не могу настаивать. Ос… оставайся. Просто… Я уверена, что дома тебе могли бы помочь быстрее, тогда как я… Мне не к кому обратиться, сама же я беспомощнее младенца, но если ты считаешь… Только не опускай руки, прошу тебя! Должен быть выход! Помоги мне его найти.

Рене заморгал, выдавил неуверенную улыбку.

– Спасибо, – еле слышно отозвался он. – Я действительно хотел бы остаться, если не прогонишь.

– Не собираюсь тебя прогонять, я всего лишь хотела поскорее заняться решением твоей проблемы, но раз ты сам не стремишься обратно… – Я развела руками. – Да, как ты сказал? Вельвинд? Кто это?

– Это крылатый народ в Альнарде, – пояснил Рене, наконец переводя взгляд на меня. Глаза были безрадостные. – И утратить крылья всё равно что лишиться жизни, смысла… всего. Вельвинды не живут без неба.

– Ты жив, – С нажимом повторила я.

Он передёрнул плечами. А я вдруг подумала, что значительная часть взрослой жизни, самый расцвет, для этого бескрылого теперь вельвинда прошла мимо. Он покинул родные края почти мальчишкой… правда, мальчишкой, когда-то умевшим добывать опасного хищного зверя. Отвращение к себе-нынешнему, слабому, я отчасти понимала. Но не соглашалась принять. Я вообще умирала, но перед смертью собиралась пожить. Не взаперти и не тенью никому не нужной женщины.

– Одна польза от этого воробья, – вдруг сказал Рене. – У него-то какие-никакие крылья есть, и он даже на них летает.

И саркастически засмеялся.

– Вот, – осторожно кивнула я. – Ты не совсем без неба. Послушай… А жена?

– Жена?.. – Эхом повторил Рене, глядя на меня в полнейшем непонимании.

– Жена у тебя была? Или невеста?

Он не справился с лицом, и я тут же пожалела, что спросила.

– Нет. Думаю, что нет. Не думаю – уверен. Много лет прошло. Да не смотри на меня так, Дэри, всё в порядке!

Но я смотрела. Какой уж тут порядок… В моих руках оказалась шпилька, которая должна была оставаться в волосах. Не заметила, когда вытащила её.

– Была невеста, да, – спокойно пояснил сыч. – И свадьба была назначена. Но бескрылый муж – так себе выбор. А теперь-то она наверняка замужем. Дэри, это должен был быть договорной брак, я не возражал… Словом, я не страдаю о том, что она не пошла за меня.

Я вздохнула и всё-таки запустила пальцы в волосы, помассировала виски. Рене наблюдал со странным выражением и, смутившись, я села ровнее, вернула руки на колени.

– Если она бросила тебя после той охоты, в том состоянии… – Я не собиралась никого осуждать, но не справилась с эмоциями. – По такой девушке и не стоит страдать. Хорошо, если так и есть. Рене, я хочу тебе помочь, но не представляю, как. Не знаю, насколько ты в курсе моего образа жизни и моих скудных возможностей.

– Кое-что вижу, – невесело усмехнулся Рене. – Но не всё понимаю, требуются пояснения.

Я рассеянно покивала, но эти-то откровения могли подождать.

– Как я уже говорила, у меня нет ни нужных связей, ни знакомых, способных разобраться в твоём заклятии. А у тебя..? Семью ты беспокоить не хочешь, но, может, есть кто-то, к кому ты можешь обратиться? Кто-то, кто занялся бы поисками сильного мага, чтобы снять с тебя это ужасное заклятье? Надо узнать, как оно снимается!

– Я знаю, как его снять, – равнодушно пожал плечами Рене и уставился на столешницу.

До меня не сразу дошёл смысл сказанного. Злосчастная шпилька выпала из рук и с оглушительным звоном приземлилась на пол.

– Что?! Знаешь?! Ты знаешь??

Рене перевёл на меня взгляд. Ничего обнадёживающего в его янтарных глазах я не увидела; голос, и так не изобилующий яркими эмоциями, сделался совсем неживым.

– Надо выдернуть из сыча перо.

Глава 4

– Какое перо? – Я уставилась на Рене, будто надеялась увидеть торчащие из него пёстрые маленькие перья. – Как оно выглядит? Кто может это сделать? Его можно вытащить в любой момент, или требуется какой-то особенный ритуал?..

Человек-птица с заметным усилием наклонился, пошарил по полу и положил на краешек столика мою шпильку. Сам он поднялся из кресла, шагнул к окну, заполненному густыми сумерками, стирающими границу между небом и мраком ущелья. Не оборачиваясь, сыч негромко ответил:

– Без ритуала.

– Просто… вынуть? – продолжала не верить я. – Дождаться смены твоего облика и всё?

– Не просто, – Рене вглядывался в надвигающийся со стороны гор вечер, словно читал там ответ, а у меня вдруг перехватило горло. – Оно никак не выделяется из множества других. Чтобы его увидеть, нужно магическое зрение.

Негнущимися пальцами я воткнула шпильку обратно в волосы. Что-то ускользало от меня, что-то важное, маячившее под самым носом.

– У меня нет магического зрения, – сказала я, глядя в напряжённую спину.

У меня ничего нет.

– У меня тоже сейчас нет.

– Погоди! – Осенило меня. – Можно ведь вытаскивать из твоей совы перья одно за другим, пока не попадётся заговорённое и не освободит тебя!

Я выпалила это и тут же осеклась: восемь лет. Уж за этот срок сыч мог бы найти! Рене старательно поправил завернувшиеся занавески, медленно повернулся в мою сторону. Такой спокойный, обманчиво-расслабленный, и только глаза…

– В этой птице два заговорённых пера. Два самых обычных, ничем не примечательных пера. Одно вернёт к нормальной жизни, другое принесёт смерть. И да, я пробовал выдёргивать их наобум, – добавил он, усмехнувшись, – но не смог пойти до конца.

Я потёрла зудящее запястье: порой, когда нервничала, кожа под брачной татуировкой-браслетом начинала чесаться. Затолкать свободолюбивого альнардца в мелкую сову кому-то показалось недостаточной пыткой. Не представляла, как он это выносил.

– Смерть? – убито уточнила я.

– Если дёрнуть не то перо, убьёт на месте. Это, обрывающее жизнь, я тоже искал, но, как выяснилось опытным путём, жить всё-таки хочу.

Как же я жалела в этот миг о так и не проснувшейся силе! О мёртвом источнике, бесполезных в устах не-мага словах-заклинаниях! Жалела до жгучего покалывания в кончиках пальцев. Этому птицу нужен всего лишь видящий маг!.. Не обязательно сильнейший! С бескрылым позором, больше надуманным, чем реальным, со ссорой, которая, похоже, имела место быть восемь лет назад, согласилась я про себя, можно разобраться позже. Первоочередная задача – избавиться от птичьего облика. Только не всякий живущий в империи маг обладает нужным зрением, кому-то такое недоступно даже при большой силе.

А Рене провёл пятернёй по подсыхающим отросшим прядям и впился в меня требовательным взглядом.

– Дэри, прошу тебя: не пытайся наугад вытаскивать из этого чучела перья.

– Не буду, – заверила я, примирительно выставив перед собой ладони. А глупый, глупый, отупевший от бесконечного приёма зелий мозг отчаянно искал выход. – Но и оставить всё… вот так – нельзя!

– Нельзя, – простуженным эхом согласился сыч. – Но я пока не придумал ничего стоящего. Возможность ненадолго снова становиться собой вернулась только-только. Просто… когда вернётся эта бесполезная мелюзга, не трогай, ладно?

И я ещё раз подтвердила данное ему слово основательным кивком.

– Погоди… но сыч время от времени роняет перья, я сама видела! Даже сохранила несколько.

– Это не считается: среди оброненных таким образом перьев заговорённых не бывает. К огромному моему прискорбию, – он искривил тонкие губы в недоброй ухмылке.

– Откуда тебе известно об условии снятия заклятия?

В первую нашу беседу Рене говорил, что часть времени находился без сознания: похитили человеком, пристроили в цирк уже птицей. И имперского, если я правильно поняла, он тогда не знал.

– Из разговора владельца цирка, Фитри, с одним человеком, – хмуро бросил Рене.

Я держала пальцы одной руки на покалывающем, зудящем запястье второй. Несмотря на тепло в спальне, пальцы сковало холодом, и этот холодок унимал нервное жжение. Взглядом поторопила медлившего с рассказом сыча. Он вернулся в удобное кресло напротив, скрестил на коленях руки, а я невольно снова задела взглядом темнеющую вязь браслета на его исхудавшем запястье. Может, всё-таки там осталась не невеста, а жена? Я не обладала знаниями о брачных обычаях альнардцев, но браслеты носили не только в Роумстоне.

– Фитри водил самые разные знакомства. А ещё он любил хвастаться своей коллекцией птиц. Тот гость… они много говорили, много выпили, циркач показал ему свои «сокровища» – он частенько называл так своих птиц, – поморщился Рене. – В числе прочих пернатых показал и меня. На меня тот гость смотрел очень внимательно, а потом спросил, знает ли Фитри, кого держит в корзинке. Он видел, Дэри. А я тогда уже немного понимал вашу речь… сидел под крышкой, слушал.

Я обхватила себя руками.

– То есть он рассказал владельцу цирка, что среди его птиц… заколдованный человек? А те перья? Он ведь мог распознать их?

– Мог. Фитри интересовало, обратимо ли заклятье, и тогда маг сказал о пере, возвращающем облик. И о пере смерти упомянуть не забыл.

– Но… – я беспомощно смотрела на сыча. – Какой подлец этот маг! Он ведь ещё тогда мог расколдовать тебя!

Сухой сосредоточенный кивок.

– Да. Но сказал, что не станет вмешиваться в… – Рене пристально посмотрел мне в лицо, явно сомневаясь, говорить ли дальше. Дёрнулись уголки губ, и он отвёл глаза. – В чужой процесс наказания. А уходя, заверил едва стоящего на ногах хозяина, что обо мне никому не расскажет.

– Какого наказания?..

Видеть в заморыше-Рене отпетого преступника никак не выходило.

– Не знаю, – раздосадовано дёрнул плечами сыч.

Я не знала тем более. Я склонялась к тому, чтобы верить ему, но я его совсем не знала. Видела только, что заклятие причиняет Рене страдания.

– Не знаю, Дэри, – негромко повторил сыч. – Известны случаи, их всего несколько, о заточении людей в животных или предметы мебели, книгу против их воли. В качестве наказания за совершённые деяния. Человек остаётся… условно жив, но постепенно сходит с ума. При обратном возвращении никому не удалось вернуться к нормальной жизни, да и жизни той оставалось всего ничего. Наши ка… правители Альнарда выступали в числе тех, кто требовал запрещения этой казни. То есть наказания.

– Наш император тоже возражал, – эхом подхватила я. – Но на безумца ты не похож.

Рене безразлично пожал плечами.

– Я точно знаю, что при всём своём суми… сумасбродстве и выходках не совершал ничего, что повлекло бы это наказание. Даже если ты не веришь, я не сомневаюсь, что в этого воробья меня затолкали незаконно, – продолжил он, переплетая пальцы. – Но не знаю, кто и почему.

– И при этом ты отказываешься связаться с родными! Не хочешь лететь домой! – Укорила я. – Твои близкие могли бы помочь: найти нужного мага для тебя, нанять человека, чтобы найти нанимателя этогоБлора!.. Не смотри на меня так! Лучше скажи: может, кто-то хотел через тебя причинить вред твоей семье? Лишить… не знаю, власти, положения в обществе, что-то отобрать? Шантаж?..

Рене, вновь и вновь расплетая и сплетая пальцы, смотрел на меня из-под высохшей, слегка вьющейся чёлки.

– У меня нет предположений на этот счёт, – сказал он с такой интонацией, что я немедленно в произнесённом засомневалась. – Я скорее поверю в примитивную месть, нежели в хитроумный заговор.

– А кто мог тебе мстить? И за что?

Вредный птиц лишь хмыкнул.

– Кто угодно. Я не подарок, Дэри.

– Догадываюсь, – буркнула я.

– Но я точно не убийца, не вор, не… Клянусь.

Я в очередной раз подумала, что слепое доверие – это всё, что у меня есть. Негусто. И печально.

А Рене заговорил, не поднимая глаз:

– Дэри, можно тебя спросить? Если скажу что-то, что у вас может быть принято за оскорбление – прошу меня извинить, намерения обидеть тебя у меня нет. Только не тебя. Но… Я смотрю на тебя, наблюдаю, как и чем ты живёшь… Не всё понятно. К тому же ты сама сейчас обмолвилась о беспомощности и недоступности ряда простых вещей.

– Спрашивай уже, – разрешила я, догадываясь, куда он клонит.

– Ты молода, очень привлекательна, высокого происхождения… Мне так показалось. А живёшь здесь как в заточении. Никого не принимаешь, сама с визитами не ездишь, ни развлечений, ни круга общения. И само место – этот замок как немощный старик, а ты на многом экономишь. Рукоделием занимаешься, чтобы заработать. И при тебе лишь горстка слуг, не очень расо… расторопных и исполнительных. Навещают тебя очень редко. И он до безобразия противный, – закончил Рене с брезгливой гримасой.

– Кто? – Не поняла я.

С остальным спорить не было смысла.

– Тот неприятный хмырь с проплешиной на макушке, которую он прикрывает остатками волос.

– А, Верген? – Сообразила я наконец. – Ты про мужа?

– Муж?..

– А ты за кого его принял?

Рене забавно смутился, потрогал неуловимо напоминающий птичий клюв нос.

– Ты столько всего подмечаешь, а главного не увидел? – Улыбнулась я, но улыбка, знала, вышла безрадостной. – Дэйн Уинблейр это. У нас одна фамилия, Рене. А ты что, принял меня за содержанку? – Развеселилась я.

– Нет! То есть…

Рене окончательно смешался, нервно постучал себя по острой коленке.

– То есть принял, – ехидно улыбнулась я.

И подняла повыше манжету блузки, демонстрируя брачный браслет. Надавила пальцем на запястье, чтобы бледный в спокойном состоянии узор проступил ярче.

– Р-р-рох-х-х…

– Возможно, и он тоже, – согласилась я. – Я не уверена в значении этого слова.

– Дэри, прости! Я на фамилию внимания не обратил, а к тебе все чаще по имени… Я ни разу не осуждал тебя за такой выбор, но не понимал!.. Вы явно не испытываете друг к другу тёплых чувств, но при этом… – Он неловко махнул рукой в сторону кровати, и я немедленно залилась краской стыда. – Но почему тогда? Тебе ведь здесь одиноко, тебе нужны общество, музыка и танцы, а не разговоры с глупыми совами.

– Не наговаривай на сову. Так уж вышло, Рене. Как-нибудь расскажу.

– Почему не сейчас? – Не отставал человек-птица.

– Из тебя каждое слово клещами выдирать надо, а от меня откровений хочешь? – Подняла брови я.

– Я много чего хочу, – негромко согласился Рене. – Не надо ко мне с клещами. Так… почему ты отсюда не уедешь? Я же вижу, что тебе здесь плохо.

А и правда, – вдруг решила я. Почему не сейчас?

Я села ещё ровнее и расправила плечи.

– Моего отца обвинили в тяжком преступлении, которого он не совершал: в отравлении очень влиятельного и близкого императорской семье человека. Но с приговором тянуть не стали и отправили его на казнь. Вместо того, чтобы провести тщательное дознание и найти настоящего отравителя, всё повесили на папу. А он тоже… Он был великим алхимиком, его высоко ценили при дворе, а с тем герцогом, отравленным то есть, они дружили. Я была знакома с его семьёй, бывала в герцогском дворце. И вдруг такое. У отца не было причин давать герцогу яд! Но их, причины эти, разумеется, нашли. Всё произошло так быстро… Вместе с отцом должны были казнить и нас с мамой. Мне удалось скрыться, а мама… Она умерла прямо в камере тюремного подземелья, не дождавшись своего палача. А я с тех пор в розыске. Сначала удалось уехать подальше от дома, но меня нашли люди из тайной стражи. И вот тут мне… повезло. Когда меня везли обратно, чтобы передать суду, Верген… Меня спас Верген, попросту выкрал. Он был хорошо знаком с папой и… Он каким-то образом сумел увидеться с ним перед казнью и пообещал ему позаботиться обо мне. Сначала… – Ох, я не думала, что даже в очень кратком изложении, эта история так тяжело будет даваться. Горло царапало каждым словом. – Он очень старался меня спрятать, но при этом так, чтобы я всё-таки могла выходить из дома. На это была потрачена изрядная часть сбережений… Магией мне изменили внешность и имя, а для соседей дэйн Уинблейр стал моим опекуном. Вскоре я заболела. Недуг оказался серьёзным: до сих пор вынуждена регулярно принимать зелья, чтобы не возвращались приступы.

Я сбилась и посмотрела на притихшего сыча.

– А твои несчастья пострашнее моих будут, – медленно сказал он. – Ласточка, мне очень жаль. Я вижу, что ты то и дело какую-то гадость глотаешь… Что это за недуг?

Но, оценив выражение его лица, я решила повременить с заявлениями о неотвратимой смерти. Успеется.

– Целители не сумели найти этому определения, – только и обозначила я. – Но эта болезнь и стала причиной того, что я пошла замуж за Вергена. Он помнит о клятве моему отцу. Говорил, что бросать меня было бы совсем гнусно с его стороны. Я ведь помимо всего прочего время от времени… Ох, Рене, удерёшь ты от меня, роняя перья! То есть, я хотела сказать, работая крыльями изо всех сил. У меня ненадёжная память. Забываю то одно, то другое. Путаю сны с явью. Потому и требуется постоянный пригляд. Вот Верген и пожертвовал своей свободой.

Рене выразительно фыркнул, подался вперёд, очень внимательно оглядел меня всю.

– Непонятный пригляд. Почему тогда ты не под заботливым крылом законного мужа, а здесь?

Я вздохнула, тускло улыбнулась.

– Мы приняли решение о раздельном проживании, – нейтрально, очень нейтрально сформулировала я. – Лекарства мне привозят, самым необходимым обеспечивают. Приёмы же и общение не являются предметом первой необходимости. А почему не покидаю Бейгор-Хейл… Хочу, очень хочу. И, когда тебя здесь ещё не было, я пыталась покинуть эти древние величественные стены. Только всё вышло нелепо: без запаса зелий меня быстро скрутило приступом в одном из придорожных трактиров. Я надеялась, что сумею переломить болезнь, но нет. Муж снова примчался за мной и отвёз обратно в замок. Без лекарств мне совсем худо, вот так. И ещё эти провалы в памяти… А в лапы правосудия не хочется: я невиновна так же, как папа.

– То есть тебе нужны деньги на целебные зелья и постоянное пополнение их запасов, – мрачно резюмировал сыч.

– Да, – согласилась я. – И рецепт для последующего изготовления. Я его не знаю. Сейчас снадобья для меня готовит семейный лекарь, но он предан Вергену.

Рене отчётливо скрипнул зубами.

– Тебя здесь держит рецепт? Не понимаю…

– Не совсем. После того побега на крепостных стенах замка поставили магическую защиту. Для моего блага, – усмехнулась я. – Верген считает, что одной мне жить опасно: здоровье не то да разумом больная. Ализарде, тёте, его переубедить не удалось, только поругались снова… Я не могу покинуть территорию Бейгор-Хейла. «Ключ» от запирающего заклинания муж держит при себе, выкрасть его мне не удаётся. Очень редко я могу выезжать отсюда: в сопровождении Вергена. Иногда меня показывают очередному целителю: в том, чтобы я излечилась, как ни удивительно, заинтересованы мы оба.

– А ты… – Сглотнув, начал Рене.

– А я не верю в исцеление и всё ещё мечтаю сбежать отсюда, – очень тихо проговорила я. – Пожить свободной. Мне нужен «ключ», не обязательно тот, что у мужа, сгодится любой универсальный, и…

– Деньги.

– Они самые. С их помощью Лиз поможет с приобретением отпирающего артефакта. Они же позволят мне хотя бы первое время не думать о жилье и пище. Ну и лекарства: на свободе я могла бы отдать аптекарю образцы порошков и микстур, чтобы определить рецептурный состав. Тогда я смогу регулярно заказывать необходимое. От мужа я денег не получаю, вот и нашла хоть какой-то способ заработка, да немного помогает Ализарда. Но у неё самой негусто с деньгами.

Рене выбрался из кресла и вдруг без всяких предисловий сгрёб меня в охапку, крепко прижал к себе. Я хотела возмутиться, но объятие несло сочувствие, не обидное ни единым жестом. И поддержку. Горячее дыхание обдавало мою макушку. Я рискнула поднять голову и наткнулась на пристальный взгляд.

– Раз так, нам нужно написать моей семье. Там, в Альнарде, у меня есть деньги. Здесь их не получить. Такими темпами, как сейчас, ты долго будешь копить на свою свободу и исцеление. Так нельзя. Какие бы проблемы я не нажил со своими, но доступ к деньгам имею. Тебе нужен «ключ», я мог бы помочь хотя бы в этой малости. Ты сможешь отправить письмо? Я напишу.

Я не сразу нашлась с ответом, горло перехватило спазмом. У меня не было магической бумаги, небольшие запасы хранились в кабинете Вергена и доступ был у экономки, мне ключей не доверили. Незачем, решил мой муж. Но глядя в лицо сыча, я поняла, что добуду эту клятую бумагу во что бы то ни стало.

– Мы попробуем, – откашлявшись, пообещала я. – К сожалению, не прямо сейчас: нужно поймать удачный момент.

– Я понял, – мрачно процедил Рене. – Стукнуть бы твоего благоверую…благоверного как следует. Рассчитывай на любую мою посильную помощь, пожалуйста.

– Спасибо, – почти прошептала я, глядя в тыквенно-жёлтые глаза. – Что не выразил сомнения в моей истории. И вообще.

– Я верю, что твой отец не совершал того, за что его казнили, – серьёзно проговорил сыч. – Ты не заслуживаешь такой жизни.

– Не сдавайся и ты, – попросила я.

И мягко высвободилась из его рук.

– Куда же я теперь денусь, разве можно тебя бросить? – Почти нежно попенял сыч. – А что за игры с именами? Как правильно тебя звать?

– Гердерия, – со вздохом призналась я. – Семья уменьшительно звала Дэри. А по новым документам я Гертана, Герта.

– Мне нравится Дэри, – улыбнулся Рене. – Что оно означает?

– Ласточка. Но так меня называть не надо, особенно при слугах, – предупредила я. Лучше скажи: что будем делать с твоим заклятием?

– Нужен маг, – развёл руками человек-птица. – Или способный увидеть – а это не всякому даже очень сильному чародею под силу, – добавил он, подтверждая мою догадку. – Или распутать наложенные чары и освободить нас с воробьём друг от друга. Я вспомнил: у вас ведь есть специальные списки… реестр имперских магов, где…

Договорить нам не дали.

Стук в дверь, негромкий, деликатный, прозвучал для меня громче барабанной дроби, я вздрогнула всем телом, в панике перевела взгляд на сыча.

– Дэйна! Дэйна Гертана, позволите войти?

Принесло же!

Нальда, и голосок виноватый-виноватый, хотя только два оборота ключа в замке удерживали её от вторжения в хозяйские покои.

Я подскочила, заметалась по спальне. Сердце билось часто-часто.

– Рене, за ширму, быстро!

– Дэйна!.. – Надрывалась Нальда под дверью.

– Подожди! – выкрикнула я.

Рене, насколько мог бодро, бросился в спасительное укрытие.

Я молниеносно убрала все следы пребывания второго человека в комнате, даже об оставленных в ванной полотенцах не забыла, спрятала. Потом просушу, всё потом. Выровняла дыхание и отперла дверь.

Нальда мялась, теребила край передника. Я вопросительно подняла брови.

– Я посуду пришла забрать. Если вы уже поужинали… Рута слышала, как вы заходили на кухню…

– А стучала так, будто пожар случился.

Посуду!.. Я почти всегда управлялась с этим сама, и вдруг такое рвение. Нехотя я посторонилась, впуская нахальную женщину. Нальда торопливо просеменила к столику и собрала на поднос тарелки.

Я же незаметно наблюдала за служанкой, но та подозрительно по углам не косилась, в спальне задерживаться не стремилась, сразу, как убрала со стола, пошла к дверям.

Так и подмывало посмотреть в сторону ширмы, убедиться, что Рене не видно. Слышно точно не было.

Выпроводив служанку с её внезапным рвением, я привалилась к дубовому полотну двери, подышала. В углу, где спрятался Рене, сгустились темнота и тишина.

– Она ушла, – шёпотом объявила я, заглядывая за ширму. – Рене?..

На пуфике, частично свалившись на пол, лежала кучкой одежда, выданная немногим ранее сычу. Складки рубашки пошли рябью, зашевелились, и из них вынырнула маленькая птичья голова.

– Ррох! – с чувством сказала я.

Мне показалось, сыч горестно кивнул.

Поначалу я пожалела о своей откровенности. Не нужно было говорить альнардцу хотя бы о трагедии моей семьи и собственных неладах с законом. Я ведь почти не знала поселившегося в Бейгор-Хейле человека, у меня не было доказательств его слов, всё, что у меня было, это полное боли лицо в момент оборота. Но что-то подсказывало, что сыч не понесётся стремглав в столицу, чтобы, отыскав одного из представителей тайной стражи, выдать ему моё местонахождение. Представив себе длинную тираду на птичьем, я истерически рассмеялась. И прекратила терзаться.

Обдумала, как лучше всего стащить бумагу из запертого ящика письменного стола в мужнином кабинете. Надо пробовать. Надо использовать все возможности, какие есть. Я ведь не собиралась сдаваться. Для Вергена я играла роль смирившейся со своей участью жены, но тайком вынашивала планы оказаться от него как можно дальше.

И верила, что новое превращение птицы в человека будет. А пока, умирая от волнения и страха быть пойманной, стащила у Яолы ключ и той же ночью, посадив на плечо сычика, чтобы не так страшно было красться по тёмным коридорам, пробралась в кабинет Вергена. Притворяясь рассеянной и безобидной, я однажды подсмотрела, где муж прячет ключ от ящиков стола, и надеялась, что их не перепрятали. Вздохнула с облегчением, когда нужная вещица оказалась в руках. Боялась, что Верген поставил дополнительную магическую защиту, но мне повезло; тоненькая стопка искомой бумаги отыскалась в среднем ящике. Не без сожаления я прихватила всего два листочка, убеждая себя, что Верген не настолько прижимистый и не пересчитывает запасы. Он мог. Когда я, стараясь ступать бесшумной тенью, возвращалась назад к себе, казалось, что громкий стук сердца вот-вот разбудит слуг, хотя они размещались на первом этаже.

Днём я очень аккуратно вернула ключ от кабинета экономке и с нетерпением стала ждать следующего появления Рене.

Выявилась закономерность: превращения сыча в человека происходили раз в пять-семь дней, преимущественно поздним вечером, и длились около трёх часов. Несправедливо мало. Обороты причиняли ему боль и неудобства, человеческое тело плохо слушалось, а руки вовсе немели – гордый птиц о последнем молчал, но я увидела всё сама и хотя бы с руками старалась помочь. Подсаживалась ближе, разминала и растирала кисти и пальцы. Рене в этот момент пытался шутить или болтал на отвлечённые темы, прятал возникшую неловкость, а ещё смотрел так, что я снова задумывалась о том, чтобы тайком от слуг отселить его в одну из гостевых спален. Неровным почерком – руки его ещё плохо слушались – Рене составил письмо домой и прижал к уголку бумаги свой необычный узорный браслет-татуировку. На листке проступила вязь. Мы отправили послание и запаслись терпением и безграничной надежной, хотя Рене, думая, что я не вижу, скептически поджимал губы.

Он старался как можно больше успеть в отведённое время. Уходил за ширму, прочь с моих глаз, и истязал ослабленное колдовством тело тренировками и упражнениями. Принялся учить письменный имперский; в этом я оказывала посильную помощь. И мы обязательно оставляли время на разговоры. Обо всём на свете. Почти. Об Альнарде Рене мог говорить много, а о себе слова цедил крайне неохотно, я узнавала о нём буквально по крупицам.

Где можно получить нужные списки имперских магов, я представляла, но мне самой до них не добраться, а просить Ализарду я, подумав, не стала. Тогда пришлось бы объяснять, зачем мне тот реестр понадобился. Посвящать тётю в тайну пёстрого маленького сычика мы, опять же, не торопились. Я бы секрет Рене Ализарде доверила, но он очень просил не спешить.

В пернатом облике Рене смущал меня гораздо меньше: я не стеснялась протянуть руку, коснуться, погладить крылышки. Совушку хотелось оберегать, укрыть от недоброго мира, продолжать следить, чтобы до неё-него не добрался Шершень. Но порой я сомневалась, что Рене-птица столь же разумен, как Рене-человек: птица не больно, но ощутимо клевалась, потешно играла с пряжей и шпильками, иногда хватала за волосы, сидя на плече. И всё же я привязалась к нему, а некоторые вещи оказалось легче произносить, когда Рене оставался сычом.

– Верген, он… не так чтобы слишком скупой, – тихо поясняла я, наблюдая, как птиц гоняет по столику сплющенную курагу. Рене так нелестно о муже выражался, хотя и очень редко, что я сочла нужным напомнить перу важных моментов. – Да, больших денег за ним никогда не водилось, но он многое для меня сделал, находил возможность. Эта лихорадка, приступы которой ты наблюдал… Она не лечится, все эти микстуры и зелья лишь отсрочка неизбежного, но они стоят денег, и, как видишь, в том шкафчике всегда есть запас. Меня регулярно осматривает семейный лекарь, а время от времени Верген показывает меня другим, надеясь, что полное исцеление всё-таки возможно. Он не самый приятный человек, Рене, но благодаря ему я избежала казни. Сначала мы жили в Риагате… не знаю, приходилось ли тебе там бывать. Я ходила в гости к соседям и тётю Лиз видела чаще, хотя не очень-то они поладили с Вергеном с самой первой встречи. Это потом он совсем сошёл с ума в желании вытащить из меня заложенный от рождения дар… Да, я должна была стать магом, но не стала, так тоже бывает. А он два года после свадьбы всё пытался и пытался, опаивал всякой дрянью, проводил ритуалы… Это противно вспоминать. – Сыч протестующе хватанул меня клювом за руку, но я помотала головой, не желая бередить воспоминания. Внимательный взгляд разглядит на моих запястьях застарелые шрамы от порезов. Некоторые ритуалы требовали крови. – Но, как ни странно, мне есть за что поблагодарить его. Я жива до сих пор, пусть этой жизни осталось всего несколько лет, пока болезнь окончательно не возьмёт верх.

Птиц отскочил подальше, заклекотал, яростно сверкая круглыми глазищами и размахивая крыльями. Я невольно отметила, что при обратном переходе из человеческого тела в птичье проблем не наблюдалось: он двигался быстро, уверенно, птичье тело слушалось.

– Мне тоже не нравится, Рене, – согласилась я и попыталась улыбнуться. – Я хочу жить. Но ещё больше хочу, чтобы мне хватило времени помочь тебе.

Для Рене чего бы то ни стоило надо найти толкового специалиста. Как же злила собственная беспомощность и необходимость сидеть в четырёх стенах, в стороне от мира!

Чтобы отвлечься от темы смерти, я почесала сычика в области шеи, будто он был котёнком. Он недовольно булькнул, вывернулся из-под руки и вспорхнул на изголовье. Я же невольно покосилась толстую веточку-жёрдочку выше. Сколько раз птица оставалась здесь, когда я укладывалась спать! Нет уж, начиная с этой ночи, я буду выгонять Рене отсюда и плотно задёргивать полог.

– Но ты прав: любви между нами с мужем нет, – решила я закончить ненужные откровения. – И не было, хотя Верген когда-то, в самом начале, что-то такое пытался… Наверное, считал, что красивыми словами будет проще расположить меня к себе. Мне же было достаточно того, что он знал моего отца, был его учеником и даже другом. Я не видела их дружбы, отец о нём не упоминал, но он вообще не говорил со мной о своих знакомых, если только о том, кто из них мог бы быть хорошей партией для меня… А потом я уехала учиться и домой приезжала два-три раза в год, на каникулы и большие праздники. Так что познакомиться с Вергеном в то время не сыскалось возможности… Зачем я тебе всё это рассказываю? – я подняла голову, нашла мерцающие жёлтые глаза.

Рене не ответил.

Я потянулась, подцепила валявшуюся на покрывале книгу и переложила её на прикроватную тумбочку.

– Ну вот, теперь ты знаешь всё, – неловко улыбнулась я. – Может, и ты однажды захочешь рассказать о себе больше. Про какой-то позор и задетую честь, обиды, надуманные или настоящие. Надеюсь, письмо долетит до твоей матери. Если же… Я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы вытряхнуть тебя из этой совы.

Сыч смотрел на меня очень внимательно.

Дура ты, Гердерия. Нельзя обещать, если нет ресурсов, если нет уверенности в результатах.

Но не случайно же он прилетел однажды именно сюда.

Невозможность нормально разговаривать невыразимо огорчала, вызывала бессильную досаду.

– Нам надо придумать язык жестов, чтобы хоть как-то общаться, пока ты такой, – я постаралась придать голосу самый мягкий и деликатный окрас, но пернатый Рене издал какой-то звук, на его птичьем, должно быть, означающий несогласие и обиду.

И самым неделикатным образом утянул у меня изюм из вазочки с сухофруктами, с которыми я вместо сладостей пила чай.

Это стало ещё одним бытовым неудобством: до нового знакомства со своим питомцем (не могла я называть его фамильяром, не считала таковым!) я могла попросить накрыть стол и в малой чайной комнате, или в уютном уголке библиотеки-мастерской, расположившись возле окна, словом, безвылазно в своей комнате я не сидела. А теперь, опасаясь, что Мейде, к примеру, в моё отсутствие приспичит не вовремя прибраться в хозяйской спальне аккурат в момент явления Рене во всём своём раздетом великолепии, или той же Яоле понадобится зайти, я старалась держать дверь запертой на ключ.

С этим надо было что-то решать. И решила я не самым красивым образом: улучив момент, я снова стянула у задремавшей после обеда экономки второй ключ от моих комнат. И не призналась бы в содеянном ни под какими пытками.

Тёплые солнечные дни покинули эти края, на смену им прилетели пронизывающие ветра, тяжёлые тучи то и дело опрокидывали на землю холодные дожди, но я всё равно выбиралась на прогулки, пусть даже совсем коротенькие. Нередко прохаживалась по внешней галерее, заросшей плющом и араленой, в это время года уже не цветущей. С этой галереи можно было попасть на угловую башню с открытой смотровой площадкой, окаймлённой невысокой зубчатой стеной-ограждением. Дальше начинался крутой обрыв и простор, в стороне темнели горные пики. Я ступала на круглую, всю в трещинах, площадку всего несколько раз: высота завораживала и пугала, а гуляющий здесь ветер слишком неприятно подталкивал в спину и дёргал за полы плаща. Красивый вид на горы открывался и с галереи, мне хватало.

Томительное ожидание весточки от родных закончилось угрюмым разочарованием: семья Рене не откликнулась. Или заложенной в листке бумаги магии не хватало на столь огромное расстояние. Мы отправили второе письмо, но и оно осталось без ответа.

– Что ж, – покусав губу, негромко проговорил Рене. – Значит, справимся сами. Я тебя с твоим недугом не брошу, даже не мечтай.

И я только хмыкнула, но этот настрой мне понравился гораздо больше.

Говорили мы преимущественно на логносе, но непременно хоть немного практиковали для Рене имперский, который птиц очаровательно коверкал, самую малость. Упорно продолжал заниматься письмом и чтением.

– Я попробую сам утащить нужный реестр, – буднично предложил Рене в один из вечеров. – Но для этого нужно понимать, что на той бумаге накарябано. Что?.. – усмехнулся он, увидев выражение моего лица. – Вдруг добыть список удастся раньше, чем «ключ» от твоего узилища?

Что ж, определённый смысл в этом предложении был. Пусть лучше такие планы строит и старательнее язык учит, чем ворчит и ругается на дэйна Уинблейра. А Рене всё ещё ругался.

– По поводу Вергена я тебе уже объясняла… – начала я, но меня самым невежливым образом перебили.

– Дэри, никакого благородства нет в том, чтобы услать неугодную жену с глаз долой! Он вовсе не это твоему отцу обещал! Раз взялся спасать, прятать и помогать – иди до конца, не отворачивайся от трудностей и проблем! А он что? Как вот это всё называется?!

Дёрганым движением Рене обвёл то ли спальню, то ли весь замок в целом.

– Это называется дедово наследство, – хмуро ответила я. – Не совсем моё, а Ализарды, но здесь гораздо лучше, чем в закрытой лечебнице.

– А не должно было быть ни мыслей о лечебнице, ни вот этого, – упирался сыч, ткнув пальцем в стену напротив. – Разве у вас нет вот этого: в болезни и здравии, и тому подобное?

– Это просто слова, Рене. Я не защищаю человека, с которым нас связали брачные клятвы, но он не бросил меня на произвол судьбы, – вновь напомнила я. – Слово, данное отцу, он как умеет, так и держит. А то, что Верген отослал меня подальше, а сам наверняка позволяет себе разные вольности – так мне всё равно. Пусть хоть десяток любовниц себе заводит, хоть в дом их приводит, если есть на что содержать.

Я не удержалась, скептически фыркнула. Интересным мужчиной, возможно, не лишённым привлекательности, дэйна Уинблэйра можно было назвать разве что в молодости, но на момент нашего печального знакомства ему было около сорока. Плохо представляю, какая женщина польстилась бы на него сейчас, с его словно обтянутым тонкой сухой кожей угловатым лицом, залысинами, прилизанными волосами, не густыми даже в лучшие времена. Будь у него туго набитый кошелёк и солидный счёт в банке, никто не смотрел бы на залысины. А обаяния ему вовсе не досталось. Впрочем, как жена, я не объективна, по себе помню: если очень нужно, Верген умел и складно говорить, и красиво улыбаться.

– Можно тебя попросить? – Рене с милой улыбкой нерешительно протягивал мне руки.

Я всё ещё растирала его кисти, исхудавшие, но не лишённые изящества. Смотрела на его ладони, пальцы, пыталась представить, можно ли вот этими руками завалить огромное бронированное чудовище? Спросить не решилась…

– У тебя красивое имя, – вдруг сказал мой сыч. – Но на ласточку ты не похожа, – быстрая улыбка на губах. – Может быть, в детстве, с другим лицом, но не сейчас.

– А сейчас на кого?

Детское прозвище было мне дорого, дарило искорку тепла, помогало хранить в памяти лица родителей.

Рене склонил голову набок, рассматривая меня будто впервые, снова мелькнула на его лице загадочная улыбка.

– Пока не скажу.

– Рене!..

– Когда приезжает твой муж? – без перехода спросил он, и дразнящая улыбка сползла с лица.

Я задержалась с ответом, потребовалось несколько мгновений, чтобы перестроиться.

– В конце осени, скорее всего. Он сообщит более точный срок. А что?

– «Ключ» от этих стен он держит при себе?

Я уставилась на сыча в глубоком недоумении.

– Рене, ты что… Ты хочешь стащить у Вергена артефакт?

Он досадливо махнул рукой.

– Стащил бы, без зазрения совести стащил. Не сверкай так своими прекрасными очами, Дэри, я не собираюсь красть, это было бы слишком… заметно и сразу указывало на тебя. Но увидеть «ключ» надо: если ты собралась покупать дубликат, хорошо бы понимать, какой именно.

– Дубликат не обязателен. Запирающие чары можно вложить в любой небольшой предмет: непосредственно в ключ, украшение, шкатулку, даже книгу... В кочергу можно, – невольно улыбнулась я. – Важно знать цвет магии и тип заклинания. Это… я выяснила. «Ключ» можно повторить. У Вергена это небольшой медальон под одеждой. Стянуть его незаметно практически невыполнимая задача, так что не надо рисковать.

Всем своим видом Рене выразил протест, но возражать вслух не стал. Этот разговор мы тоже не закончили так, как возможно, хотели бы, по своей воле, на своей ноте: ещё один болезненный выдох-стон сквозь стиснутые зубы, и вновь на месте, где только что сидел человек, осталась только кучка одежды. Поддавшись порыву жалости, я подхватила появившегося сычика на руки, погладила перья.

А через несколько дней проснулась среди ночи от непривычного: близкого дыхания возле лица, тяжести чужой руки. Рядом, завернувшись в толстое покрывало, которое я на ночь сдвигала в изножье кровати, лежал… Спросонья я приняла его за Вергена, явившегося раньше времени, хотя точно помнила, что перед сном заперла дверь спальни. Но слишком иначе обнимала за талию рука, а из складок покрывала торчали растрёпанные тёмные волосы.

Глава 5

Сон слетел мгновенно. Иногда я оставляла возле кровати зажжённую свечу, её маленького пламени хватило, чтобы безошибочно определить нарушителя спокойного сна. Верген не стал бы он заваливаться в мою спальню, чтобы устроиться под боком спать. Да и не ночью приезжал в Бейгор-Хейл, ночью ехать тяжело, дорога к замку слишком извилистая, а местами узкая, что горная тропка.

Я подавила желание заорать и столкнуть наглеца с перин, вместо этого как можно тише и осторожнее выползла из-под неожиданно тяжёлой руки сама, спрыгнула на пол. Посмотрела на спящего, решая, как с ним быть: растолкать и выгнать из своей постели, или… дать ему хоть немного поспать в удобных человеческих условиях?

Перед сном я, засидевшись над новой картиной, едва не забыла о приёме микстур. Принимала их торопливо: гадкая тошнота и ломающий кости жар уже подступали. Не помнила, как добралась до постели, провалилась в беспокойный сон. И вот, пожалуйста: бессовестное явление сыча. А ведь я проговаривала этот момент: больше никаких жёрдочек над кроватью!

Ещё раз глянув в безмятежное расслабленное лицо, я подхватила толстое покрывало и поплелась к стоящему у стены диванчику. Устроилась, завернулась в мягкие тёплые складки и пообещала себе прямо с утра устроить сычу гневную отповедь. А потом, дождавшись следующего обращения, ещё и человеку высказать всё, что думаю о нарушении границ и остатков приличий. С этой мыслью и уснула.

Утром, в сером пасмурном свете, Рене снова сидел на спинке моего временного ложа и ни капли стыда в круглых жёлтых глазищах я не увидела. Подобие беспокойства, человеческого такого, там было. Я немного поколебалась, устраивать или не устраивать сычу выволочку, или сделать вид, что всё в порядке, но всё же решила напомнить о нормах поведения ещё раз. Раз уж Рене говорил, что и в птичьем обличье понимал человеческую речь, пусть слушает.

– Это недопустимо, понимаешь?

Я дождалась, пока Мейда принесёт поднос с едой, предусмотрительно уничтожив все следы ночёвки на диване, сменив утреннее платье на рабочие блузку и юбку: сразу после завтрака собиралась вернуться к почти законченной картине. Их уже было три, и в последнем письме Лиз сообщала, что нашла покупателей. Я очень, очень надеялась выручить за последние работы побольше.

Я ожидала, что сыч по сложившейся привычке проигнорирует мои слова, но он неожиданно разразился длинной тирадой на своём-не своём птичьем языке, ещё и крылышками взмахивал. Очень эмоциональная совиная тирада вышла. Жаль, я не смогла ни звука перевести.

– Я спрошу, я непременно спрошу у тебя, когда ты сможешь разговаривать! – пригрозила я.

Рене не по-птичьи фыркнул и ухватил из вазочки кусочек сухофрукта. Сердиться на него долго не получалось: глядя на маленькое хорошенькое тельце сыча, я совершенно забывала, что вообще-то это взрослый человек, со своими понятиями чести и гордости, я даже старше себя его не воспринимала! Иной раз он вёл себя как младший брат, озорной мальчишка: дразнил вальяжного Шершня, нарочно пролетая низко, купался в редких солнечных ваннах, смешно и трогательно барахтаясь в пятне солнечного света на каменном полу, прятался в складках одежды, которую я собиралась надеть, забавно замирал под моей ладонью, прижмуривая совиные глаза, когда, забывшись, я гладила мягкие пёрышки.

Жалко, что продолжать уроки чтения и письма в период, пока Рене был сычиком, не выходило.

Следующее обращение произошло в более привычное, вечернее время, сопровождалось хриплым «ррох», точное значение которого мне так и не соизволили открыть, и уже довольно быстрым и уверенным облачением в дедушкину одежду. За несколько дней моё возмущение улеглось, но Рене, отводя взгляд, заговорил о недавнем ночном происшествии сам.

– Ты плохо себя чувствовала после приёма зелий, а я сидел как чучело и ничем не мог помочь. Я думал, ты слышала, как я обратился, позвал тихонько, а ты не ответила, но там, за задёрнутым пологом, ты бормотала что-то, и я подошёл посмотреть. Я ничего неправильного не… – он резко замолчал, нервно провёл рукой по волосам. – Я не знал, как облегчить твоё состояние, у тебя поднялась температура, ты металась, сбрасывала одеяло…

– Не помню, – нахмурилась я.

– Я нашёл в твоём шкафчике с лекарствами пузырёк с голубоватой жидкостью, помнил, что твой муж как-то использовал его... Таким средством обтирают при высокой температуре, жаре.

– И ты..?

– И я. Искать подходящую тряпицу не было времени, я взял носовой платок там, на столике, рядом с подсвечником. Лицо, шею, руки... у твоей сорочки короткие рукава, и… этого оказалось достаточно, чтобы тебе стало лучше. Пузырёк я убрал на место, а сам… я хотел только проследить, что с тобой всё хорошо.

– Надо было разбудить, – из чистого упрямства не согласилась я, припоминая, что действительно нашла смятый носовой платок на прикроватном столике.

Рене вздохнул.

– Мне не пришло в голову. Снадобье подействовало быстро, я обрадовался, что тебе легче, что ты стала нормально засыпать, и не понял, не заметил, как сам уснул. И знаешь… Можешь сколько угодно оскорблённо сопеть, но это был прекрасный сон, мне безумно понравилось.

Сыч посмотрел прямо, с вызовом, вызвав желание дотянуться до кочерги.

– Спасибо, – пробормотала я, игнорируя его последнее признание.

Как ни крути, а он позаботился, как смог, мне действительно стало лучше. Вот только обнимать было лишним! Я поспешила сменить тему и рассказала Рене о письме Ализарды и потенциальных покупателях. Каждый веринг, а ещё лучше риден*, приближал к выходу из замка.

– Твоя тётя знает о планах? О том, что ты мечтаешь уехать от мужа как можно дальше?

Мы разговаривали за поздним ужином, как уже несколько раз до этого, и я снова ловила на себе долгие пристальные взгляды, под которыми становилось неуютно, тянуло прикрыть всё, что и так одеждой было прикрыто, а спину держать ещё прямее. Впрочем, если не считать той вопиюще неприличной ночёвки в моей постели, в остальном Рене не давал повода беспокоиться.

– Знает. Лиз предложила любую посильную помощь, даже собиралась спрятать меня в своём доме в столице, но… Очевидно же, что там Верген будет искать в первую очередь.

– Так сильно боится тебя потерять? – саркастически хмыкнул сыч. – Данное твоему отцу обещание давит на совесть? Стремление опекать и заботиться до последнего дня? Какое-то оно странное.

Я кивнула. Странное. И чувство собственничества у Вергена имелось, не самое здоровое. С одной стороны, изгнание нелюбимой жены куда подальше, с другой – весь этот контроль и регулярные консультации у новых лекарей. Последний осмотр был несколько месяцев назад, для чего муж лично забрал меня из замка и возил в Риагат. Я плохо помнила тот визит. Вердикт специалиста да – ничего обнадёживающего, никакой отсрочки смерти.

– Учиться читать будем? – напомнила я с улыбкой.

Лучше уж буквы и слоги.

Я была уверена, что учитель из меня неважный; никогда не умела просто и доступно объяснять, не могла подобрать удачные примеры. Но очень старалась, и старался Рене. Имперский гораздо легче, проще общего, так мне казалось как носителю этого языка. Сыч же в самом начале скептически фыркнул, но дальше слушал внимательно.

Как-то попросил показать, как пишется моё имя. Я иронически приподняла брови и вывела на листе «Рене» и «вельвинд». Игнорируя разочарованное выражение лица, поспешила прояснить один момент, о котором всё время забывала спросить.

– Всех обитателей ваших земель называют так?

Рене задумчиво смотрел на выведенное на листе собственное имя.

– Нет. Не все в Альнарде крылаты. Нас… Их, вельвиндов, большинство, но есть и бескрылые, обычные люди. Или почти обычные: как я уже говорил, у нас многие рождаются с тем или иным даром.

– А ты..?

Вельвинд поправил на шее шнурок с подвеской в виде звериного когтя.

– И у меня был.

– А сейчас? – осторожно спросила я, будто по весеннему льду ступая.

– Сейчас я чувствую абсолютное бессилие, – нехотя буркнул Рене. Рассеянно потёр ладони. – Уровень магии в крови снизился ещё тогда, после… – Он зябко дёрнул плечами, за которыми больше не росли крылья. – Не сильно, но уменьшился. А эта лупоглазая сова, кажется, забрала всё остальное… До чего обратно не хочется!

– Обратно – это домой?

Рене поднялся, подошёл к окну. Двигался пока ещё не очень свободно, но упорно, шаг за шагом, возвращал телу прежнюю гибкость и силу.

– Обратно – это в пернатое недоразумение. Задержаться бы хотя бы на денёк. Хотя… не лучше.

… Значит, вот так. Он бывший маг, я недомаг. Хорошенькая же компания подобралась!

Я только вздохнула.

– Кажется, я начинаю потихоньку ощущать переход, – снова нервно дёрнул плечами Рене. – Хоть какая-то определённость. Дэри, не подумай, что капризничаю, я тебе так благодарен за всё. Возишься со мной, стараешься… Но давай попробуем, а? Из того, что я наблюдаю в течение долгого времени, никто из вашей прислуги ничего не заметит. Они даже не узнают, а я…

Он уже озвучивал эту просьбу, и вот снова.

– Рене, это опасно, – напомнила я в десятый, кажется, раз. – Ты ведь и так свободен, летаешь по всему замку, волен выбираться и за его стены.

– Как сыч, – усмехнулся он, отворачиваясь от окна. – А так хочется выйти своими ногами отсюда. Ненадолго, сколько позволит оборот. У тебя прелестная спальня, в других обстоятельствах я бы только… Шансы нарваться на слуг на верхних этажах или той же галерее ничтожно малы, вечерами все они внизу, а здесь, наверху, достаточно тёмных углов и закутков, чтобы успеть спрятаться.

– Рене…

– Галерея, – быстро сказал он. – Там вообще кроме тебя никто не бывает, Красивый вид, потрясающий воздух, и до той башни можно добраться, вполне удобный проход. Не сейчас, нет, сегодняшнее время кончается. В следующий раз?

Я его понимала. Всё время находиться человеком в запертой комнате удовольствие сомнительное, логично, что он хотел бы немного больше свободы. Или много, но тайная прогулка по замку могла плохо для нас закончиться.

– Я подумаю, – примирительно сказала я, ничего не обещая.

– Мы будем очень осторожны, – просиял сыч.

И всё-таки точной минуты, обозначающей переход из человеческого тела в хрупкое совиное, он не знал. Я снова считала пасмурные дни и беззвёздные вечера, волновалась, когда птиц улетал надолго, отгоняла дурные сны. Запретила себе думать о плохом, зная, как он носился там, над обрывом, но чаще всего ложилась спать, дождавшись возвращения пернатого друга. Протягивала ладонь, и маленький сыч осторожно ступал лапками, подставлял голову под порцию нехитрой ласки.

А перед следующим обращением я нашла на полу, в толстом ворсе прикроватного коврика, тяжёленький кругляш. Наклонилась и положила на ладонь монету с императорским профилем, какой чеканили на золотых риденах. Золотых у меня было всего два, остальные деньги более мелкие, и прятала я свои сбережения надёжно, как мне казалось. Уж точно никакая ушлая сова не забралась бы в тайник. Я покосилась на клетку с дремлющим на жёрдочке сычом, быстро проверила спрятанное скромное богатство. Все деньги были на месте.

Золотой приятной весомой тяжестью лежал на ладони.

– Рене, – вкрадчиво позвала я, и сычик лениво приоткрыл круглый глаз. – Ты ничего не хочешь мне сказать?..

Он не хотел, это легко читалось во всём его, мелком в данный период, облике.

– Украл?!

Сыч негодующе присвистнул.

Судя по молчанию экономки, у неё деньги не пропадали: и свои сбережения, и средства, выделяемые мужем на ведение хозяйства, Яола пересчитывала регулярно, особенно хозяйским деньгам вела строгий учёт и отчитывалась не мне, а непосредственно Вергену. Унижение, которое я допустила по глупости с первого дня, а позже так и не сумела исправить.

Я вернулась к этому вопросу через день, вернее вечер: именно в первые часы наступления сумерек выбирало колдовство для недолгого отступления в тень, выпуская человека на несколько жадных глотков свободы.

– Да, я принёс, – не стал отпираться успевший освежиться и накинуть одежду Рене.

Как же я ругалась! А он пережидал всплеск моего негодования в насупленном молчании. Едва я остановилась перевести дух, сильнее сцепил перед собой пальцы и припечатал:

– Дэри, подвернись удобный случай, я бы и в казну императорскую клюв сунул. Скажи: сколько времени займёт твой честный и праведный способ собрать нужную сумму?

– Но не у торговцев же выручку за товар таскать!

То, что от поступка сыча никто из жителей Бейгорлауна не пострадал, выяснилось сразу; нашу деревню этот мелкий благородный разбойник не стал трогать, домахал своими крылышками аж до ближайшего городка, где ему повезло благополучно улизнуть от какого-то лавочника, прихватив с собой риден. И ни капли раскаяния на наглой бледной морде!

От новой волны возмущения я подавилась воздухом.

– К тому же неужели ты полагаешь, что я буду спокойно смотреть, как женщина, благородная женщина, носительница древней фамилии, трудится вот этими самыми руками, чтобы подороже продать результаты своего труда? И надеется на честность и порядочность покупателей… и своей родственницы?! А я просто в клеточке на стеночке посижу, наблюдая, как ты стараешься приблизить день моего освобождения?!

– Но не воровством же! – почти заорала я, в последнюю секунду приглушив голос. Стены в замке толстые, но об осторожности забывать не стоило.

…Фамилию я уже несколько лет носила другую, к ней приставки эйр- не полагалось…

– В цирке выступать не могу, прошу понять и простить, – съязвил Рене. – А на иную работу меня такого не возьмут.

О нездоровых увлечениях Гарео Фитри он рассказывал: циркач любил не только живых пернатых. О том, что и из непростого сыча планировал сделать чучело, даже зная, что под перьями живой человек, чужестранец с магией в крови, обмолвился ровным, скучающим немного тоном, от которого мороз продрал по коже. Он пробыл более шести лет в цирковом плену, и я очень хорошо понимала и испытываемую Рене ненависть, и желание держаться от пёстрых повозок как можно дальше. Мои собственные отвращение и страх были не меньше. Я боялась и ненавидела маски.

Я ругалась с ним и спорила почти всё отведённое человеческому облику время, но упрямый вельвинд, ступив на сомнительную дорожку, останавливаться и не думал.

– Если всё разрешится благополучно, я потом всё возмещу, до последней монеты, – упорствовал он.

Я ответно поджимала губы, не соглашаясь с предложенным способом решить финансовую проблему. Но понимала, что продажей картин я буду зарабатывать на нашу свободу долго, очень долго, а успеть пожить своей жизнью с каждым днём хотелось всё сильнее.

Тем же вечером я получила записку из Риагата, где продолжал жить в своё удовольствие мой супруг. Верген сообщал, что навестит хворающую супругу в последнюю неделю осени, до того, как дороги окончательно раскиснут от постоянных дождей. На эту новость Рене потемнел лицом, но ничего не сказал, а в следующее мгновение меня саму всю скрутило от жалости и невозможности разделить боль, когда длинное тело выгнулось, а с тонких губ сорвался мучительный стон.

Верный своему решению, с которым я так и не согласилась, сыч притащил ещё пару монет, в этот раз серебро. Впрочем, не то чтобы не согласилась… Всем своим видом выражая неодобрение, я молча поставила в угол между изголовьем кровати и стеной небольшую пустую шкатулку, похожую на ту, в которой я хранила совиные перья. Рене наловчился откидывать крышечку птичьим клювом и добытое столь нечестным путём аккуратно опускал на бархатное дно.

Лиз тоже прислала записку, полную сожаления: её гостевой визит в замок откладывался, до приезда Вергена мне не посчастливится её увидеть. Я очень по ней скучала, но требовать навещать меня почаще не могла.

Надо будет придумать, где прятать Рене, когда муж приедет. Оставлять сычика у себя в спальне и молиться, чтобы мужу не пришло в голову вспомнить о почти позабытом супружеском долге… А сычик, пополнив потайную шкатулочку ещё одним блестящим кругляшом, дождался вечера и обратился, в этот раз не самым удачным образом прямо на каменном полу у камина, обронив прислонённую к решётку кочергу. Та огрела его по затылку, вызвав громкое шипение и длинную тираду на рваном незнакомом языке. Хотя почему незнакомом, «нари» – так называлось альнардское наречие.

Я приложила к его затылку тряпицу, смоченную в холодной воде, капнула на неё несколько капель из вытянутого гороховым стручком пузырька: снадобье помогало быстро убирать синяки и отёки. Может быть, проникнувшись несчастным видом Рене, в этот раз я уступила его уговорам и согласилась на сомнительную вылазку-прогулку по открытой галерее, которую мы обсуждали неоднократно и на которую я никак не могла решиться, опасаясь закона подлости: бодрствующих и шатающихся по коридорам слуг, например. Пока что на нашей стороне был закон везения: не считая единственного вторжения Нальды, больше в хозяйские покои никто не ломился, оставляя за хозяйкой право на тишину и уединение.

– Оденься потеплее, – вздохнула я, чувствуя, как ускоряется стук сердца.

Волнительно всё-таки. Рене молча кивнул и натянул поверх рубашки тёплую дедову куртку, вышедшую из моды ещё полвека назад, но всё ещё добротную и крепкую. С сомнением осмотрел невысокие сапоги, но по размеру они подходили, подошву имели бесшумную и давали необходимое тепло. А я вспоминала все тёмные углы и закутки, в которые, если что, можно будет нырнуть и спрятаться от ненужного любопытства.

Закутки не понадобились. Длинный коридор освещался слабо, с расстояния десятков трёх шагов утопал во тьме, но сначала я в одиночку пробралась к лестнице, спустилась вниз и убедилась, что Рута уже отправилась почивать, Яола заперлась у себя, а лже-скромница Нальда юркнула к своему садовнику.

– Идём, – почти беззвучно позвала я вельвинда в приоткрытую дверь.

Рене улыбнулся и шагнул за порог в тёмный коридор.

Безмолвными тенями мы проскользнули мимо запертых комнат, и в этот раз меня не пугали шелестящие за спиной призрачные голоса: ориентируясь в темноте лучше меня, долговязый птиц взял меня за руку и вполне уверенно вёл к выходу.

Сквозь открытые арочные проёмы проглядывало небо, частично прикрытое облаками. Рене с шумом втянул воздух, высунулся наружу.

– Знаешь, сколько не смотрю вверх, а всё не привыкну к другим звёздам. Ваши тоже красивые, но совсем чужие, – тихо произнёс он и снова схватил меня за руку, потащил дальше.

Я же поправила меховой воротник на коротеньком жакете, пожалев, что надела его, а не длинную накидку с капюшоном: вечерний ветер норовил пробраться как можно ближе, теснее. Через несколько десятков торопливых, совсем не прогулочных шагов я спохватилась:

– Куда ты меня тащишь?

– На башню, – махнул свободной рукой сыч, не переставая улыбаться.

Ту самую, с открытой площадкой, да. Ветра там гуляют самые пронизывающие, о чём я и сообщила, сделав попытку притормозить.

– Я недолго, – просительно посмотрел мне в глаза птиц. – Если тебе станет холодно, вот. – Он показал тёмный свёрток, зажатый локтём. Приглядевшись, я узнала свой плед. И когда успел прихватить?

Он выглядел таким счастливым, что я не стала портить настроение своим нытьём и не отняла руки, позволяя вести себя через всю галерею к выходу на башню. Из черноты ущелья тянуло холодом, но ладони в руке сыча было тепло. Коротенький узкий переход, несколько ступенек – и мы шагнули на смотровую площадку, идеально круглую, как блины Руты. Рене покрутил головой, набросил мне на плечи плед, укрыл голову словно капюшоном, завернул.

– Так лучше?

Спрашивать, на кого я похожа в таком виде, я не решилась.

Слева высилась цепочка гор, справа, по крутому склону, темнели верхушки деревьев, прямо под нами обрыв, над головой тёмное с лиловыми штрихами небо и несколько выглядывающих сквозь облака звёзд. Придерживая концы пледа, я скосила глаза на замершего сыча. Он глядел на открывшийся простор так, будто видел его впервые, будто не носился здесь на птичьих крыльях. Ветер трепал тёмные волосы, бросал отросшую чёлку на лицо, норовил подтолкнуть еще не окрепшее человеческое тело к краю площадки, огороженной зубчатой стеной высотой примерно мне по пояс. Рене, подталкиваемый порывами ветра в спину, приблизился к одному из зубцов, положил ладони на холодный камень, запрокинул лицо и застыл.

Я топталась чуть поодаль, кутаясь в такой замечательный, заботливо прихваченный плед. О чём он думал, о чём просил или сожалел, глядя на чужие звёзды?

– В утреннем свете здесь гораздо лучше, – после длинного молчания сказал Рене, не оборачиваясь. – Но и сейчас хорошо. Дышится иначе. Воздуха много, ветер поёт, зовёт…

Тряхнул головой, не договорив. Я подошла ближе, положила ладонь на его предплечье. Он говорил, без неба вельвинды не живут.

– Зовёт..? – эхом переспросила я, вдруг испугавшись, что вопреки всем планам и мечтам он сейчас просто прекратит…

Ущелье глубокое. Рене, несмотря на худобу, тяжёлый, мне нипочём не стащить его с этой башни, не вернуть в спальню… Он шевельнулся, посмотрел на меня. Нет, с таким лицом не думают прощаться с жизнью, наоборот. Я тихо выдохнула.

– Зовёт подняться в небо, – тихо пояснил сыч. Усмехнулся. – Было время, мы носились, играли в догонялки. Славное было время. Больно смотреть вверх.

Стоял он при этом, снова запрокинув лицо к облакам. Янтарные глаза горели угольями.

– Не смотри, – беззвучно попросила я.

А ведь он почти ежедневно поднимался в небо, пусть птицей, но летал. Выходит, это совсем, совсем не то. Я надеялась, что тайная вылазка на стены обрадует его, поднимет настроение, вытравит тоску из глаз, тем более Рене сам рвался выйти из комнат и с такой предвкушающей восторженной улыбкой шёл сюда.

Он повёл плечами, а мне на мгновение показалось, что он силится и никак не может расправить крылья. Я сделаю всё, чтобы вытащить из него заклятое перо, но крылья…

– Смотреть в небо больно. Не смотреть – невозможно.

Я искала хоть какие-нибудь слова, но Рене быстро накрыл мою руку своей, чуть повернулся.

– Всё, приступ чёрной меланхолии можно считать оконченным, – бодрым тоном объявил он, но улыбка вышла неуверенной. – Я всё хотел спросить… Мы обсуждали твои желания: освободиться от этого замка, уехать как можно дальше, начать новую жизнь, но… Всё это как-то безрадостно, ты снова собираешься завернуться в одиночество, вот как сейчас в это покрывало.

– Ты прекрасно знаешь, почему.

– Не загоняй себя в камень, – возразил Рене. – Не верю я, что вердикт ваших лекарей окончательный и бесповоротный, скорее поверю в то, что у твоего мужа нашлись средства только на сомнительных недоучек-шарлатанов, ничего не смыслящих в болезнях!

Такие мысли и мне приходили в голову, но… Верген возил меня на консультации и к именитым целителям. Что теперь об этом.

– Я не собираюсь умирать прямо сейчас, – напомнила я.

– Ни в коем случае, – откликнулся сыч, думая о чём-то своём, то и дело хмурясь. – О чём ты мечтала, Дэри?

– Что?..

– До того как… до этого неприятного типа. Какого мужа ты хотела?

Ветер швырнул мне в глаза выбившиеся из низкого узла пряди. Удивлённо распахнув глаза, я уставилась на ожидавшего ответ сыча.

*риден – денежная единица, золотой

Глава 6

Вот с мужчинами девичьими грёзами делиться ещё не приходилось!

А вельвинд смотрел так серьёзно, будто от ответа зависела вся его жизнь. Я перевела взгляд на очертания снежных пик на фоне тёмного неба с рассыпавшейся пригоршней первых звёзд.

– Определённо не такого, как мой. Почему ты спрашиваешь?

– Любопытно. Был ли у тебя до… до всех этих печальных событий кто-то, кого ты мечтала назвать своим спутником? Может, втайне ты до сих пор о ком-то вздыхаешь?

Я оторвалась от созерцания горных вершин, снизу вверх посмотрела на Рене.

– Ты спрашиваешь, не осталось ли в прежней жизни какого-нибудь прекрасного принца? Чтоб подать весточку о себе тому, кто не побоится рискнуть и спасти томящуюся в неволе сомнительной прекрасности принцессу?

– Почему сомнительной-то? – моргнул сыч. – У тебя притягательная внешность, твоя ли собственная или наведённая иллюзией. Мне почему-то кажется, что иллюзия тут ни при чём. На тебя очень приятно смотреть.

Я с трудом удержалась от фырка, помня, что вовсе не мои выразительные глаза и нежный голос мы обсуждаем.

– Нет, Рене, такого человека нет. Мечты остались просто мечтами, мне не на кого рассчитывать.

А память, как нарочно, вытащила из пыльного тёмного закутка лаконично обставленную комнату на втором этаже пансиона, с окном, на которое вечно падала густая тень кряжистого дуба, чьи ветки вкрадчиво скреблись в стекло, и нас, юных, наивных, легкомысленных мечтательниц количеством от четырёх до шести. Перед сном мы собирались в нашей комнате, обсуждая всё на свете, от скучных занятий до новостей из дома. И визиты родни в разрешённые дни. Хорошее было время, спокойное, безмятежное, несмотря на плотное расписание и ранний подъём. Полное самых смелых планов и ожиданий. Отчасти о годах учёбы в пансионе для юных дэйн я немного рассказывала Рене.

Ещё были летние дни, чаепития на высокой террасе нашего дома, подруга Ларза, смеющаяся над несмешными шутками приглашённого тётей Лиз усатого воздыхателя, синие глаза и ямочки на тщательно выбритых щеках сидящего напротив… Я даже мысленно замешкалась, вспоминая его имя. Стыдно не помнить имя того, с кем случился первый поцелуй, неловкий, почти детский. Гайн, точно.

– То есть мечты были? – не унимался Рене, звуком негромкого голоса выбив меня из воспоминаний.

– Даже мечтами назвать не могу, – отмахнулась я, а губы против воли сложились в улыбку. – Отец сразу сказал, что к выбору моему прислушается, но окончательное решение оставит за собой. Так что мечтать и вздыхать я могла сколько угодно, но за кого попало отец меня бы не отдал. А нравился мне брат одной подруги, мы с ней вместе учились, жили в одном городе, бывали друг у друга в гостях. Иногда она брала с собой Гайна. Несколько раз он приезжал с родителями Ларзы навестить её в пансионе… Не я одна, добрая половина воспитанниц старше тринадцати лет смотрели на него воловьими глазами.

Рене покосился на меня угрюмо, тёмные когти с неприятным скрежетом царапнули зубчатый край стены, и я поспешила исправиться:

– Ну, может, и не воловьими, но со стороны смотрелось глупо и уморительно. Да что там! Его улыбка с ямочками на щеках и необыкновенно синие глаза заставляли смущённо краснеть даже преподавательский состав, от молодых учительниц до почтенных дам весьма солидного возраста. И мне кажется, он о сокрушительной силе своего обаяния знал. Так что… любовалась я его пшеничными локонами и васильковыми глазами преимущественно издалека и как можно тише.

– Преимущественно? – из всего потока сказанного вредный сыч выцепил только это.

Про поцелуй, случившийся, в нашем саду за розовыми кустами, густо усыпанными благоухающими цветами, я не стала говорить. Мне тогда стало безумно интересно, от чего такого девчонки томно закатывали глаза и шептали с придыханием. Впечатления остались смешанные: вроде и не противно, но на небеса в неземном блаженстве я не вознеслась.

– Дело даже не в том, что я сомневалась бы в его верности, – хмыкнула я и поправила немного сползший с плеча плед. – Отец даже не рассматривал вариант породниться с семьёй Гайна. Не выгодная, не блестящая партия, – невольно передразнила я папины интонации. – Но молод, хорош собой, воспитан, обходителен, умел поддержать практически любую беседу. Конечно, я и смотрела, и помечтала немножко.

Долговязый птиц продолжал смотреть хмуро, но причины его недовольства я не понимала: сам же завёл тему! Протянул руку и поправил края пледа, задел выскользнувшую из укладки прядь, убрал за ухо. Острые когти ничуть не мешали, не задевали моей кожи. Я чуть отодвинулась, давая понять, что тянуть ко мне руки не надо. Возможно, в Альнарде более вольные нравы и правила приличия, возможно, на выступающей над обрывом башне, когда вокруг лишь высота, бескрайнее небо и ни одной живой души кроме нас, не следовало думать о приличиях, но меня смущали его свободные жесты. Рене моё движение уловил чутко, дёрнул уголком губ, но волосы оставил в покое.

– И всё? – уточнил он с непонятным упорством. – Больше никаких воздыхателей? Женихов, обивавших порог вашего дома?

Я пожала плечами.

– Как видишь. Я не была помолвлена, хотя какие-то предложения родителям поступали, но я была ребёнком и тема замужества тогда меня не интересовала. Позже… не успела. Мама писала, что в мои последние летние каникулы меня ожидает интересное знакомство, возможно, мне собирались представить претендента на руку и сердце, точнее, на богатое приданое и в потенциале высокий уровень магического дара. Но я приехала сразу после ареста родителей и… Это я уже рассказывала. Из возможных претендентов меня нашёл только Верген.

Рене помолчал, подставил лицо ветру. Я немножечко подмерзала через все слои одежды и кокон пледа, а он стоял в распахнутой куртке, на открытой шее влажно поблёскивал кулон – и ни единого признака дискомфорта. А ведь в Альнарде почти круглый год лето, маленькая страна за полукольцом гор не знала снега и проливных дождей.

– А теперь? – вдруг спросил сыч. – Какого мужчину ты хотела бы видеть рядом теперь?

– Никакого, – отрезала я, когда закончила таращиться на непонятливого вельвинда, хлопая ресницами. – У меня теперь, если ты забыл, муж. И как бы я не мечтала о свободе от него, никто нас не освободит друг от друга. До последнего вздоха, вот так. Нет, исключения в законе, конечно, есть, но причины для расторжения брака такие, что… словом, это не мой случай. Может, уже вернёмся под крышу? Прохладно тут.

– Да, сейчас… Ветрено тут, согласен, но хорошо. Иди сюда, теплее будет.

Прежде чем я успела что-то ответить, Рене обхватил меня вместе с пледом и прижал спиной к себе. Я дёрнулась. Для порядка. Потому что по телу сразу же прошла волна тепла, а в объятии сыча я никакой угрозы для себя не почувствовала. Он действительно хотел только поделиться теплом.

– Жаль, – выдохнул он мне в макушку. – Что ты, продолжая строить смелые планы, упорно обрекаешь себя на одиночество. Я уверен, что раздобыть «ключ» и снять запирающее заклинание с замковых стен у нас получится. А дальше…

– А дальше я хочу к морю, – напомнила я. – Я очень давно не видела моря. Поселюсь в приморском спокойном городке, где белые домики с зелёными крышами, цветущие магнолии и наглые чайки. Сниму жильё… мне немного надо.

Рене как-то резко покивал, задевая меня подбородком.

– Да-да, ходить на берег смотреть закаты и рассветы, вязать шаль и плести картины, может быть, начать приятельствовать с соседкой, не любящей совать нос в чужую жизнь, и ходить к ней на чай с лимонным кексом. Дэри! Тебе не семьдесят лет, чтобы одиночество скрашивала пожилая соседка и лимонный кекс!

Я развернулась в его руках, насколько смогла, столкнулась с негодующим янтарным взглядом.

– А чего мне хотеть в оставшийся срок жизни?! Я не гожусь для подвигов и великих свершений, я не жажду мести императору, хотя желала ему смерти и сыпала проклятьями в его сторону, и не надену траур, если объявят о его смерти. Я просто хочу покоя, но такого, который вольна выбирать сама. А не вот эту навязанную заботу с ржавым привкусом решёток на окнах. И нет ничего ужасного в любовании закатами и вязании шалей и пледов.

– Не согласен. – Сыч дёрнул руками, прижав меня к себе сильнее. – Тебе нельзя одной.

Я дёрнулась, чтобы Рене ослабил хватку и он, спохватившись, разжал стиснутые руки. Замер на несколько секунд, прислушиваясь к чему-то, закусил губу. Глаза смотрели мимо меня, на снежные пики.

– А с кем можно? – издевательски уточнила я. – Намекаешь, что в оставшиеся годы жизни надо пуститься во все тяжкие? Забыть о чести и морали, завести интрижку, а то и не одну? Бери от жизни всё, да?

– Почему интрижку-то? – обиженно переспросил Рене, отворачиваясь от темнеющих в стороне гор.

– Потому что, как бы далеко я не сбежала, я останусь замужем и никаких новых отношений не построю.

– Ерунда.

Я выпростала из пледа руку и покрутила перед носом вельвинда оголённой кистью. Той, на которой вился брачный узор.

– Да не такая уж ерунда, Рене. Поэтому тихий городок, беленький песочек и красивые рассветы с закатами. Разве что… Я помню про тебя, моя маленькая сова. Если всё получится, я обязательно потрачу всё оставшееся время на поиски мага.

– Не зови меня совой.

– Сегодня не буду, – проявила я покладистость. – Вернёмся? А то ты поесть не успеешь…

Руки, обнимающие плед, разжались, и я поспешно шагнула в сторону.

– Всё должно быть не так, – сказал сыч мне в спину, заставляя обернуться. Шагнул следом, с явственным сожалением покидая смотровую площадку. Подошёл, подхватил ладонь, потому что дальше начинались ступеньки, а темнота вокруг разлилась чернильная. – Мне безумно приятна твоя забота и твоё желание помочь снять заклятье. Когда ты так веришь, и у меня сомнений не остаётся… Но за моей проблемой ты забываешь о своей.

Мы выбрались обратно на внешнюю галерею, Рене придерживал мой локоть, отлично ориентируясь в кромешной темноте. Я видела лишь его силуэт и тыквенно-жёлтый мерцание: впервые обратила внимание, что его глаза светятся в тьме.

– О которой?

– Я не согласен с твоим сроком жизни, лиро. Рано смиряться! Мы… Я из-под земли достану грамотного целителя, который сможет тебе помочь. Я не верю в неизлечимость твоего недуга.

– Лиро – что это? Или кто?

За отвлечённым вопросом я старалась унять разошедшееся сердце. Так хочется окунуться в новую надежду, слыша такую страстную уверенность!

– Это... – Рене очаровательно запнулся. – Обращение к девушке, женщине, принятое у нас. Вежливое. Ты должна жить, ласточка. Долго-долго. Я хочу, чтобы ты жила.

– Я живу, – буркнула я. – И просила же: никаких ласточек.

Рене остановился, мне показалось, снова прислушался к чему-то. Да, попасться на глаза слугам совсем не хотелось. Они должны спать в это время, но ничего нельзя исключать. Но показалось, что сыч обратился в сторону башни, с которой мы только что спустились.

– Что такое? – не выдержала я.

– Показалось, – рассеянно отозвалась темнота.

– Рене, давай так… Сначала решаем вопрос с возвращением тебя в тебя, а потом уже разбираться с моими недугами. Не думай, что я не хочу исцеления и другой жизни. Хочу. Но боюсь обнадёживаться. Прогулка-то тебе понравилась хоть немного? – перевела я тему, цепляя на лицо улыбку.

Он крепче сжал мою ладонь.

– Больше, чем немного.

Лично мне казалось, что прогуляться человеком в замковом саду было бы гораздо приятнее. А ещё лучше днём, когда видно клумбы, дорожки, лесенки и перекинутые через ручеёк мостики. Но уж как есть.

Пройдя почти всю галерею, я остановилась у последнего арочного проёма, чтобы снять плед. Рене понятливо принялся помогать, молча и сосредоточенно. Я чувствовала случайные касания пальцев, по звукам только догадывалась, как он складывает мягкую тёплую ткань. Подняла меховой ворот жакета, пряча от вечернего холода подбородок.

– А как будет вежливое обращение к мужчине по-вашему?

– Что? – рассеянно отозвался сыч.

– Лиро – к женщине. Почтительно, ты вроде это имел в виду. К мужчине так же или свой вариант?

– Лирэн, – тихо сказал Рене.

Птичьи глаза во мраке так и светились.

– Лирэн, – я попробовала новое слово на вкус. – И я могу обращаться так к тебе?

– Я был бы очень рад, – раздалось возле самого моего уха. Голос у него сделался странный. – Дэри, я… Можешь потом мне врезать.

– Заче…

Мой затылок обхватила прохладная ладонь, и я вдруг близко, очень близко, нос к носу оказалась к вельвинду. Вторая рука обхватила за плечи, а я свои даже поднять не успела. Первое прикосновение губ оказалось вопросительным, тихой просьбой, но только самое первое, очень короткое. Я ошеломлённо вдохнула, а Рене, немедленно этим воспользовавшись, поцеловал по-настоящему.

Что-то с мягким шелестом скатилось к ногам. Наверное, плед.

Оттолкнуть удалось не сразу: полностью поглощённый процессом, моих жалких попыток сыч не замечал, а моей единственной, впрочем, совершенно неуместной и бессвязной мыслью было, что поцелуй, оказывается, бывает приятным. Сколько-сколько этот крылатый-бескрылый просидел в своей птице? Вот же…ррох!

В темноте я слышала его тяжёлое дыхание и видела лихорадочно сверкающие глазищи, нечеловеческие, завораживающие… Тьфу!

– Прекрати!

Шипела я поздно: Рене уже остановился, но отстранился всего на полшага, на расстояние втиснутого между нами кулака. Так себе предупреждение.

– Прекратил, – подтвердил сыч не без сожаления.

Поднял покрывалко.

Я шагнула под арку, ближе к источнику неяркого света, факелу на стене. Освещение, подпитываемое магией, в этой части замка не использовалось. В неверных отблесках огня птиц казался каким угодно, но не пристыженным и не раскаивающимся, зато я остро жалела о брошенной в спальне, такой нужной, такой замечательной кочерге.

– Бить тебя я не стану. Но если ты ещё раз… – сердито начала я и осеклась, услышав собственный сиплый голос.

Ужас какой.

– Ты же ответила, – хрипло возразил Рене.

– Неправда!

– Правда.

Правда.

Кошмар.

Он прижал пальцы к своим губам, утратившим обычную бледность.

– Невозможно удержаться, лиро.

– Да что на тебя нашло?!

Дурацкий вопрос: восемь отвратительных лет вне привычного тела и наше совместное обитание под одной крышей, вот что.

– А ты не догадываешься? – звенящий шёпот Рене прорезал непроглядную темень. Один из факелов в длинном коридоре погас, двигаться приходилось наощупь, но я упрямо не давала вельвинду свою ладонь. – Дэри, слепой бы заметил: я тебя…

Видимо, в этот момент он остановился передо мной: я с размаху наступила ему на ногу.

– Это я тебя..! – быстро возразила я, отступая назад. – Я тебя сегодня точно покалечу! Иди рядом, пожалуйста!

Рене молча ухватил меня за пальцы и без возражений пошёл рядом. Установившееся сосуществование ломалось тонким льдом в неосторожных пальцах, но вот к этому, едва не прозвучавшему негромким голосом, я была не готова.

– Послушай. Я, быть может, ответила бы на ухаживания другого мужчины, не будь я уже замужем! Не надо напоминать, какой неправильный у меня брак, сути это не меняет: я приносила брачные клятвы, Рене!

– Но разводов у вас не существует! – воскликнул он. – Что теперь, похоронишь себя ради соблюдения этих клятв, которые твой гадёныш ни во что не ставит?!

Я упрямо тряхнула головой.

– Никогда больше так не делай!

– Да я теперь думать ни о чём другом не могу!

Надо было врезать, как просил.

– Рене!!!

Возмущаться я старалась потише, помня об осторожности. К счастью, никого из прислуги мы не встретили, только попался навстречу Шершень, деловито спешивший по своим кошачьим делам, горделиво подняв роскошный хвост.

Дверь комнаты я открывала, полная сомнений. Может, отселить его в соседнюю пустующую спальню? Утащить у Яолы ещё один ключ… После чего, пожалуй, экономка всё же задумается, куда подевалась добрая часть её связки, а там и до разоблачения недалеко.

– Ладно, я поторопился, – без малейшего смирения буркнул Рене мне в спину и сам прикрыл за собой дверь, старательно запер, подобрал кочергу, повертел в руках и убрал в угол возле двери.

Другого извинения от него не последовало. Заниматься имперским мы уже не стали; я поставила на столик скромный ужин, припасённый заранее, и кувшинчик с питьём, к которому птиц немедленно приложился. Я осторожно приткнулась в свободное кресло.

– К тому же по обрывкам сведений, которые удалось из тебя выудить, целой картины о тебе у меня никак не складывается, – попеняла я. – Почему скрываюсь я, ты уже знаешь, а по какой причине ты не хочешь или не можешь вернуться в Альнард, мне неясно. Что ты натворил, почему опасаешься показаться своей семье на глаза, что за семья, в конце концов…

– Не опасаюсь. Я уже говорил: не убивал, не подставлял, не грабил.

– А ридены и веринги таскаешь очень ловко!

– Дурное влияние бродячего цирка, – криво ухмыльнулся Рене. – Семья… хорошая. Это я по молодости был бестолочью безмозглой. Есть вещи, за которые стыдно. Мать из высокого дома, если по-вашему, она знатная особа, отец из охотников.

– Мезальянс? – удивилась я.

– Ну почему… У нас охотников очень уважают и ценят, мама ради него от выгодного союза отказалась и ни разу о своём выборе не пожалела.

Я нахмурилась: Рене отвечал на мои вопросы так, что задавать следующие становилось всё более неудобно. За что же ему стыдно-то!..

– Чем же ты так позорил родителей? – больше себя, чем его, тихо спросила я.

– Детская ревность – страшная вещь, – спустя короткое молчание отозвался Рене. – У нас с братом почти десять лет разницы, я долго не мог смириться с его появлением. Мне казалось, я ушёл на второй план, стал не нужен.

Я ждала дальнейших откровений, пыталась понять, что же такого отвратительного вытворял парень, но ничего больше не дождалась. Я слишком мало его знала, чтобы судить наверняка, но не производил Рене впечатление мерзавца и подлеца. Вот за то, что руки распускал, стоило ответить оплеухой, а в остальном…

– Понятно, что ничего не понятно, – вздохнула я. – Охоте отец научил?

Вельвинд покачал головой, пропустил меж пальцев камешек на шнурке.

– Нет, конечно, много рассказывал, брал с собой в лес, показывал следы, мне тогда лет шесть-семь было.

– А потом?..

– А потом нет.

Первого хнума Рене, если не врал, добыл в шестнадцать…

– Давай, пожалуй, всё же займёмся твоим имперским, – решил сыч. – Полчаса у меня точно ещё есть.

Я растерянно моргнула, а он уже вытаскивал из ящичка книги.

К несказанному признанию мы больше не возвращались. Я несколько раз садилась писать Ализарде: одним из самых простых и быстрых способов достать нужные сведения о магах было обращение к ней. Лиз умела очаровывать и спрашивать так, что ей трудно было отказать, и Лиз жила в столице и имела полную свободу передвижения. Вот только впутывать её в свои дела не спешила. О моих планах побега она знала, а о существовании Рене – нет. И я бы доверила Лиз эту тайну, но Рене напоминал: тайна не любит большого количества участников, иначе перестаёт быть тайной.

Рене вообще вёл себя беспокойно, улетал нечасто и ненадолго, а в комнате не спешил забираться в клетку, то замирал неподвижно с открытыми глазами, то вертелся около меня. Я подобрала с пола несколько выпавших перьев, по привычке сложила в шкатулку, рассмотрев каждое: вдруг?.. Но ничего особенного в пёрышках не было, а птица не спешила оборачиваться человеком насовсем. Прогуляться по саду я выходила всего дважды, слишком ветрено стало в замке. Чуть спокойнее было гулять на галерее, но в каждую из прогулок меня сопровождал сычик, бесцеремонно садясь на плечо. Обманчиво-вальяжный котище, не упускавший случая добраться до лакомой добычи, в одну из вылазок пробежал мимо, даже не повернув головы. И я ни с того ни с сего начала испытывать неясную тревогу, передавшуюся, кажется, от маленькой совы. Засыпала и просыпалась, чувствуя приближение беды, но не улавливая направления. Верген нагрянет раньше срока и я не успею спрятать Рене? Притащит с собой очередного костолома, после осмотра которого я неделю буду приходить в себя? Болезнь выпустит новое щупальце, ядовитее прежних?

Определённые знаки сычик всё же подавал. Например, по-особому махал крыльями, оповещая о скором превращении, чтобы я успела вынуть из тайника его одежду и отвернуться, позволяя человеку прийти в себя, от души ругнуться и одеться. В этот раз никаких ругательств не прозвучало.

– Успел, хвала всем богам, и вашему пакостному Мардену тоже! Ясного вечера, Гердерия.

– Обычно ясным называют утро, – мягко поправила я и повернулась, определив, что птиц уже успел прикрыть наготу.

– Приходил бы утром – было бы ясное утро, – нервно согласился Рене. – Дэри, послушай. Я очень боялся опоздать, ведь никакого режима обмена телами с этим вредным воробьём у меня нет, но, к счастью, всё получилось. И хорошо бы хватило времени! Если ты умеешь договариваться с вашей милосердной богиней – самое время просить.

Я как раз доставала свежее полотенце для него: в прошлый раз вельвинд не успел «почистить пёрышки» и, я знала, непременно захочет принять ванну сейчас.

– О чём? Что случилось, Рене?!

Он выглядел непривычно серьёзным, сосредоточенным и отсутствующим одновременно, в криво зашнурованной на груди рубахе, с пятнышком грязи на скуле.

– Каменный великан просыпается.

– Кто?!

– Так у нас говорят: великан ворочается во сне, тревожа горы. Иначе говоря, будет землетрясение.

Я распахнула глаза.

– Но… Я ничего не слышу.

– Я слышу. В этом замке есть надёжное укрытие? Надо отвести твоих людей туда.

– В подземельях, – кивнула я, чувствуя, как под кожу холодком заползает тревога. – Они зачарованы и способны выдержать даже конец света.

Вельвинд рассеянно хмыкнул.

– Очень надеюсь, что до конца света не дойдёт. Беги в укрытие, Дэри. Уводи слуг и спрячься сама, и прошу тебя, будь осторожна.

Он бегло погладил меня по щеке, быстро отдёрнул руку. Я выронила полотенце.

– Погоди, а ты?!

– А я попробую его остановить, – очень серьёзно сказал сыч. – Мне надо на ту башню, оттуда удобнее всего… Если не справлюсь, заденет не только твой замок, но и деревню внизу, и река не остановит… Предупредить Бейгорлаун не успеваем, значит, я должен успеть успокоить вашего великана, усыпить… Уходи, Дэри, и сиди тихо-тихо. Нет времени на споры и уговоры. Уходи, скорее.

– Ты с ума сошёл?! Как ты будешь останавливать…это?! Ты же говорил, что магия тебя покинула, а здесь иначе никак!

– Можно иначе, надо пробовать. Дэри, ты сама справишься или мне тебя проводить и проследить, чтобы все люди спрятались?! – рявкнул он.

– Нет, я…

Рене кивнул, открыл дверь, огляделся и бесшумной тенью выскользнул в коридор. Когда я вылетела следом, увидела лишь тёмный силуэт в конце.

Бейгор-Хейл выдерживал все капризы гор. Снежные лавины обходили замок и деревню внизу стороной, камнепады случались далеко отсюда, не угрожая нам: предки Данвелов умели договариваться с местными богами и природой, сами либо с помощью приглашённых магов. Самарис Данвел не умел; разрушения замок получил по его вине, приняв на себя всю боль от предательства айты Синри, матери Лиз, сбежавшей от мужа с каким-то молодчиком, оставившей маленькую дочь и больше о ней не вспомнившей. Но защиту подземных помещений гнев и обида деда не сломали, на совесть выстроили ту защиту: я немного понимала в светящихся знаках, нанесённых на стены и двери, но ощущала их силу и видела их целостность.

Я понеслась вниз, чтобы предупредить слуг. Яолу и Нальду очень удачно застала на кухне, кое-как совладав с голосом, велела спускаться в подземелья.

– Какие ещё подземные удары? Что вы выдумываете, дэйна? – всплеснула руками экономка.

Я стремительно обернулась у выхода из кухни.

– Хочешь дождаться подтверждения моим словам здесь? Живо найди Мейду и садовника! И Олира сюда срочно! И все в укрытие! Если мне что-то померещилось, посмеёмся потом вместе!

Яола открыла было рот, у неё нередко было по десять возражений на каждое моё распоряжение – и сомкнула губы. Слуги собрались быстро, пусть и ворчали на разыгравшееся воображение не совсем здоровой хозяйки. Все вместе мы спустились по уцелевшей лестнице, я вставила в замочную скважину ключ, у следующей двери, подсвечивая себе подсвечником, положила в небольшое углубление ладонь, шепнула давно и прочно заученную формулу. Камень под ладонью вспыхнул голубоватым сиянием, признавая право находиться здесь. Дверь со скрежетом распахнулась, по обеим сторонам от неё зажглись светильники; я и забыла, что в этой части подземелья магия оставалась не только заключённой в стены. Не выбирая, я толкнула первую же по коридору дверь, быстро заглянула внутрь, убедилась, что магия не позволила помещению прийти в запустение и зарасти пылью и паутиной: нет, относительно чисто, свет есть, есть на чём посидеть, пережидая, пока горы успокоятся, запас воды есть. Слуги без пререканий вошли, а я направилась к выходу.

– Подождите, дэйна Гертана! А вы?! Куда вы? – взвизгнула впечатлительная Мейда.

– А я спущусь к вам через несколько минут, – пообещала я, прикрывая дверь.

Зная, что не сумею это обещание выполнить: несмотря на страх, я должна была убедиться, что с вельвиндом ничего не случилось. И молилась, чтобы он ошибся.

Когда я поднималась по лестнице, на два удара сердца показалось… Наверное, показалось, ведь если подземный толчок.. . Да нет, быть не может. Но юбки я подхватила и к смотровой башне бросилась бегом.

Он был там, на самом ветру, в одной дедовой рубашке: тёплую куртку в спешке забыли в комнатах. Я плотнее запахнула на груди шаль, ступила на круглую площадку, приготовившись спорить и отстаивать право находиться рядом.

Сливающиеся с горной породой стены Бейгор-Хейла накрывала ползущая с гор темень, но фигуру Рене я различала на удивление хорошо. Он не оборачивался на мои шаги, не спешил возмутиться и кричать, чтобы убиралась в безопасное место, он просто застыл истуканом со слегка отведёнными в стороны руками, обратившись лицом к далёким снежным вершинам, и ни холод, ни порывы ветра его не волновали. А потом я услышала шелест катящихся камней, вздрогнула, начала искать источник звука. Следом раздался тихий, ровный монотонный гул и, когда я от накатившего ужаса готова была вцепиться в Рене и всеми правдами и неправдами утащить его с башни, вдруг поняла, что источник звука не там, по ту сторону ущелья, а прямо здесь. Он рождался из горла альнардца, жителя гор.

Отрешившись от мира, Рене…пел.

Глава 7

Я сидела на холодных камнях, привалившись плечом к шершавой стене. Тело затекло от неудобного положения, но я продолжала сидеть, не шевелясь, и всё ждала, когда Рене очнётся. Держала на коленях его голову, гладила по растрёпанным волосам, беззвучно торопила поскорее открыть глаза или как-нибудь ещё дать понять, что он жив. С последним звуком Рене тяжело осел на пол, я каким-то чудом успела придержать его голову от столкновения с пыльным камнем, опустилась рядом. Он был горячий, просто пылал, даже пряди волос казались нагретыми, тогда как я, напротив, стучала зубами от пронизывающего холода, но бросить его такого не могла.

Это была самая странная песнь из всех, что я когда-либо слышала, ни на что не похожая. Полная силы, она завораживала беспорядочным нагромождением звуков, из которых минута за минутой начала вырисовываться некая мелодия, поразившая совершенной гармонией. В ней было всё: ласковая просьба, птичьи трели, восход и движение облаков по небу, дождевые капли и ночной звездопад. Уверенность. Повеление. И Бейгор покорился, притих, и только эхо бродило от камня к камню, от скалы к скале. Всё, чего касался взор, заполнял негромкий, льющийся воздухом и светом голос Рене, разгоняя осеннюю темноту. Но я откуда-то знала: ни в подземельях, ни ниже, в домах Бейгорлауна, пения не слышали.

И ещё я убедилась, что сыч не выдумывал: что-то такое, идущее к человеческому жилью, я почувствовала. Нет, больше никаких колебаний и толчков, и ни единой трещины на стенах, но… И я стояла очень тихо, дыша через раз, чтобы не мешать, не отвлекать ни единым вдохом. Не знала, сколько это длилось, время слепилось в один ком; ничего не было, кроме песни.

А потом он свалился мне под ноги, обессиленный, с бисеринками пота на лице, охваченный жаром, хотя кожа оставалась бледной. Я быстро оставила попытки растормошить его, привести в чувство, но перепугалась не на шутку. В тот момент я готова была бежать за слугами, привести их наверх, требовать, чтобы перенесли в жилое крыло, бежали за знахарем – жил там один, врачующий травами да заговорами, но лучше, чем ничего. Но Рене шевельнулся, судорожно глотнул промозглого воздуха, с усилием распахнул глаза, облизал сухие губы.

– Воды нет? – с затаённой надеждой проскрипел он.

Я больше угадала, чем услышала, что он спросил. Помотала головой.

– Что это было?

Сыч медленно, слабой рукой перехватил мою ладонь и прижал её к своему лицу. Выложился он весь, до последней капли; просто удивительно, невероятно, откуда в нём вообще взялись эти крохи магии. Да и крохи ли, раз хватило отогнать беду?

– Получилось, – сообщил он полувопросительно. – Каменный… великан уснул, всё успокоилось… ничего не будет.

В детстве мама рассказывала мне множество сказок; каменные великаны в них не фигурировали, но упоминания о диковинном народце были. О подземных пещерах-лабиринтах, полных золота и голодных чудищ, призрачных огнях и заблудившемся эхе. Маленькой я слушала с восторгом, но не верила: сказки и сказки. Надо потом расспросить Рене, возможно, в альнардских сказаниях есть что-то общее.

А сейчас я не знала, что сказать. Понимала, что он сделал, хотя не понимала, как, откуда черпал силы. А сама про молитвы и милость богов забыла.

– Что это за колдовство?

– Зря не осталась… в безопасности. Я же просил… спрятаться, –укорил сыч.

– Мне показалось, здесь, у тебя, довольно безопасно.

Я мягко вытащила свою руку; Рене остался лежать на моих коленях.

– Это… нечто вроде разговора… с горами. Дед научил, когда понял… что я тоже слышу. Такие, как он, умеют успокаивать духов… как мы называем… великанов подземных… стихии.

… Стало быть, имеется или имелся ещё и дед, носитель уникального дара. Который, оказывается, есть и у почти беспомощного, ослабленного заклятьем сыча.

– Как же ты сумел договориться с нашими горами?

– Горы – везде горы. Хорошо, что услышали, я… не был уверен в результате.

– Не представляю, как ты смог, – призналась я, глядя в мерцающие жёлтые глаза. – Не знаю, как тебя благодарить.

Ощупью нашла его безвольно повисшую ладонь и легонько сжала. Его губы тронула слабая улыбка.

– Я бы предложил один вариант… но ты грозилась… дать мне в морду, если ещё раз…

– Что?..

– Лишь бы великан… как можно дольше не просыпался. Песни должно…надолго хватить.

– Надо вернуться в жилое крыло. Ты как? Сможешь встать?

– Не знаю. Можно тут оставить, всё равно… возвращаться в птицу. А ты закоченела совсем, тебе… в тепло надо скорее.

– Ну уж нет! – возмутилась я. – Подожду, пока у тебя появятся силы двигаться. Ты весь горишь. Совсем плохо, да?

На продуваемой всеми ветрами башне кожа Рене оставалась нереально горячей.

– Нормально. Пить только… очень хочется.

– Надо дойти до комнаты, там есть и вода, и кое-какая еда, тебе, может быть, захочется восполнить силы, ты… Рене?!

Как быстро! Хотя я с первых звуков песни перестала чувствовать ход времени, но теперь показалось – всё слишком быстро. Я будто услышала треск ломающихся костей; голова вельвинда на моих коленях сильно дёрнулась, весь он выгнулся, лицо исказила боль, взгляд полоснул по мне, пытаясь задержаться, удержаться… На мою смятую юбку легло маленькое пёрышко. Сердце рвалось на части от жалости; судорожно вздохнув (плакать я давно разучилась), я вынула из складок одежды взъерошенную птичку.

– Выдумщица вы, каких поискать, дэйна! – осуждающе цыкнула Яола, когда я спустилась вниз. В спешке я заперла их всех, и продрогшие в каменном мешке слуги почти потеряли терпение. – Землетрясения Бейгору не угрожают… да вот с тех пор, как дэйн Уинблейр того мага-заклинателя привозил, который, значит, защиту для замка обновлял.

Может, и обновлял, я не видела: валялась в спальне после приёма порции снадобий, зелёная и слабая-преслабая.

Сычик Рене пристроился у меня на плече и, кажется, дремал. Невесть откуда вынырнувший Шершень покосился на него крайне заинтересованно, но, наткнувшись на мой взгляд, гордо распушил хвост и с королевским достоинством удалился. Песню никто из слуг действительно не слышал.

– Я не собираюсь никого убеждать, – устало погладила совиные крылья я. – Рута уверяет, что умеет разгадывать сны, и все вы к ней за толкованием ходите. Много сбылось-то? А я… я различаю угрозу человеческому жилью с той стороны ущелья. Многие поколения Данвелов это умели, ничего удивительного при близком соседстве с горами.

Ни на кого не глядя, я первой поднялась по лестнице и ушла к себе.

А через несколько дней, в течение которых Рене не приходил, оставаясь сычиком, в Бейгор-Хейл приехал Верген.

Рене я после мучительных раздумий переселила в свою мастерскую: муж заходил в неё крайне редко, чистоту и порядок в ней я поддерживала своими силами, строго-настрого запрещала экономке и горничным трогать мои материалы и аккуратно сложенные основы для картин, и понятливые айты постепенно прекратили изображать видимость стряхивания пыли с рабочих поверхностей. Объяснила нахохлившемуся сычу, что какое-то время ему придётся провести взаперти, не считая открытого окна.

– Я по-прежнему буду приходить сюда работать; у Вергена же в течение дня находятся свои дела и сюда он почти не заглядывает, – я говорила виновато и никак не могла это исправить. – А если вдруг и изменит своим привычкам и придёт посмотреть, то ты успеешь спрятаться вон там, за шкафами. Книги он не жалует ещё больше, чем моё сомнительное рукоделие.

Из замковой библиотеки Верген забрал только пять-шесть книг по алхимии и зельеварению, прочая литература не интересовала его вообще.

Запирала комнату я с чувством болезненного сожаления, словно не заколдованного взрослого там оставляла, а беспомощного малыша. Снова и снова приказывала себе не трястись осиновым листом, а вести себя уверенно, даже порепетировала перед зеркалом равнодушный взгляд. Накануне, поздним вечером, в компании Рене я пробралась на небольшую открытую площадку рядом с внешней галереей, где в одной из стен обнаружила небольшой тайник, и спрятала в нём деньги и совиные перья. Муж уже не рылся в моих вещах, как тогда, после побега, но я всё равно осторожничала.

Верген прибыл незадолго до полудня в компании семейного лекаря, Кольма, и молчаливого лакея. Я встречала их на верхних ступеньках парадной лестницы. Обменявшись положенными приветствиями, гости поднялись наверх: спокойно и размеренно дэйн Уинблейр, суетливо, не выпуская из рук небольшой лекарский саквояжик, айт Кольм, и замыкал процессию степенно вышагивающий айт Уэлт, нагруженный багажом, но нёсший его так, словно он ничего не весил. Я разжала сцепленные в замок пальцы и, хотя играть спектакль было не перед кем, протянула мужу руку для поцелуя. Тёмные глаза мазнули по мне брезгливо, оценивающе; во взгляде лекаря и то было больше тепла.

– Добро пожаловать, дорогой супруг. Надолго к нам?

Верген спрятал усмешку за вежливым поцелуем.

– Я тоже рад тебя видеть, птичка моя. Не обременю долгим присутствием, но и забыть о твоём существовании не могу.

Да. Самое время вспомнить об обещаниях и чувстве долга.

– Твоя комната готова, гостевые тоже. Обед подадут в час.

– Превосходно. А после Кольм проведёт осмотр. Составите мне компанию за столом, дорогая жена?

Мы с экономкой проводили хозяина и гостей в приготовленные комнаты; у двери своей спальни Верген оглянулся на меня.

Я бы с большей радостью вернулась в свой оборудованный в библиотеке маленький рабочий кабинетик, к насупившемуся взъерошенному Рене. Чем меньше буду мелькать перед глазами мужа, тем лучше.

– Разумеется, Верген, – выразила неискреннее согласие я.

Уэлт молча, без улыбки слегка обозначил почтительный поклон перед тем, как просочиться в покои хозяина.

Я вернулась к себе переодеться. Нарядов по последней моде у меня здесь не было, но я и не стремилась производить впечатление на мужа. Поправила на запястьях длинные рукава, так чтобы манжеты скрыли старые шрамы, перед выходом покосилась на своё отражение в зеркале.

… Сначала я думала с ним договориться, расторгнуть заключённый только на словах договор. Почти полтора года Верген Уинблейр изображал моего опекуна. Держал дистанцию, ждал. Покупал приличные платья, нанял прислугу, сожалея о том, что не мог взять в дом мою прежнюю горничную. И нашу кухарку. Для них Гердерия эйр-Тальвен исчезла навсегда. Я видела, что сожаление фальшивое, но не настаивала ни на чём. Я не успела закончить пансион, но вместе с новыми документами на новое имя Верген раздобыл и бумаги о моём якобы окончании обучения. На другое имя, разумеется, но отметил, что диплом вряд ли мне понадобится: мне отводилась скромная роль домоседки-жены.

Очень огорчался, что я не удержала дар, позволила ему уснуть. То обвинял в бездарности и излишней чувствительности, то утешал и обнадёживал, что когда притупится боль утраты, притихший дар вернётся и распустится наконец пышным цветом. Тогда же и заговорил о том, что мечтает о наследнике с магией в крови. А я, чем больше узнавала его, тем больше перспектива выйти за него замуж вызывала отторжение. Мягкость и обходительность Верген надевал как маску, всё чаще демонстрируя природную несдержанность, резкость, граничащую с хамством. Слыша, как легко и естественно слетали с его губ оскорбления, задавалась вопросом: как, на чём могли сойтись такие люди, как мой увлечённый, немного рассеянный, как все гении, но безупречно воспитанный отец и вот этот, не стесняющийся унижать не только слуг, но и собственную жену? Почему именно Уинблейра отец попросил позаботиться обо мне, почему именно в его руки вверил мою жизнь и судьбу? Я бы поняла, будь Верген влюблён, но он не был.

А желание обзавестись ребёнком-носителем магического дара крепло и усиливалось, и начало смахивать на одержимость, что меня пугало. Я была не против ребёнка, но я готова была принять и любить его любого, с даром и без. Верген нет.

Месяца за два до своего совершеннолетия я предложила не заключать брак. Мол, от слова, данного Эртону эйр-Тальвену я Вергена освобождаю, не нужно никаких жертв и принуждений, я просто тихо уеду, с новыми документами легче было бы начать новую жизнь. Верген посмотрел долгим взглядом, извинился за недостойное поведение, недостаточную, должно быть, заботу о моём благополучии, напомнил зачем-то о безмерном уважении к моему отцу.

Той же ночью он вошёл в мою спальню.

… Я подколола выбившуюся из укладки непокорную прядь, вздёрнула подбородок и вышла.

За столом прислуживал Уэлт, как это обычно и бывало при мужниных визитах. Примерно одних лет с Вергеном, почти одного роста со мной, неприметный, с сонным взглядом, крайне редко открывающий рот, лакей отличался прекрасной памятью, внимательностью и был чрезвычайно исполнителен. Я очень быстро переставала замечать его присутствие, но наливаемое Уэлтом в мои бокалы и стаканы осматривала с подозрением. А пила только после того, как сделает глоток муж. Муж отпил спокойно, ещё и губами причмокнул, и принялся пилить лежащее на тарелке мясо. Лекарь, сидевший за столом напротив Вергена, чуть заметно поморщился. Моё появление айт Кольм встретил банальным комплиментом и дёрнулся было встать и подвинуть мой стул, но был остановлен тяжёлым взглядом мужа.

– Мне сказали, ты устроила переполох, загнала всех слуг в подвалы и даже привратника заставила покинуть свой пост?

Порой по голосу Вергена невозможно было прочесть, что он думал. Я заставила себя смотреть ему в глаза спокойно, небрежно пожала плечами. Уэлт бесшумно вынырнул из-за моей спины и подлил в бокал воды.

– Как ты узнала, что вам грозило землетрясение?

Одна бровь у него была немного выше другой, придавая его лицу выражение вечного скепсиса.

Бейгор будто погрузился в сон, такое тихое спокойствие окутало замок и окрестности после чарующего пения вельвинда. Хватило обмена новостями между Бейгорлауном и прислугой, чтобы презрительный взгляд экономки сменился на недоверчиво-уважительный: в деревне были те, кто умел читать настроение гор, чувствовать колебания земли, ловко избегать обвалов.

С Яолой любопытный супруг, стало быть, уже пообщался.

– Интуиция, – ровно сказала я, не отводя глаз от лица мужа. При лекаре о родстве с Данвелами упоминать не стоило, но надеюсь, что взглядом я сумела об этом напомнить.

– Интуиция, – насмешливо передразнил Верген, закончив со скрипом отпиливать кусочек мяса. – Я уж обрадовался, что магия каким-то немыслимым способом пробудилась. Хотя… Впрочем, Кольм как раз и проверит. Да, Кольм?

– Я обязательно проведу тщательный осмотр дэйны, – закивал айт Кольм и сделал лакею знак, чтобы тот наполнил его бокал.

Разговор за обедом не клеился; я молча слушала, как обсуждали Верген и семейный лекарь цены на некоторые составляющие для зелий и где лучше их покупать. Немного кружилась голова и мучила неприятная сухость во рту, несмотря на изрядно выпитое количество воды. Скорее бы уже они наелись и наговорились: перетерплю осмотр и дотошные расспросы, и можно будет отдыхать. Верген будет развлекать гостя, а я загляну к сычику.

Кольм смотрел вторым зрением, заставлял шире открывать глаза, дышать в определённом ритме, осматривал и ощупывал ладони, бормоча что-то себе под нос. Вынимал из своего саквояжика какие-то инструменты и прикладывал одним концом к груди, слушал, хмурил редкие брови.

– Лекарства принимаете, дэйна Уинблейр?

– Да, всё по вашей схеме, айт Кольм.

Лекарь и мой муж переглянулись поверх моей головы.

– Всё плохо? – равнодушно поинтересовалась я.

– Ухудшений нет.

Ясно. Улучшений, стало быть, тоже. Кольм раскрыл свой саквояжик, выудил несколько плотно набитых бумажных пакетиков с порошками, объяснил, как их следовало принимать. Верген слушал внимательнее меня.

– Благодарю за заботу и отзывчивость, без улыбки кивнула я Кольму.

Верген, дождавшись, пока лекарь соберёт саквояж и выйдет, подошёл ко мне, сидящей на краешке кровати.

– Мне жаль, Герта. Без улучшений, ты сама слышала. Ты точно не путаешь дозировку и не пропускаешь приём микстур? Думаю, следует сказать Яоле, чтобы она взяла приём лекарств на себя: у неё отменная память, она будет следить, чтобы ты как следует выполняла предпи…

– Я не забываю и все рекомендации соблюдаю в точности, – подавляя раздражение, ответила я.

Вергену порой доставляло заметное удовольствие меня злить. И давать ненужные советы.

– Что ж… Когда следующий приём?

– Послезавтра.

Муж задумчиво склонил голову.

– Хорошо. Я напомню, раз уж я здесь. Отдыхай, птичка. Выглядишь ты не очень, нездоровый цвет лица и, мне кажется, поправилась немного. Нет? Должно быть, мало двигаешься, совсем не выходишь гулять, всё читаешь целыми днями да нитки на всякую ерунду изводишь. Сегодня отдыхай, а завтра пойдём гулять, перед завтраком пройдёмся, нагуляешь аппетит и цвет лица заодно поправишь. А сегодня ложись пораньше, не засиживайся. Ночные бдения вредны, да и свет жечь понапрасну не стоит.

Я слушала, невольно подняв бровь, почти так, как у Вергена. Прошагала к выходу и открыла дверь, прозрачно намекая, что кое-каким занудам пора выметаться. Муж выплыл неторопливо. Я выдохнула сквозь зубы, выждала немного и, крадучись, добралась по тёмному коридору до мастерской.

Рене сидел на окне, сонный и несчастный. Я протянула руку ладонью вверх, подождала, пока птиц переберётся ко мне, выдав возмущённую тираду на своём языке.

– Я пропустила твоё обращение? – расстроилась я.

Сыч не больно ухватил меня за пальцы. Но одежда осталась сложенной в том же виде, как положила её я, и нетронутой оказалась еда. Я просидела с ним не более четверти часа, потрепала на прощание по пернатой головушке и вернулась к себе, не забыв запереть дверь мастерской.

Впервые за более чем полтора года я ночевала в спальне одна, и только надеялась, что давно утративший интерес к супружеским обязанностям муж не явится требовать выполнения этих самых обязанностей. Нисколько не сомневалась, что в Риагате он не отказывал себе в плотских удовольствиях, вот пусть и развлекается там как угодно.

Переодевшись ко сну, я расчёсывала волосы, вспоминала, все ли распоряжения оставила Яоле, когда неторопливые размышления прервал негромкий, но требовательный стук в дверь.

Нет. Только не это.

Верген облачился в тёмно-красный бархатный халат, длинный, но не настолько, чтобы полностью спрятать ноги с тонкими щиколотками. Я секунду или две глупо пялилась на домашние туфли без задников, обутые на босые ступни: неужели не холодно ему в таком виде разгуливать по коридорам? Муж же бесцеремонно подвинул застывшую в дверях меня плечом и по-хозяйски вошёл.

– Я собиралась ложиться, – я постаралась придать голосу жёсткой уверенности.

Не отвечая, Верген направился прямиком к постели, подцепил с прикроватного столика книжку, скептически повертел её в руках, вернул на место и бесцеремонно плюхнулся на одеяло. В пальцах возникла незажжённая сигара. Я не выносила, когда при мне курили, и муж был об этом прекрасно осведомлён; когда-то я-семнадцатилетняя пыталась диктовать условия. Ненадолго тогда хватило его учтивости: бросать курить ради меня Верген не собирался, изменять своим привычкам дымить где вздумается тоже. Я-сегодняшняя остановилась у кресла, пытаясь понять, чего от него ожидать, взгляд то и дело соскальзывал на его руки. Я отвыкла от въевшегося в кожу табачного запаха, покрывавшего пальцы моего мужа, слишком быстро отвыкла, и молча просила Велейну-заступницу оградить меня от этих рук сегодня. И завтра. И на всё время его приезда сюда.

– И я собираюсь, хотя после долгой дороги мучает бессонница, – доверительно сообщил Верген, продолжая крутить в пальцах сигару. – Всё-таки как ты угадала с этой угрозой деревне и окрестностям? Замок предупредить не успели, никто из Бейгорлауна к вам не поднимался. Ни в какую интуицию, птичка моя, уж извини, я не верю, а наличие пробудившегося дара не подтвердил Кольм. Ты как была пустая, так и осталась.

Я как можно тише проглотила вставший в горле ком. «Пустой» считать себя не выходило, несмотря на полную неспособность к чарам. Ведь могла я прежде творить что-то незначительное, мелкое, и это мелкое по всем признаком должно было вырасти и окрепнуть. Уснувшая – так было бы точнее, но Верген не выбирал формулировки.

– Верген, лучше ошибиться и перестраховаться, чем отмахнуться от назойливой мысли и предчувствия и пострадать. Я просто знала, не знаю, откуда.

Больше мне нечего было сказать.

– Но угроза прошла мимо, – не отставал пытливый муж. Тёмные глаза буравили, доставляя массу неприятных ощущений. – Даже не так: горы успокоились совсем, будто замерли, уснули.

– Думаешь, я на них как-то воздействовала? – усмехнулась я. – На ниточках своих узелки завязывала и пошептала, они и уснули?

Песня Рене, сильные чистые звуки, сами собой зазвучали в голове, а Верген всё сверлил и сверлил тяжёлым взглядом. Да если бы дар пробудился снова, хоть крошечный, разве стояла бы я перед ним вот так?! Продолжала бы жить взаперти, не имея возможности выйти за пределы замковых стен? Но я только стояла с идеально ровной спиной, чувствуя себя натянутой до предела струной. Ну же, хватит рассиживаться, хватит размахивать у меня перед лицом этой воняющей гадостью! Уходи!..

– Поспрашивай деревенских: может, у них завёлся свой заклинатель гор.

– Пожалуй, расспрошу поподробнее, – лениво согласился Верген.

А мне снова стало крайне неуютно: а ну как действительно не поленится, спустится в деревню, начнёт спрашивать? Вдруг кто-то всё же слышал пение вельвинда? Там, на башне, мне казалось, его голос ветром свистел в ушах, катился камнепадом, заполнив собой всё пространство.

– Может, всё проще: защита сработала и не пропустила ни одного подземного удара. Ты же привозил мага.

Верген вытянул из кармана халата нож для сигар, но не спешил обрезать кончик, так и вертел в руках. Вот и правильно, не надо мне тут… Ничего не надо.

– Привозил, – задумчиво согласился муж. – Ты что там застыла-то? Я не кусаюсь, иди сюда.

Я не торопилась выполнить его просьбу, только зевнула демонстративно и зябко повела плечами: камин сегодня не топили. Верген неторопливо отрезал самый краешек сигары, смахнул его на прикроватный коврик, осмотрел место среза и остался доволен результатом. Похлопал себя по карманам, досадливо цокнул языком.

– Ложись спать, Герта, – повторил он, вставая. – Будь готова к восьми: я обещал прогулку, спустимся в парк.

И, к моему огромнейшему облегчению, покинул спальню. Я нашла обрезок, подцепила двумя пальцами, вышвырнула за окно и поспешно забралась под толстое одеяло. Не удержалась, мысленно пожелала сычу доброй ночи.

Верген обещание сдержал: с утра потащил в холод и сырость, долго говорил о пользе таких прогулок, но с улучшением цвета лица не задалось: мой нос покраснел, грозя скорым насморком, а я завидовала оставшемуся в постели лекарю, его-то гостеприимный хозяин не беспокоил. Перед завтраком я исхитрилась тихо пробраться к Рене, но в помещении птицу не обнаружила, только подобрала с рабочего кресла и спрятала в глубокий карман серо-бурое пёрышко.

Утренняя принудительная бодрость сменилась накатывающей волнами тошнотой и неприятной слабостью, и пришлось почти весь день провести в постели. Одна радость: Верген не заглядывал навестить. Вроде приходил староста из Бейгорлауна, просил помощи в разрешении какого-то спора, пользуясь приездом Вергена. Меня на встречу не позвали, я же, пользуясь временным улучшением самочувствия, доковыляла до кабинета, в котором принимали посетителей, но муж сложил губы в улыбку и подтолкнул к выходу: супруге нездоровится, не стоит супругу беспокоить, а он на то и хозяин, чтобы выслушивать жалобы и принимать решения. У меня не осталось сил сердиться и что-то ему доказывать. Староста почтительно поклонился, пожелал выздоровления, пообещал прислать масла и яиц, а потом молчаливый вежливый Уэлт проводил меня обратно в комнату.

Сычик прилетел под вечер, прямиком в привычную спальню, забрался на столик, за которым я читала, и полез под ладонь, выпрашивая ласку. Я даже ругаться не смогла, так трогательно он всем своим птичьим видом выражал беспокойство и грусть. Нашла в кармашке домашнего платья парочку орехов, измельчила и скормила прямо с ладони, но немногим позднее всё же выпустила Рене из спальни, наказав возвращаться в мастерскую.

Расспросы старосты и последующее посещение Бейгорлауна Вергену ничего не дали: никакого заклинателя гор он, разумеется, не обнаружил, но подозрительности в его взгляде поубавилось и в целом, мне показалось, он успокоился. Даже выдавил из себя, что моя безопасность его весьма волнует и очень хорошо, что никаких разрушений не случилось. Лекарь Кольм, которого я видела преимущественно за обедом, передал мне свежий запас снадобий, которые успел изготовить здесь, в замке. Утром седьмого дня, после бесконечно длинного визита, Верген наконец покинул замок. Обращения Рене в этот период я не застала.

Глава 8

Замок готовился к зиме, а мы с сычиком продолжали готовить наш побег. Но так медленно, что хоть вой. Рене всё ещё оставался совушкой, а я всё ещё занималась картинами; всех успехов – всё более уверенное владение письменным имперским. Каждый новый день был похож на предыдущий, и мне оставалось подбадривать себя тем, что даже крохотные шаги к выходу за крепостную стену – важны. Но как же надоело притворяться перед всеми!

– Гертана, это такой шанс!

Супруг снова связался с Бейгор-Хейлом и с небывалым воодушевлением принялся вещать мне об очередном гениальном целителе, некоем айте Конрине. По словам Вергена, этот талант успешно исцелял многие сложные и затяжные болезни. Разумеется, и меня следовало этому айту показать. Вдруг в этот раз?..

– Конрин едет в Гельдерт по приглашению его императорского величества, а по пути посетит ряд мест, где проведёт несколько приёмов пациентов. Через Риагат он тоже проследует и я постараюсь устроить, чтобы ты к нему обязательно попала.

Я скептически нахмурила брови: после неоднократных неудачных попыток избавиться от недуга веры даже самым лучшим магам почти не осталось. А вот в Риагат я бы съездила. Если повезёт и супруг будет в добром расположении духа, то прогуляться по заснеженным улочкам, заглянуть в пару-тройку лавок, купить что-нибудь, просто так, чтобы почувствовать себя живой. Даже не красивое платье – куда мне его носить, а какую-нибудь милую безделушку, приятную мелочь. Да хоть те же материалы для картин выбрать самой, а не ждать, пока привезёт Лиз! Из области совсем уж смелых фантазий – заглянуть в Ландерум, единственный университет Риагата и одно из мест, где можно добыть список магов. Рене проявил отменное безрассудство, наведавшись в магистрат пары окрестных городков. Мы надеялись раздобыть реестр там, но выкрасть не удалось, не хватало силёнок хрупкому птичьему тельцу, а оставлять меня надолго, чтобы совершить превращение где-то там, вне замковых стен, Рене категорически не желал. Отправиться в Ландерум мне было бы безопаснее всего, но как объяснить Вергену, зачем мне это…

– Пташечка моя, не спи, – насмешливо позвал муж. – О чём задумалась?

Верген связался с замком через артефакт связи: маленькую шкатулку с гладкими отполированными внутренними стенками. Достаточно откинуть крышечку, чтобы артефакт развернул изображение вызывающего, а ему показал ваше. Вещица была тонкой изящной работы и стоила немалых денег, работала в одностороннем порядке, т.е. я, со своей стороны, вызвать мужа не могла. А ещё артефакт требовал регулярной подзарядки и потому использовался редко.

Ещё я думала о вельвинде. Не было и речи о том, чтобы взять его в Риагат, если Верген, конечно, сумеет договориться о приёме. Скорее всего, сможет, он это умел. И о том, что моё мнение ничего не решает.

– Когда это будет? – безо всякого ответного воодушевления уточнила я.

– Скоро. Я всё выясню и сообщу, когда меня встречать. Мы ведь ничего не теряем, Герта. Давай попробуем попасть к этому Конрину?

– А я? – помолчав, спросил вельвинд.

В прошлые отъезды из замка он был только совой, от прислуги я его не прятала. Теперь он вёл почти призрачную жизнь, скрывался от чужих глаз, но на полюбившуюся смотровую башню сбегал при любой возможности.

– Поездка займёт несколько дней, – с сожалением сказала я.

Рене закусил губу и медленно кивнул, и никакого согласия в этом кивке не наблюдалось. Он тоже понимал, что взять его с собой нельзя, но его огорчение можно было потрогать руками, настолько осязаемым оно было.

– Твои комнаты придётся держать запертыми, – полуутвердительно сказал сыч.

– Я не вижу другого варианта, Рене.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Дэри. Я буду очень сильно скучать, – тихо произнёс он, разглядывая полупустую чашку.

Но Верген сообщил, что выяснил всё о визите Конрина в Риагат, договорился о короткой консультации (мне было интересно, сколько это ему стоило), и вскоре вновь въехал в замок, с неизменным Уэлтом и новостью, что организовал нам с Лиз встречу в своём доме. То есть когда-то нашем. Ради меня, – весомо изрёк муж, он потерпит присутствие неприятной ему родственницы, и постарается пореже пересекаться с ней, предоставив нам возможность провести вместе как можно больше времени. Я поблагодарила, вызвав на его лице скупую улыбку.

В этот же день, после рано поданного Рутой обеда, я покинула Бейгор-Хейл. Было волнительно и тревожно. Тревожно за оставшегося в спальне сычика, волнительно перед дорогой, начиная с прохождения за замковую стену. Верген вытягивал из-под одежды «ключ» и зажимал его в кулаке, на время снимая магический барьер, Уэлт делал вид, что не наблюдает за моей реакцией, а я… Неприятные ощущения всё равно преследовали, будто меня протаскивало через липкий кисель, на краткое время лишая слуха и воздуха, но колёса кареты оборот за оборотом удалялись от ворот, и меня отпускало.

Дорога, вильнув в сторону от нашей деревушки, только первые часа четыре проходила через безлюдную местность, петляя между лишёнными растительности унылыми холмами. Дальше начинались населённые пункты, и я ехала, сдвинув с окошка шторку, с детским восторгом разглядывала городские стены, жилые постройки, пустые пастбища вдалеке, руины некогда величественного замка, темнеющие на высоком берегу широкой реки, вдоль которой проходил путь. Верген поглядывал снисходительно-скептически, лакей, сидевший напротив, на меня не смотрел вообще. До первой ночёвки на постоялом дворе спросил только, не мёрзнет ли госпожа, не надо ли добавить в специальное углубление в днище кареты ещё огненных камней. Углубление закрывала решётка, пропуская тепло, огня, несмотря на название, магические камни не давали, делая путешествие безопасным и добавляя ему комфорта. Муж, зябко потерев ладони, дополнительный расход тепла одобрил и первым протянул ноги к решётке. Благодаря ему же, плохо переносившему долгий путь без движения, мы несколько раз делали остановки, чтобы размять ноги. Я с удовольствием бродила по мёрзлой земле, не обращая внимания на цепкий мужнин взгляд. В самом деле: останавливались мы чуть в стороне от поселений, на хорошо просматриваемой местности, как бы я тут могла сбежать, в случае чего?

На ночлег мы останавливались дважды. В сдаваемых комнатах было чисто, бельё сухим и пахло травами, а кухня вполне приличной. Но Верген снимал общую для нас обоих комнату, и каждый раз я настороженно наблюдала за его действиями, пыталась предугадать, какой будет ночь. Муж, кажется, видел моё отвращение и опасения, но оба раза, дождавшись, пока служанки принесут лохань для купания и горячей воды, ухмыляясь, выходил, великодушно позволяя вымыться без лишних глаз. И спала я, завернувшись в своё одеяло, почти спокойно. Не тронул. Следил только, чтобы лекарства я принимала в положенное время.

В Риагат я въезжала со смешанными чувствами. Не домой, это место так и не стало моим домом, но мне здесь нравилось. Оживлённый немаленький город, чистый, со строгими лучами улиц, ухоженным парком с цепочкой прудов, в которых летом водились лебеди. Здесь у меня было больше свободы, дышалось лучше, несмотря на целебный воздух Бейгорских гор.

Добротный двухэтажный дом стоял далеко от парка, но близко к центральной площади; минимумом слуг обходился и сам Верген. Встречать нас вышли две горничные и кухарка, Уэлт уже резво тащил по ступенькам мой нехитрый багаж, состоявший из единственного саквояжа, во второй руке нёс более увесистый мужнин. Стояло позднее зимнее утро, бесснежное, пасмурное, и острой нужды в остановке на вторую ночь не было, но ночами ездить Верген не любил.

– К Конрину поедем завтра с утра, я договорился. Твоя несносная тётушка прибудет после обеда, но вы, вероятнее всего, успеете вдоволь почесать языками. Мешать не буду. Располагайся, пташечка, отдыхай.

Гостеприимный супруг махнул лакею и первым поднялся по поскрипывающей деревянной лестнице на второй этаж. Я оглянулась в поисках слуг; ко мне шустро подскочила конопатая девчонка, в прошлый приезд я её в доме не видела. Я попросила её приготовить ванну и лёгкий перекус: до обеда далеко, хотя бы горячего чая выпить не мешало бы. Девчонка оказалась проворной, только косилась в мою сторону с любопытством и заметной жалостью. Интересно, кем тут меня выставлял Верген?.. Тоже не только нездоровой, но и ненормальной?

Пока разбирали мои немногочисленные вещи и наполняли чашу водой, я успела пройтись по дому, невольно отмечая новые детали. Как бы прижимист не был муж, а в большой гостиной на первом этаже сменил обивку на мягкой мебели, каминную полку украшали изящные статуэтки пастушек, а на стене висела моя картина с незатейливым лесным пейзажем. Смотрелась как окно в лето, неожиданно гармонично вписалась в интерьер. Одну из картин Верген действительно попросил для себя, не особенно интересуясь, что я делала с остальными, но я не ожидала, что он повесит её в комнате, где немало времени проводил сам и принимал гостей, а не затолкает куда-нибудь в чулан. Прибежавшая конопатая служанка оповестила, что всё готово для того, чтобы дэйна Уинблейр могла освежиться с дороги.

Я погрелась в горячей ароматной воде, переоделась, но чаю выпит не успела: дом наполнился топотом шустрых ног и голосами. Недовольно-холодным мужниным и жизнерадостным, высоким и чистым женским. Тётя приехала! Я торопливо выглянула за дверь и была сразу же поймана в объятия Лиз.

– Ласточка моя, я спешила, как могла!

Где-то позади скептически фыркнул Верген. А меня оглядели весело и жадно, повертели по кругу, отметили круги под глазами, забросали вопросами, и всё это, не обращая внимания на хозяина дома.

Ализарда выглядела как…Ализарда. В синем дорожном костюме, ладно облегавшем точёную фигуру, ослепительно-белой блузке, с элегантной причёской. Из украшений – бабушкины серьги и изящная брошь на вороте жакета. Свежая, словно не тряслась в карете много часов, улыбчивая, солнечная, полная сил.

– Верген, вы же отпустите мою девочку прогуляться?

Перед взглядом фиалковых глаз мало кто мог устоять. Верген неизменно проявлял стойкость.

– Гер…тана и так нигде не бывает, ни развлечений, ни общения, – начала с обвинений Лиз, обнимая меня за талию. – Не вижу для её слабого здоровья никакого вреда от пары-тройки часов, проведённых в магазинах. У женщин должны быть маленькие радости, как можно чаще. Вы часто радуете свою жену, Верген?

– А мы успеем до закрытия магазинов? – тихо выразила сомнения я.

– Даже не сомневайся, ласточка!

– Но… ты только что приехала. Неудобно сразу с дороги тащить тебя куда-то ещё. А отдохнуть, дождаться обеда?..

– Супруга дело говорит, – язвительно согласился муж. – Не желаете отобедать с дороги, дорогая Ализарда?

– А вы разве ещё не накрыли на стол?..

Безупречной формы бровь выразительно приподнялась.

Обед подали почти на час раньше, я глотала горячую пищу, не чувствуя вкуса, и думала только о том, чтобы Верген не передумал. Для меня так и оставалось загадкой, почему он недолюбливал тётю, которая очаровывала абсолютно всех, однако взаимная неприязнь так и клубилась между ними. Впрочем, уговорам и напору Лиз он в итоге сдался, отсчитал мне некоторую сумму «на баловство» и… отправил с нами своего лакея.

– Покупки нести, – пояснил муж.

Я не сдержала язвительной улыбки: на выданные деньги много покупок не сделать, я прекрасно поняла, для чего он посылал Уэлта с нами. Жаль, придётся отказаться от идеи заглянуть в Ландерум за реестром. А если посвятить в этот план тётю, чтобы она отвлекла лакея, а я потихоньку улизну..?

– Постарайтесь вернуться не поздно, – пробурчал Верген, спустившись проводить нас.

Ализарда была чудо как хороша в светлой накидке с меховым капюшоном, Уэлт, невысокий, затянутый в чёрное, смотрелся на её фоне вороном. А я невольно отметила, что моя одежда успела выйти из моды: последние года два гардероб меня не сильно заботил.

Торговые улицы располагались буквально через две от той, где облюбовал себе жильё муж. Лиз бывала в Риагате нечасто, наездами, но ориентировалась здесь неплохо, вот и теперь уверенно потащила меня к элегантно оформленной витрине с платьями.

– Лиз, боюсь, на подобную красоту мне не хватит денег, – засмеялась я.

– Ай, мы просто посмотрим!

Просто посмотреть было на что. Я смогла оценить и фасоны, и ткани, и нежнейшее кружево, который сезон не выходящее из моды, и россыпь бисера, украшавшего платья и лёгкие накидки, но от примерки понравившихся моделей наотрез отказалась. А Ализарда мерила, в то время как я разглядывала пояса и перчатки, и весело переговаривалась с хозяйкой магазина, но в этот щебет я не вслушивалась. Попросить её помочь мне с посещением университета или пустое?.. Вергену она не проболтается, я знала, но как отвлечь лакея так, чтобы он не спохватился слишком быстро?..

– Идём?..

Лиз мягко взяла меня под руку. Я положила на место приглянувшуюся пару перчаток: денег на них хватало, но куда мне их носить?

– Купила что-нибудь? – поинтересовалась я, оглянувшись на оставшуюся за прилавком женщину.

Та улыбалась.

– Нет, здесь слишком дорого, – безмятежно хлопнула ресницами тётя. – Но туалеты такие красивые, что не могу удержаться, каждый раз захожу посмотреть.

Уэлт следовал за нами неразрывной тенью. Взвесив все за и против, я решила таки не втягивать тётю в свои проблемы. Если что-то пойдёт не так, визит в Ландерум может слишком дорого обойтись и мне, и в итоге вельвинду, и встреч с Лиз мне впредь не видать. Спрятав вздох сожаления, я придала лицу заинтересованное выражение и шагнула следом за Ализардой в шляпный магазинчик. Там Лиз застряла надолго, я, сопровождаемая посмурневшим лакеем, успела заглянуть в пару лавок, в том числе в салон готового мужского платья, и даже приглядела вполне приличные и приемлемые по цене брюки и рубашку, представляя, как всё это сядет на моего сыча… Но просить показать поближе не стала, сообразив, что ни купить незаметно, ни принести домой, избежав вопросов мужа, не получится.

Вернулась к тёте в момент совершения покупки: довольная сияющая Ализарда держала в руках прелестную меховую шапочку с маленькой аккуратной вуалькой, а продавщицы уже выносили шляпную коробку.

– Ну а ты, Дэри?.. – выразительно посмотрела на мои пустые руки Лиз, пока ей упаковывали покупку и перевязывали нежно-розовой лентой.

– Ничего не выбрала, – с улыбкой пожала плечами я.

– Ох, точно, совсем забыла!

Ализарда порылась в шёлковой сумочке и извлекла из неё несколько монет.

– Это твоё, ласточка. За последние картины. И немного от меня. Может, так тебе хватит на понравившуюся вещицу? И я добавлю ещё, если надо.

Мне в ладонь легли три золотых кругляша и пять серебряных. Больше, чем сумма, выданная бережливым супругом. Но… каждый веринг, а тем более риден, приближал меня к покупке столь желанного ключа.

– Я посмотрю, Лиз. Спасибо, – нейтрально улыбнулась я.

И я смотрела. Бельё, пояса и съёмные воротнички, туфли и ботинки, снова платья, юбки, блузки с пеной кружев… Уэлт терпеливо мёрз под очередной дверью, по всей улице зажглись фонари, витрины и вывески вспыхнули манящими разноцветными огнями. Но единственную покупку я совершила в кондитерской. С огромным предвкушением и удовольствием, к недоумению тёти.

– Шоколад?.. – на её лице недоумение сменилось умилением.

– Хочу побаловать себя сладким, – кивнула я, не сводя глаз с прилавка.

Я не угощала Рене конфетами, не довелось. И не знала, любит ли он шоколад. Но пройти мимо всего этого великолепия не смогла, и такая покупка не вызовет ни у кого подозрений. Себе и себе, что такого?

Я выбрала несколько видов конфет, с орехами и сухофруктами, фигурный шоколад, без долгих раздумий указав на птичек, попросила упаковать конфеты в красивую коробку, а шоколадных птиц в хорошенький пакетик-мешочек, без сожаления рассталась с одним из выданных мужем золотым.

– Ты ненормальная, Дэри, – тихо засмеялась Лиз. – На эти деньги можно было купить ту чудесную блузочку, она так хорошо подходила к твоему цвету кожи и волосам!

– В блузочке сейчас холодно, очаровывать в ней я смогу только замкового кота, а сладости смогу растягивать долго, до конца зимы. В настоящее время шоколад способен поднять мне настроение лучше платьев и шляпок, – весело отмахнулась я.

Ализарда покачала головой, выйдя на улицу, осмотрелась, поправила на голове капюшон.

– Домой? – предложила я.

Взгляд топтавшегося рядом лакея молил о том же. Коробок в его руках было действительно мало.

– Пойдём, – вздохнула Лиз. – Уэлт, будь так любезен, держись от нас позади, дай дамам спокойно посплетничать.

К моему удивлению, тот поспешно поклонился и послушно отстал на добрый десяток шагов. Тётя же ловким движением фокусника извлекла из складок светлой накидки перевязанную лентой бумажную упаковку, небольшую и плоскую.

– Это тебе, солнышко. Подарок. Вергену скажешь, что купила сама, а то знаю его, потребует неистраченные деньги назад. Дома, дома посмотришь!

Там оказались те самые перчатки, приглянувшиеся мне в первом магазине.

Семейный ужин прошёл натянуто. Весенней птичкой щебетала Ализарда, я поддерживала беседу, расспрашивая о столице. Верген участия во всём этом не принимал, только хмыкал неопределённо, ел много и прикладывался к алкоголю. Ализарда бросала на очередную рюмку недовольный и тревожный взгляд, но муж никак на это не реагировал.

– Завтра в девять, Гертана. Будь готова хотя бы за четверть часа до этого времени, выезжаем без задержек. Многоуважаемый Конрин человек крайне занятой, задерживаться ради тебя не будет.

С этими словами муж подцепил пальцами наполовину наполненную рюмку и вышел из-за стола.

Ализарда послала ему в спину кривую усмешку.

– Надеюсь, он не будет пить всю ночь? – обеспокоенно повернулась она ко мне.

– Откуда я знаю, мы же вместе давно не живём.

Несмотря на указание Вергена, мы допоздна засиделись с тётей, темы для разговоров не иссякали. Наконец, позёвывая, я проводила её отдыхать и пришла к себе. В этот раз мою спальню натопили как следует, я принялась готовилась ко сну. Влезла в длинную тёплую сорочку и халат и вздрогнула от тихого стука в дверь.

– Дэйна, – тихо прошелестела конопатая служанка, отводя глаза в сторону. – Хозяин просит вас зайти к нему.

– Сейчас?.. – нахмурилась я. – Ночь уже, и я не одета…

– Он просил передать, что одеваться необязательно, – ещё тише сказала девчонка.

У меня упало сердце.

– Я тебя поняла, иди.

Воздух в спальне, ещё мгновение назад тёплый, словно заледенел. Я стояла в дверях, кажется, вечность, ноги приросли к полу. Сказаться больной? Просто запереться и не отвечать на его последующие действия?.. Я знала, как это бывает, знала, что он не принимал отказов.

Его дверь была через две от моей, я преодолевала это короткое расстояние словно под сильным порывом ветра, бьющим в лицо. За секунду до того, как я взялась за ручку, дверь его спальни приглашающе распахнулась.

– Входи, входи, не стесняйся, – разрешил Верген.

Повернулся и небрежно опустил на столик пустой бокал, рядом с початой бутылкой коньяка. На нём был халат, не скрывавший, что под тонкой тканью больше ничего нет. В его спальне было слишком тепло, душно, или это мне так резко поплохело?..

Я шагнула через порог, в смесь запахов алкоголя и табачного дыма.

– Поздно уже, а подъём ранний, – напомнила я лишённым эмоций голосом. – Я спать ложилась.

– Ты можешь лечь тут, имеешь полное право, – муж ткнул пальцем в сторону своей постели.

С приглашающе откинутым одеялом.

– И ты пьян.

– Не настолько, птичка моя, – засмеялся Верген.

Я смотрела, как его пальцы путаются в узле пояса, развязывают его. Лёгким облачком узорная ткань скатилась с плеч и упала к ногам. С улыбкой, слегка искривившей уголки губ, муж сделал последние разделяющие нас несколько шагов.

Я лежала на боку, подтянув коленки к груди. Волосы неудобно закрыли лицо, неприятно щекотали кожу, но не хотелось шевелиться, чтобы убрать их. На соседней подушке курил Верген, не забывая аккуратно стряхивать пепел в стоявшую на невысоком круглом столике пепельницу. Муж должен был выглядеть довольным, но не выглядел, слабое освещение комнаты ничуть этого не скрывало. Память, когда очень сильно надо, исчезать и проваливаться не торопилась, реальность держала цепко, неприятная тишина липкой паутиной трогала плечи.

– Надо было тебе всё-таки выпить, – сказал муж, когда ком тишины пора было разбивать молотом. – Несколько глотков помогают расслабиться, а то слишком уж ты… Ни мне, ни тебе удовольствия никакого.

Я промолчала, только уткнула нос в подушку, чтобы приглушить запах табака. Ждала, когда он докурит – после этой рроховой сигары я смогу наконец уйти к себе. Ни разу не удавалось избежать этого ритуала, с первой ночи, когда Верген продемонстрировал, чего стоило на самом деле его уважение. Свободной рукой он потянулся ко мне, небрежно хлопнул по бедру.

– Что, опять сбежишь? Спала бы здесь, моя кровать ничуть не хуже. Слугам меньше повода для сплетен.

Я вывернулась из под оставленной на теле руки, села, подтянула одеяло повыше.

– Зачем я тебе? – я уже спрашивала, а он уже отвечал, но этот вопрос по-прежнему не давал покоя. – Зачем, Верген? Твоя забота насквозь разит фальшью, я тебе давно не нужна, и никогда не была нужна. Чем тратиться на артефакты, запирающие замковые стены, на всё остальное, просто отпустил бы меня.

– И как бы ты стала жить? – медленно поинтересовался муж.

– Не думаю, что хуже, чем сейчас.

Верген отправил окурок в пепельницу.

– Про фальшивую заботу было немного обидно, – сухо заметил он. – Я, если ты забыла, приносил брачные клятвы и они, как ни удивительно, для меня не пустой звук. Ты моя жена, Гертана, и бросить тебя на произвол судьбы я не могу. А то, что одна ты не протянешь и двух декад, яснее ясного.

– Гердерия, – очень тихо и упрямо поправила я.

Могла бы добавить, что весьма своеобразное у него выполнение брачных клятв, но не стала.

– Гердерии больше нет, – жёстко возразил Верген. – А надежда на твоё исцеление меня не оставляет. Если удастся выявить, что это за недуг, и избавиться от него, ты могла бы вернуться к прежней жизни. Не опасаясь провалов в памяти в самый неподходящий момент, не мучаясь приступами.

Но не слышала я в этих словах ни надежды, ни искренности. Да, до встречи с Конрином оставалось всего несколько часов, но никакого трепета в душе я не находила.

– А ещё я обещал Эртону не оставлять его дочь.

Я не сдержала кривой усмешки: за обещаниями очень быстро встал личный, неправильный интерес.

– Ты не хуже меня понимаешь, насколько странно и неправильно выполняешь это обещание.

Надо было остановиться, ведь любое слово могло обернуться против меня, заставить его сомневаться, что я успокоилась и более не помышляю о побеге. На память о прошлой попытке на руке Вергена, у основания большого пальца, остались следы моих зубов. «Собака бешеная», – неоднократно потом повторял муж, глядя на отметину, которая так и не сошла полностью.

– Как умею, дорогая, – цинично улыбнулся муж в полумрак. – Как умею, так и опекаю. И, знаешь, имеется и ещё один приятный плюс вот в этом, – он постучал пальцами по своему запястью, которое обвивал брачный браслет. – Больше сочувствия алхимику и зельевару, чья прекрасная молодая супруга неизлечимо больна. Некоторые щедрее платят.

Меня затошнило. Понимала, очень хорошо понимала, что Верген пытался уязвить, уколоть побольнее за недавнюю холодность и отвращение, но вязкий ком сам собой встал в горле.

– Я могу идти? – я очень старалась, чтобы голос не подвёл.

– Не надо было отказываться от коньяка, – поморщился муж. – Иди, раз уж так невмоготу. Я пришлю служанку разбудить тебя.

Я чувствовала на себе его тянущий взгляд, пока поспешно одевалась и затягивала пояс халата. Вышла с прямой спиной, не оглянувшись, и в тускло освещённом коридоре я едва не налетела на Ализарду.

– Ой.

– Дэри? Ты что тут… Откуда ты идёшь?

– А ты?

На Лиз был длинный плотный халат, роскошные светлые локоны заплетены в свободную косу.

– Спускалась в библиотеку за книгой, не спится, хотела почитать перед…Ласточка, что с тобой? На тебе лица нет! Ты где была?

– Лиз, не шуми, пожалуйста.

Ализарда подхватила меня под локоть, довела до моей двери, но и там не оставила, прошла следом в спальню. – Дэри, не молчи! Всё в порядке?

Совсем нет. Я бездумно скользила взглядом по мебели, не зная, куда упасть, в кресло или на постель. Больше всего хотелось в ванную, но сначала надо выпроводить тётю. Тётя же никак не унималась, смотрела огромными тревожными глазами, очень быстро сообразила, с какой стороны я шла к себе, и глаза полыхнули яростью.

– Это называется, вы не живёте вместе?!

Я с отвращением запустила пальцы в спутанные пряди, подёргала, схватила со столика расчёску.

– Я завтра же с ним поговорю! – возмутилась Ализарда.

– О правах одного супруга на другого? – едко осведомилась я.

Тётя зашипела сквозь стиснутые зубы, сжала маленькие изящные кулачки, но уже в следующее мгновение обняла меня и успокаивающе погладила по спине.

– Спасибо тебе. За неравнодушие, участие. Но пока я не могу ничего изменить.

– Мне очень стыдно, что я так мало помогаю тебе, – пробормотала она. – Нет, ну какая сволочь!.. Ласточка, хочешь, я останусь сегодня с тобой?

– Не нужно, Лиз. Отдыхай. Мне… Я правда в порядке.

Утро началось с перепалки. Верген, как и обещал, прислал ту конопатую девчонку разбудить меня, а едва она удалилась, убедившись, что госпожа встала, из-за двери раздался какой-то шум и обрывки реплик. Я замерла, прислушиваясь, но разобрала только, что голоса принадлежали моему мужу и тёте. Неужто впрямь ругаться бросилась, ненормальная?.. Я быстро оделась, едва высидела, пока служанка укладывала волосы, и выскочила в коридор. Мимо проплыл Уэлт, слегка кивнув в мою сторону. Я заглянула к Ализарде, нашла её возле окна с закрытыми портьерами. Она вяло улыбнулась.

– Пыталась вправить твоему муженьку мозги, – вместо приветствия сообщила тётя.

– Успешно?

У неё нервно дрогнули уголки губ.

– Знаю, что бесполезно, но не смогла смолчать. Прости меня, ласточка. Идём завтракать?

Выпила я только травяного чая. Лиз уговаривала поесть, укоризненно качала головой, но мне кусок в горло не лез. Верген в столовую не явился, чему я была только рада. Вот бы и к Конрину съездить самой, без сопровождения! Или с Ализардой. Пустые надежды..

Часы показывали почти девять, я ждала внизу, а обычно пунктуальный муж не спешил спускаться. Стиснув зубы и придерживая край юбки, я преодолела лестницу и завернула в его кабинет. Так и есть: Верген суетливо просматривал какие-то бумаги за столом, там же на маленьком круглом подносе стояла бутылка и стакан с остатками светлой прозрачной жидкости. Муж поднял на меня сумрачный тёмный взгляд.

– Готова?

Я подошла ближе, косо глядя на открытую бутылку.

– Твоя несносная родственница отчитала меня как мальца неразумного, – перехватил мой взгляд Верген. – Ради тебя только и терплю. Успокоиться надо было. А ты как? Волнуешься?

У меня были ледяные руки. Несмотря ни на что, какое-то предвкушение охватило и меня, ожидание чуда, надежды на которое ночью я не ощущала нисколько.

– Куда мы едем? – поинтересовалась я.

Среди бумаг я разглядела бланк банковского чека с парящим орлом и солнцем. Надо же, кто-то выписывает моему мужу чеки Первого имперского банка. Проследив мой взгляд, Верген открыл ящик стола и смахнул в него часть бумаг.

– В гостевой дом за площадью, в Тихом переулке. Спускайся, я сейчас приду.

Карету подали почти к самому крыльцу. Верген, которому минутой ранее услужливый лакей помог облачиться в пальто и подал шапку, помог мне усесться на нагретое сиденье, расположился рядом. Я снова сдвинула в сторону шторку и выглянула в окно. На улице было морозно, холодный воздух так и норовил забраться под складки накидки, а здесь, в тесном нутре экипажа, меня обволакивало тепло. Я поспешно приложила к губам руку, пряча некстати сорвавшийся зевок.

– Не выспалась? – насмешливо спросил муж.

Я не стала отвечать. Карету слегка потряхивало, и меня, обычно легко переносившую дорогу и транспорт, начало укачивать, снова к горлу подступила тошнота. Я выпрямилась, уставилась в стену напротив, стараясь дышать глубоко и размеренно.

– Что с тобой? Нехорошо?

… Или надо было хоть половинку булочки с джемом съесть, не так мутило бы сейчас. Неприятно, перед самой встречей с Конрином.

– Голова кружится, – призналась я нехотя. – Сейчас отпустит.

– Хочешь остановимся, пройдёшься немного пешком, подышишь воздухом?

Нотка беспокойства в мужнином голосе изумляла. Я покосилась в окно: долго ли ещё ехать. Мы проезжали мимо нарядного здания театра, следом показались величественные колонны Первого имперского банка, через здание от него поворот в Тихий переулок, если я правильно помнила.

– Герта, – позвал муж. – Герта, тебе дурно?..

Я почувствовала, что упираюсь лбом в его плечо. Тяжело сглотнула. Ужасно хотелось пить. Стены, потолок и пол всё быстрее кружились перед глазами. Да что ж так не вовремя-то…

Я поняла, что сижу с закрытыми глазами, и кое-как разлепила тяжёлые веки. Во рту оставался неприятный привкус, голова гудела, а в лицо настойчиво тыкался резкий острый запах со слабой лавандовой ноткой.

– Ну наконец-то! – выдохнул над ухом голос Вергена. – Как ты себя чувствуешь, птичка?

Я заморгала, рассмотрела флакон с нюхательной солью возле своего лица.

– Куда ты меня привёз?

Голос не слушался, хрипел.

– Не узнаёшь? Парк, тот, что напротив театра. Мы с тобой здесь бывали.

Я медленно огляделась, преодолевая слабость. Я сидела на скамейке, привалившись спиной к высокой спинке, рядом находился Верген с крайне огорчённым лицом. И действительно, парк, голый и неприглядный в это время года.

– Тебе лучше? Вернёмся домой, я вызову Кольма, пусть осмотрит тебя.

– Да, – с сомнением отозвалась я, прислушиваясь к собственному телу. Тело казалось неповоротливым, чужим. – Должно быть, мне всё-таки стало нехорошо, я не завтракала, только чашку чая и… Долго я пробыла без сознания? Мы не опоздаем?

Верген поднял на меня тёмные глаза, в них мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

– Куда, птичка моя?

Я почувствовала себя идиоткой. Подавила нестерпимое желание облизнуть пересохшие губы.

– Маг и целитель Конрин, – как можно твёрже и увереннее произнесла я. Руки оставались ледяными и я потёрла ладони, стараясь хоть немного согреть их. – Мы ехали к нему. Мне же не приснилось?..

Муж длинно вздохнул, поправил на голове съехавшую шапку. Я смотрела, как он лезет во внутренний карман пальто, прячет там флакончик с солью.

– Мы у него были, Герта. Айт Конрин осматривал тебя немногим более часа назад.

Глава 9

Я потрясла головой. Под взглядом Вергена, каким смотрят на подхватившего простудное недомогание малыша, хотелось вести себя степенно и солидно, а не жалко и неуверенно, но солидные слова не шли на язык.

– Были..? – эхом повторила я.

– Ты что, не помнишь? – осторожно уточнил муж.

Я обхватила себя руками. Лиз перед выходом совала мне новые перчатки, но я, задумавшись о предстоящей встрече, так и оставила их позабытыми на банкетке. Сейчас бы не помешали.

Выход из дома и тряску в карете я помнила. Дальше сплошной туман, сквозь который неторопливо проступал образ целителя.

Конрин был выше среднего роста, крепким, загорелым в любое время года, с лучиками морщин вокруг глаз, аккуратной белоснежной бородкой, носил светло-голубые одежды и белый широкий пояс. Сейчас ему было около шестидесяти или немногим больше. Приятное, располагающее лицо, редкие скупые улыбки. О чём он спрашивал, что говорил? Какой у него голос?..

– Смутно, – призналась я.

Верген досадливо цыкнул.

– Это, должно быть, последствия его воздействия. Всё же маг он сильнейший, такое бывает, что сила оглушает, рвёт связь с реальностью.

«Я не чувствую никакого разрыва связи», – хотела возразить я, но промолчала. Голова всё ещё болела, хотя на свежем воздухе стало гораздо лучше. Не считая нас и ребёнка, играющего с собакой под присмотром застывшей в отдалении гувернантки, в парке более никого не наблюдалось.

– Странно, не находишь? Почему я не помню сам путь к его дому? Как мы подъехали, выходили из кареты?

У Вергена округлились глаза.

Чай?.. Он всё же что-то подмешивал в чай? Но его и Ализарда утром пила. Или Ализарде тоже стало плохо после нашего ухода?..

– А микстуры и зелья ты вовремя приняла, не пропускала?

– Пропуск в приёме лекарств вовсе не провалами в памяти грозит. Что произошло, Верген?

Он сунул руки в карманы пальто, качнул головой.

– Ох, птичка моя… Мы приехали к нужному дому в Тихом переулке, ты дремала у меня на плече весь остаток пути. Приняли нас быстро: я договорился на конкретное время, а Конрин спешил продолжить путь в столицу. Ты сказала, что плохо себя чувствуешь, мы усадили тебя на стул в приёмной, после чего маг попросил меня покинуть помещение. Пришлось подчиниться, я полчаса или около того ждал за дверью.

Я попыталась вызвать в памяти ту приёмную комнату.

– Что потом? – не глядя на мужа, спросила я.

– Потом его помощник попросил меня зайти обратно и в моём присутствии Конрин объявил, что никогда не сталкивался с подобным заболеванием. И не знает, как тебя лечить, не видит, в чём причина, потому не может её устранить… Ты и этого не помнишь?

Я хмурилась, глядя мимо Вергена, напряжённо вспоминала. Можно ли забыть столь прямолинейно вынесенный приговор?

– Тогда извини, что я вот так, в лоб, – пожал плечами муж. – И как он кровь у тебя брал, не помнишь?

Только теперь я обратила внимание на порезанную ладонь. Точнее, на уже затянувшийся тонкий шрам, явно подвергшийся целительскому воздействию. Маги подобные пустячные ранки залечивали очень быстро. Я провела по зажившему следу пальцем, не чувствуя ровным счётом ничего.

– Значит, не настолько сильны познания айта Конрина, или моя болезнь настолько уникальна?

Значит, продолжать пить горькие зелья. И скорое возвращение в Бейгор-Хейл: раз никакого лечения не предвидится, остаться в Риагате не выйдет. К тому же в замке Рене, а я ни строчки не могу ему послать. Впервые мысль о возвращении в замок не вызвала приступа уныния. Верген, само внимание, принялся утешать, подбирал какие-то, по его мнению, подбадривающие слова; я их не слышала. Неловко поднялась со скамейки, продолжая отогревать замёрзшие руки. Надо постараться не демонстрировать ему, насколько я сбита с толку и подавлена. Не знаю, почему я считала это таким важным.

– Что ж, ещё одна попытка не удалась, – констатировала я. – Можно возвращаться домой?

– Надо что-то делать с твоими провалами памяти, а то ты так скоро забудешь, кто я такой, – пробормотал муж.

– На этот случай у меня есть твой портрет в одном из кабинетов замка, – криво усмехнулась я.

– Что?..

– Здесь становится холодно, – громче сказала я.

Мне было немного странно: чаще всего Верген командовал не терпящим возражений тоном, а сейчас, после яркого приступа недомогания, как будто бы суетился, выказывал несвойственную ему нерешительность.

– Да, тебе надо в тепло. Тебе лучше? Хочешь, прогуляемся немного? Раз уж всё так вышло… Не спеши расстраиваться, Герта, не Конрин, так кто-нибудь другой обязательно, непременно увидит, что с тобой. Я не оставлю попыток.

Поддерживая меня под локоть, Верген направился к выходу из парка.

– Сколько ты ему заплатил за приём? – полюбопытствовала я, уверенная, что не скажет.

– Да какая разница! Так что, хочешь пройтись? Можем зайти в ресторанчик на площади, пообедать не торопясь. Ты ведь совсем нигде не бываешь.

Какая ошеломительная щедрость! Будто обедом можно убрать горечь дурных новостей.

– Я хочу домой, Верген.

Ализарда огорчилась страшно, даже больше моего, особенно на несвоевременное проявление недуга. О Конрине высказывалась сдержанно и деликатно, но сомнения в его компетентности так и витали в воздухе.

– Не вешай нос, ласточка! В одном я с твоим невыносимым мужем готова согласиться: если не этот маг, то обязательно сыщется другой, тот, который сумеет тебе помочь. Время ещё есть.

Я покивала примирительно, чтобы не расстраивать тётушку ещё сильнее. Голова немного побаливала, несмотря на принятый дома целебный отвар. Верген объявил нам обеим, что завтра повезёт меня обратно в замок, стало быть, и Ализарде нужно закругляться с визитом и возвращаться в Гельдерт. Лиз фыркнула, никак не обижаясь на его выпад: о хороших манерах моего мужа она давно была невысокого мнения. Однако общество своё муж не стремился навязывать, быстро удалился в свою лабораторию, оборудованную внизу, вновь дав нам возможность провести вместе последние часы. Я бы предложила прогуляться возле дома, но слишком холодный пронизывающий ветер мешал получить от прогулки хоть какое-то удовольствие, и мы остались в тепле, расположились в гостевой спальне тёти. Я поделилась с ней своими подозрениями, которые не могли не возникнуть там, в парке, когда я пришла в себя.

– Если он всё-таки что-то подмешивает в мою еду или напитки? – покусала губу я, смутно жалея, что даю впечатлительной женщине новый повод для волнения.

Ализарда мяла нервными пальцами кружевной платочек. Когда-то я уже озвучивала ей подобные мысли.

– Да, всё это очень странно, – хмурясь, согласилась она. – И страшно. Но я ела и пила всё то же самое, что и ты. И Верген, к слову, тоже… Чай за завтраком, опять же… А я себя нормально чувствую. А в замке твой муж и вовсе бывает редко-редко, тогда как твои приступы… Не знаю, что и думать, ласточка. Но я тоже считаю, что твоё недомогание выглядело крайне подозрительно.

– Вот и я не знаю, – помрачнела я. – Бросать ему в лицо подобные обвинения, не имея доказательств, крайне глупо. – И приступы эти довольно редки. Если бы он хотел… словом, он уже давно мог избавиться от меня, а не растягивать этот непонятный процесс.

– Что ты такое говоришь, Дэри! – всплеснула руками тётя, роняя платочек.

Мы ещё долго переговаривались вполголоса, строя самые разные предположения, снова затронули тему моего побега как единственное правильное решение.

– Как жаль, что он не хочет отпустить тебя жить ко мне, – в который раз посетовала Лиз. – Не пришлось бы планировать никакой побег.

Было бы наилучшим вариантом, хотя жить в столице, под носом у императорской семейки, погубившей мою семью… С другой стороны, у меня другое лицо, документы на новое имя… Я потёрла зудящее запястье: непривлекательный для жизни Гельдерт оставался несбыточной мечтой.

Было ещё не поздно, когда я пошла к себе. Служанка должна была помочь с укладыванием вещей, но я хотела лично убедиться, что всё сделано как надо и ничего не забыто. Шоколад для вельвинда, опять же, поаккуратнее упаковать, чтобы не помялся в пути…

– …аккуратнее! – донёсся до меня змеиный шёпот Вергена. – Что на тебя нашло, идиот! За что я тебе жалованье плачу, вот за такую топорную работу?!

Я притормозила, вслушалась в полумрак коридора. Муж и тут экономил на освещении; в дверях своей комнаты он отчитывал опустившего голову лакея.

– Виноват, дэйн Уинблейр, – бесстрастно отозвался Уэлт. – Я буду осторожнее, обещаю.

– Что случилось? – спросила из темноты я.

Верген резко повернул голову в мою сторону.

Скривился, будто напомнил о себе ненадолго утихший ноющий зуб. Лакей переступил с ноги на ногу.

– Бестолочь! – не успокаивался муж.

Уэлт то ли ещё ниже склонил голову, то ли обозначил кивок.

– Я могу идти? – очень вежливо и слегка виновато попросил он.

– Иди. Всё, что ты испортил, я вычту из твоего жалованья.

Лакей поднял глаза на хозяина, и мне почудилось во взгляде недоумение.

– И не смей на меня так зыркать! Иди! И прибери там за собой!

– Простите меня, дэйн Уинблейр.

Уэлт расправил плечи, выпрямил спину и проплыл мимо меня к лестнице. А я уставилась на пышущего гневом Вергена.

– Что он натворил?

На моей памяти (которой, впрочем, я не вполне могла доверять), отчитывал слугу муж всего раз, уже и не помню, за что. В остальном претензий к службе лакея не находилось; исполнительный, пунктуальный, быстрый и ловкий, он устраивал Вергена во всём.

– Испортил мне сегодняшнюю партию зелья, дубина эдакая. Не вовремя снял с огня и, мало того, стал разливать по пузырькам и один разбил!

– Не знала, что Уэлт ассистирует тебе в лаборатории.

– Больше не будет, – зло прошипел муж. – До этого случая мне казалось, он вполне аккуратен и осторожен, внимательно слушает, скрупулёзно выполняет. Но теперь очевидно, такие задания не для него. Зелье пришлось вылить, нескольких компонентов для новой партии у меня нет, нужно докупать, но всё это придётся отложить на время. Сначала отвезу тебя обратно, потом уже займусь заказом... Тебе лучше? Может, тебе следует пораньше лечь спать? Или… ты ко мне шла?

Я дёрнулась при виде улыбочки, проступившей на его лице. Ох, ррох, как выражается один тощий альнардец, что бы оно ни значило.

– Не к тебе, – я отвела глаза в сторону. – Меня привлекла ваша перепалка, удивилась, как ты своего слугу распекаешь. Обычно ты им доволен.

Я почувствовала на себе взгляд Вергена, оценивающий и липкий, и взмолилась про себя, чтобы ему не пришло в голову потребовать повторения вчерашней ночи. Остро пожалела, что высунулась, привлекла внимание. Ну ругал и ругал, мне-то что?

– Я буду доволен, когда этот криворукий идиот возместит мне ущерб. Иди отдыхать, Герта. Я собираюсь покопаться в записях, надо проверить и доработать формулу… ладно, тебе это не интересно.

Но вернулась я не к себе, а тихо проскользнула вниз, в библиотеку, намереваясь отобрать для себя книги. Читать я любила, но не жаловала модные дамские романы, где героини сплошь жеманные кокетки, кавалеры высоки, широкоплечи, суровы и скупы на комплименты, а любовь возвышенная и неземная. Верген привозил в замок только такое, пустое и не запоминающееся. И, хотя сам он ничего не читал, библиотеку имел обширную, любил при случае прихвастнуть ценными экземплярами книг.

Я прошла к самому дальнему шкафу, принялась изучать содержимое полок.

В конце коридора Верген устроил свою лабораторию, хотя для маленького помещения с окном высоко над полом это определение было слишком громким. Узкий шкаф от пола до потолка, стол от стены до стены и несколько полок, вот и всё, что там поместилось. Два взрослых человека поворачивались там с трудом, неудивительно, если Уэлт сделал неловкое движение и что-то разбил. И не слишком виноватым выглядел, хотя с наказанием безропотно согласился. Не нравился он мне, несмотря на безупречную службу, внимательность, опрятный внешний вид, отсутствие нарочитой угодливости, которая меня в слугах раздражала. Слуги в доме, к слову, косились на меня с неприятной жалостью и несколько кривеньких непонятных улыбочек я заметила. Уэлт нет, ничего подобного в мой адрес не позволял, но не располагал к себе и всё тут.

Я вздохнула, возвращаясь к своему занятию. Отложила на столик с десяток книг. Верген, скорее всего, и не заметит их отсутствия на полках. Нужные ему справочники он держал в своей комнате, в библиотеку заходил редко. Я переместилась к следующему шкафу, обнаружила целую полку тех самых дамских романов с жеманными кокетками, усмехнулась про себя, потянув одну из книжек, пролистнула несколько страниц. Книгу явно читали. Мысль о том, что Верген приводил в этот дом какую-то женщину или женщин, для кого держал в библиотеке подобное чтиво, не трогала в душе ни единой струны. Перехватив книжку двумя пальцами за корешок, я протолкнула её обратно в плотный ряд соседок с томными парочками на обложках.

В самом нижнем ряду я разглядела знакомые корешки, присела, вытащила сразу несколько книг. Сохранились. Я занималась по ним, когда надеялась расшевелить свой дар, в том числе пыталась осилить бытовую магию. Необязательно быть магом, чтобы подчинить себе бытовые чары, достаточно упорных тренировок и правильного сочетания произносимых звуков и комбинации жестов. «Бестолочь!» – орал Верген. – «Тупая курица! Даже ребёнку это под силу! Даже я несколько команд выполнить могу!»

Я не могла ни согреть воду, ни зарядить огненные камни, ни открыть дверь. Заклинания не отзывались, распадались на бессмысленный набор звуков, абсолютно бесполезных. Я полистала пособие, проиллюстрированное подробными картинками, и положила его к отобранным романам и сборникам легенд, ещё немного подумала, и присоединила к стопке оставшиеся книги по магии.

Из-под прикрытой двери в лабораторию пробивалась узкая полоска света. Несмотря на позднее время, Уэлт, похоже, наводил там требуемый порядок. Или муж спустился проверить расчёты – выяснять я не стала, тихонько вернулась к себе, спрятала книги в одежду, уложенную в саквояж.

Дурацкий визит в этот раз получился. Никакой. Разве что встреча с тётей доставила настоящую радость.

Обратный путь прошёл сносно, но из-за разыгравшейся непогоды мы ехали медленнее. Мы почти не разговаривали, на остановках на постоялом дворе муж читал свои записи и просматривал прихваченную с собой книгу по зельеварению. Меня такое равнодушие устраивало полностью, отчасти примиряло с необходимостью делить одну комнату на двоих. На лакея муж больше не срывался.

К вечеру третьего дня, преодолев петляющую узкую дорогу, поднимающуюся от Бейгорлауна к воротам замка, измученные лошади вкатили карету во внутренний двор. Утром я через силу влила в себя снадобья и чувствовала себя разбитой и обессиленной, из кареты шагнула с огромным облегчением, подставляя лицо холодному ветру.

– Капюшон накинь, – пробурчал муж.

Жаль, что мы вернулись вечером: это означало, что он заночует в Бейгор-Хейле. Я осматривала двор, ближайшие деревья, поднимала взгляд в небо, но оно было пустым и никаких птиц не сидело на голых ветвях. Почему-то подумала, что сычик вылетит встречать. Встречать выбежала запыхавшаяся экономка, доложила, что у Руты уже готов горячий ужин, в комнате хозяина постель застелили свежим бельём, а камин натоплен. При этих словах у меня внутри всё сжалось: сейчас не к месту исполнительная Яола скажет, что подготовить мою спальню не было возможности, так как я оставила её запертой.

Верген небрежно кивнул экономке и начал подниматься по лестнице на второй этаж, следом за ним на ступеньки шагнул Уэлт.

– А мою комнату я просила не трогать, – чуть улыбнулась Яоле я, очень надеясь, что улыбка не вышла жалкой и подозрительной.

– Любите нос морозить – ваше право, дэйна Гертана, – пожала плечами экономка. – Я не заходила, как просили.

Я незаметно выдохнула, но сердце никак не успокаивалось. Знала, что за пару-тройку часов в облике человека Рене не успел бы замёрзнуть: я оставила ему тёплые вещи, разрешила пользоваться одеялами, в ванной в его распоряжении были нагревающие воду камни, но волнение не проходило. Всё ли с ним было в порядке в дни моего отсутствия?..

Спальня встретила меня темнотой и стылым воздухом; над камином загорелся светильник, ещё один зажёгся возле кровати. Я подождала, пока лакей мужа втащит в комнату мой саквояж, поблагодарила и заперла дверь, велев передать Вергену, что устала с дороги и ужинать не буду. Прикрыла отверстие в окне, хотя моего пернатого товарища в клетке не было, проверила в первую очередь: на этот случай Рене стучал в окно, я всегда слышала и впускала. Кольнуло разочарованием: я ждала, с самого утра ждала той минуты, когда можно будет погладить пёстрые пёрышки и поделиться своими мыслями и впечатлениями от поездки в Риагат. В дверь робко поскреблись, пришлось открыть и впустить Мейду.

– Дэйн Верген велел вам отдыхать, но ещё велел принести лёгкий ужин, на случай, если вы голодны. Рута собрала вам всего понемногу. И вот тут горячий травяной чай, а тут мёд.

– Спасибо, Мейда.

Но она ушла не сразу, сначала растопила камин, а я осторожно проверила постель, отодвинув в сторону полог, но нет, сыча не было и там.

Я сделала несколько глотков чая с мёдом, споро разобрала вещи, отложила в сторону сладости, приготовила себе воду для купания, а сама то и дело подходила к окну, выглядывала в сгустившуюся темноту. Птиц не возвращался, я успела быстро вымыться и окончательно согрелась, вместо тёплого халата натянула домашнее платье. Вздрогнула от стука в дверь, заставила себя открыть её. Переодевшийся ко сну муж смерил меня пристальным взглядом, поинтересовался самочувствием.

– Всё хорошо, – не стала врать я. – Только устала, дорога была утомительной.

– Ну, отдыхай, птичка, – великодушно согласился Верген. – Проводишь нас утром. Мы выезжаем в семь.

Я скупо кивнула. Ради такого дела я встану и в пять.

– Рене, – шёпотом позвала я, вернувшись к тёмному окну. – Где тебя носит?

Почему-то остро не хотелось отправляться спать, не дождавшись возвращения сычика. И с той стороны окна я услышала негромкий стук. Плеснуло горячей радостью; я поспешно открыла небольшое отверстие, и в него тут же просунулось маленькое птичье тельце. Сыч впорхнул в комнату, заметался вокруг меня, но не спешил садиться на протянутую руку. В конце концов опустился на подлокотник кресла, склонил голову вбок и уставился мне в лицо немигающими жёлтыми глазищами.

– Где ты был так долго? – тихо спросила я.

Вместо ответа птичий силуэт подёрнулся рябью, а в следующее мгновение его стало ломать. Охнув, я поспешно бросилась к ящику комода за одеждой. Всё-таки сегодня.

– Можно поворачиваться, – хрипло разрешил Рене.

Растрёпанные тёмные пряди лезли ему в глаза, лицо, и без того острое и худое, казалось ещё более осунувшимся, дедовы вещи висели на нём мешком.

– Как всё прошло? – сразу спросил птиц и встал мне навстречу.

Я молча подошла к нему вплотную, обхватила за пояс и уткнулась лицом в шерстяную жилетку, наброшенную поверх рубахи. Крепко зажмурилась. Рене сразу же протянул руки и крепко обнял в ответ. Руки на моей спине слегка подрагивали.

Я стояла так, не считая убегающих минут, а вельвинд не торопил, тихонько поглаживал по плечам и спине и сопел в макушку.

– Лиро, ну что ты… Всё хорошо? Я места себе не находил. Представил, что целителю удалось победить твою болезнь и ты осталась там, выздоравливать и набираться сил… И что тебе больше не нужно жить здесь, что твой старикан понял, что ты заслуживаешь другого отношения… Ррох ползучий, я столько всего передумал!

Он крепко стиснул меня в руках.

– Знаешь, – проговорила я в жилетку. – Мне кажется, исцеление ничего не изменило бы в моём образе жизни. Мужу я в Риагате не нужна, он там вполне неплохо устроился.

– Неизвестность и ожидание измучили, – признался птиц. – Если бы ты не вернулась сегодня, утром я сам полетел бы в Риагат.

– Это далеко. Ты знаешь, как туда добраться?

– Нет. Дальше Дасса и Санары забираться не приходилось. Но как-нибудь нашёл бы. Дэри, я… Рассказывай, лиро, – потребовал Рене.

Усадил меня на кровать, закутал ноги покрывалом, сам, невесело усмехнувшись, устроился рядом на толстом прикроватном коврике, краешком рукава касаясь складок моего покрывала. Было что-то очень смущающее в том, как он смотрел мне в лицо снизу, но худые жилистые руки спокойно, расслабленно лежали на согнутом колене. Подумалось невпопад: а любил ли его кто-нибудь там, в далёком крылатом Альнарде? На таких, как тот же Гайн из моего детства, всегда найдётся толпа восторженных поклонниц, а сколько внимания перепадало не вписывающемуся в принятые каноны красоты Рене?..

– Нечего особо рассказывать, лирэн, – развела руками я.

И рассказала почти всё, умолчав лишь о постыдной, лишённой малейшего проблеска радости ночи с мужем. Взгляд вельвинда по ходу негромкого повествования становился задумчивым, пальцы постукивали по острому колену. Переговаривались мы совсем тихо, почти шёпотом, хотя толщина замковых стен скрадывала и более громкие звуки, и комната Вергена была дальше по коридору, а не сразу за стенкой.

– Я ему не доверяю, – поморщился Рене, имея в виду моего мужа. – И меня безумно злит, когда ты его оправдываешь и защищаешь!

– Не защищаю, – вздохнула я, подавив желание потрепать сыча по растрёпанным волосам. Неверно поймёт. – Только пытаюсь смотреть на его поступки объективно.

– Корявая какая-то объективность, – заупрямился Рене. – Но странностей немало, лиро. Смысл тебя травить может иметь место быть: например, старикан надеется стать вдовцом, чтобы жениться снова. Нелепо звучит, конечно, но чем ррох не шутит.

– Верген не такой уж старикан, – справедливости ради напомнила я.

Едва не порезалась об острый, гневный взгляд.

– И по целителям муженёк тебя не возил бы. Вот это никак не вписывается в общую картину.

Рене поменял положение, привалившись к бортику кровати, задел плечом укутанное покрывалом бедро, но не стал отстраняться.

– Я ничего там не ела и не пила из подаваемого отдельно. Да мне и не приносили! На постоялых дворах Верген не отлучался, так чтобы иметь возможность что-то подсыпать в мою тарелку или кружку. И потом… здесь, в замке, я тоже несколько раз теряла память и чувствовала себя плохо, когда Вергена не было. Ты предлагаешь подозревать прислугу в сговоре с хозяином?

Рене дёрнул углом рта, выбил короткий рваный ритм пальцами на собственном колене.

– Слуги-то к тебе без должного уважения, лиро. Ты сама это видишь. Хотя явной слежки я не замечал, и ничего подозрительного, всё же это не твои люди, а мужа. И это мне тоже не нравится.

– Я не могу их заменить.

Рене скупо кивнул, соглашаясь. С минуту пристально смотрел мне в глаза.

– Давай попробуем, – неожиданно предложил он, садясь ровнее.

– Что? Выгнать прислугу и нанять новую? – не поняла я.

– Да нет же! Давай попробуем понять, есть ли яд в твоём организме. Раньше я… раньше это было для меня несложно. Сейчас я очень ограничен в магическом плане, но попытаться надо. Получилось же тогда спеть, хотя разное всё это…

– Ты снова хочешь петь? – нахмурилась я.

– Нет, здесь песни не потребуются. Но я постараюсь услышать, почувствовать.

Я смотрела на него несколько мгновений. В конце концов, что я теряла? Нерешительно кивнула.

– Что от меня требуется?

Опираясь о кровать, Рене поднялся на ноги.

– Просто расслабиться и не бояться.

Он присел рядом, протянул руки ладонями вверх. Как-то всё очень быстро и неожиданно, я не чувствовала себя готовой, но помнила об оставшихся коротких часах.

– Это потребует от тебя много сил? – всё же уточнила я, не забывая, что этих самых сил, физических в том числе, у сыча как раз немного.

– Я не знаю, как это будет сейчас. Говорю же: слепой, глухой и безрукий, – горько усмехнулся вельвинд.

И бережно обхватил протянутые ему ладони, погладил большими пальцами запястья.

– Это тоже нужно для дела? – уточнила я.

– Это нужно мне, – пробормотал Рене и закрыл глаза.

Я притихла, стараясь не мешать; сразу стало ясно, что не стоило отвлекать вопросами. Перевела взгляд с лица Рене выше, оглядела утонувшую в полумраке спальню. Тихо и, несмотря на нахождение в замке Вергена, спокойно. Я должна была беспокоиться о результате вельвиндовых манипуляций, но вместо этого просто наблюдала за происходящим. Дыхание Рене участилось, пальцы плотнее обвились вокруг моих запястий, сам он наклонился ко мне. В неверных отблесках освещения он показался мне утратившим обычную бледность; посидев ещё какое-то время в абсолютной тишине, я почувствовала, что его руки стали горячими.

Он что-то пробормотал на своём наречии, прикусил губу. Я продолжала сидеть тихо, хотя кожу рук начало пощипывать, словно их сунули в горячую на гране терпимости воду. Ожоги, наверное, останутся. Похожие на птичьи когти вреда мне не причиняли: Рене сомкнул свои пальцы так, чтобы острые кончики ногтей не касались кожи. Как он пользовался своей силой прежде, с таким же ощутимым трудом или непринуждённо, не прилагая видимых усилий? Я терпела, не решаясь прервать. Наконец его ресницы дрогнули, давление на мои запястья ослабло. Рене открыл глаза, слизнул выступившую на губе капельку крови, провёл ладонями по блестевшим от пота вискам и тут же опёрся руками о постель, уронил голову.

– Тебе плохо? – испугалась я. – У тебя жар!

– Пройдёт, – прохрипел сыч, опустился ниже, на локти, и выдал отрывистую резкую фразу.

Выругался от души, хотя я не разобрала ни слова. Я вскочила и принесла ему кувшин с водой, придержала его за донышко, давая Рене напиться. Он глотал воду жадно, несколько капель пролилось на распахнутый ворот дедовой рубашки. Сполз обратно на коврик и привалился к моей ноге.

– Я не ощущаю в твоём теле никаких ядов, – через силу проговорил сыч. – Кровь чистая.

– Рене, давай я помогу тебе устроиться поудобнее: попробуй встать, я доведу тебя до дивана, тебе надо прилечь. Ты белый как молоко, хотя только что об тебя обжечься можно было. А я спущусь на кухню, приготовлю укрепляющего отвара, тебе нужны силы… Что?..

– Не уходи, лиро. Обойдусь без отвара, я не настолько плох. Не надо… привлекать лишнего внимания. Посиди со мной, это скоро пройдёт. Ядовитых веществ в твоей крови нет, – повторил сыч.

Я осторожно поставила наполовину опустевший кувшин на прикроватный столик. Помедлив, всё же опустила ладонь на лоб Рене. Уже не такой горячий, он повернул голову, открывая более удобный доступ, и прикрыл глаза.

– Это хорошая новость, – неуверенно произнесла я. – Спасибо тебе, лирэн. Одним подозрением меньше.

На его губах быстро мелькнула мечтательная улыбка и быстро исчезла под усталой задумчивостью.

– Мне не нравятся эти сомнительные поездки и визиты к магам. Не надо больше к ним ездить. Я не знаю, чего добивается твой муж на самом деле, но эти визиты ни на взмах крыла не приблизили тебя к исцелению.

Возразить было нечего. Только Верген обещал, что не бросит попыток.

– Опиши мне подробно, что дают тебе те микстуры и остальные снадобья? – попросил вельвинд, притихший под моей рукой, как большущий нескладный дворовый кошак. Надо было разорвать этот неприличный контакт, убрать руку, но мне казалось, что под моей ладонью его кожа возвращалась к нормальной температуре, израсходованные силы возвращались, и я, коря себя на все лады, медлила.

– Я уже говорила, – нахмурилась я.

– Видел и помню, что с тобой творилось, если вовремя не принять лекарства. Но мне они очень не нравятся. Не понимаю, что не так: по виду и на запах вполне обычные снадобья, горчат тоже как обычные снадобья, но всё же… Дэри, может, тебе попробовать не принимать их?

Я моргнула. Это надо было как следует обдумать. Я молча поглаживала лоб Рене, он тоже взял паузу, набирался сил; не давил и не убеждал, а я вспоминала о предпринимаемых попытках отказаться от зелий и следовавшей за этим злющей лихорадке.

– Я не готова к такому решению прямо сейчас, – нарушила молчание я. – Просто боюсь. Но подумаю, обещаю. Ты-то как сам себя чувствуешь, лирэн?

– Жив и пока что в правильном теле, – усмехнулся сыч. – С удовольствием бы завалился спать как нормальный человек: перинка, подушка, одеяло, но… Так что жалко тратить оставшийся час на сон.

– Я же тебе подарок привезла! – спохватилась я.

Рене с сожалением сел прямее, когда я вскочила и бросилась к обёрнутой блестящей бумагой коробке, отложенной в сторонку, подальше от любопытных глаз.

– Не знаю, правда, любишь ли ты такое, но, как увидела в витрине, сразу вспомнила о тебе.

Брови вельвинда приподнялись в осторожном удивлении. Жестом я предложила ему покинуть не самое удобное место на коврике и переместиться в его кресло. Попыталась помочь дойти, но Рене лишь поморщился и гордо доковылял сам. Я положила гостинец ему на колени, опустилась в соседнее кресло, почувствовала, как краска заливает лицо. Вдруг набор шоколадок показался таким детским, несерьёзным подарком: этому долговязому недоразумению вообще-то лет уже прилично, не ребёнок совсем, а я ему – сладости… Рене между тем нетерпеливо развернул обёртку и снял крышку. Замер, уставившись на аккуратно разложенные в гнёздышки из шёлковой бумаги конфеты, круглые и вылепленные ромбиками, украшенные россыпью орехов и цукатами. Двумя пальцами вытянул одну из конфет и целиком затолкал в рот. Ещё и пальцы облизал, и веки опустил, демонстрируя абсолютное наслаждение моментом. Я тихонько выдохнула: кажется, угодила, порадовала хотя бы немножечко.

– Вкусно, – сообщил он, закончив жевать. – Безумно вкусно. Очень люблю шоколад. Спасибо, Дэри.

Следующую конфету, к сожалению, Рене попробовать не успел, вмешалось заклятье. Я со вздохом закрыла коробку, заверила сменившую человека птицу, что не трону его угощение, и подхватила упавшее на пол пёрышко.

Ранним утром, кутаясь в просторную тёплую шаль, я спустилась вниз и проводила Вергена и сопровождающего его лакея. Прощание было холодным, как неприветливая зимняя темень, и, к счастью, быстрым. А через день, взвесив все за и против, я поделилась с тоскующим в совином тельце вельвиндом решением ещё раз рискнуть и отказаться от приёма зелий. Осталось решить, когда лучше это сделать: дождаться совпадения дней или рискнуть, не дожидаясь обращения Рене.

Глава 10

Осуществила я своё намерение не сразу. Думала, просчитывала риски, искала запасные варианты. То есть прикидывали и искали мы вместе с сычом, и как же мучительно было ждать его следующего явления! Мы высчитывали и общий день, но вычислить его наверняка не представлялось возможным: пауза между обращениями Рене как-то раз затянулась на целых девять дней, потом сократилась до четырёх.

Мы решили всё-таки приготовить необходимые порции для приёма и держать их под рукой, на самый крайний случай. Надеясь, что если и станет совсем плохо, то я успею их выпить. Рене потирал хмурую складку меж бровей, обещал самолично влить в меня зелья, если приступ не удастся перетерпеть, и неважно в каком облике он это сделает, а я некстати представляла, как дрожит от нечеловеческого напряжения в маленьких совиных крылышках стеклянный пузырёк и прятала нервный смех.

– Плохо, что ты настраиваешься на отрицательный результат, – корил меня Рене. – Постарайся не думать о приступе. Верь, изо всех сил верь, что лихорадки не будет, вообще ничего не будет в этот раз, только улучшение самочувствия и прилив сил. Никаких неприятных сюрпризов с памятью, никакого огня в крови. Не притягивай плохое, Дэри, зови только хорошее.

А я много о чём думала. И о том, чтобы подстраховаться и позвать Мейду подежурить возле хозяйки, наказав ей влить в меня подготовленные снадобья, если то самое плохое всё же произойдёт. И об Ализарде. Очень хотелось поделиться с ней нашей задумкой, пригласить в замок .Но я продолжала хранить общие с Рене секреты. Тётушкино беспокойство могло помешать моей авантюре, с неё станется начать отговаривать, взывать к здравому смыслу. А Рене открыто выражал своё недоверие.

– Не надо сюда никакую чуткую и прекрасную дэ-эйну Данвел, лиро, – морщился птиц, по-своему произнося обращение к знатной даме. – Я не отойду от тебя ни на шаг.

И таким взглядом обжигал, что я поспешно отводила глаза, чувствуя, как пылают щёки. Перед тем, как боль заклятья скрутила человеческое тело, Рене успел ухватить мою ладонь, осторожно сжал в своих.

– Всё будет хорошо, лиэре.

Спросить о значении нового слова я не успела. Потом, если не забуду, поинтересуюсь.

Он оставался птицей, когда я пропустила приём лекарств. Как бы не храбрилась, а неизвестность и страх кололи шершавыми иголочками; весь вечер я провела у себя, не способная надолго отвлечься ни чтением, ни работой над новым заказом. Рене, верный своему слову, остался в спальне, вяло поклевал нехитрый ужин и перебрался мне на плечо. Приходила Мейда, в кои-то веки предлагала помочь переодеться ко сну, вызвав мой нервный смешок и недоумение: чувствовала она, что ли, что хозяйка замыслила рискованное? Я отослала её, а сама оставалась в чудовищном напряжении, каждую минуту ожидая расплаты. Но пришла ночь, тихая и звёздная, а кроме незначительной слабости, никаких неприятных сюрпризов не последовало, я быстро уснула, выспалась, отлично запомнила приснившийся сон, в котором неторопливо шла вдоль морского берега, наклонялась за маленькими перламутровыми ракушками, чувствуя босыми стопами влажный белый песок. Хороший сон. Улыбнулась прикорнувшему на краешке одеяла сычику, в виде исключения оставшемуся на время сна в моей постели. Круглые глаза светились надеждой и радостью.

И день прошёл отлично. Рене не отлучался далеко, так и крутился рядом, по коридорам замка ехал на моём плече, провожаемый плотоядным взглядом Шершня. Свежую порцию снадобий я смешивала и ставила на прикроватный столик незадолго до сна, но, к недоверчивой моей радости, они не пригождались. Не верилось, что всё вот так просто, что я отделалась только небольшой общей слабостью, а рука сама тянулась к пёстрым пёрышкам, погладить, успокоить. Новых монет в тайнике за следующие три дня не прибавилось: Рене не покидал Бейгор-Хейл.

Хорошо кончилось в конце четвёртого дня, морозного и солнечного. Ещё днём я гуляла по припорошённому снежком парку, дышала полной грудью, чувствовала себя сильной и здоровой. Листала прихваченную из мужниной библиотеки книгу по основам магии, тренировалась выполнить самое простенькое: вызвать огонь на кончике пальца. Снова, как несколько лет назад, не обращаясь к непробуждённому источнику. Для тех незначительных простеньких фокусов, что я демонстрировала домочадцам в детстве и позже, подругам по пансиону, брать силу из магического источника не требовалось, для заклинаний вполне хватало заученных фраз и точных жестов. Я не помнила, получала ли отклик от магического центра, располагавшегося немного ниже солнечного сплетения. Отец сам проверял меня и утверждал, что я унаследовала дар, но не учил меня им пользоваться, говорил, рановато, всему своё время. Мама показывала, как завивать волосы и придавать коже лица свежий, сияющий вид, но для этих нехитрых действий никакого особенного обращения к силе тоже не требовалось, в нашем доме добрая часть слуг это умела, а никто из них не обладал даром.

Я снова и снова повторяла про себя заклинание, складывала пальцы, вытягивала руку, а фитилёк свечи оставался нетронутым. Сычик наблюдал за моими потугами с нескрываемой грустью.

Сначала пришло головокружение, так резко, что я выронила пособие и вцепилась в подлокотники кресла. Зазвенело в ушах, отрезая от меня все остальные звуки; я заморгала, пытаясь прогнать темноту. Несколько шагов до кровати. Сквозь упавшую на глаза пелену я разглядела подобравшегося сыча и тревогу в его глазищах.

– Одно из двух, Рене: или я перезанималась, или это оно, – пробормотала я, с трудом выдернув себя из кресла.

Превозмогая усиливающуюся слабость, добралась до постели, проверила, на месте ли пузырьки и стакан с разведённым порошком. Сыч перелетел следом, опустился рядом, возле лица. Сил на то, чтобы зажечь магический светильник в изголовье, у меня хватило, даря надежду, что, если это всё-таки приступ, я сумею его преодолеть.

Но на смену головокружению, тошноте и слабости пришёл забытый, но очень знакомый жар, выворачивающий суставы. Я успела дотянуться до простой воды, половину выпила, половину пролила, и упала на подушки. Надо постараться перетерпеть…

Так плохо было только в самый первый раз, когда после прогулки под дождём я подхватила казавшуюся обычной простуду. Болезнь явила себя во всём своём безобразном облике, била жаром и ознобом, головокружение заставляло падать с немыслимой высоты, хотя на самом деле голова не отрывалась от подушки. Поочерёдно терзали тошнота и жажда, но не было сил дотянуться до кувшина с водой. В одурманенном болью и жаром мозгу билась единственная мысль: держаться, переждать приступ, сколько хватит сил терпеть. Мучительно обжигало и сдавливало горло, я царапала кожу в кровь, жалела, что не догадалась подготовить плошку с водой и кусок ткани – невыносимо хотелось приложить к телу холодную влажную тряпицу. Не видела Рене, но чувствовала его присутствие, шелест крыльев. А потом провалилась в тяжёлый сон, где из мрака или потемневших от времени стен проступали жуткие скалящиеся морды. Снова и снова я отворачивалась, но натыкалась на очередной оскал и провал глаз в прорезях маски. Та маска закрывала лицо человека полностью, но кошмары искажали её форму как вздумается. Я пыталась дышать и найти дверь, выбраться из страшной комнаты, непослушные пальцы скребли по плотно подогнанным доскам в поисках ручки, соскальзывали снова и снова, и так мало оставалось в теле сил. Мне бы немного огня в ладонь да сил на бросок, такой, чтобы ни у одной маски не осталось шанса уцелеть, но огонь поглощал меня саму, вместо силы приносил чудовищные мучения.

«Соберись, – приказала я себе, балансируя на острие беспамятства. – Нет никакого подвала с масками на чудовищах. Микстура на расстоянии вытянутой руки, надо дотянуться, и всё прекратится». Надо повернуться на бок и протянуть руку. Всего-то. Тело стало неповоротливым, не слушалось, я не чувствовала рук, но, кажется, много времени спустя преодолела огромное расстояние до стакана. Чувствовала резные грани стекла под пальцами, но не запомнила ни одного глотка, не помнила, как вернула стакан на столик. Голову придавило к подушке, лицом вниз, но лежать так было невозможно, слишком кружилась голова. Не задохнуться бы. Сычик не сможет меня переложить. Не хватало воздуха; надо перевернуться. Надо. Веки перестали подниматься.

Очнулась в темноте, светильники не горели. Кое-как разлепила ресницы, пыталась смотреть перед собой, а вокруг звенела абсолютная тишина. Хотела позвать Рене, но не сумела извлечь ни звука, а потом чуть в стороне возникло тусклое серебристое сияние. Я с трудом повернула голову, осознав себя лежащей на спине, и разглядела сидящую на постели фигуру. Мужскую или женскую? Очень хотелось пить, знобило так, что зубы стучали друг о друга, а обжигающее давление в горле никуда не делось. Сияние приблизилось: надо мной склонилось очень знакомое лицо, и тоска сжала сердце, когда я разглядела абсолютно белые волосы, уложенные короной на голове, ласковую улыбку и очень печальный взгляд.

– Посиди со мной, – беззвучно попросила я. – Мама. Мне очень плохо.

Тонкие полупрозрачные руки погладили пылающее лицо, легли на шею, спустились немного ниже, к источнику изматывающего жара.

– Потерпи немного, ласточка моя. Совсем чуть-чуть, немного осталось.

Её губы не шевелились, во мраке, слегка подсвеченным бледным серебром, мамин взгляд изменился, стал пронизывающим, очень внимательным, ощутимо потянуло холодом. Я вдруг испугалась.

Мама ушла вслед за отцом, в день его казни, не дождавшись своей. Я не видела её тела, лишь раз тайно побывала на её могиле; в моей памяти она оставалась живой, а сейчас её окружал неправильный свет, искажая родные черты. Я хотела сбросить её руки со своего горла, но не могла шевельнуть и пальцем.

– Я… хочу… жить, – просипела я, не в силах отвести взгляда от её лица.

Уголки её губ, когда-то ярких и полных, слабо дёрнулись, или мне привиделось? Тусклый серебряный контур начал таять, а я смотрела и смотрела, как растворялась во мраке последняя слабая искорка, потом, снова оставшись одна, с трудом повернула голову в сторону столика с лекарствами: я приняла их все или пила только из одного стакана? Сердце всё ещё стучало неровно, испуганно. Над изголовьем, излучая мягкий розоватый свет, парил светильник, но я хорошо помнила, что очнулась в полной темноте, не считая призрачного сияния мамы. Зажечь его, будучи в беспамятстве, я никак не могла. Рене..? Где он, кстати? Собравшись с силами, я позвала птицу и краем глаза уловила ответное движение сбоку. Двигаться никак не выходило, жар и полное бессилие; я поняла, что если немедленно не пошевелю хоть пальцем, просто умру. Собрала в кучку остатки отчаяния и упрямства и приподнялась на постели, скосила глаза на прикроватный столик. Все подготовленные ёмкости стояли нетронутыми. Я так и не приняла ни одного, мне это только приснилось?.. Я упала обратно и, кажется, падала очень долго, успев напоследок ощутить на лице смазанное прикосновение птичьих перьев.

Наверное, мама всё-таки забрала меня с собой и там, по первым ощущениям, было неплохо. Лихорадка отступила, те6ло перестал сотрясать озноб, прекратилась жажда. И никаких жутких масок и скалящихся морд. Со всех сторон окутывало тепло, ничуть не похожее на объятия одеяла, в которое я завернулась в начале приступа. Еле слышный, повторяющийся звук заставил меня напрячь слух, и спустя некоторое время он оформился в тихие, полные безысходной тоски слова на незнакомом языке. Почему-то именно чужая речь убедила в том, что на тот свет я ещё не отправилась. Я пошевелилась и поняла, что положение тела не самое удобное, но было так тепло, что готова была потерпеть ещё. Не с первого раза получилось открыть глаза.

Сквозь мутную пелену я разглядела осунувшееся, несчастное лицо Рене, сильно отросшие тёмные пряди волос, почти касающиеся моего лба. Я лежала на его руках, он то гладил меня по лицу, то склонялся совсем низко, касался губами горячих висков. И тихо говорил что-то на своём наречии, из всего потока я разобрала только «лиро» и своё имя. У него были восхитительно прохладные ладони, а я после пережитого была слабее новорожденного котёнка и позволила себе ещё одну недозволительную слабость: не прогонять, не просить, едва очнувшись, соблюдать положенную дистанцию.

– Дэри, – позвал Рене, переходя на логнос. – Прости меня, ласточка. Я не должен был подвергать тебя такому риску. Дай мне в морду, посади в корзинку… Вытащи все перья из этого чучела, заслужил. Только вернись, пожалуйста.

Не осталось сил цепляться к «ласточке», я вдохнула пахнущий горькими лекарствами воздух. Зрение понемногу прояснялось, позволяя разглядеть и проступившую на лице Рене щетину, и поблёскивающий на шее кулон. Щетина смутила меня сильнее всего: сколько же времени прошло?

– Долго всё это длилось? – с трудом ворочая языком, спросила я.

– Рассвет скоро.

Всего одну ночь. Я думала, больше. Но… рассвет? В это время суток вельвинд обычно становился птицей.

– Мне показалось, ты почти умерла, – прошептал Рене, пряча глаза. – Столь сильного проявления недуга я не видел; ты бредила и не могла взять в руки стакан с зельем.

– А как тогда..?

Я приподнялась, заглянула через плечо Рене, увидела пустые склянки и пузырьки.

– Я тебя напоил, сразу же, как сумел обернуться. Прости, лиро. Это дурацкое тело совы не способно удержать даже самый маленький пузырёк. Так боялся опоздать… Тебе лучше?

Я завозилась, садясь поудобнее, а вельвинд не спешил отстраняться, продолжал гладить по волосам. Получается, мне привиделась не только мама, но и некоторые собственные действия, которых в реальности так и не случилось.

– Вроде жива, – объявила я, чувствуя, что и противное головокружение оставило.

Как же хорошо-то!

– Нельзя останавливать приём зелий, – с сожалением признал сыч. – Без них ты действительно умираешь. Прости, ласточка, что заставил пройти тебя через этот кошмар.

А мне с каждым вдохом становилось легче.

– Всё хорошо, Рене. Ты не виноват. Экспериментировать больше не будем, надо вернуться к начальному плану: собрать деньги на побег и найти понимающего в таких вещах мага.

Как обычно, только на словах было легко.

Я ждала в гости Ализарду, а ещё, посоветовавшись с Рене, который после неудачного эксперимента с зельями не считал себя вправе давать мне какие-либо советы, зашла с другой стороны. Неделя за неделей, я понемножечку уменьшала дозировку лекарств. В первые разы было страшно, но вместо уводящих в беспамятство и бред приступов я становилась вялой и слабой, вместо привычной активности валялась в постели и читала книги. Через некоторое время слабость прошла, а я, к маленькой своей радости, обнаружила, что и уменьшенные порции микстур и порошков дают свой результат.

К ежедневным заботам и занятиям добавилось новое: я во что бы то ни стало вознамерилась освоить хотя бы несколько базовых магических действий. Каждый день я отводила время для тренировок, мучила голосовые связки определённым образом произносимыми звуками, училась создавать намерение, складывала пальцы в затейливые жесты. Намерение получалось, остальное не очень, но я не сдавалась. Сыч одобрительно улыбался. В самый первый урок, который он застал в человеческом облике, Рене подхватил заклинание, пробуя его на слух, мотнул головой и сказал что-то на нари, вытянул руку ладонью вверх, лодочкой сложил три пальца. Я наблюдала, затаив дыхание. Несколько секунд ничего не происходило, а потом центральная в тройном подсвечнике свеча вспыхнула робким огоньком. Я едва не взвизгнула, повернулась к недоверчиво улыбающемуся птицу.

– Это такие крохи, лиро, – ответил он на поток моих поздравлений и радостной восторженности. – Этому и без дара в крови можно научиться. Но… я рад, что хоть такой огонёк выходит. Пригодится.

А мне и такая кроха пока не давалась. Рене в этих занятиях помогал чем мог.

Лиз узнала для меня примерную стоимость «ключа»: имеющейся у меня суммы не хватало и на половину, а ведь не только на артефакт нужны средства. Да, тётя обещала добавить и свои, но у неё тоже не было больших денег. Как бы ни жаждала я вырваться на свободу, но беззастенчиво пользоваться незначительными средствами Лиз было совестно, и я нечасто принимала от неё финансовую помощь.

Тётя приехала в конце зимы, как всегда, лёгкая, свежая и прекрасная. Рене в дни, пока она гостила в родовом замке, изображал отъявленного буку, что сычом, что человеком: он рассчитывал провести вечер со мной, тогда как я посвящала всё время дорогой гостье. И, пока тётушка развлекала меня долгой увлекательной беседой за ароматным горячим чаем, вельвинд в одиночестве постигал имперское письмо, заедая это самое одиночество любимыми сухофруктами и орехами, и сидел в моей спальне тихо, как мышь под веником. Яола пожаловалась, что я совсем перестала пускать служанок к себе, препятствуя положенной уборке и смене белья. Я только фыркнула насмешливо, а поднявшей брови тёте указала, что в Бейгор-Хейле и без моей спальни полно помещений, из которых необходимо регулярно вытряхивать пыль и гонять паутину. Ализарда, выразительно посмотрев на экономку, согласилась, а я про себя облегчённо выдохнула. Надо, пожалуй, иногда звать Мейду, раз уж та так рвалась исполнять свои обязанности. Незачем вызывать лишние подозрения, тем более что мы более-менее уже знали, в какие моменты птиц оборачивается человеком.

Лиз отдала деньги за проданные картины: золотой и несколько верингов. Я вздохнула.

– Давай увеличим цену за мои работы?

Ализарда нахмурила изящные брови, спохватилась, расслабила лицо, погладила убежавшую морщинку, с сомнением посмотрела на меня.

– Не отпугнёт ли это покупателей, ласточка?

– Ты сама говоришь, что спрос есть. Заказы есть; в прошлом месяце я не вылезала из мастерской, успела сделать на две картины больше. Мне кажется, купят и за большие деньги.

Лиз сделала глоток чая, элегантно вернула чашку на блюдечко.

– Я попробую просить больше. Привлеку сокрушительную силу данвеловского обаяния, – кивнула Лиз и обворожительно улыбнулась.

Вот и славно.

– Кстати, Дэри: поговаривают, что на дорогах Бейгора стало неспокойно.

– Разбойничьи нападения? – ахнула я.

Тётя в день приезда заверила, что добралась хорошо, лошади попались выносливые и быстрые, в пути никаких проволочек и неприятностей не произошло. Тогда что же, приукрасила действительность?

– И да, и нет! Мне, к счастью, посчастливилось проделать весь путь в относительном комфорте и безопасности, а вот обоз, проходивший мимо Дасса, говорят, подвергся ограблению. Но такому… странно незначительному. Товары не тронули, только у одного из охранников стянули деньги, представляешь? И всё!

Я моргнула, чувствуя, как заползает под рёбра холодок.

– Кошель с золотом? – уточнила я, старательно удерживая лицо.

– А вот этого не поняла. Болтали разное на постоялом дворе, пока я ужинала. То ли весь кошель, то ли вообще всего несколько монет. Во время игры в кости на привале, мол, охрана расслабилась, потеряла бдительность. И знаешь, кого называют вором? Это самое нелепое! Птицу!

Я с трудом удержала чашку в руках. Поставила на столик, чудом не расплескав.

– Кого?!

– Какую-то птицу, то ли сову, то ли ястреба! Болтали, что птица непростая, выдрессированная или околдованная каким-то незарегистрированным магом, слушается его, ворует для него.

Я провела ладонями по обтянувшей колени ткани юбки, разглаживая её. Смотрела, не отрываясь, на Ализарду.

– Почему незарегистрированным?

– Потому что явно из разбойничьей шайки! Что честному человеку, владеющему даром, делать в разбойниках? Честный маг не стал бы учить птиц грабить!

– А что, это не единственный случай? – изобразила любопытство я.

Спокойно, Гердерия. Очень спокойно, дыши, не суетись, не выдавай себя.

Тётя развела руками.

– В том-то и дело, что нет. Я не поверила, что за бред: грабежи при помощи каких-то птиц? Это неудобно и слишком мелко. Грабят обычно иначе. Наводят сонные чары, к примеру. Ох, ласточка, не бледней так! Со мной всё в порядке, я путешествую очень осторожно… Но на постоялых дворах упоминали похожие случаи, и все объединяет появление птицы и мелкое воровство. То у зазевавшегося торговца монеты утащит, то у трактирщика. И поймать никак нельзя! Возникала будто ниоткуда и так стремительно исчезала, что даже камень вслед метнуть не успевали.

Я вздрогнула. Ох, Рене…

– Ястреб или сова? – медленно переспросила я.

Тётя досадливо сморщила точёный носик.

– Я всего лишь передаю подслушанные слухи, Дэри. Самой любопытно.

Сравнению с ястребом мой безобидный и мелкогабаритный сычик, наверное, даже порадовался бы. Когда я вернулась к себе, по каминной полке грустно топтался сычик. Не выдержала, подхватила этот тёплый пернатый комочек на руки.

– О тебе начали говорить, чудо ты в перьях, – обеспокоенно проговорила я, почёсывая маленькое крыло.

Сыч прижмурил яркие глазищи. Я передала разговор с Ализардой, поделилась своим страхом. Рогатка, камень, магический импульс, стрела, что могла оказаться стремительнее взмаха птичьих крыльев – отчаянному воришке могло грозить всё. Я просила его прекратить на время, пока не улягутся разговоры. Сыч промолчал, но улетел в ночь, оставив меня одну. На столе, в тетради для упражнений, я обнаружила набросок, сделанный неуверенными штрихами, но вполне умело: оказывается, Рене умел рисовать. Лицо в обрамлении распущенных прядей волос очень походило на моё, только улыбка на более полных, чем у меня, губах, другая: нежная, светлая. Мне кажется, я так не умела. Разучилась. Я убрала книги и бумагу в ящик комода и легла спать.

Ализарду проводила утром четвёртого дня; до её отъезда мы снова услышали о странных нападениях птицы. Молочник, привозивший на кухню молоко и яйца, охотно поделился с Рутой новой порцией сплетен, в которых фигурировал гигантских размеров филин, быстрый и ловкий, явно заколдованный: ни стрела его не взяла, ни выпущенный сильной рукой камень. Добравшийся до наших ушей слух заставил Ализарду ахнуть, а меня напрячься. Расставалась с тётей я неохотно и через силу.

Ещё раз заговорила с Рене, дождавшись его обращения, о необходимости взять на некоторое время паузу, не таскать деньги. Был вечер, его привычное время, и, несмотря на холодный ветер и падающую с неба сухую мелкую снежную крупу, мы гуляли на галерее, частично защищавшую наши головы от снега. Сыч резко замотал головой.

– Поверь, я действую осторожно, успеваю убраться подальше до того, как самые быстрые потянутся к оружию.

– А если среди путников и постояльцев маги? Что ты можешь противопоставить на случай беззвучного заклинания?

– Дэри… – Рене подошёл близко, протянул руку к лицу, и я не успела отшатнуться: прохладные пальцы погладили мою щёку. – Я такое чувствую. Текущую по каналам силу. Сначала не было, но сейчас могу. Не волнуйся за меня. Хотя, должен честно сказать, мне приятно твоё беспокойство. Хоть так.

Я подавила желание стукнуть его кулаком в грудь.

– Но направление полётов изменить надо, – завершил свою мысль Рене. – У тебя карта есть?

Ответом на мои страхи стало изменение маршрута: во всяком случае сыч заверил, что в окрестностях Дасса и Санары в ближайшие недели появляться не будет. Расположение ещё нескольких населённых пунктов я показывал ему и на карте, и давала собственные пояснения, ужасаясь тому, как быстро необходимость в деньгах сделала меня не самой законопослушной дэйной. И Рене начал пропадать на несколько дней, заставляя меня с ума сходить от тревоги. А он мог не появляться в замке три, а то и четыре дня. Я взывала к здравому смыслу, ругалась и с птицей, и с человеком, но птиц только быстро верещал что-то в ответ, не самое покладистое, судя по звукам, а человек прижал к себе и уткнулся носом в высоко собранные волосы.

– А если ты не успеешь к обороту вернуться в замок?!

– Ну и не успею, – упрямо вздохнул Рене, разжав объятия, из которых я стремилась поскорее выбраться. – Лиро, это всего пара часов, выкручусь как-нибудь. Если в поле или лесу, вообще отлично.

– А если в городе, прямо на улице?!

– Значит, на улице. Ну не убьют же! Самое страшное, что может случиться – арестуют и оттащат в темницу. Из которой, опять же, спустя пару часов я исчезну.

Я поражалась его беспечности. Нет, упрямому безрассудству.

– Но ты голый, Рене!

Вельвинд демонстративно оглядел рубашку и штаны, которые я успела худо-бедно подогнать по его долговязой фигуре. Теперь одежда не болталась на нём морским парусом.

– Да, в наготе есть ряд неудобств, – подняв бровь, вежливо согласился он. – Благородные дамы визжат и падают в обморок, пачкая в уличной пыли прекрасные наряды, благородные господа…

– Хватит паясничать, лирэн! – рассердилась я.

– Я выкручусь, если такой конфуз всё-таки случится в неудобный момент. Прежде всего, я стараюсь рассчитать время так, чтобы оборот не застиг меня в людном месте.

Я не смогла его переспорить. Но разговор вдруг навёл на мысль, которая должна была прийти в мою голову раньше, много раньше! С досады на собственную несообразительность я с силой хлопнула ладонью по столу, отбила руку и долго сидела, баюкая её, пока не унялась боль. Сычу нужна зачарованная одежда, хотя бы один комплект для начала. Такую одежду носили оборотни, избегая появления голышом. Если заказывать такую у мага с соответствующим даром, пришлось бы выложить кругленькую сумму за одни только вплетённые в ткань чары, но, я знала, такие вещи можно было приобрести и поношенными, в лавках готового платья, например. В Риагате наверняка есть подобные магазины.