Глава 1. Перо для добровольной смерти

— Подпишите здесь, леди Морр.

Перо положили передо мной так бережно, будто это был нож, которым мне предстояло самой перерезать себе горло.

Я смотрела на него несколько секунд, не понимая, почему у ножа нет лезвия.

Потом поняла, что не понимаю вообще ничего.

Не понимаю, где нахожусь. Почему воздух такой холодный, что каждый вдох царапает горло. Почему под пальцами не гладкая поверхность стола переговорной, где ещё час назад — или минуту? — я спорила с судьёй о временной опеке, а чёрный камень, прожиленный серебром, будто застывшая ночная река.

Не понимаю, почему передо мной сидят незнакомые люди в тёмных мантиях.

Почему на моей левой руке — широкий браслет из чёрного металла.

Почему он пульсирует.

И почему мужчина напротив смотрит на меня так, словно уже похоронил и теперь жалеет только о том, что земля оказалась недостаточно тяжёлой.

— Леди Морр, — повторил голос справа. Сухой. Старый. Без раздражения, без сочувствия. Голос человека, который за жизнь произнёс слишком много приговоров и научился не различать лица. — Процедура не требует ваших раздумий. Только подписи.

Я медленно подняла глаза.

Мужчина справа был худым, бледным, с бесцветными волосами, зачёсанными назад. Его мантия казалась не тканью, а продолжением серой кожи. Перед ним лежала узкая пластина — не бумага, нет. Пепельно-чёрная, матовая. По ней ползли строки, выжигаемые изнутри тусклым серебром.

Слова шевелились.

Я моргнула.

Строки всё равно шевелились.

«Галлюцинация, — сухо подумала я. — Либо инсульт. Либо меня всё-таки добили после заседания».

Последнее, что я помнила, — запах дешёвого кофе в коридоре суда. Плач женщины у окна. Детский рюкзак с динозавром, оставленный на лавке. Мой собственный голос, сорванный почти до шёпота:

«Ваша честь, возвращение ребёнка отцу до окончания экспертизы создаёт прямую угрозу…»

А потом — свет фар. Удар. Чьё-то лицо за стеклом. Кровь во рту.

И вот теперь — каменный зал, чужие люди, перо, которое все почему-то ждали, что я возьму.

Я не взяла.

— Что я должна подписать? — спросила я.

Мой голос прозвучал неправильно.

Ниже, мягче. С хриплой усталостью, которой во мне не было. Я дёрнулась, и браслет на руке сжал запястье так резко, что я едва не вскрикнула.

Мужчина напротив не пошевелился.

Он был высоким даже сидя. Широкие плечи, чёрный мундир без единого лишнего украшения, тяжёлая военная осанка. Волосы тёмные, почти чёрные, у виска — серебряная прядь. Лицо красивое, но не тем безопасным образом, от которого влюбляются девочки. Скорее так, как бывает красив обломок скалы над пропастью: смотришь и сразу понимаешь, что падение будет долгим.

Глаза у него были серебряные.

Не серые. Не светлые. Именно серебряные, с тонким холодным блеском, будто внутри них лежал металл.

Он смотрел на меня без ненависти.

И это было хуже.

Ненависть — чувство живое. Горячее. В ней есть связь.

А в его взгляде была уже вынесенная мера наказания.

— Забавляться поздно, Элиса, — сказал он.

Имя ударило в висок.

Элиса.

Не Вера.

Я сжала пальцы на краю стола. Ногти оказались длиннее, чем должны были. Кожа — слишком белой. Тонкой. На безымянном пальце темнел след от кольца, но самого кольца не было.

— Я спросила, что должна подписать, — повторила я, медленнее.

Старик справа слегка наклонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Добровольное согласие на расторжение брачного договора с домом Морр, — произнёс он. — Добровольный отказ от защиты рода. Добровольный отказ от имущественных притязаний. Добровольный отказ от права проживания в Моррхолле. Добровольный отказ от обращения к родовой памяти. Добровольное признание основания для стирания имени.

Я услышала только одно слово.

Добровольный.

Оно повторялось слишком часто.

Так пишут документы, которые потом невозможно оспорить.

Тело было чужим, мир — невозможным, но привычка включилась быстрее страха. Я автоматически опустила взгляд к пепельной пластине. Строки всё ещё дрожали, но теперь среди чужих завитков начали проступать отдельные понятные слова. Не перевод — скорее смысл, вдавленный прямо в сознание.

«Я, Элиса Морр…»

«без принуждения…»

«в здравом уме…»

«не имею претензий…»

«признаю…»

«отказываюсь…»

«стирание…»

Холод прошёл по позвоночнику.

Это был не развод.

Это была аккуратная юридическая могила.

— Нет, — сказала я.

Старик моргнул.

Один из мужчин у стены тихо втянул воздух. Где-то позади хрустнула ткань.

Серебряные глаза напротив сузились.

— Что вы сказали? — спросил он.

Я подняла голову.

— Я сказала: нет. Я не подпишу документ, в котором шесть раз указано, что я действую добровольно, при том что вокруг меня сидят… — я быстро пересчитала взгляды, оружие, мантии, — минимум девять свидетелей моего давления.

— Давления? — Мужчина напротив произнёс это слово ровно. Даже слишком ровно. — Вы пришли сюда под охраной только потому, что в последний раз попытались разбить зеркало и перерезать себе руку его осколком.

Информация вспыхнула в голове чужим болезненным обрывком.

Зеркало. Крик. Чёрное платье. Женщина в отражении — я и не я. Серые глаза, пепельные волосы, бледное злое лицо. Кровь на ладони. Чей-то голос за дверью: «Пусть хоть умрёт, лишь бы до слушания дожила».

Я медленно вдохнула.

Хорошо.

Значит, прежняя владелица тела была не в лучшем положении. Возможно, ещё хуже, чем я думала.

— Тем более, — сказала я. — Если у женщины зафиксирована попытка самоповреждения, любые документы о добровольном отказе от имущества, статуса и защиты должны быть отложены до освидетельствования её состояния.

Старик уже не скрывал интереса.

— Вы внезапно вспомнили основы договорного права, леди Морр?

— Видимо, ударилась головой в удачное место.

Молчание стало плотнее.

Мужчина напротив медленно положил ладонь на стол.

На его пальцах не было перстней. Только тонкие тёмные линии на коже — будто под ней тлели угли.

— Сайрус, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Продолжайте процедуру.

Так. Старик — Сайрус.

Сайрус едва заметно наклонил голову.

— Лорд Морр, без подписи процедура перейдёт в принудительную фазу. Это займёт время и потребует отдельного постановления Академии.

Лорд Морр.

Мой муж, подсказала чужая память.

Палач, уточнила она же.

Рейнар.

Имя возникло резко, как вспышка боли. Рейнар Морр. Чёрный дракон Севера. Глава дома. Муж. Не мой — её. Элисы.

И ещё одно имя, совсем другое, светлое, от которого в груди чужого тела поднялась тошнота.

Серафина.

Я зацепилась за край стола сильнее.

Рейнар заметил. Его взгляд скользнул к моим пальцам, потом обратно к лицу.

— Вы не выиграете время, — сказал он. — Не сегодня.

— А мне не нужно выигрывать время. Мне нужно понимать, что именно я подписываю.

— Ложь.

Слово упало между нами, как камень.

— Простите?

— Вы прекрасно понимаете. Вы всегда понимали документы лучше, чем людей. Поэтому и прятались за ними, когда разрушали мой дом.

В груди шевельнулось что-то чужое. Не вина. Не совсем. Скорее привычная боль от удара в старое место. Элиса знала этот голос. Знала, как он звучит, когда Рейнар Морр говорит тихо. Знала, что после такого тона слуги старались не смотреть в глаза.

Я не знала.

И потому не опустила взгляд.

— Если вы хотите обвинить меня в чём-то конкретном, лорд Морр, формулируйте.

У него дёрнулась скула.

Сайрус чуть подался вперёд, будто наблюдал редкий юридический эксперимент.

— Конкретно? — Рейнар усмехнулся. Без радости. — Хорошо. Измена. Подлог хозяйственных счетов. Попытка вывезти из замка родовые украшения. Шантаж лекаря. Угроза служанке. Нарушение траурного запрета. И, если бы я мог доказать, — его голос стал ниже, — участие в смерти моей первой жены.

Серафина.

Имя снова царапнуло изнутри.

За моей спиной кто-то тихо всхлипнул.

Я обернулась слишком резко. Мир качнулся, в глазах потемнело, но я успела заметить тяжёлую ширму из тёмного дерева в углу зала. За ней — движение. Маленькая рука, сжавшая край ткани. Белый рукав. И сразу — другая рука, постарше, жёстко отдёрнувшая ребёнка назад.

Дети.

Слово не прозвучало, но я поняла.

Рейнар тоже понял, куда я смотрю.

— Не смейте, — сказал он.

Тихо.

Вот теперь в его голосе была ненависть.

Настоящая.

— Они здесь? — спросила я.

— Это не ваше дело.

— Если документ затрагивает моё право проживания, защиту рода и, возможно, опекунский статус, то это моё дело.

— У вас нет опекунского статуса.

— Тогда почему ребёнок присутствует при процедуре?

Сайрус впервые отвёл взгляд.

На одну секунду.

Но мне хватило.

В любом мире судьи одинаковы: когда они уверены в процедуре, они не смотрят в сторону.

Я медленно повернулась к нему.

— Кто представляет интересы детей?

Сайрус сложил пальцы.

— Наследники дома Морр находятся под защитой главы рода.

— То есть их отец одновременно сторона конфликта и единственный представитель их интересов?

— Лорд Морр не является стороной конфликта. Он глава рода.

— Удобно.

Рейнар поднялся.

Не резко. Не театрально. Просто встал — и зал стал меньше.

За окнами, если это были окна, метнулась тень. Огромная. Крылатая. На миг каменные стены дрогнули от далёкого глухого удара, будто где-то за облаками повернулось чудовище.

Я заставила себя не отшатнуться.

Рейнар смотрел сверху вниз.

— Вы семь лет не вспоминали о моих детях иначе как для того, чтобы причинить боль их матери после смерти и мне — после неё. Не произносите это слово так, будто оно вдруг стало вам понятно.

Семь лет.

Дети. Мёртвая первая жена. Ненавидимая вторая. Развод. Стирание имени.

Всё складывалось в картину, но слишком быстро, слишком грубо, будто кто-то бил меня фактами по лицу.

И всё же в одном я была уверена.

Документ, который лежал передо мной, был ловушкой.

А ребёнок за ширмой плакал не из-за формальности.

Я посмотрела на перо.

Чёрное, тонкое. На кончике — серебряная капля. Не чернила. Что-то гуще.

Кровь?

Конечно.

Почему бы и нет.

— Леди Морр, — произнёс Сайрус. — Последний раз предлагаю вам подписать добровольно. В противном случае отказ будет зафиксирован как продолжение недобросовестного сопротивления воле главы рода.

Я почти рассмеялась.

Недобросовестное сопротивление.

Вот оно. Родное. Бюрократическое. Даже в мире с драконами кто-то обязательно придумает формулировку, в которой насилие будет выглядеть как пункт регламента.

Я взяла перо.

Рейнар не изменился в лице, но за его спиной один из свидетелей расслабил плечи.

Рано.

Я наклонилась к пластине и аккуратно положила перо поперёк строк.

Не подписала.

Перечеркнула пустое место для подписи одной ровной линией.

Пластина вспыхнула.

Браслет на моей руке сжал запястье так, что из глаз брызнули слёзы. Боль была острой, живой, почти разумной. В кожу вползли тонкие серебряные трещинки.

За ширмой снова всхлипнули.

Девочка.

Теперь я была уверена: девочка.

Я подняла голову. Говорить было трудно, но я говорила. В судах это главное — говорить, пока тебя не заставили замолчать.

— Я, Элиса Морр, отказываюсь подписывать добровольное согласие до предоставления полной копии брачного договора, оснований стирания имени, перечня имущественных последствий и документов, подтверждающих, что интересы несовершеннолетних наследников не затрагиваются данной процедурой.

Сайрус побледнел.

Совсем немного. Но я увидела.

Рейнар сделал шаг ко мне.

Воздух вокруг него потемнел, будто тень легла не от тела, а изнутри. На миг мне показалось, что за его плечами раскрылись огромные чёрные крылья — не настоящие, нет, но зал всё равно наполнился запахом дыма и холодного железа.

— Вы не имеете права, — сказал он.

Я сжала больную руку в кулак.

— Тогда докажите.

И тут за ширмой раздался уже не всхлип.

Короткий испуганный вдох.

Ткань дрогнула. На пол, медленно кружась, выпал лист.

Не лист — плотная карточка с детским рисунком.

Чёрный дракон.

Клетка.

И маленькая фигурка за прутьями.

Сайрус резко повернул голову.

Рейнар застыл.

А я, сама не понимая почему, спросила:

— А детей тоже вычеркнете из протокола или только меня?

В зале стало так тихо, что я услышала, как треснул браслет на моей руке.

Глава 2. Муж, который уже похоронил меня

Меня заперли в комнате, которую замок, кажется, тоже считал временной камерой.

Дверь за моей спиной закрылась без щелчка — не ключом, не засовом, не привычным человеческим способом. Просто камень вокруг косяка на миг потемнел, по нему прошла тонкая серебряная жилка, и воздух стал плотнее.

Я всё равно подошла и дёрнула ручку.

Разумеется, не открылась.

— Великолепно, — сказала я пустой комнате. — Новый мир, драконы, магический развод и незаконное удержание без протокола. День насыщенный.

Голос прозвучал слишком спокойно. Это было хорошо. Пока я шутила — пусть даже про себя, пусть даже почти истерически, — значит, ещё держалась.

Комната была большой и холодной, но не бедной. Скорее наоборот: тёмные деревянные панели, высокое окно, тяжёлые шторы цвета старого вина, камин с чёрной решёткой, на которой не было огня. У стены — кровать под серым пологом. На туалетном столике — зеркало, накрытое тканью.

Я посмотрела на него и не сразу решилась подойти.

После всего, что успела вспомнить об осколках и крови, зеркало казалось не предметом, а свидетелем.

Но хуже неизвестности могло быть только бездействие.

Я сорвала ткань.

Из зеркала на меня посмотрела женщина, которую я не знала.

Пепельно-русые волосы, растрёпанные после суда. Серые глаза — холодные, узкие, немного припухшие, будто эта женщина слишком долго плакала, а потом слишком долго делала вид, что не плакала никогда. Тонкое лицо. Красивое, если смотреть со стороны. Неприятное, если знать, что к нему уже привыкли относиться с ненавистью.

Я коснулась щеки.

Женщина в зеркале повторила движение.

— Элиса Морр, — прошептала я.

Имя отозвалось болью под рёбрами.

Не моей.

В памяти вспыхнуло: зал с портретами. Голоса. Женщины в чёрном шепчутся за веерами. «Вторая жена». «Как быстро он привёл новую». «На месте Серафины я бы из могилы встала».

Другая вспышка: детский плач за закрытой дверью. Мужской голос — Рейнар? — коротко бросает: «Уведите её». И я — нет, не я, Элиса — стою посреди коридора в светлом платье, а на подоле тёмное пятно. Вино? Кровь? Лекарство?

Картинка исчезла.

Меня качнуло. Я ухватилась за край туалетного столика.

Браслет на левой руке вдруг сжался.

Не сильно, но предупреждающе.

Я подняла руку к глазам.

Чёрный металл, гладкий на первый взгляд, был испещрён тончайшими прожилками. Они то гасли, то вспыхивали, будто внутри браслета билось сердце. На коже вокруг уже проступили серебряные трещинки — тонкие, почти красивые, если забыть, что они причиняли боль.

Брачный браслет.

Символ защиты.

Или поводок.

Я попыталась снять его. Металл стал ледяным, и пальцы тут же онемели.

— Поняла, — выдохнула я. — Не снимается. Очень неожиданно.

На столике лежала щётка для волос, флакон духов, несколько шпилек и тонкий ножик для писем. Ножик я взяла сразу. Лезвие было коротким, почти игрушечным, но лучше, чем ничего.

Потом подошла к окну.

За стеклом — ночь. Северная, тяжёлая, глубокая. Вдали поднимались чёрные башни, обрезавшие небо, и между ними горели редкие огни. Ни города, ни улиц. Только камень, снег и ветер. Где-то далеко, за стенами, протяжно заревело что-то огромное.

Звук прошёл сквозь грудную клетку.

Я застыла.

Дракон.

Разум всё ещё пытался предложить альтернативы. Самолёт. Гром. Сирена. Что угодно.

Но тело Элисы знало.

Дракон.

И знало другое: в этом доме драконов боялись даже те, кто носил их кровь.

Я опустила штору.

Нужно было мыслить. Не верить. Не не верить. Не искать объяснения, которые всё равно не помещались в голову.

Мыслить.

Факты.

Первое: я умерла или почти умерла в своём мире.

Второе: очнулась в теле Элисы Морр, жены лорда Рейнара Морра.

Третье: Элису ненавидят.

Четвёртое: её пытаются развести и стереть из рода через документ, оформленный как добровольный отказ.

Пятое: в деле есть дети.

На пятом пункте внутри всё неприятно сжалось.

Я увидела не девочку за ширмой, а другой коридор. Обычный, земной. Линолеум. Белые стены. Женщина в дешёвом пуховике сидит на лавке и сжимает детскую шапку.

«Вы же обещали, что его не отдадут сегодня».

Я тогда не обещала. Юристы не обещают. Мы говорим: «будем добиваться», «подадим ходатайство», «попросим суд учесть обстоятельства».

Но ребёнка всё равно отдали.

А через три месяца мне позвонили.

Я резко отвернулась от окна, будто от прошлого можно было уйти движением плеч.

Нельзя.

Особенно когда оно уже нашло тебя в другом мире.

На столе у камина стоял кувшин с водой и кубок. Я налила, понюхала, помедлила и всё-таки выпила. Если бы меня хотели отравить, в зале было достаточно возможностей.

Вода была ледяная. Почти сладкая.

Я сделала второй глоток — и услышала шаги за дверью.

Медленные.

Тяжёлые.

Не стража. Стража ходит иначе: равномерно, служебно, стараясь стать частью коридора.

Этот человек не старался быть незаметным.

Воздух у двери потемнел. Серебряная жилка на косяке вспыхнула и погасла. Ручка повернулась сама.

Я успела спрятать ножик для писем за складками платья.

Рейнар Морр вошёл без стука.

Конечно.

Такие мужчины никогда не стучат в комнаты женщин, которых уже приговорили.

Он остановился у порога и не сразу заговорил. Чёрный мундир был расстёгнут у горла, но от этого он не казался менее официальным. Скорее наоборот: будто суд закончился, свидетели ушли, и теперь остался настоящий приговор — без протокола и права обжалования.

— Сядьте, — сказал он.

Я стояла у окна.

— Нет.

Его взгляд скользнул по мне. Не оценивающе. Проверяюще. Как по документу с подозрительной подписью.

— Вам нравится испытывать моё терпение?

— Не знаю. Я ещё не видела доказательств, что оно у вас есть.

На секунду в комнате стало совсем тихо.

Потом уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка. Почти презрение.

— Это новая игра?

— Предпочитаю слово «позиция».

— У вас нет позиции, Элиса. Есть только отсрочка.

Имя снова ударило в виски. Но теперь я была готова.

— Любая отсрочка имеет причину.

— Причина проста. Сайрус Орвен любит процедуры больше, чем справедливость. Он не позволит мне стереть вас без второй печати, если вы отказались подписать добровольно.

— Значит, Сайрус Орвен умнее, чем выглядит.

— Не обольщайтесь. Он не на вашей стороне.

— А у меня есть сторона?

Рейнар промолчал.

И это молчание было ответом.

Он прошёл в комнату, не спрашивая разрешения, и остановился у камина. Огня там не было, но тени всё равно дрогнули, будто вспомнили, как должны вести себя рядом с ним.

— Зачем вы заговорили о детях?

Вот оно.

Не договор. Не отказ. Не оскорбление процедуры.

Дети.

Я медленно поставила кубок на стол.

— Потому что они были за ширмой.

— Это не ответ.

— Для начала вполне.

— Эриан и Мира не имеют к вам отношения.

Имена.

Сын и дочь.

Эриан. Мира.

Что-то внутри чужой памяти откликнулось на второе имя острой, почти физической болью. Маленькие пальцы. Белые волосы. Дверь, закрывающаяся перед лицом. «Не пускайте её к ребёнку».

Я удержала лицо.

— Тогда почему один из них присутствовал при процедуре моего стирания?

— Не вашего. Имени Элисы Морр.

— Пока я в этом теле, разницы для процедуры нет.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на неизвестном языке.

Слишком буквально.

Я поняла ошибку на полсекунды позже.

Рейнар сделал шаг ко мне.

— Что вы сказали?

Сердце ударило в горло.

Спокойно.

Не объяснять. Не оправдываться. Не рассказывать мужчине, который хочет тебя стереть из рода, что ты вообще-то из другого мира и заняла тело его ненавистной жены.

— Я сказала, — медленно произнесла я, — что пока вы называете меня Элисой Морр, все последствия касаются меня. Включая стирание.

Он остановился, но взгляд не смягчился.

— Вы всегда умели выкручиваться.

— А вы всегда предпочитали приговор до разбирательства?

Тень за его плечами шевельнулась.

Мне показалось, что воздух пахнул дымом.

— Осторожнее.

— С угрозами или с выводами?

— С детьми.

Тут голос у него изменился.

Не стал громче. Не стал мягче.

Просто из него ушёл металл и остался камень.

— Не используйте их. Ни сейчас. Ни на повторном слушании. Никогда.

Я молчала несколько секунд.

Потому что за этим приказом было не только желание контролировать. Там был страх. Глухой, задавленный, покрытый бронёй до такой степени, что сам он, возможно, давно называл его долгом.

— Я не использую детей, лорд Морр.

— Ложь.

— Вы слишком часто произносите это слово для человека, который не дал мне задать ни одного вопроса.

— Задавайте.

— Где копия брачного договора?

Он прищурился.

— Что?

— Копия брачного договора. Полная. Не выдержка для подписания отказа. Оригинал или заверенная копия. Где она хранится?

— В Академии.

— В чьём доступе?

— В доступе дома Морр, Академии Семи Печатей и суда договоров.

— У меня есть доступ?

— Был.

— На каком основании прекращён?

— На основании процедуры стирания.

— Которая не завершена.

Он замолчал.

Я впервые увидела, что попала.

Не сильно. Не глубоко. Но достаточно, чтобы его раздражение стало внимательным.

Я продолжила:

— На каком основании меня лишают права проживания до завершения процедуры? Кто уведомлён как представитель интересов несовершеннолетних? Есть ли отдельное постановление об ограничении моего контакта с ними? Кто проводил оценку риска? Когда? Где заключение?

— Вы решили изображать юриста?

— Нет.

Я усмехнулась краем губ.

— Я решила не изображать покойницу.

Рейнар смотрел на меня долго.

Очень долго.

В этом взгляде было что-то странное. Не сомнение — до него ещё далеко. Скорее неприятное узнавание несоответствия. Он пришёл к женщине, которую знал. К Элисе, которая должна была кричать, угрожать, язвить по-другому, бить в старые раны, требовать денег, проклинать Серафину, цепляться за его имя.

А нашёл меня.

И пока не понимал, что с этим делать.

— Кто вас учил? — спросил он наконец.

— Жизнь.

— Не играйте.

— Тогда не задавайте вопросов, на которые не готовы услышать ответ.

Он резко оказался ближе.

Я не увидела движения — только поняла, что между нами уже не три шага, а один. Инстинкт велел отступить. Я не отступила. Не из храбрости. Просто сзади было окно, а у него в глазах опять появился этот серебряный хищный блеск.

— Я готов услышать любой ответ, — сказал он тихо. — Кроме лжи.

— Сомневаюсь.

— Попробуйте.

Я подняла подбородок.

— Я не помню того, в чём вы меня обвиняете.

Это была почти правда.

Почти — лучшее, что я могла себе позволить.

Рейнар застыл.

Потом медленно, страшно спокойно спросил:

— Вы хотите притвориться безумной?

— Нет. Безумие плохо работает как линия защиты, если человек только что оспорил процедуру.

— Элиса.

В этот раз имя прозвучало как предупреждение.

— Я не помню, — повторила я. — Помню обрывки. Лица. Крики. Имя Серафины. Зеркало. Кровь на руке. Но не события. Не последовательность. Не то, почему ваши дети… — я запнулась, но заставила себя закончить, — почему они боятся меня.

Он отшатнулся не телом — взглядом.

Будто я ударила не туда, куда принято.

— Не произносите их страх так, будто он вас удивляет.

— Он меня не удивляет. Он меня интересует.

— Как новый способ защиты?

— Как факт.

— Факт? — его голос стал ниже. — Хотите фактов? Моя дочь не говорит с чужими людьми после той ночи. Мой сын спит с ножом под подушкой. В детском крыле убрали все зеркала, потому что Мира однажды увидела ваше отражение в коридоре и кричала, пока не потеряла голос.

Холод прошёл под кожей.

Мира.

Потеряла голос.

В голове вспыхнул детский рисунок: дракон в клетке. Маленькая фигурка. Чёрные прутья.

— Что я сделала? — спросила я.

Слова вышли тише, чем я хотела.

Рейнар усмехнулся.

На этот раз почти с болью.

— Вот теперь похоже.

— На что?

— На вас. Когда становится невыгодно помнить.

Браслет на моей руке снова сжал запястье. Я поморщилась, не успев скрыть.

Рейнар заметил.

Его взгляд упал на чёрный металл. На серебряные трещины у меня на коже.

— Больно?

Вопрос мог бы быть человеческим.

Но в его голосе не было заботы.

Я всё равно ответила честно:

— Да.

— Хорошо.

Вот теперь я отступила бы, если бы было куда.

Он сказал это без наслаждения. Именно поэтому стало хуже. Для него моя боль была не местью, не удовольствием. Просто справедливой строкой в счёте.

— Вы очень уверены в моей вине, — сказала я.

— Я жил с ней семь лет.

— С виной?

— С последствиями.

Эта поправка сказала больше, чем он хотел.

Я медленно вдохнула.

— Тогда покажите мне документы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы уничтожите их, подделаете или используете против детей.

— Вы бывший военный следователь, лорд Морр? Или только грозный мужчина с привычкой говорить «нет»?

Он не ответил сразу.

Значит, попала снова. Откуда я знала про следователя? Чужая память? Обрывок? Или слышала в суде? Неважно.

— Был, — сказал он.

— Тогда вы знаете: если свидетель утверждает, что не помнит события, а обвинитель уверен в обратном, проверяются документы, показания, мотивы и физические следы. А не предлагается подписать добровольное самоуничтожение.

— Вы не свидетель. Вы обвиняемая.

— Тем более.

— В нашем мире обвиняемые из великих домов не прячутся за процедурой.

— В вашем мире, судя по сегодняшнему дню, процедура как раз создана для того, чтобы за ней прятались все, кроме обвиняемых.

Он смотрел на меня так, будто решал, задушить сейчас или всё-таки дождаться второго слушания.

Потом резко отвернулся.

И я поняла: он тоже держится.

Не ради меня. Ради детей. Ради дома. Ради какого-то своего чёрного, тяжёлого кодекса, в котором убийство женщины в запертой комнате, видимо, пока ещё числилось неудобным.

— До повторного слушания вы останетесь здесь, — сказал Рейнар. — К вам приставят служанку. Еду будут проверять. Окно запечатано. Дверь откроется только на мой приказ или приказ Сайруса Орвена.

— Адвоката мне предоставят?

Он обернулся.

— Кого?

— Защитника. Представителя. Человека, который будет действовать в моих интересах на слушании.

В его глазах мелькнуло что-то почти искреннее.

Изумление.

— Вы действительно ничего не понимаете.

— Начинаю.

— У вас нет защитника, Элиса. У вас был род. Вы предали его. Теперь у вас есть только моя милость.

Я усмехнулась.

Не потому что было смешно.

Потому что иначе голос дрогнул бы.

— Плохая новость, лорд Морр. На милость противоположной стороны я обычно не полагаюсь.

— Вы не в своём суде.

— Зато вы всё ещё в своём. И это ваша слабость.

Он снова приблизился.

На этот раз я всё-таки прижала пальцы к спрятанному ножику.

Рейнар увидел движение.

Конечно увидел.

— Достаньте.

— Что?

— То, что прячете.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Потом я медленно вынула ножик для писем и положила на стол.

Короткое лезвие жалко блеснуло в холодном свете.

Рейнар опустил взгляд.

— Этим вы собирались защищаться от дракона?

— Нет. От мужчины, который входит без стука в комнату женщины, которую ненавидит.

Он ничего не сказал.

Но тень за его плечами стала гуще.

Потом он взял ножик, переломил его двумя пальцами и бросил обломки в пустой камин.

Металл звякнул о решётку.

— Я не трону вас, — сказал он. — Не из жалости. Не из уважения. Только потому, что мёртвая вы слишком легко станете легендой о невинной жертве.

— А живая?

— Живая вы ответите.

Я кивнула.

— Вот это уже ближе к праву.

Он направился к двери.

Я вдруг поняла, что если он уйдёт сейчас, я останусь с пустыми стенами, браслетом, чужим телом и ужасом, который начнёт разрастаться в тишине.

Поэтому спросила:

— Что случилось с Серафиной?

Рейнар остановился.

Не сразу обернулся.

Комната будто стала холоднее.

— Вы знаете.

— Нет.

— Знаете.

— Тогда скажите это вслух. Для протокола.

Он медленно повернул голову.

В серебряных глазах больше не было льда.

Там была ночь, в которой что-то горело.

— Она умерла в оранжерее Чёрной Сакуры. На руках у неё была кровь. В её бокале — яд. В ваших покоях нашли такой же флакон. А за два часа до смерти вы кричали на весь дом, что мёртвые жёны должны оставаться мёртвыми.

Меня замутило.

Не от обвинения даже. От вспышки памяти.

Чёрные лепестки на белом камне.

Женщина с золотисто-белыми волосами лежит на полу.

Кто-то плачет.

Нет.

Не плачет.

Смеётся?

Картинка рассыпалась.

— Я не помню, — сказала я.

— Тогда молитесь, чтобы вспомнили до второго слушания.

— Вы верите в молитвы?

— Нет.

— Тогда зачем советуете?

Рейнар посмотрел на меня с такой усталостью, что на миг стал старше. Не на тридцать восемь. На все войны, которые пережил, и на все комнаты, в которых не успел спасти тех, кого должен был.

— Потому что больше вам ничего не поможет.

Он коснулся дверной печати. Серебряная линия вспыхнула.

— Лорд Морр, — сказала я.

Он не повернулся.

— Кто будет представлять интересы Миры и Эриана на повторном слушании?

Его плечи напряглись.

— Я.

— Вы сторона.

— Я их отец.

— Это не одно и то же.

Рейнар обернулся так резко, что воздух ударил мне в лицо холодом.

— Вы не имеете права произносить слово «дети».

Я молчала.

Он сделал шаг назад, к двери, но голос его остался рядом — низкий, жёсткий, почти сорванный.

— Моя дочь до сих пор просыпается с криком после того, что вы сделали.

Дверь закрылась.

Серебряная жилка пробежала по камню и погасла.

Я осталась одна.

Несколько секунд просто стояла, слушая собственное дыхание.

Потом подошла к камину, присела и подняла обломок ножика для писем. Лезвие больше не годилось ни для защиты, ни для угрозы.

Зато на отполированной стороне металла дрожало моё отражение.

Чужое лицо.

Чужая вина.

Чужая смерть, в которую меня уже вписали.

Я сжала обломок в ладони.

— Хорошо, Элиса Морр, — прошептала я. — Раз ты не можешь рассказать, что произошло… придётся мне самой выяснить, за что нас обеих собираются похоронить.

За стеной снова протяжно заревел дракон.

А браслет на моей руке тихо, почти довольно, стукнул один раз — как сердце.

Глава 3. Девочка за ширмой

Утро в Моррхолле не наступило.

Оно просочилось в комнату серым холодом, как вода под дверь.

Сначала я решила, что за окном всё ещё ночь: небо оставалось тёмным, башни — чёрными, снег — почти синим. Но где-то внизу уже загремела посуда, в коридоре прошли шаги, а на каменной стене у двери вспыхнула тонкая серебряная линия.

Дверь открылась.

Не полностью. Ровно настолько, чтобы в щель могли протиснуться поднос, рука в сером рукаве и чужое презрение.

— Завтрак, леди.

Последнее слово прозвучало так, будто его уронили в грязь и теперь подавали двумя пальцами.

Поднос поставили на маленький столик у двери. Я успела заметить край чепца, веснушчатую щёку, рыжую прядь — и дверь тут же закрылась.

— Спасибо, — сказала я уже камню.

Камень не ответил.

Завтрак состоял из тонкого ломтя тёмного хлеба, холодного сыра и чашки травяного отвара, пахнувшего дымом и чем-то горьким. Я долго смотрела на еду. Потом вспомнила вчерашнюю воду, собственное правило “если бы хотели отравить, сделали бы раньше” и добавила к нему новое: “но в этом доме лучше не привыкать к оптимизму”.

Есть всё равно пришлось.

Голод — плохой советчик. Страх — ещё хуже. А вместе они превращают человека в существо, которое подписывает что угодно, лишь бы его оставили в покое.

Я не собиралась подписывать что угодно.

Когда чашка опустела наполовину, дверь снова дрогнула.

Я подняла голову.

На этот раз серебряная линия на косяке вспыхнула неуверенно, будто замок сомневался, имеет ли право открываться. Ручка не повернулась. Никто не вошёл.

Но за дверью кто-то был.

Маленький.

Это я поняла не по звуку. Звука почти не было. Просто в тишине появилось дыхание — лёгкое, рваное, детское. И ещё шорох ткани по дереву, будто кто-то прижался к двери щекой.

Я поставила чашку.

— Если ты принесла ещё один завтрак, я пока не справлюсь, — сказала я спокойно.

Тишина.

Потом едва слышный скрип.

Дверь открылась на ладонь.

В щели показался глаз.

Тёмный. Огромный на маленьком бледном лице.

Я не двинулась.

Глаз исчез.

Щель стала шире.

Девочка стояла босиком на каменном полу коридора.

Лет восемь. Может, меньше — из-за худобы и белых волос, которые падали на плечи почти прозрачной волной. На ней было простое серое платье, слишком тёплое для комнаты и слишком лёгкое для северного коридора. На шее — выцветшая лента, завязанная неровным узлом.

Мира.

Я не знала, откуда взяла имя. Оно всплыло сразу, болезненно и точно.

Младшая дочь Рейнара и Серафины.

Ребёнок, который, по словам отца, просыпался с криком после того, что сделала Элиса.

Мира держала перед собой лист плотной бумаги. Так крепко, что края смялись под пальцами.

— Здравствуй, — сказала я.

Девочка вздрогнула.

Не просто испугалась — именно вздрогнула всем телом, будто голос ударил по коже. Пальцы на рисунке побелели.

Я тут же пожалела, что заговорила.

— Я не подойду, — добавила тише. — Буду сидеть здесь.

Мира молчала.

Она была бледной настолько, что под кожей у висков виднелись тонкие голубые жилки. Но не это заставило меня насторожиться. У неё дрожала правая рука. Мелко, почти незаметно, но ритмично. Так дрожат не от обычного страха. Так дрожат после высокой температуры, слабости, долгого плача или чего-то, что тело не может вывести.

Вера Соколова, адвокат, не была врачом.

Но слишком много раз сидела рядом с детьми в коридорах больниц, пока их матери подписывали заявления. Слишком хорошо знала разницу между “ребёнок боится” и “с ребёнком что-то не так”.

— Ты замёрзла, — сказала я.

Мира отрицательно мотнула головой.

Слишком быстро.

Ложь ребёнка, который привык отвечать так, как от него ждут.

Я медленно отодвинула от себя чашку.

— Можешь взять. Я почти не пила. Горькое, но тёплое.

Девочка посмотрела на чашку.

Потом на меня.

Потом снова на чашку.

И сделала крошечный шаг назад.

Я не стала настаивать.

В коридоре было темно, но из-за её плеча тянуло холодом. Если она стояла там давно, босые ступни должны были уже онеметь. На левом запястье, где рукав задрался, мелькнула тонкая серебристая полоска.

Я замерла.

Не украшение.

Не царапина.

Слишком ровная. Слишком похожая на те трещины, что вчера проступили вокруг моего браслета.

Мира заметила мой взгляд и резко спрятала руку за рисунок.

— Прости, — сказала я. — Я не хотела напугать.

Она не ответила.

Её взгляд скользнул к моей левой руке.

К браслету.

Металл, будто почувствовав это, тихо стукнул. Один раз. Почти как вчера ночью.

Мира побледнела ещё сильнее.

Она отступила.

— Подожди, — сказала я, но тут же прикусила язык.

Нельзя.

Нельзя хвататься за ребёнка голосом. Нельзя давить. Нельзя задавать прямые вопросы, если сама твоя фигура для неё — кошмар, которому дали лицо.

Я опустила руку под стол, закрывая браслет складками платья.

— Он мне тоже не нравится, — сказала я.

Мира остановилась.

Её глаза стали чуть шире.

Я кивнула на браслет, но не вытащила руку.

— Если ты из-за него испугалась. Он делает больно. И, кажется, ведёт себя невежливо.

Слова прозвучали глупо.

Но девочка вдруг посмотрела на меня иначе.

Не доверчиво. Нет. Доверие не появляется от одной мягкой фразы, особенно если тебя годами учили бояться.

Но в её страхе появилась трещина.

Любопытство.

Я осторожно улыбнулась — не широко, не “для ребёнка”, а почти незаметно.

— Я В… — имя застряло.

Вера.

Нельзя.

— Я Элиса, — сказала я и почувствовала, как внутри что-то сопротивляется. — Но ты это знаешь.

Мира сжала рисунок.

— А ты Мира.

Девочка опустила взгляд.

Не подтвердила. Не отрицала.

— Красивое имя, — добавила я. — Короткое. Его трудно испортить титулами.

Молчание.

Потом она подняла лист чуть выше.

Не протянула. Просто повернула его ко мне.

На бумаге был чёрный дракон.

Нарисован детской рукой, но с пугающей точностью: длинная шея, крылья, когти, тёмное пламя вокруг пасти. Дракон сидел в клетке. Не в пещере, не на цепи — именно в клетке из семи высоких прутьев.

Перед клеткой стояла женщина без лица.

В длинном платье.

У окна.

Я поняла, что перестала дышать.

— Это… — Я заставила голос остаться ровным. — Ты сама нарисовала?

Мира кивнула.

Едва-едва.

— Женщина — это я?

Девочка снова вздрогнула, но на этот раз не от голоса. От вопроса.

Она не кивнула.

Не покачала головой.

Пальцы на рисунке задрожали сильнее.

Где-то далеко в коридоре раздались быстрые шаги.

Мира услышала их раньше меня. Её лицо изменилось мгновенно: страх собрался в привычную маску. Она прижала рисунок к груди и попятилась.

— Мира.

Новый голос был мальчишеским, но таким холодным и взрослым, что по нему хотелось проверить документы.

В дверном проёме появился подросток.

Четырнадцать лет, может быть. Чёрные волосы, серебристые глаза — почти как у Рейнара, только без ледяной неподвижности. В этих глазах горело слишком много злости для ребёнка и слишком много боли для взрослого. Форма на нём сидела идеально: тёмный китель, высокий ворот, знак дома Морр у плеча. Он выглядел так, будто застегнул себя на все пуговицы, чтобы не рассыпаться.

Эриан.

Наследник.

Он не посмотрел на меня сразу. Сначала — на сестру.

— Я сказал тебе ждать в детском крыле.

Мира опустила голову.

Рисунок смялся у неё в руках.

— Она ничего не сделала, — сказала я.

Теперь Эриан посмотрел на меня.

Если взгляд Рейнара был приговором, то взгляд его сына оказался ножом, который слишком маленькая рука держит слишком крепко.

— Я не с вами говорил.

— А я не спрашивала разрешения.

Он побледнел от ярости. Не вспыхнул, не закричал — именно побледнел. Хорошая школа. В этом доме детей, похоже, учили держать лицо раньше, чем спать без страха.

— Мира, — повторил он. — Иди.

Девочка сделала шаг к нему.

И тут браслет на моей руке снова стукнул.

Тихо.

Но Мира резко закрыла уши ладонями.

Рисунок упал на пол.

Она не закричала. Не смогла. Только открыла рот, и по её горлу прошла беззвучная судорога.

Я вскочила.

— Не подходите к ней! — резко сказал Эриан.

Я остановилась.

Не потому, что он приказал. Потому что он был прав: если я сейчас рванусь к Мире, она испугается сильнее.

— У неё реакция не на меня, — сказала я быстро. — На звук браслета.

— Замолчите.

— Посмотри на неё. Руки. Дыхание. Она не капризничает, у неё приступ страха или боли.

— Вы не имеете права говорить о её боли.

— А ты имеешь право её не замечать, потому что тебе удобнее злиться?

Он сделал шаг ко мне.

Дверь за его спиной, кажется, потемнела. Или это мне показалось.

— Вы забываетесь.

— Нет. Я как раз начинаю вспоминать, что в комнате ребёнок.

— Вы не мать ей.

Удар был точный.

Не по мне даже. По чужой памяти Элисы, где мелькнули закрытые двери, детский плач, собственный голос — злой, сорванный, отчаянный: “Я имею право её видеть!”

Я удержалась.

— Верно, — сказала я. — Не мать.

Эриан прищурился.

Он ожидал спора. Возможно, слёз. Возможно, той самой Элисы, которая должна была вцепиться в слово “право” и начать рвать им воздух.

Я продолжила:

— Но взрослый человек в комнате. И пока взрослые заняты тем, что ненавидят друг друга, ребёнок стоит босиком на ледяном полу и дрожит.

Его взгляд на секунду метнулся к ногам Миры.

На одну секунду.

Но я увидела.

Мира тоже.

Она убрала ладони от ушей. Медленно. Осторожно. Как зверёк, который ещё не верит, что крик закончился.

— Мира, — голос Эриана стал тише. — Возвращайся.

Девочка наклонилась за рисунком.

Я тоже посмотрела вниз.

Лист лежал между нами лицевой стороной вверх. Чёрный дракон в клетке. Женщина без лица. Семь прутьев.

И ещё одна деталь, которую я не заметила сразу: в углу был нарисован маленький белый цветок. Почти чёрный по краям.

Сакура?

Оранжерея Чёрной Сакуры.

Слова Рейнара из ночного разговора вернулись ледяным эхом: “Она умерла в оранжерее”.

Эриан перехватил мой взгляд.

— Не смейте трогать.

— Я и не трогаю.

— Не смотрите на неё так.

— Как?

— Будто она может быть вам полезна.

Вот тут я почувствовала злость.

Не чужую. Свою.

Тихую, ясную, холодную. Ту самую, с которой подписывают апелляции в два часа ночи, когда все говорят “бесполезно”, а ты всё равно печатаешь, потому что ребёнок не должен возвращаться туда, где его сломают.

— Послушай меня внимательно, Эриан Морр.

Он вздрогнул от собственного имени.

Хорошо.

Значит, не привык, что с ним говорят как с человеком, а не как с наследником.

— Я не знаю, что тебе обо мне рассказывали. Вероятно, многое. Вероятно, страшное. Возможно, часть этого правда. Возможно, нет. Я не прошу тебя мне верить.

— Я и не собирался.

— Отлично. Значит, первое совпадение во взглядах.

Он сжал челюсть.

— Но ещё раз, — сказала я, не повышая голоса, — ещё раз ты будешь использовать страх сестры как доказательство собственной взрослости, и я заставлю тебя объяснять это не мне. Отцу. Судье. Любому человеку, который считает себя ответственным за вас.

Эриан тихо рассмеялся.

Плохо.

Горько.

— Вы угрожаете мне?

— Нет. Я фиксирую позицию.

— Вы стёртая женщина. У вас нет позиции.

Слова ударили по комнате громче, чем крик.

Мира зажмурилась.

Браслет на моей руке нагрелся.

Я медленно вышла из-за стола.

Эриан напрягся, но не отступил. Мальчик с ножом под подушкой. Маленький лорд в форме. Наследник дома, где детей учили бить первыми, чтобы никто не заметил, что они боятся.

Я остановилась на расстоянии двух шагов.

— Ещё раз назовёшь женщину стёртой при слугах, при сестре или при ком угодно слабее тебя, — сказала я, — и будешь сам чистить сапоги всей ночной смене.

Он замер.

— Что?

— Сапоги. Щёткой. Руками. Могу уточнить процедуру письменно, если в Академии наследников не обучают бытовым терминам.

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему отдать корону свиньям.

— Вы не можете мне приказать.

— Возможно. Но могу попросить твоего отца включить это в воспитательный план. Ему понравится слово “дисциплина”.

Попала.

Не потому, что он испугался наказания. Потому что задела то, на чём держалась вся его броня: быть достойным отца.

— Не смейте говорить о моём отце.

— Тогда не веди себя так, чтобы мне приходилось.

Мира медленно нагнулась.

Мы оба посмотрели на неё.

Девочка подняла рисунок. Прижала к груди. Но не ушла сразу.

Она смотрела на меня.

Страха было всё ещё много. Слишком много для восьмилетнего лица. Но теперь в нём появилось что-то ещё.

Вопрос.

Я не улыбнулась. Не протянула руку. Не сказала “не бойся”.

Люди, которых действительно нужно бояться, часто говорят именно так.

Я просто отступила на шаг, освобождая проход.

— Иди, Мира. Здесь холодно.

Эриан резко повернулся к сестре, словно хотел заслонить её от моих слов.

— Идём.

Он положил ладонь ей на плечо. Мира вздрогнула, но подчинилась.

Они вышли.

Дверь начала закрываться, но перед самым щелчком Мира оглянулась.

На миг наши взгляды встретились.

Она опустила руку.

Что-то белое скользнуло на пол у порога.

Потом дверь закрылась.

Серебряная жилка прошла по камню.

Я не сразу подошла.

Сердце билось слишком быстро.

Глупо. Опасность вроде ушла. В комнате больше не было ни мальчика с серебряными глазами, ни молчащей девочки, ни чужого детского страха, который почему-то оказался тяжелее ненависти взрослого мужчины.

Но я стояла и смотрела на белый лист у двери так, будто это была повестка в суд.

Наконец подняла.

Это был не тот рисунок с драконом. Другой. Маленький клочок бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула его.

На одной стороне детской рукой были нарисованы семь дверей. Все закрыты. За последней — маленькая фигурка с белыми волосами.

На другой стороне, неровно, дрожаще, почти царапая бумагу, было написано:

“Она не убивала маму”.

Я перечитала фразу один раз.

Потом второй.

Потом медленно села на край кровати, потому что ноги вдруг перестали держать.

Она.

Кто — она?

Элиса?

Серафина?

Мира?

Я смотрела на детские буквы, на неровные линии, на следы пальцев по краю бумаги.

И впервые с момента пробуждения в чужом теле почувствовала не только страх.

Я почувствовала след.

Тонкий. Почти невозможный. Но настоящий.

В этом доме была правда.

И один ребёнок уже попытался мне её отдать.

Глава 4. Браслет, который ест имя

К обеду я поняла: Моррхолл умел ненавидеть молча.

Люди здесь, по крайней мере, иногда говорили. Бросали короткие фразы, хлопали дверьми, звенели посудой чуть громче необходимого. В их презрении была человеческая небрежность, почти утешительная: значит, они живые, значит, с ними можно спорить, торговаться, давить на правила, искать слабые места.

Замок не спорил.

Он просто перестал признавать меня.

Сначала дверь в ванную открылась только с третьей попытки. Я решила, что это совпадение. Потом вода в умывальнике оказалась ледяной, хотя из тонких медных труб над чашей тянуло паром — для кого-то другого, видимо, тёплая вода существовала.

Когда я попыталась открыть шкаф, створки не поддались. Я дёрнула сильнее. Дерево глухо скрипнуло, но осталось на месте.

— Очень зрелое поведение для недвижимости, — сказала я.

Шкаф промолчал.

На мне всё ещё было вчерашнее платье — тёмное, мятое, с серебряной вышивкой на рукавах. Красивая вещь. Дорогая. И отвратительно неудобная для женщины, которая уже вторые сутки находилась в чужом теле, под домашним арестом и без возможности нормально вымыться.

На левом запястье браслет потемнел.

Я подняла руку к свету.

Чёрный металл больше не выглядел гладким. В нём проступили тонкие трещины, похожие на прожилки льда на замёрзшем озере. Они медленно двигались. Не по поверхности — внутри. Как если бы кто-то с той стороны царапал металл ногтями.

Кожа вокруг браслета была красной. Серебряные линии, появившиеся после суда, за ночь удлинились и теперь тянулись почти до середины предплечья.

Я коснулась одной.

Боль ударила мгновенно.

Не в руку — глубже. В память.

Коридор. Женский смех. Кто-то говорит: «Её скоро сотрут, и замок сам забудет, где её спальня». Потом — другая сцена: Элиса стоит перед закрытой дверью детского крыла и бьёт ладонью по дереву.

— Мира! Мира, открой! Я знаю, что ты там!

Слуга за спиной произносит холодно:

— Леди Морр, наследница не желает вас видеть.

— Она ребёнок! Она не может сама желать!

— Дом уже не откликается на ваш голос.

Вспышка исчезла.

Я пошатнулась и села на край кровати.

Стирание.

Не метафора.

Не юридическая формальность.

В этом мире имя действительно можно было есть. Медленно, официально, под наблюдением суда.

Браслет стукнул.

Один раз.

Будто соглашаясь.

— Не дождёшься, — прошептала я.

В дверь постучали.

Точнее, в неё ударили костяшками — два раза, без уважения и без ожидания ответа.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась не сразу. Серебряная линия на косяке мигнула, будто спрашивала у кого-то разрешения. Потом в комнату вошла рыжая девушка с подносом.

Та самая, утренняя.

Теперь я рассмотрела её лучше: лет двадцать с небольшим, веснушки, острый подбородок, глаза зелёные, злые, но не пустые. На ней было серое платье младшей прислуги и белый фартук, на котором темнело пятно от соуса. Двигалась она быстро, будто всю жизнь боялась, что её окликнут раньше, чем она успеет уйти.

Поднос она поставила на стол с таким видом, будто делала мне огромное одолжение.

На подносе были кувшин воды, миска с жидкой похлёбкой, кусок хлеба и чистая тряпица.

Не салфетка.

Именно тряпица.

— Это обед? — спросила я.

— А что, стёртым подают иначе?

Она сказала это и тут же поняла, что сказала слишком много.

Глаза метнулись к двери.

Я не ответила сразу.

Взяла ложку. Посмотрела на похлёбку. Понюхала.

— Как тебя зовут?

— Не положено.

— Есть при мне или называть имя?

Она стиснула губы.

— Тесса.

— Тесса, похлёбка вчерашняя?

— Позавчерашняя.

Честно.

Мне это понравилось.

— А тряпица?

— Для руки.

Я посмотрела на браслет.

Тесса тоже посмотрела. И быстро отвела глаза, но не так, как другие. Не с удовлетворением. Скорее с брезгливым сочувствием, которое она не хотела себе позволять.

— Лекаря не будет? — спросила я.

— Для браслета? — Она фыркнула. — Он не болезнь. Он вас по закону ест.

— Восхитительная формулировка. Местная медицина вся такая поэтичная?

Тесса поджала губы, но уголки дрогнули.

Почти улыбка.

— Лекаря к вам не велено.

— Кем не велено?

— Всеми.

— Прекрасно. Уточнение уровня государственного управления.

Она начала пятиться к двери.

— Подожди.

Тесса остановилась с таким выражением, будто заранее пожалела.

— Мне нужна чистая одежда.

— Не велено.

— Горячая вода.

— Не велено.

— Бумага и перо.

— Не велено.

— Мои письма.

— Сожгли бы, да господин запретил до слушания.

Я медленно подняла глаза.

— Где они?

— Не знаю.

Ложь.

Неумелая. Быстрая. Слишком резкая.

— Тесса.

— Я правда не знаю, леди.

Слово «леди» выскочило у неё само. Девушка тут же поморщилась, будто прикусила язык.

Я заметила. Она заметила, что я заметила.

В комнате стало чуть менее холодно.

— Слуги уже не обязаны так меня называть? — спросила я.

Тесса молчала.

— Значит, да.

— Я не говорила.

— Ты очень выразительно не говоришь.

Она вскинула подбородок.

— После первого удара браслета вас можно не титуловать в бытовых распоряжениях. После второго — не исполнять личные просьбы. После третьего — не открывать вам внутренние двери без приказа главы дома.

Я посмотрела на браслет.

— А после четвёртого?

Тесса побледнела.

— После четвёртого стёртых обычно уже выводят за северные ворота.

— Обычно?

— Если доживают.

Вот теперь стало тихо.

Снаружи ветер ударил в окно. Где-то в стене протянуло низким гулом, будто камень переворачивался во сне.

Я опустила руку на стол.

— Принеси бинты.

— Не велено.

— Ты уже принесла тряпицу.

— Это не бинты.

— Тогда принеси что-нибудь, что можно назвать тряпицей, но использовать как бинт.

Тесса уставилась на меня.

— Вы всегда такая?

— Сегодня? Да.

— Раньше вы бросали подносы.

— В людей?

— В кого попадёте.

Чужая память неприятно кольнула.

Пустой поднос летит в стену. Служанка вскрикивает. Элиса — не я — стоит посреди комнаты с белым лицом и говорит: «Вон. Все вон. Лучше ненавидьте честно, чем жалейте за дверью».

Я медленно выдохнула.

— Сегодня я не буду бросать поднос.

— Добрый день для посуды.

— Зато могу бросить вопрос.

Тесса насторожилась.

— В кого?

— В тебя. Что говорят внизу?

— Про что?

— Про меня.

Она усмехнулась.

— Леди, у вас времени до заката хватит?

— Начни с самого полезного.

Тесса посмотрела на дверь. Потом на меня. Потом снова на дверь.

— Говорят, вы опять притворяетесь.

— Чем?

— Больной. Невинной. Забывшей. Как вам выгодно.

— Ещё.

— Говорят, лорд Морр зря не закончил всё вчера. Говорят, наследник Эриан теперь злой как зимний волк. Говорят, маленькая леди Мира утром ходила к вам, а после этого господин приказал сменить охрану детского крыла.

Я сжала пальцы.

— С Мирой всё в порядке?

Тесса резко посмотрела на меня.

В её взгляде было что-то острое.

— Вам зачем?

— Я спросила.

— А я не обязана отвечать.

— Нет. Но хочешь.

Она фыркнула.

— С чего бы?

— Потому что ты принесла мне воду и тряпицу, хотя могла принести только похлёбку. Потому что назвала меня леди, хотя уже не обязана. И потому что, когда я спросила о Мире, ты испугалась не за себя.

Тесса отвернулась.

— Маленькая леди часто болеет.

— Чем?

— Не знаю я. Я горничная, не лекарь.

— Как болеет?

— Слабеет. Молчит. Иногда руки трясутся. Иногда кровь из носа идёт, а магистр Аврелия говорит, что это наследственное.

Аврелия.

Имя всплыло из источников чужой памяти не сразу, но с оттенком белого: белые рукава, мягкий голос, запах лекарственных трав и холода.

— Аврелия Вейр?

— Вы и это забыли? — Тесса прищурилась.

— Допустим, я хочу услышать версию человека, который не носит белые рукава и не говорит при всех правильными словами.

Она опять почти улыбнулась.

— Магистр Аврелия приезжает из Академии, когда маленькой леди плохо. Её все уважают.

— А ты?

— Я всех уважаю, кто может выгнать меня на мороз.

— Разумно. Но не ответ.

Тесса замолчала.

В тишине браслет вдруг нагрелся.

Я стиснула зубы, но не успела скрыть боль. По коже, от запястья вверх, побежала новая серебряная трещина. Тонкая, как волос. Но я почувствовала её так, будто мне под кожу вливали ледяную ртуть.

Тесса тихо выругалась.

— Сядьте нормально.

— Я сижу.

— Не как статуя на могиле.

Она подскочила ко мне, схватила тряпицу, намочила водой и, не спрашивая, обернула вокруг запястья выше браслета. Движение было резким, но точным.

— Это поможет?

— Нет, — сказала она. — Но выглядеть будет не так мерзко.

— Твоя забота трогает.

— Это не забота. Если вас стошнит на ковёр, мне убирать.

Боль немного отступила. Не из-за тряпицы, наверное. Из-за того, что кто-то впервые за эти сутки прикоснулся ко мне не как к улике, преступнице или вещи, которую скоро вынесут за ворота.

Тесса заметила, что я смотрю на неё слишком внимательно, и тут же отдёрнула руку.

— Не привыкайте.

— К чему?

— Что кто-то подходит близко.

Я не ответила.

Потому что это было сказано не только обо мне.

— Тесса, — сказала я через несколько секунд. — Мне нужны хозяйственные книги.

Она моргнула.

— Что?

— Расходы дома. Закупки. Платежи лекарям. Счета кладовых. Оплата Академии. Всё, что вёл казначей или экономка.

Тесса уставилась на меня, потом коротко рассмеялась.

— Вот это да.

— Что?

— Вас из рода стирают, а вы решили кладовую проверить.

— Люди часто прячут преступления там, куда никто не хочет смотреть. В грязном белье, счетах, расписках, кухонных журналах.

— Это вы сейчас красиво сказали или страшно?

— Практично.

— Хозяйственные книги у казначея Белларда. Он вам их не даст.

— А копии?

— У экономки. Но Хана Лиор умнее Белларда и страшнее зимы. Она тоже не даст.

— Значит, нужны не книги. Пока — хотя бы старые счета.

Тесса медленно сложила руки на груди.

— Вы действительно не помните?

— Многое нет.

— Вы раньше не спрашивали счета.

— Почему?

— Потому что, когда вам их приносили, вы говорили, что дом Морр может подавиться своим северным железом, а вы не нанимались считать мясо для драконьих конюшен.

Звучало в стиле женщины, которая либо была высокомерной дурой, либо отчаянно пыталась доказать, что её не ранят.

Возможно, и то и другое.

— Люди меняются, — сказала я.

— Не так быстро.

— Иногда достаточно умереть.

Тесса перестала улыбаться.

Я тоже.

Слова вырвались сами. Слишком близко к правде.

Девушка смотрела на меня уже без дерзости. Осторожно. С опаской. С тем самым выражением, с каким люди смотрят на дверь, которая всю жизнь была заперта, а потом вдруг открылась изнутри.

— Я принесу бинты, — сказала она наконец.

— Не велено же.

— Я назову их тряпками.

— И счета?

— Посмотрю, что можно назвать растопкой.

Она пошла к двери, но у самого порога остановилась.

— Леди.

Я подняла голову.

Теперь слово прозвучало иначе. Тихо. Почти против её воли.

— Если вы правда ничего не помните… не спрашивайте о Серафине при людях.

— Почему?

Тесса побледнела.

— Потому что в этом доме мёртвую первую жену любят больше, чем живых детей.

И ушла.

Дверь закрылась, оставив после неё запах холодного коридора, мокрой ткани и страха, который девушка попыталась спрятать за дерзостью.

Я долго сидела неподвижно.

Потом развернула записку Миры, спрятанную под подушкой.

“Она не убивала маму”.

Браслет тихо нагревался под влажной тряпицей.

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с того, что мёртвые не могут защищать себя документами. А живые — ещё могут.

Тесса вернулась через час.

Без стука. Но теперь хотя бы не швырнула дверь.

В руках у неё был узел из старой простыни, несколько настоящих бинтов и тонкая стопка пожелтевших листов, перевязанных бечёвкой.

— Это не книги, — предупредила она. — Так, мусор из прачечной. Старые расписки. Их должны были сжечь.

— Прекрасно. Мусор обычно честнее людей.

Тесса положила стопку на стол.

— Я не приносила.

— Конечно.

— Вы не видели.

— Никогда.

— Если спросят, я скажу, что вы угрожали мне браслетом.

— Он выглядит достаточно невоспитанным, чтобы поверили.

Она фыркнула и занялась моей рукой. Бинтовала быстро, крепко, временами слишком грубо. Но боль от её пальцев была нормальной, человеческой. Не такой, как от браслета.

Я тем временем развязала бечёвку.

Первые листы оказались скучными: свечи, уголь, мука, мясо для кухни, овёс для конюшен, ремонт крыла после зимнего обвала. Мир был чужим, письменность — всё ещё странной, но смысл проступал, как на той пепельной пластине: суммы, даты, подписи.

Потом я нашла строки с лекарствами.

“Успокаивающий сбор для наследницы”.

“Порошок белой верены”.

“Капли стабилизации крови”.

“Ночной отвар против приступов”.

Я пролистала дальше.

Ещё.

Ещё.

И вдруг остановилась.

— Тесса.

— Что?

— Когда Мира впервые заболела?

Девушка нахмурилась.

— После смерти леди Серафины. Все знают.

— Насколько после?

— Ну… через месяц? Может, два. Я тогда ещё на кухне была, не в северном крыле.

Я медленно повернула к ней лист.

— А это оплачено за три месяца до смерти Серафины.

Тесса замерла.

На расписке стояла дата. Сумма. Печать казначея. И назначение платежа:

“Лекарственные составы для наследников дома Морр. Срочно. Через Академию Семи Печатей”.

Я провела пальцем по строке.

— Детей лечили до того, как они, по официальной версии, заболели.

За окном ударил ветер.

Браслет на моей руке вдруг стал ледяным.

А где-то в глубине замка, далеко-далеко, словно под камнем, коротко заплакал ребёнок.

Глава 5. Первое слушание

К Академии Семи Печатей меня повезли в закрытой карете.

Не как леди.

Как вещь, которую ещё не решили — выбросить или временно оставить на складе до нового распоряжения.

Снаружи на дверце был герб Морров: чёрный дракон, сжавший в когтях каменную башню. Внутри — серый бархат, холодный до костей, узкое окно с затемнённым стеклом и две стражницы напротив. Обе в тёмных плащах, обе молчали, обе старались не смотреть на мою руку.

Браслет за ночь стал тяжелее.

Или это я устала.

Тесса утром принесла платье.

— Не радуйтесь, — сказала она, бросив свёрток на кровать. — Это не милость. Господин приказал, чтобы вы не позорили дом перед Академией.

Платье оказалось чёрным, строгим, с высоким воротом и серебряной вышивкой у рукавов. В нём я выглядела не обвиняемой, а вдовой на собственных похоронах.

— Очень тонкий вкус, — сказала я.

— У Морров всё тонкое, кроме способов выражать недовольство.

Потом Тесса помогла перебинтовать руку. Бинты пришлось прятать под длинным рукавом, но браслет всё равно был виден — чёрный, гладкий, как чужое решение.

Перед самым уходом она сунула мне в ладонь сложенный листок.

— Что это?

— Расписка. Та, про лекарства. Только не говорите, что от меня.

— Я не настолько быстро привыкаю предавать союзников.

Тесса фыркнула.

— Я вам не союзник.

— Пока нет.

Она хотела ответить дерзостью, но передумала.

— В Академии не спорьте со всеми сразу, — сказала она тише. — Там стены слушают.

— В этом доме мебель тоже участвует в политике. Я начинаю привыкать.

— Я серьёзно.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Тесса стояла у двери, сложив руки на фартуке. Рыжие волосы выбились из-под чепца, на щеке было пятно сажи. Обычная горничная. Девушка, которая боялась начальства, казначея, лекарей, драконов и собственной смелости.

Но не ушла.

— Спасибо, — сказала я.

Она быстро отвела взгляд.

— Не за что. Если вас сотрут, мне просто придётся убирать вашу комнату. Я не люблю лишнюю работу.

Теперь карета везла меня сквозь Моррхейм.

Я видела его обрывками: снежные склоны, острые сосны, чёрные стены замка, оставшиеся позади, дымящиеся трубы где-то внизу, над ущельем — воздушный мост, такой тонкий, что разум отказывался признавать его настоящим. Несколько раз в небе мелькали тени. Огромные. Крылатые.

После третьей я перестала смотреть вверх.

Страх — ресурс ограниченный. Его нельзя тратить на всё подряд, иначе к главному моменту останешься пустой.

Расписка лежала в потайном кармане платья.

“Лекарственные составы для наследников дома Морр. Срочно. Через Академию Семи Печатей”.

Дата — за три месяца до смерти Серафины.

Дети якобы заболели после.

Мира написала: “Она не убивала маму”.

Рейнар сказал: “Моя дочь просыпается с криком после того, что вы сделали”.

Слишком много голосов. Слишком мало фактов.

Карета резко остановилась.

Одна из стражниц поднялась.

— Выходите.

Я вышла.

И впервые увидела Академию.

Она стояла на скальном уступе между замком Морров и серым небом, будто её не построили, а вырастили из северного камня. Высокие стены, башни с узкими окнами, медные крыши, почерневшие от снега и дыма. Над центральными воротами — семь каменных драконьих голов.

Каждая смотрела по-своему.

Одна — прямо, другая — вниз, третья — в сторону, будто следила за теми, кто уже вошёл и пожалел. Их пасти были приоткрыты, и в каждой тускло горел знак: кровь, имя, долг, память, опека, брак, смерть.

Я не знала символов.

Но тело Элисы знало.

И от последнего знака — смерти — браслет на руке сжал кожу.

— Северные ворота, — произнесла стражница.

Не объясняя. Просто фиксируя, как в протоколе.

У ворот стояли студенты.

Не дети в привычном смысле. Скорее молодые люди в форме разных цветов и покроев, слишком прямо державшие спины, слишком внимательно смотревшие на чужое унижение. У некоторых на воротниках были родовые знаки: красный коготь, зелёная монета, синяя печать, белый лист.

Когда я прошла между ними, шёпот поднялся, как сухой снег под ветром.

— Это она?

— Вторая жена Морра.

— Стереть должны были ещё вчера.

— Говорят, она заговорила о детях.

— После всего?

— Моя мать говорит, такие женщины не умирают. Их приходится выжигать из имени.

Я шла ровно.

В судах тоже шепчутся. В коридорах, на лавках, у дверей залов. “Это та адвокатша”. “Это та мать”. “Это тот отец”. Люди любят заранее знать виновных, потому что тогда мир кажется упорядоченным.

Один юноша в красной форме негромко сказал:

— Леди Морр, а вы правда подмешивали яд в траурное вино?

Стражница дёрнулась, но я остановила её взглядом.

Повернулась к юноше.

— Нет.

Он явно ждал другого. Гнева, оскорбления, угрозы.

— А если бы подмешивала, — добавила я, — не стала бы делать это так небрежно, чтобы флакон нашли в моих покоях.

Шёпот оборвался.

Юноша покраснел.

— Это признание?

— Это жалоба на качество обвинения.

Кто-то тихо прыснул.

Красный студент вскинул подбородок, но я уже шла дальше.

Смех, даже короткий, опасен для толпы. Он ломает торжественность травли. А без торжественности толпе приходится признать, что она всего лишь собралась посмотреть, как одну женщину выводят за край.

Внутри Академия пахла камнем, воском и чем-то металлическим.

Кровью?

Нет. Скорее старыми монетами после дождя.

Коридоры были высокими, полы — тёмными, отполированными до зеркального блеска. По стенам тянулись барельефы: люди, стоящие перед драконами; дети, протягивающие ладони к чашам; женщины в брачных венцах; мужчины с мечами; судьи, накладывающие печати на раскрытые книги.

В центре каждого изображения был договор.

Не любовь. Не война. Не семья.

Договор.

“В этом мире право — это магия”, — подумала я.

И почти сразу поправила себя: нет, хуже.

В этом мире магией притворяется право.

Зал Слушаний оказался круглым.

Семь рядов скамей поднимались амфитеатром. Внизу — чёрный каменный круг, рассечённый серебряными линиями на семь секторов. В центре стоял стол, точнее, длинная плита из того же пепельно-чёрного материала, что вчерашний документ. Над ней висели тонкие цепи с пустыми кольцами — для печатей, наверное.

На дальней стороне, выше остальных, находилось место судьи.

Сайрус Орвен уже сидел там.

Он выглядел так, будто не уходил со вчерашнего слушания, а просто переместился вместе с креслом, мантией и своей бесцветной уверенностью.

Слева стояли представители дома Морр.

Рейнар был среди них.

Чёрный мундир, серебряная прядь, неподвижное лицо. Он не повернул головы, когда меня ввели. Даже взглядом не коснулся. Будто моё присутствие было неприятной процедурной ошибкой, которую скоро исправят.

Рядом с ним — высокий мужчина лет сорока с мягкими чертами и слишком приятной улыбкой. Я его не знала, но сразу не понравился. Такие люди обычно называют подлость благоразумием.

Справа сидели белые.

Их иначе было не назвать.

Белые одежды, золотистые застёжки, светлые волосы у многих, спокойные лица людей, которые веками привыкли, что их жестокость называют исцелением.

Род Вейр.

Одна женщина среди них особенно выделялась: высокая, безупречная, с гладко убранными светлыми волосами и лицом, которое могло бы быть добрым, если бы в глазах было хоть немного сомнения. Она смотрела на меня мягко.

От этого захотелось отступить.

“Аврелия”, — подсказала память.

Но рядом с ней стоял другой человек. Мужчина лет тридцати пяти. Светлый, красивый, с резкими скулами и глазами, полными такой живой ненависти, что после Рейнара она казалась почти честной.

Он смотрел на меня как брат у гроба.

Кассиан Вейр.

Имя пришло вместе с вспышкой: этот мужчина кричит в коридоре Моррхолла, его держат двое, а он рвётся ко мне — к Элисе — и говорит: “Ты даже плакать не умеешь, дрянь”.

Я сжала пальцы.

Браслет стукнул.

— Леди Элиса Морр, — произнёс Сайрус.

По залу прошёл шёпот.

“Леди” было ещё при мне. Формально.

Пока.

— Предварительное слушание по делу о расторжении брачного договора и стирании имени продолжено. Вчера вы отказались подписать добровольное согласие, тем самым осложнив процедуру.

— Я отказалась подписать документ, последствия которого мне не были разъяснены, — сказала я.

Мой голос отразился от стен.

И сразу стало холоднее.

Я заметила это не сразу. Лишь через секунду поняла: по камню пошёл иней. Тонкий, почти невидимый.

Зал реагировал.

На ложь?

На правду?

На магическую неправду, как сказали бы местные.

Сайрус тоже заметил. Его веки дрогнули.

— Вам были разъяснены основные последствия.

— Основные — не значит полные.

Кто-то в верхнем ряду тихо выдохнул.

Сайрус положил ладонь на стол.

— Вы настаиваете на продолжении сопротивления?

— Я настаиваю на процедуре.

— Процедура здесь не оружие.

— Тогда странно, что все держат её как нож.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

Без одобрения.

Без удивления.

Но посмотрел.

Кассиан Вейр резко поднялся.

— Довольно. Дом Вейр требует немедленного завершения стирания. Эта женщина не имеет права снова превращать смерть моей сестры в спектакль.

Слово “сестры” ударило сильнее, чем “женщина”.

Серафина была для него не портретом. Не идеальной первой женой. Живым человеком. И это делало его опаснее.

— Лорд Вейр, — сказал Сайрус.

— Нет, декан Орвен. Мы слишком долго позволяли дому Морр решать это внутри своих стен. Серафина была Вейр. Её кровь требует ответа.

Рейнар медленно повернул голову.

— Осторожнее, Кассиан.

— Осторожнее? — Кассиан усмехнулся. — Это ты говоришь мне? После того, как семь лет держал убийцу в доме, где спят дети моей сестры?

В зале стало холоднее.

На этот раз не из-за меня.

Серебряные линии в полу едва заметно вспыхнули.

Рейнар не встал. Не повысил голоса.

— Элиса была под защитой брачного договора.

— Она была под твоей слепотой.

Вот теперь по залу прошёл совсем другой шёпот.

Рейнар молчал.

Слишком долго.

И я вдруг поняла: удар попал. Не по гордости — глубже.

Кассиан хотел продолжить, но Сайрус ударил ладонью по пепельной плите. Звук вышел не громкий, но все замолчали.

— Зал Слушаний не является местом родовой перепалки. Предмет заседания — статус Элисы Морр.

— Статус убийцы, — сказал Кассиан.

Я повернулась к нему.

— Вы можете доказать это слово?

Он медленно посмотрел на меня.

— Что?

— Убийца. Вы можете доказать?

— Флакон был в ваших покоях.

— Чьими руками найден?

— Вы смеете…

— Я спрашиваю.

— Слуги Морров.

— И где их показания?

Кассиан побледнел от ярости.

Аврелия Вейр коснулась его рукава.

Очень легко.

Он тут же замолчал.

Интересно.

Сайрус смотрел на меня уже не как на помеху. Как на неучтённый фактор.

— Леди Морр, — произнёс он. — Это слушание не касается смерти Серафины Вейр.

— Тогда прошу вычеркнуть все упоминания этой смерти из основания для стирания.

Тишина.

Даже Рейнар чуть заметно поднял голову.

— Невозможно, — сказал Сайрус.

— Почему?

— Обстоятельства смерти первой супруги лорда Морра являются частью морального основания для расторжения брачного договора.

— Морального? — Я посмотрела на него. — То есть юридического основания нет?

Сайрус замер.

Вот теперь я попала глубже.

— Есть, — сказал он.

— Прошу представить.

— Они содержатся в брачном договоре.

— Прошу представить оригинал брачного договора.

— Вы не имеете права требовать оригинал на предварительном слушании.

— На каком основании?

Он молчал долю секунды.

Слишком долго для человека, уверенного в регламенте.

Я продолжила:

— Вчера мне предложили подписать добровольный отказ от прав по договору, который мне не представлен. Сегодня на основании этого же договора меня хотят стереть из рода. Я прошу предоставить документ, по которому меня обвиняют, лишают статуса и выводят за ворота. Это чрезмерное требование?

Верхние ряды снова зашептались.

Среди студентов кто-то тихо сказал:

— Она права?

Кто-то ответил:

— Формально…

Сайрус поднял взгляд, и шёпот умер.

— Леди Морр, ваши прежние попытки воздействовать на документы дома известны Академии.

— Значит, предъявите документ в зале. Под печатью. В присутствии сторон. Я не прошу отдать его мне на память.

Аврелия Вейр впервые заговорила.

Голос у неё был мягкий, почти ласковый.

— Элиса, дитя моё, вы утомлены. Браслет уже начал первый этап отделения. Ваши суждения могут быть нестабильны. Возможно, милосерднее завершить процедуру быстро, без дальнейшего унижения.

Дитя моё.

От этой нежности хотелось вымыть руки.

Я посмотрела на неё.

— Магистр Вейр, если у вас есть заключение о моей недееспособности, прошу представить его суду. Если нет — не используйте заботу как кляп.

Зал выдохнул.

Кассиан рванулся было вперёд, но Аврелия снова коснулась его рукава. Тихо. Сдержанно. Властно.

Рейнар смотрел на меня странно.

Не мягче. Нет.

Но внимательнее.

Сайрус медленно произнёс:

— Вы понимаете, что продолжаете ухудшать своё положение?

— Моё положение — женщина, которую хотят стереть из рода, лишить имени, дома, защиты и доступа к детям без предъявления полного договора. Ухудшать там почти нечего.

— Доступа к детям? — Сайрус прищурился. — Вы не являетесь матерью наследников.

— Я являюсь супругой главы рода, пока договор не расторгнут.

— Временно.

— Временно — всё ещё юридически.

Сайрус не ответил.

Я достала из потайного кармана расписку.

Рейнар увидел движение и напрягся. Стражница шагнула ближе.

Я положила лист на пепельную плиту.

— Кроме того, у меня есть основания полагать, что состояние наследников связано с предметом договора.

Вот теперь Рейнар встал.

— Что это?

Я не посмотрела на него.

Если посмотреть — можно было увидеть в его глазах что-то человеческое. Гнев за детей. Страх. И я могла сбиться.

— Расписка об оплате лекарственных составов для наследников дома Морр через Академию Семи Печатей, — сказала я. — Дата — за три месяца до смерти Серафины Вейр.

Аврелия перестала улыбаться.

Очень быстро.

Почти незаметно.

Но я увидела.

— Подделка, — сказал Кассиан.

— Возможно. Тогда тем более требуется проверка.

— Вы смеете касаться болезни детей? — голос Рейнара был низким.

— Нет, лорд Морр. Я смею спрашивать, почему детей лечили до того, как они, по словам вашего дома, заболели.

Он замолчал.

Наконец.

Так выглядит первый удар по стене: крепость ещё стоит, но внутри уже услышали звук.

Сайрус протянул руку к расписке. Не взял. Только коснулся двумя пальцами.

Лист вспыхнул бледным светом и не сгорел.

Значит, не грубая подделка.

Зал понял это одновременно со мной.

— Даже если документ подлинный, — сказал Сайрус, — он не имеет прямого отношения к стиранию.

— Имеет.

— Обоснуйте.

Вот оно.

Я почти улыбнулась.

Не потому, что победила. Нет. До победы было далеко.

Просто мне наконец задали вопрос, на который можно было ответить языком, понятным любой системе.

— Если брачный договор дома Морр содержит положения об опеке, защите или статусе наследников, а моё стирание лишает меня права доступа к дому, архивам и, возможно, свидетельствам о состоянии детей, то любое нарушение в отношении наследников является существенным обстоятельством процедуры.

Сайрус молчал.

Я продолжила:

— Если дети упоминаются в договоре, их состояние является предметом спора. Если не упоминаются — прошу зафиксировать, что моё стирание не затрагивает их интересы и не может быть обосновано событиями, связанными с ними.

Кассиан резко сказал:

— Вы хотите использовать детей как щит.

Я повернулась к нему.

— Нет. Я хочу, чтобы кто-то наконец перестал использовать их как молчаливое основание для чужих решений.

Тишина стала ледяной.

В верхних рядах больше никто не шептался.

Рейнар смотрел на меня так, будто впервые видел не Элису. Или видел Элису, но не ту, к которой привык.

Сайрус медленно поднялся.

— Архивиста.

Боковая дверь открылась.

В зал вошёл худой мужчина с чернильными пятнами на пальцах и лицом человека, которого подняли из подвала вместе с его любимыми документами. На вид ему было около тридцати. Волосы тёмные, небрежно завязанные, мантия синевато-серая, на груди знак рода Орвен — тонкая печать в круге.

Он нёс обеими руками плоский футляр из чёрного дерева.

Илиан Орвен.

Имя подсказал чей-то шёпот в верхнем ряду.

Архивист подошёл к центру, поклонился Сайрусу, потом Рейнару, потом — с заметной задержкой — мне.

— Оригинал брачного договора лорда Рейнара Морра и леди Элисы Морр, — произнёс он. — Из Архива Пепла. Под семью печатями хранения.

Сайрус сел.

— Откройте.

Илиан поставил футляр на плиту. Его пальцы дрожали, когда он одну за другой касался печатей. Каждая вспыхивала своим знаком: имя, кровь, брак, долг, опека…

На пятой печати браслет на моей руке резко нагрелся.

Я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

Рейнар заметил.

Я увидела это краем глаза.

Илиан открыл футляр.

Внутри лежала пепельная пластина.

Не бумага. Не пергамент. Тонкая, тёмная, почти хрупкая. Как спрессованная зола, в которую вплавили серебряные нити.

Архивист достал маленький нож.

— Требуется кровь участника договора.

Сайрус посмотрел на Рейнара.

Тот без колебаний протянул руку.

Илиан надрезал ему палец. Одна капля упала на пластину.

Ничего.

Секунда.

Вторая.

Потом пепел вспыхнул изнутри.

Строки начали проступать одна за другой. Серебряные, живые, строгие.

Я не понимала письменности полностью, но смысл, как и раньше, раскрывался сам — не словами, а прямым знанием.

И вдруг браслет на моей руке отозвался.

Пластина дрогнула.

И одна строка, ниже середины, вспыхнула ярче остальных.

Илиан побледнел.

Сайрус резко подался вперёд.

Аврелия перестала дышать.

Я прочитала строку вслух:

— “При подозрении на незаконное воздействие на кровь наследников стирание супруги приостанавливается до завершения проверки”.

Зал взорвался.

Не криком — шёпотом, движением, холодом, вспышками печатей. Люди вставали, переговаривались, кто-то из Вейров требовал закрытого заседания, кто-то из студентов повторял: “приостанавливается”, “кровь наследников”, “она нашла пункт”.

Рейнар стоял неподвижно.

Только его взгляд был теперь прикован не ко мне.

К строке.

К слову “наследников”.

К моей руке, где под бинтом бился чёрный браслет.

Сайрус ударил ладонью по плите.

— Тишина.

Но тишина уже не была прежней.

Она больше не принадлежала ему полностью.

Я смотрела на пепельную пластину и чувствовала, как впервые за всё время страх отступает на полшага.

Не исчезает.

Нет.

Просто отступает, потому что передо мной наконец был документ.

А документ, даже магический, даже написанный пеплом драконов, всё равно оставался документом.

И в нём кто-то когда-то оставил лазейку.

Для рода.

Для наследников.

Для женщины, которую все уже приготовились стереть.

Я медленно подняла глаза на Сайруса.

— Кажется, декан Орвен, теперь процедура требует не моей подписи.

Браслет на руке стукнул.

Но на этот раз не как сердце.

Как молоток судьи.

Глава 6. Леди Морр остаётся

Зал Слушаний взорвался.

Не криком — хуже.

Шёпотом.

Крик можно оборвать приказом, ударом ладони по столу, вспышкой печати. Шёпот расползается между людьми, как дым под дверью. Он просачивается в щели, лезет под кожу, повторяет одну и ту же фразу десятками чужих голосов, пока она не становится сильнее официального приговора.

— Приостанавливается…

— Кровь наследников…

— Она нашла пункт…

— Невозможно…

— Кто вообще вписал это в договор?

— Морры сами себя поймали.

Я стояла в центре зала, глядя на пепельную пластину, и впервые с момента пробуждения в чужом теле мне хотелось не проснуться, не исчезнуть и даже не ударить кого-нибудь.

Мне хотелось рассмеяться.

Не от веселья. От чистого, почти болезненного облегчения.

Документ говорил за меня.

А в мире, где людей можно было стереть из имени, документ оказался громче ненависти.

Сайрус Орвен поднялся.

Иней на краю пепельной плиты стал толще. Зал, который реагировал на ложь холодом, теперь будто сам не понимал, где правда, где формулировка, а где очень неудобное совпадение.

— Тишина, — произнёс Сайрус.

Его голос не был громким, но в нём была привычка к повиновению.

Шёпот стих не сразу.

Кассиан Вейр шагнул вперёд.

— Декан Орвен, род Вейр заявляет протест. Этот пункт не может быть применён.

— Основание? — спросила я.

Он повернулся ко мне так резко, будто я ударила его по лицу.

— Вы будете молчать, пока говорят достойные.

Я медленно посмотрела на Сайруса.

— Прошу зафиксировать: представитель рода Вейр пытается ограничить моё право на участие в слушании, которое касается моего статуса.

Кассиан побледнел.

Верхние ряды снова зашевелились.

Сайрус посмотрел на меня с той холодной усталостью, с какой судьи смотрят на людей, которые внезапно начинают читать кодекс вслух в зале.

— Леди Морр, вы злоупотребляете процедурой.

— Нет, декан Орвен. Я впервые получила к ней доступ.

Это прозвучало громче, чем я планировала.

И, кажется, попало не только в Сайруса.

Рейнар стоял слева от пепельной плиты, неподвижный, как чёрная башня. Его лицо оставалось сдержанным, но взгляд… взгляд был уже не тем, что вчера. Вчера он смотрел на меня как на женщину, которую нужно убрать. Сегодня — как на женщину, которая каким-то образом нашла дверь там, где он видел стену.

Ему это не нравилось.

Аврелия Вейр поднялась плавно.

Если Кассиан был огнём, она была водой подо льдом. Мягкая, белая, безупречная. Её голос коснулся зала почти ласково:

— Декан Орвен, позвольте. Формулировка договора очевидно относится к ситуации подмены наследников или незаконного вмешательства со стороны внешних родов. Она не может использоваться женщиной, чьё собственное присутствие в доме Морр стало угрозой для детей.

— Докажите, — сказала я.

Аврелия улыбнулась.

— Дитя моё…

— Не надо.

Улыбка не исчезла, но стала тоньше.

— Что именно?

— Называть меня так, будто вы заворачиваете удавку в одеяло.

В зале кто-то шумно вдохнул.

Рейнар резко перевёл взгляд на меня.

Кассиан шагнул было вперёд, но Аврелия остановила его одним движением пальцев. Даже не коснулась — просто чуть приподняла руку.

Интересно.

Он ненавидел меня, но слушался её.

— Вы раздражены, — мягко сказала Аврелия. — Браслет отделения уже воздействует на вашу устойчивость. Любой целитель подтвердит: в таком состоянии человек склонен видеть угрозу там, где ему предлагают милосердие.

— Милосердие без права отказаться называется иначе.

— Как же?

— Контроль.

В этот раз в зале похолодало заметно.

Серебряные линии на полу дрогнули.

Ложь?

Нет. Скорее слишком точная правда, которую помещение не привыкло слышать в таком виде.

Сайрус посмотрел на Аврелию, потом на Рейнара.

— Лорд Морр, — сказал он. — В договоре действительно содержится указанный пункт. Подпись ваша. Печати дома Морр подлинные.

Рейнар медленно опустил взгляд на пластину.

— Я вижу.

— Вы признаёте применимость пункта?

Вопрос был опасен.

Я это поняла по тому, как одновременно напряглись все стороны. Вейры. Морры. Архивист Илиан, стоявший у плиты с лицом человека, который предпочёл бы сейчас оказаться под ней. Даже студенты в верхних рядах затихли.

Рейнар поднял глаза на Сайруса.

— Нет.

Слово упало тяжело.

Кассиан усмехнулся.

Аврелия снова стала мягче.

Я не шелохнулась.

Рейнар повернулся ко мне.

— Это шантаж.

Вот теперь зал окончательно замер.

— Прошу уточнить, — сказала я.

— Вы нашли старую строку в договоре и прячетесь за моими детьми.

— Я нашла действующую строку в договоре и требую проверить, почему ваших детей лечили до того, как они якобы заболели.

— Не смейте.

Голос у него стал ниже.

Не громче. Ни одного лишнего движения. Но вокруг него потемнел воздух.

Сначала я подумала, что свет изменился. Потом увидела, как серебряные линии у его ног покрылись чёрной дымкой. Она поднималась медленно, как тень от пламени, которого не было.

Илиан попятился.

Верхние ряды зашумели.

Кто-то из студентов прошептал:

— Дракон…

Я заставила себя не отступить.

Хотя хотелось.

Очень.

За плечами Рейнара на миг проступило что-то огромное. Не тело. Не крылья даже. Скорее память о крыльях, отпечаток чудовища в воздухе: чёрная дуга, тяжёлая, живая, пахнущая дымом, железом и холодным камнем. Его глаза потемнели, серебро в них ушло в глубокий расплавленный мрак.

Вот он.

Чёрный дракон Севера.

Не метафора.

Не титул.

Живая сила, которую в этом мире почему-то посадили за стол переговоров и научили подписывать документы кровью.

Сайрус встал.

— Лорд Морр.

Рейнар не посмотрел на него.

Он смотрел на меня.

— Мои дети не будут частью ваших игр.

Страх поднимался к горлу. Но вместе с ним поднималась злость.

Не на дракона.

На отца.

На каждого взрослого, который так боится признать ошибку, что готов назвать “игрой” любой вопрос о боли ребёнка.

Я вдохнула.

— Они уже часть чьих-то игр, лорд Морр.

Тень за его плечами вздрогнула.

Кассиан резко сказал:

— Закройте ей рот.

Сайрус ударил ладонью по плите:

— Лорд Вейр!

Но Кассиан уже сорвался.

— Нет! Сколько можно слушать эту грязь? Она отравила память моей сестры, превратила дом Морр в помойку, а теперь смеет намекать, что дети Серафины были в опасности до её смерти? От кого? От Вейров? От собственной матери?

— Я не называла Вейров, — сказала я.

Он замолчал.

Слишком резко.

Аврелия закрыла глаза на один удар сердца.

А я поняла, что только что получила больше, чем рассчитывала.

— Я сказала: дети получали лекарства до официального начала болезни. Это факт. Вы сами решили, что подозрение направлено на ваш род.

— Достаточно, — произнёс Сайрус.

Он был бледнее обычного.

Не из-за скандала. Из-за того, что процедура, которую он должен был аккуратно довести до конца, начала распадаться на глазах.

— Зал принимает к сведению наличие спорного положения договора, — сказал он.

— Не спорного, — возразила я. — Действующего.

Сайрус посмотрел на меня.

— Вы не судья.

— Поэтому я и прошу суд читать текст, а не настроение присутствующих.

Верхние ряды снова ожили.

Илиан Орвен быстро опустил глаза, но я успела заметить: уголок его рта дрогнул.

Он был напуган. Но не слеп.

Это могло пригодиться.

Сайрус медленно провёл рукой над пепельной пластиной. Строка о наследниках вспыхнула ярче, потом разделилась на семь тонких лучей, каждый ушёл в одну из серебряных линий пола.

Зал Слушаний загудел.

Не ушами — костями.

— Договор признаёт запрос, — сказал Илиан тихо.

Сайрус бросил на него такой взгляд, что архивист сразу втянул голову в плечи.

— Я не спрашивал вашего толкования, младший Орвен.

— Простите, декан.

— Но он прав, — сказала я.

Сайрус стиснул пальцы на краю плиты.

— Леди Морр.

— Если договор магически откликнулся на пункт, значит, процедура активирована. Или здесь договоры исполняют настроение декана?

Воздух стал таким холодным, что у меня заболели зубы.

И всё же Сайрус не мог просто отказать.

Вот в чём была красота любой системы, даже жестокой: если она слишком долго строит власть на правилах, однажды находится человек, который задаёт неприятный вопрос — по какому именно правилу вы сейчас меня убиваете?

Аврелия пошла другим путём.

— Лорд Морр, — сказала она Рейнару мягко. — Подумайте о Мире. О её состоянии. Повторная проверка крови может причинить ей боль. Эта женщина уже однажды…

— Хватит.

Рейнар произнёс это почти беззвучно.

Но Аврелия замолчала.

Все замолчали.

Тень дракона вокруг него начала медленно оседать. Не исчезать — сжиматься внутрь. В плечи. В руки. В челюсть. В то страшное самообладание, которым, вероятно, держались северные границы и разваленные семьи.

Он повернулся к Сайрусу.

— Что требуется договору?

Кассиан резко вскинул голову.

— Рейнар.

— Я не с вами говорю.

Кассиан побагровел.

Сайрус ответил не сразу.

— Формально, — сказал он наконец, — требуется приостановить процедуру стирания до проверки обстоятельств, связанных с возможным незаконным воздействием на кровь наследников.

— Срок?

— Договор не указывает.

— Назначьте.

Вейры зашевелились.

Аврелия впервые позволила себе настоящую тревогу:

— Это создаст опасный прецедент.

Я посмотрела на неё.

— Для кого?

Она не ответила.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

Тень дракона почти исчезла, но глаза всё ещё были темнее серебра.

— Вы довольны?

Вопрос был тихий.

И опасный.

Я могла сказать “да”. Могла ударить. Могла позволить себе маленькую победу.

Но победа была не в том, чтобы унизить его.

Победа была в том, чтобы остаться живой и получить доступ к фактам.

— Нет, — сказала я. — Я не довольна. Я не знаю, что происходит с Мирой и Эрианом. Не знаю, почему лекарства были оплачены заранее. Не знаю, кто лжёт. Не знаю даже, что из того, в чём вы меня обвиняете, правда.

Кассиан презрительно хмыкнул.

Я не посмотрела на него.

— Но теперь у меня есть тридцать дней, чтобы начать спрашивать.

Сайрус поднял брови.

— Вы сами назначаете срок?

— Я предлагаю разумный срок. Семь дней мало для проверки архивов, крови и счетов. Бессрочная отсрочка невозможна, потому что все здесь боятся не справедливости, а затягивания. Тридцать дней достаточно, чтобы провести предварительную проверку, и недостаточно, чтобы я успела развалить империю, если это кого-то утешит.

Верхние ряды снова дрогнули — теперь уже почти смехом.

Даже Илиан кашлянул в кулак.

Сайрус смотрел на меня с выражением человека, который начал подозревать, что ненавидит меня не только из принципа, но и за качество аргументации.

— Тридцать дней, — повторил Рейнар.

Я кивнула.

— Мне понадобится доступ к брачному договору, хозяйственным счетам, медицинским записям наследников, распоряжениям по лекарям и списку лиц, имевших доступ в детское крыло за последние семь лет.

— Семь лет? — спросил Сайрус.

— С момента смерти Серафины Вейр.

Её имя снова изменило зал.

Как будто мёртвая женщина вошла и встала между всеми нами: белая, любимая, удобная в своей безмолвности.

Аврелия опустила взгляд.

Кассиан сжал кулаки.

Рейнар перестал дышать на одну секунду.

Именно на одну. Но я увидела.

— Вы не получите доступ к детям без моего разрешения, — сказал он.

— Я не прошу доступа к детям.

Это было трудно сказать.

Перед глазами всплыл рисунок Миры. Семь дверей. “Она не убивала маму”.

— Пока, — добавила я. — Мне нужны документы.

— Чтобы подделать новые?

— Чтобы понять, кто подделал старые.

Наши взгляды встретились.

Вот теперь он по-настоящему разозлился.

Не как дракон.

Как мужчина, которому почти предложили представить, что он ошибался семь лет.

Это страшнее.

— Вы думаете, я позволю вам рыться в моём доме?

— Нет. Я думаю, договор уже позволил.

Сайрус резко произнёс:

— Достаточно. Зал удаляется на краткое совещание.

— Зал? — не удержалась я.

— Декан Орвен имеет в виду себя, — тихо сказал Илиан, не поднимая глаз.

Сайрус смерил его взглядом.

Архивист немедленно побледнел.

Но я всё-таки запомнила: Илиан Орвен не только боится. Он ещё и слышит.

Совещание оказалось недолгим.

Сайрус никуда не уходил. Просто приложил ладонь к пепельной плите, закрыл глаза, и семь серебряных линий пола по очереди вспыхнули. Мне показалось, что Зал Слушаний заговорил с ним без слов. Или договор. Или сама Академия.

В этом мире даже стены, видимо, давали заключения быстрее, чем некоторые земные эксперты.

Когда Сайрус открыл глаза, он выглядел старше.

— В связи с выявлением активного положения брачного договора дома Морр, — произнёс он, и каждое слово явно давалось ему как зубная боль, — процедура стирания имени Элисы Морр приостанавливается.

В зале снова поднялся шум.

Сайрус повысил голос:

— До завершения предварительной проверки обстоятельств, связанных с возможным незаконным воздействием на кровь наследников дома Морр.

Кассиан резко шагнул вперёд:

— Род Вейр заявляет протест.

— Протест будет внесён в протокол, — сухо сказал Сайрус.

— Этого недостаточно!

— Лорд Вейр, — впервые в голосе Сайруса появилась сталь, — если вы желаете оспорить брачный договор дома Морр, подписанный кровью главы рода и заверенный Академией, подайте отдельное прошение. С приложением доказательств, что Академия семь лет хранила недействительный документ.

Кассиан замолчал.

Вот так.

Система могла убивать. Но признавать собственную ошибку публично не любила ещё больше.

Аврелия медленно села.

Её лицо снова стало мягким.

Слишком быстро.

— Разумеется, — сказала она. — Род Вейр будет содействовать проверке, если это поможет защитить детей Серафины.

Детей Серафины.

Не детей Рейнара.

Не наследников Морр.

Не Миру и Эриана.

Я отметила формулировку.

Рейнар тоже.

— Срок проверки, — продолжил Сайрус, — тридцать дней.

Я почувствовала, как напряжение в плечах на миг отпустило.

На миг.

— На указанный срок Элиса Морр сохраняет ограниченный статус супруги главы дома Морр, право проживания в Моррхолле, право обращения к архивным выдержкам, связанным с брачным договором, и право запрашивать сведения о состоянии наследников через утверждённого представителя Академии.

— Через представителя? — спросила я.

— Разумеется.

— Кого?

Сайрус посмотрел на Илиана.

Тот замер.

— Младший архивист Илиан Орвен будет назначен временным хранителем запросов.

Илиан выглядел так, будто его только что приговорили к общению со мной.

— Декан, — тихо сказал он, — возможно, магистр…

— Назначение принято, — отрезал Сайрус.

Я почти пожалела его.

Почти.

— Также, — Сайрус перевёл взгляд на меня, — любые попытки воздействовать на наследников напрямую, покинуть Моррхолл без сопровождения, уничтожить документы или уклониться от проверки будут основанием для немедленного возобновления стирания.

— Понятно.

— Вам понятно, леди Морр?

Он специально выделил титул.

Не из уважения.

Из злости.

Я слегка наклонила голову.

— Абсолютно, декан Орвен.

Пепельная пластина вспыхнула.

Браслет на моей руке вдруг стал тёплым.

Не болезненно. Иначе.

Как будто чья-то ладонь, до этого сжимавшая запястье, на время разжала пальцы.

Серебряные трещины на коже не исчезли. Но перестали ползти.

Я посмотрела на руку и только теперь поняла, что всё это время боялась дышать.

Сайрус ударил ладонью по плите.

— Решение вступает в силу немедленно. Слушание закрыто.

Зал поднялся.

Люди заговорили разом.

Кассиан Вейр прошёл мимо меня так близко, что его плечо почти задело моё.

— Тридцать дней, — сказал он тихо. — Это не оправдание. Это отсрочка.

— Я знаю, — ответила я.

Он остановился.

— Вы не выйдете из этого чистой.

— Я не рассчитываю выйти чистой. Я рассчитываю выйти живой.

Его взгляд дрогнул.

На секунду ненависть в нём дала трещину, и под ней показалось горе. Сырое. Человеческое. Непережитое.

Потом он отвернулся.

Аврелия задержалась у выхода. Остановилась рядом, не касаясь.

— Вы умны, Элиса, — сказала она мягко. — Жаль, что ум без памяти часто ведёт женщину туда, откуда её уже некому вернуть.

— Я предпочитаю сама выбирать направление.

— Вы уже однажды выбрали.

— Тогда, возможно, теперь выберу иначе.

Она улыбнулась.

— Или снова так же.

И ушла.

Я осталась в круге серебряных линий почти одна.

Почти — потому что Рейнар всё ещё был здесь.

Он не подошёл сразу. Сначала отдал короткий приказ одному из людей Морров, затем дождался, пока верхние ряды начнут пустеть. Студенты уходили медленно, оборачиваясь. Для них сегодняшнее слушание уже стало историей. Может быть, учебным примером. “Как стёртая жена нашла пункт”. “Как договор заставил дракона ждать”.

Когда зал почти опустел, Рейнар подошёл ко мне.

Теперь тени за его плечами не было.

Но я уже знала, что она умеет появляться.

— Вы получили, что хотели, — сказал он.

— Нет.

— Нет?

— Я хотела проснуться в своём мире, в своём теле и с нормальным кофе. Пришлось снизить требования до доступа к документам.

Он смотрел на меня долго.

Очень долго.

— Вы действительно собираетесь продолжать эту игру с потерей памяти?

— Я собираюсь продолжать проверку.

— Вы думаете, документы спасут вас?

— Документы уже спасли меня один раз.

— На тридцать дней.

— Иногда этого достаточно, чтобы найти правду.

Он резко усмехнулся.

— Правда? Вы хотите правды, Элиса?

— Да.

— Хорошо. Правда в том, что если вы снова приблизитесь к моим детям без моего разрешения, я не стану ждать решения Академии.

Я подняла глаза.

— Угроза?

— Предупреждение.

— Тогда примите встречное. Если с вашими детьми происходит что-то, что взрослые вокруг предпочитают не замечать, я не стану делать вид, что это не моё дело только потому, что вы умеете страшно смотреть.

Его глаза потемнели.

— Вы ничего о них не знаете.

— Да.

Это сбило его.

Я продолжила тише:

— Именно поэтому я спрашиваю.

Между нами повисла тишина.

Не мирная. Не мягкая.

Но уже другая.

Вчера она была стеной.

Сегодня — узким мостом над пропастью. Без перил. Под обстрелом. Но мостом.

Рейнар первым отвёл взгляд.

— В Моррхолл вы вернётесь под охраной.

— Разумеется.

— Комнаты останутся прежними.

— Как щедро.

— Доступ к документам — только через Орвена.

— Я слышала решение.

— И, Элиса…

Он снова посмотрел на меня.

— Не принимайте временный статус за прощение.

Вот это было честно.

Больно, но честно.

— Не волнуйтесь, лорд Морр, — сказала я. — Я не путаю юридическую отсрочку с человеческим доверием.

Его лицо осталось неподвижным.

Но в глазах что-то мелькнуло.

Не уважение ещё.

Но, возможно, первое понимание, что я тоже не прошу у него милости.

Сайрус у плиты произнёс последнюю формулу решения. Его голос разнёсся по пустеющему залу:

— Элиса Морр, вторая супруга главы дома Морр, восстановлена в ограниченных правах сроком на тридцать дней. До окончания проверки крови наследников процедура стирания имени приостановлена.

Пепельная пластина погасла.

А браслет на моей руке стукнул снова.

На этот раз — не как молоток.

Как отсчёт.

Глава 7. Дом, который не открыл двери

Моррхолл встретил меня закрытой дверью.

Это было даже вежливо с его стороны: после Академии, Вейров, драконьей тени Рейнара и тридцатидневной отсрочки собственного уничтожения я почти была готова к тому, что замок просто сбросит меня с моста в северное ущелье.

Но нет.

Он ограничился демонстративным молчанием.

Карета остановилась у главного входа. Чёрные башни тянулись в серое небо, снег мелко секло ветром, а над дверями — высокими, окованными тёмным металлом — висел герб Морров: дракон, сжавший башню в когтях.

Один из стражников шагнул к створкам, приложил ладонь к печати.

Двери не открылись.

Стражник нахмурился.

Второй сделал вид, что смотрит не на меня, а куда-то в сторону.

Рейнар, вышедший из другой кареты, остановился у подножия лестницы. Чёрный плащ бился у него за спиной, как крыло. Он даже не взглянул на меня сразу — на двери.

— Открыть, — сказал он.

Печать над входом вспыхнула.

Двери дрогнули.

И всё равно не открылись.

Я подняла брови.

— Ваш дом тоже подаёт протест?

Рейнар наконец посмотрел на меня.

В его взгляде не было юмора.

— Молчите.

— Уже пробовала. Меня почти стёрли.

Стражник у двери побледнел так, будто услышал богохульство. Рейнар сделал шаг к створкам и положил ладонь прямо на герб.

На миг воздух вокруг него потемнел. Не так, как в Зале Слушаний, когда за его плечами поднялась тень дракона, но достаточно, чтобы снег у порога растаял чёрными пятнами.

— Открыть, — повторил он.

Теперь двери подчинились.

Медленно.

Скрипя.

Будто не открывались хозяйке дома, а пропускали внутрь подозрительную гостью по приказу вооружённого надзирателя.

Я прошла через порог и сразу почувствовала это.

Холод.

Не тот, что снаружи. Северный мороз был честным: кусал кожу, забирался под воротник, заставлял пальцы неметь. Этот холод был другим. Он пришёл из стен, из пола, из высоких портретов, с которых мёртвые Морры смотрели на меня так, будто пытались вспомнить, кто я такая и почему ещё не за воротами.

Браслет на руке тихо стукнул.

В ответ где-то глубоко в доме что-то глухо отозвалось.

Не приветствие.

Скорее: “допущена временно”.

— До окончания проверки вы остаётесь в северном крыле, — сказал Рейнар, снимая перчатки. — Передвижения по дому — под наблюдением. Детское крыло — закрыто. Архив рода — закрыт. Кабинет хозяйки — закрыт.

Я повернулась к нему.

— То есть восстановлена в правах я только для украшения протокола?

— Вы восстановлены ровно настолько, насколько решил договор.

— Договор дал мне право запросить сведения.

— Через Илиана Орвена.

— А хозяйственные книги?

— Не имеют отношения к крови наследников.

— Лекарства оплачивались из хозяйственных счетов.

Его лицо не изменилось.

Но я уже начала учиться читать мелочи: едва заметное напряжение у рта, задержка дыхания, взгляд, который на долю секунды ушёл в сторону — не от неуверенности, а от попытки удержать раздражение.

— Все запросы, — произнёс он, — через Орвена.

— Прекрасно. Тогда я прямо сейчас составлю первый: инвентарные книги, расходы на детское крыло, отчёты лекарей, список слуг, имевших доступ к Мире и Эриану, и платежи Академии за последние семь лет.

Один из слуг у стены тихо охнул.

Рейнар посмотрел на него, и тот тут же стал частью мебели.

— Вы получили отсрочку, Элиса, не власть над моим домом.

— А вы получили проверку, лорд Морр, не возможность выбирать только удобные документы.

Мы стояли в огромном холле под взглядами портретов, стражников и слуг, и я отчётливо понимала: если сейчас отступлю, все они это запомнят. Не как осторожность. Как возвращение прежнего порядка.

Прежний порядок заключался в том, что Элису можно было ненавидеть, игнорировать, выводить за дверь, не отвечать на вопросы и называть стёртой до решения суда.

Меня такой порядок не устраивал.

Рейнар подошёл ближе.

— Вы ещё не поняли, где находитесь.

— В доме, где лекарства для детей оплачивались до начала их болезни.

Его глаза потемнели.

— Осторожнее.

— С фактами?

— С выводами.

— Тогда дайте документы, чтобы я могла делать их аккуратнее.

На этот раз он отвернулся первым.

Не потому, что уступил. Нет. Скорее потому, что в холле было слишком много свидетелей, а он не любил проигрывать даже микроскопическую часть власти публично.

— Беллард, — сказал он.

Из бокового прохода почти сразу появился мужчина, которого я сначала приняла за хорошо одетую подушку.

Круглое лицо, мягкие белые руки, жилет цвета тёмного вина, на цепочке у живота — связка ключей и серебряная печать казначея. Он кланялся так низко, что, казалось, боялся уронить собственную важность на пол.

— Милорд.

— Леди Морр запрашивает хозяйственные книги.

Беллард замер.

Именно на слове “леди”.

Потом медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза были маленькими, влажными и очень быстрыми.

— Разумеется, милорд. Какие именно?

— Она вам объяснит.

Рейнар посмотрел на меня.

— До заката.

— Что до заката?

— Вы представите список запросов. Письменно. Через казначея. Копия Орвену. Копия мне.

— А оригиналы?

— Оригиналы останутся там, где должны быть.

— В руках человека, который семь лет не заметил странных платежей?

Беллард покраснел.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

В холле стало холоднее.

Я подняла ладони.

— Это не обвинение. Пока. Это рабочая гипотеза.

Беллард издал звук, похожий на сдавленный писк.

Рейнар сказал:

— До заката.

И ушёл.

Просто развернулся и пошёл по длинному коридору, а слуги расступались перед ним так, будто боялись даже тени его плаща.

Я осталась посреди холла с казначеем, двумя стражницами и десятком людей, которые пытались делать вид, что их здесь нет.

— Что ж, мастер Беллард, — сказала я. — Начнём.

Он моргнул.

— С чего, леди?

Второй раз за день “леди” прозвучало сквозь зубы.

— С того, что вы перестанете смотреть на меня как на неприятную статью расходов.

— Помилуйте, леди Морр, я бы никогда…

— Слишком поздно. Уже посмотрели.

Кто-то из младших слуг опустил голову, пряча улыбку.

Беллард заметил и мгновенно стал строгим.

— Хозяйственные книги дома Морр являются внутренними документами рода. Их выдача требует распоряжения главы дома, печати экономки, подтверждения архивного хранителя и…

— И желания казначея прожить день без лишних вопросов?

Он осёкся.

— Я служу дому Морр двадцать один год.

— Отлично. Значит, знаете, где лежат книги.

— Леди, с учётом вашего… нынешнего положения…

— Моё нынешнее положение объявлено час назад в Зале Слушаний. Временно восстановленная супруга главы дома Морр сроком на тридцать дней. Хотите оспорить решение Академии?

Беллард побледнел.

— Разумеется, нет.

— Тогда список слуг, доступ к кладовым, расходы на детское крыло и платежи Академии.

— Сейчас?

— Нет, в следующей жизни. Разумеется, сейчас.

Его губы дрогнули.

— Кладовые не имеют отношения…

— Лекарства хранятся где?

— В лекарском шкафу.

— Который пополняется откуда?

— Из поставок.

— Которые проходят через?

Он замолчал.

— Кладовые, — сказала я за него. — Видите, как мы быстро учимся сотрудничать?

Беллард поклонился.

Очень плохо скрывая ненависть.

— Я распоряжусь подготовить выдержки.

— Не выдержки. Книги.

— Леди…

— Мастер Беллард.

Я сделала шаг ближе.

Не угрожающе. Просто достаточно, чтобы он перестал воспринимать меня как голос из-за стола.

— Вчера меня почти стёрли из рода. Сегодня Академия дала мне тридцать дней. Это мало. Поэтому я не буду тратить время на ваши “выдержки”, “распоряжусь” и “позже”. Если документы в порядке, вам нечего бояться. Если не в порядке — лучше я узнаю это до того, как узнает лорд Морр.

Он вспотел.

Вот теперь по-настоящему.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Я предлагаю вам выбрать, при ком объяснять расхождения: при мне или при драконе.

Беллард сглотнул.

За моей спиной кто-то тихо кашлянул.

Я обернулась.

На нижней ступени боковой лестницы стояла женщина.

Среднего роста, прямая, спокойная, в тёмном платье без украшений и с ключами у пояса. Волосы гладко убраны, лицо ровное, возраст — около сорока пяти. Она не смотрела на меня с ненавистью. Это насторожило сильнее всего.

Просто смотрела.

Так смотрят люди, которые уже видели слишком много чужих падений и не спешат делать выводы, потому что падение редко бывает последним.

— Леди Морр, — произнесла она.

Голос мягкий.

Но после него в холле почему-то выпрямились даже стражницы.

Хана Лиор.

Экономка северного крыла.

Имя всплыло вместе с ощущением чужого раздражения: прежняя Элиса не любила эту женщину. Или боялась. Или завидовала её спокойствию.

— Госпожа Лиор, — сказала я.

Она чуть наклонила голову.

Беллард резко вмешался:

— Экономка, леди Морр требует…

— Я слышала.

Он замолчал.

Очень быстро.

Значит, Тесса не преувеличивала: Хана действительно была страшнее зимы.

Хана спустилась на последнюю ступень.

— Хозяйственные книги не выносятся в жилые комнаты.

— Меня устроит кабинет.

— Кабинет хозяйки закрыт.

— Тогда любой стол.

— Для работы с книгами требуется присутствие казначея, экономки и двух свидетелей.

— Великолепно. Устроим маленький праздник прозрачности.

В её глазах мелькнуло что-то почти похожее на одобрение.

Но тут же исчезло.

— Вы изменили манеру, леди Морр.

— День был насыщенный.

— Я говорю не о дне.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Беллард дышал между нами, как перегретый самовар.

— Госпожа Лиор, — сказала я наконец, — мне нужны документы по детскому крылу. Не для сцены. Не для мести. Не для того, чтобы бросить их в лицо лорду Морру. Мне нужно понять, почему состояние детей стало предметом договора.

— Вы никогда не интересовались состоянием кладовых.

— Я многое делала плохо.

Фраза вышла неожиданно.

Слишком честно.

Хана чуть изменилась в лице.

Не смягчилась. Нет.

Но услышала.

— Что именно вы хотите увидеть?

Беллард вскинулся:

— Экономка!

Она даже не посмотрела на него.

Я перечислила:

— Книги поставок за последние семь лет. Отдельно — лекарства, травы, порошки, всё, что проходило через Академию или род Вейр. Списки слуг детского крыла. Кто менялся после смерти Серафины. Кто имел доступ к лекарскому шкафу. Кто готовил еду Мире и Эриану. Отдельно — списания, порча, потери.

— Потери? — спросила Хана.

— Там чаще всего прячут правду.

Она помолчала.

Потом сказала:

— Южная кладовая свободна. Там длинный стол.

Беллард издал звук:

— Экономка, это нарушение…

— Это распоряжение временно восстановленной хозяйки дома, подтверждённое решением Академии, — спокойно сказала Хана. — Если вы считаете его нарушением, мастер Беллард, подайте жалобу лорду Морру. Письменно. Через меня.

Казначей закрыл рот.

Я мысленно поставила Хане плюс.

Маленький.

Карандашом.

Южная кладовая находилась на первом этаже, за длинным коридором, который пытался не пустить меня трижды.

Первый раз — когда нужная дверь оказалась не там, где должна была быть. Хана шла впереди, и я видела: она заметила. Просто не сказала.

Второй раз — когда все свечи в коридоре погасли сразу, стоило мне приблизиться.

Беллард прошептал что-то вроде молитвы.

Я остановилась, посмотрела на тёмные стены и сказала:

— Я тоже не в восторге, но нам придётся потерпеть друг друга тридцать дней.

Одна свеча вспыхнула.

Потом ещё две.

Хана медленно обернулась.

— Интересно, — произнесла она.

— Что?

— Дом вас услышал.

— И решил пока не ронять потолок?

— Возможно.

Третий раз — когда дверь в южную кладовую открылась только перед Ханой, а передо мной закрылась почти сразу.

Я успела выставить руку.

Браслет обожгло холодом.

— Элиса Морр, временно восстановленная супруга главы дома, — сказала я сквозь зубы, чувствуя себя идиоткой, которая спорит с дверью, — требует доступ к хозяйственным документам в интересах проверки крови наследников.

Тишина.

Потом дверь медленно, с оскорбительной неохотой, открылась.

Беллард перекрестился по-местному — коснулся лба, губ и запястья.

— Дом не любит, когда с ним говорят юридическими формулами, — заметила Хана.

— Никто не любит, — ответила я. — Но часто помогает.

Южная кладовая оказалась просторным помещением с низкими сводами, пахнущим воском, сухими травами, тканью и старыми яблоками. Вдоль стен стояли стеллажи. На них — ящики, мешки, бочонки, связки свечей, коробки с печатями. Посреди комнаты — длинный стол, как обещала Хана.

Через пятнадцать минут на нём лежали книги.

Толстые, кожаные, с закладками и металлическими уголками. Беллард складывал их так, будто приносил собственных детей на вскрытие.

— Книга общих поставок, — бормотал он. — Книга лекарских расходов. Книга детского крыла. Книга внешних платежей. Списания. Чрезвычайные закупки. Но предупреждаю: без подготовки вы ничего не поймёте.

— Я тоже часто так говорила клиентам, когда они приносили брачный договор, подписанный не глядя.

— Клиентам?

— Людям, которые поздно начинали читать.

Хана стояла у стены, не вмешиваясь.

Две служанки-свидетельницы, которых она привела, старались стать невидимыми. Одна была совсем юной, с испуганными глазами. Другая — старше, с каменным лицом и руками прачки.

Я открыла книгу лекарских расходов.

Письменность всё ещё была чужой, но после Академии читать стало легче. Слова не переводились напрямую, а будто отдавали смысл через прикосновение взгляда. Даты, суммы, поставщики, подписи.

Первые страницы — скучные.

Потом пошли знакомые названия.

Белая верена.

Капли стабилизации крови.

Ночной отвар.

Порошок для сдерживания приступов.

Я вытянула из кармана расписку Тессы и положила рядом.

— Мастер Беллард, почему оплата по этой расписке не отражена в книге лекарских расходов?

Он наклонился.

Побледнел.

— Это… это могла быть предварительная поставка.

— Где запись о поступлении?

— Возможно, в книге внешних платежей.

— Открывайте.

Он открыл.

Листал слишком быстро.

— Медленнее.

— Леди, я знаю свои книги.

— А я хочу познакомиться.

Он остановился.

Нашли.

Платёж действительно был. Но записан не как лекарства.

“Учебные материалы для Академии Семи Печатей. Закрытая поставка”.

— Любопытно, — сказала я.

Беллард вспотел сильнее.

— Обычная практика. Академия часто проводит закупки через дом Морр, учитывая близость…

— Почему учебные материалы совпадают по сумме с лекарственными составами для наследников?

— Возможно, два платежа…

— В один день. На одну сумму. С одной печатью срочности.

Хана подошла ближе.

— Покажите.

Беллард хотел закрыть книгу, но я положила ладонь на страницу.

Он не решился спорить.

Хана прочитала.

Лицо у неё осталось спокойным.

Слишком спокойным.

— Это не моя запись, — сказала она.

Беллард резко повернулся:

— Разумеется, не ваша! Внешние платежи веду я.

— А лекарственные поступления фиксирую я. В моих книгах этой поставки нет.

— Возможно, магистр Аврелия распорядилась напрямую…

Вот.

Имя прозвучало само.

Я подняла глаза.

— Магистр Аврелия распоряжается кладовыми Моррхолла?

Беллард понял ошибку.

— Нет. Я имел в виду…

— Что лекарства для наследников могли поступить не через дом, а через Академию. И миновать хозяйственный учёт.

— Я не утверждал…

— Но предположили. Спасибо.

Хана молча повернулась к одной из служанок.

— Лина, принеси ключ от малого лекарского шкафа.

Та замерла.

— Госпожа Лиор, он у старшей сиделки детского крыла.

— Тогда позови старшую сиделку.

— Ей велено не покидать крыло.

Хана посмотрела на неё.

— Кем велено?

Служанка побледнела.

— Я… не знаю, госпожа.

Беллард начал нервно перебирать ключи.

— Возможно, не стоит тревожить детское крыло без разрешения лорда…

— Я не прошу тревожить детей, — сказала я. — Я прошу открыть кладовую с учётом лекарских поступлений.

— Леди Морр, вы не понимаете внутреннего порядка дома.

— Зато начинаю понимать, почему здесь удобно терять документы.

Он замолчал.

Хана сделала знак второй служанке.

— Южный ряд. Ящики с печатью Академии проверяются по списку.

— Сейчас? — выдохнул Беллард.

— Сейчас.

И вот тогда началось то, что Тесса позже, наверное, назвала бы “леди перед изгнанием решила проверить кладовую”.

Я не кричала. Не ломала печати. Не обвиняла вслух. Я просто просила открывать ящик за ящиком и сверяла номера с книгами.

Свечи.

Пергамент.

Сухие яблоки.

Запасные простыни.

Мешки соли.

Травы для кухонных отваров.

Чернила.

Две коробки с пустыми флаконами для лазарета.

Беллард начал расслабляться.

Рано.

На нижней полке южного ряда стоял узкий ящик из светлого дерева.

На крышке — синяя печать Академии Семи Печатей.

А поверх неё — маленькая белая метка рода Вейр.

— Откройте, — сказала я.

Беллард посмотрел на Хану.

Хана — на ящик.

— Этот ящик не числится в южной кладовой.

— Значит, тем более откройте.

— У меня нет ключа, — быстро сказал Беллард.

Я посмотрела на связку у его живота.

— У вас ключей больше, чем у тюремщика.

— Не от академических печатей.

Хана подошла ближе и коснулась печати пальцами.

Белая метка вспыхнула. Синяя — нет.

— Печать старая, — сказала она. — Неактивная.

— Тогда можно вскрыть?

— Формально — после описи.

— Опись составим прямо сейчас.

Беллард почти взмолился:

— Леди Морр, если ящик под академической печатью, вскрытие без представителя Академии…

— У меня есть временный представитель. Илиан Орвен. Пока он не прибыл, мы фиксируем обнаружение. Хана, свидетели присутствуют?

— Присутствуют.

— Беллард возражает?

Казначей открыл рот.

Потом посмотрел на дверь, словно надеялся, что Рейнар сейчас войдёт и спасёт его от меня.

Рейнар не вошёл.

— Возражает, — прошептал он.

— Замечательно. Возражение внесём.

Я взяла со стола тонкий нож для разрезания бечёвки.

Хана не остановила.

Значит, можно.

Печать треснула не сразу. Сначала сопротивлялась, будто живая. Потом по синему воску пошла тонкая чёрная линия, и крышка ящика приподнялась.

Запах ударил в лицо.

Горький.

Травяной.

И ещё — металлический, знакомый уже по Академии.

Кровь.

Внутри лежали флаконы.

Пустые.

Десятки маленьких флаконов из тёмного стекла, аккуратно уложенных в гнёзда из серой ткани. На каждом — остатки белой этикетки и едва заметная серебристая полоска у горлышка.

Я взяла один.

Беллард зашипел:

— Не касайтесь!

— Почему?

Он замолчал.

Я поднесла флакон к свету.

На этикетке почти стёрлась надпись, но одно слово проступило, когда стекло поймало пламя свечи.

“Мира”.

В кладовой стало очень тихо.

Даже дом, кажется, перестал дышать.

Хана взяла другой флакон. Потом третий. На одном была буква “М”. На втором — дата. На третьем — знак Академии и маленькая белая метка Вейров.

— Сколько их? — спросила я.

Служанки молчали.

Беллард молчал.

Хана считала быстро, без выражения.

— Тридцать семь.

— Все пустые?

Она проверила несколько.

— Все.

Я поставила флакон обратно.

Рука дрожала, и это бесило.

Не от страха за себя.

От того, что где-то в этом доме маленькая девочка рисовала семь дверей, просыпалась без голоса, боялась звука моего браслета — а взрослые называли это наследственной слабостью.

Я повернулась к Белларду.

— Кто принял этот ящик?

— Я не…

— Кто?

— Не знаю.

— Он стоит в вашей кладовой.

— Я не веду южную кладовую лично!

— Но ведёте внешние платежи.

— Там сотни поставок!

— А лекарств для наследницы — тридцать семь пустых флаконов.

Он попятился.

— Я ничего не давал детям. Клянусь кровью дома.

Браслет на моей руке тихо нагрелся.

Не больно.

Словно прислушался.

Хана тоже заметила.

— Он говорит правду, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Полностью?

— Нет. Только эту фразу.

Беллард побелел.

Я медленно кивнула.

— Тогда начнём с того, что вы не давали. Кто давал?

Он открыл рот.

И в этот момент за стеной раздался крик.

Детский.

Короткий, сорванный, такой полный боли, что у меня внутри всё оборвалось.

Мира.

Я бросилась к двери.

Хана перехватила меня за руку.

— Леди Морр.

— Отпустите.

— Детское крыло закрыто.

— У ребёнка приступ.

— Вас туда не пустят.

Я смотрела на неё, чувствуя, как браслет на запястье снова начинает стучать.

Быстро.

Быстрее.

Как отсчёт.

— Тогда, госпожа Лиор, — сказала я, — сейчас мы проверим, что в этом доме открывается быстрее: двери или ложь.

И вырвала руку.

Глава 8. Лазарет крови

Крик оборвался так резко, будто ребёнку закрыли рот ладонью.

Я успела сделать два шага к двери южной кладовой, прежде чем Хана снова преградила мне путь.

Не грубо. Не силой. Просто встала передо мной — спокойная, прямая, страшно собранная.

— Леди Морр.

— Отойдите.

— Детское крыло закрыто.

— Я слышала крик.

— Его слышал весь дом.

— Тем более.

Я попыталась обойти её, но Хана шагнула следом. Удивительно: в ней не было ни паники, ни желания помешать ради приказа. Она выглядела как человек, который знает, что сейчас любая ошибка станет кровью на полу.

— Если вы ворвётесь туда без разрешения, лорд Морр сочтёт это нарушением решения Академии.

— Пусть считает.

— Вас снова отстранят.

— Если ребёнок умирает, мне будет всё равно.

Эта фраза наконец что-то изменила.

Хана посмотрела на меня не как экономка на временно восстановленную хозяйку. Как женщина на женщину, которая сказала слишком опасную правду.

В коридоре послышались шаги.

Быстрые. Много.

Одна из служанок в кладовой всхлипнула. Беллард прижал к груди книгу внешних платежей, будто та могла защитить его от любых последствий.

— Госпожа Лиор! — из-за поворота вылетела Тесса.

Рыжая, растрёпанная, без чепца, с лицом белее муки.

— Маленькая леди… ей плохо. Лорд Морр зовёт лекарей. Из Академии уже послали.

— Где она? — спросила я.

Тесса замерла.

Взгляд метнулся к Хане.

— В лазарете крови.

Хана тихо выдохнула.

— Кто отнёс?

— Старшая сиделка и лорд Эриан. Потом милорд… — Тесса запнулась. — Милорд сам пришёл.

Я повернулась к Хане.

— Ведите.

— Леди…

— Там пустые флаконы с именем Миры. Там крик ребёнка. Там лекарство, которое кто-то давал до официальной болезни. И там сейчас будут люди из Академии, через которую шли эти поставки. Если вы считаете, что я должна спокойно ждать в кладовой, скажите это вслух.

Хана молчала.

Беллард вдруг подал голос:

— Это неразумно. Лорд Морр запретил доступ к детскому крылу и…

— Лазарет крови — не детское крыло, — сказала Хана.

Он осёкся.

Я посмотрела на неё.

— Значит?

Хана взяла со стола один пустой флакон, завернула его в платок и протянула Тессе.

— Спрячь.

— Госпожа…

— Если спросят, ты ничего не видела. Если найдут — скажешь, что взяла по моему приказу.

Тесса побледнела ещё сильнее, но флакон взяла.

Хана повернулась ко мне.

— Идёмте быстро. Пока нас не остановили раньше нужного места.

Моррхолл снова попытался запутать дорогу.

Коридор, по которому мы шли, становился длиннее, чем должен был. Двери уходили вправо, хотя лестница, по моему ощущению, была слева. Свечи вспыхивали перед Ханой и гасли за моей спиной. Дом явно не хотел, чтобы я шла к Мире.

Или не хотел, чтобы я успела.

— Лазарет крови расположен в старом северном крыле, — говорила Хана на ходу. Голос у неё оставался ровным, но шаг стал быстрее. — Его открывают только для повреждений печатей, приступов крови и последствий оборота.

— У Миры бывают такие приступы?

— Бывали.

— Как часто?

— Раньше — редко. После смерти леди Серафины чаще. Последний год — почти каждый месяц.

— И каждый раз приезжает Аврелия?

Хана не ответила.

Ответ и не требовался.

Мы свернули в узкий проход. Здесь стены были не гладкими, как в парадной части замка, а грубыми, с прожилками чёрного камня. Воздух пах лекарственными травами, воском и железом.

У высоких дверей уже стояли стражники.

Они скрестили копья.

Хана остановилась первой.

— Леди Морр имеет право присутствовать при проверке состояния наследников по решению Академии.

Один из стражников даже не посмотрел на меня.

— Приказ лорда Морра: никого.

Из-за дверей донёсся короткий женский голос:

— Держите её руку. Не так. Эриан, выйди.

Потом — тихий, злой голос мальчика:

— Нет.

Моё сердце ударило в рёбра.

Я шагнула к двери.

Копья скрестились ниже.

— Назад, леди.

Браслет на моей руке нагрелся.

Не болью — странным предупреждением, будто сам договор тоже слышал, что происходит за дверью.

Я подняла левую руку.

— Элиса Морр, временно восстановленная супруга главы дома, требует допуска в лазарет крови в связи с проверкой возможного воздействия на кровь наследников.

Стражник поморщился.

— Мне велено…

Дверь распахнулась изнутри.

Рейнар стоял на пороге.

Без плаща, в расстёгнутом мундире, с закатанными рукавами. На одной руке — кровь. Не его, кажется. Лицо у него было каменным, но глаза…

Глаза были страшными.

Не яростными. Нет.

Испуганными настолько, что он, вероятно, сам бы убил того, кто осмелился бы назвать это страхом.

— Зачем вы здесь? — спросил он.

— Я слышала крик.

— Уходите.

— Нет.

Тень дракона мелькнула за его плечами — коротко, как вспышка чёрного огня.

— Это моя дочь.

— Именно поэтому я здесь.

— Вы не лекарь.

— А ваши лекари, похоже, не задают вопросов.

Он сделал шаг ко мне.

Хана тихо сказала:

— Милорд, в южной кладовой найден ящик Академии с пустыми флаконами, помеченными именем Миры.

Рейнар замер.

Вот теперь его страх получил направление.

— Что?

— Тридцать семь флаконов, — сказала я. — Под печатью Академии и меткой Вейров.

На секунду в коридоре стало так тихо, что я услышала, как за дверью кто-то плачет без голоса.

Мира.

Рейнар резко повернулся к стражникам:

— Впустить.

И отступил.

Лазарет крови оказался круглой комнатой без окон.

Стены — чёрный камень с серебряными жилами. В центре — низкая белая кушетка, вокруг неё семь металлических стоек с подвешенными чашами, нитями, маленькими зеркалами и тонкими пластинами, похожими на лезвия. В воздухе висел густой запах трав, воска, крови и чего-то сладковатого, вызывающего тошноту.

На кушетке лежала Мира.

Маленькая, почти прозрачная, с раскинутыми белыми волосами. Её губы посинели. Руки подрагивали. На шее, чуть ниже уха, проступила тонкая серебряная линия — такая же, как на её запястье, только ярче.

Возле кушетки стояла женщина в белом.

Аврелия Вейр.

Я уже видела её в Академии, но здесь она казалась ещё опаснее. Там она была частью рода, частью зала, частью процедуры. Здесь — хозяйкой жизни и смерти. Белые рукава были идеально чистыми, хотя рядом лежал ребёнок с кровью у виска. Лицо спокойное, мягкое, почти материнское.

Всё в ней говорило: я знаю, что делаю.

И именно поэтому мне стало страшно.

Эриан стоял у изголовья. Белый как мел, злой, стиснувший зубы. Он держал руку сестры так, будто мог удержать её в мире силой пальцев.

— Выйди, наследник, — сказала Аврелия.

— Нет.

— Твоё состояние тоже нестабильно.

— Мне всё равно.

Рейнар шагнул к сыну.

— Эриан.

Мальчик вздрогнул, но не отпустил Миру.

Я подошла ближе.

Аврелия повернула голову.

— Леди Морр. Как неожиданно.

Голос у неё был мягкий.

Слишком.

— Мне тоже не нравится, — сказала я. — Но день вообще богат на неприятные открытия.

Её взгляд опустился на мой браслет.

— Ваше присутствие может ухудшить состояние ребёнка.

— Чем именно?

— Эмоциональным воздействием. Мира чувствительна к вашей печати.

— К моему браслету она реагирует сильнее, чем ко мне.

Аврелия улыбнулась.

— Вы не различаете печати, дитя моё.

— Зато различаю приступы.

Рейнар резко посмотрел на меня.

— Что вы видите?

Вопрос был почти приказом.

Но всё же вопросом.

Я подошла на шаг ближе, осторожно, чтобы не напугать Миру. Девочка была без сознания или почти без. Ресницы дрожали. Дыхание частое, поверхностное. Кожа влажная, холодная. Вены на запястье слишком тёмные. Рядом на маленьком столике стоял флакон с мутной серебристой жидкостью.

Такой же формы, как те пустые.

— Когда началось? — спросила я.

Аврелия ответила первой:

— Несколько минут назад. У наследницы периодический резонанс крови по линии Вейр. Это наследственная слабость, к сожалению, осложнённая северной магией Морров.

Слишком гладко.

— Я спрашивала не диагноз. Симптомы.

Аврелия посмотрела на меня ласково.

— Вы не обучались целительству.

— Поэтому задаю простые вопросы. Когда началось? Что было перед приступом? Что ей давали? Ела ли она? Пила? Было ли носовое кровотечение? Потеря сознания? Судороги? Температура?

В комнате стало очень тихо.

Эриан первым ответил:

— Она была в детском крыле. Рисовала. Потом сказала… — он запнулся. — Не сказала. Показала, что болит горло. Потом упала.

— Ей что-то давали?

— Ночной отвар, — сказала старшая сиделка у стены. Полная женщина с красными руками. — Как велено.

— Кем велено?

Сиделка посмотрела на Аврелию.

— Лекарская схема утверждена Академией, — мягко сказала та.

— Сколько?

— Дозировка рассчитана по крови наследницы.

— Сколько?

Аврелия чуть наклонила голову.

— Леди Морр, вы вмешиваетесь в процедуру, которой не понимаете.

— Да. Потому что ребёнок лежит синяя, а вы собираетесь дать ей ещё вот это.

Я указала на флакон.

Рейнар повернулся к Аврелии.

— Что это?

— Стабилизатор крови. Он снимет откат.

— Она его уже получала сегодня? — спросила я.

Сиделка молчала.

Эриан сказал:

— Утром. И после завтрака. Когда её привели от… — он осёкся и посмотрел на меня с ненавистью. — После того как она вернулась.

То есть после встречи со мной.

Удобно.

Очень удобно.

— Три дозы за день? — спросила я.

Аврелия спокойно ответила:

— В периоды обострения допустимо.

— Кто проверял реакцию после второй?

— Леди Морр…

— Зрачки смотрели? Дыхание? Пульс? Температуру? Цвет губ? Дрожь усилилась до или после лекарства?

Сиделка начала плакать.

Тихо.

Аврелия уже не улыбалась.

— Вы рассуждаете о теле так, будто оно отдельно от крови.

— А вы рассуждаете о крови так, будто она отдельно от ребёнка.

Эти слова вышли резче, чем я хотела.

Рейнар шагнул к кушетке.

— Аврелия.

В одном имени было требование.

Женщина в белом повернулась к нему, и её лицо снова стало мягким.

— Рейнар, я лечила Миру с младенчества. Её кровь нестабильна. Серафина знала о рисках. Ты знаешь о рисках. Если сейчас не закрепить контур, девочка может сорваться в откат.

— Что значит “закрепить”? — спросила я.

— Удержать её печать.

— Какую печать?

Аврелия посмотрела на меня.

Пауза была короткой.

Но она была.

— Защитную.

— Покажите.

— Что?

— Печать. Покажите, где она.

— Это не зрелище для непосвящённых.

— Тогда хотя бы скажите отцу ребёнка, что именно вы сейчас собираетесь удерживать в теле его дочери.

Рейнар медленно перевёл взгляд на Аврелию.

Вот он, первый настоящий разлом.

Не доверие ко мне. Нет.

Но вопрос к ней.

Аврелия поняла это.

И поторопилась.

— Дайте флакон, — сказала она сиделке.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Даже Мира на кушетке будто вздрогнула.

— Вы не будете давать ей четвёртую дозу, пока не проверите, не ухудшается ли состояние от предыдущих.

— Вы запрещаете мне лечить наследницу? — спросила Аврелия.

— Я требую прекратить давать ребёнку вещество, после которого у неё синеют губы, дрожат руки и нарушается дыхание, пока не установлено, что это не реакция на препарат.

— Вы не имеете права.

— Возможно. Но её отец имеет.

Я посмотрела на Рейнара.

Это был риск.

Большой.

Он мог приказать вывести меня. Мог поверить Аврелии. Мог решить, что я именно сейчас использую ребёнка как оружие.

Он смотрел на Миру.

Потом на флакон.

Потом на меня.

— Что вы предлагаете?

Аврелия резко сказала:

— Рейнар.

Он не ответил ей.

Смотрел на меня.

Я заговорила быстро, пока он не передумал:

— Убрать флакон. Дать воду маленькими глотками, если она сможет глотать. Согреть руки и ноги. Ослабить всё, что давит на шею и грудь. Проверять дыхание и пульс каждые несколько минут. Не оставлять одну. Если есть магическая печать — не усиливать, пока не ясно, что она делает.

— Это не лечение, — сказала Аврелия.

— Это наблюдение и прекращение возможного вреда.

— Это примитивно.

— Зато пока не убивает.

Вот теперь её лицо изменилось.

Лишь на миг.

Но в этом миге я увидела не целительницу. Не тётю Серафины. Не белую благородную женщину.

Я увидела человека, которому посмели не подчиниться при пациенте.

И который ненавидит не ошибку.

Контроль, уходящий из рук.

— Вера… — начал было Рейнар.

Я вздрогнула.

Он не мог знать это имя.

Не мог.

Но он и не сказал “Вера”.

Он сказал:

— Верно ли я понимаю…

Сердце вернулось на место, но не сразу.

— Верно ли я понимаю, — продолжил он, не заметив моего короткого ужаса, — что вы считаете лекарство опасным?

— Я считаю, что у нас нет доказательств его безопасности для неё прямо сейчас.

— Уберите флакон, — сказал Рейнар.

Старшая сиделка застыла.

Аврелия медленно повернулась к нему.

— Ты делаешь ошибку.

— Возможно.

— Серафина доверяла мне.

Имя первой жены упало между ними, как белый нож.

Рейнар побледнел.

Эриан сжал руку Миры сильнее.

Я увидела, как Аврелия это делает. Не случайно. Не от боли. Она поставила имя Серафины между собой и любым сомнением.

— Серафина сейчас не может дать согласие, — сказала я тихо.

Аврелия посмотрела на меня.

— А вы, я полагаю, можете говорить за неё?

— Нет. Поэтому я и говорю только за то, что вижу.

Рейнар повторил, жёстче:

— Уберите флакон.

Сиделка схватила лекарство и отнесла к дальнему столу.

Я подошла к Мире.

Эриан тут же напрягся.

— Не трогайте её.

— Я не буду делать ничего без слов.

— Она вас боится.

— Знаю.

Он моргнул.

Я опустилась рядом с кушеткой, но не прикоснулась к девочке.

— Мира, — сказала тихо. — Если ты меня слышишь, я рядом. Я не трону тебя без разрешения. Мне нужно только посмотреть, как ты дышишь.

Её ресницы дрогнули.

Я положила ладонь не на неё — на край кушетки, чтобы она видела движение.

Потом наклонилась.

Дыхание частое. Слишком частое. Губы всё ещё синеватые. На шее серебряная линия пульсирует в такт браслету на моей руке.

Это плохо.

Или важно.

Или и то и другое.

— Вода, — сказала я.

Хана, вошедшая следом и всё это время молчавшая у двери, уже подала чашу.

Умная женщина.

— Тёплая ткань для рук и ног. Одеяло. И уберите лишних людей.

Аврелия усмехнулась:

— Вы распоряжаетесь лазаретом?

— Нет. Паникой.

Рейнар коротко сказал:

— Выполнять.

Вот теперь все задвигались.

Не потому, что поверили мне. Потому что приказал он.

Тесса, непонятно как оказавшаяся у порога, принесла тёплую ткань. Хана помогла завернуть Мирины ступни. Сиделка, плача, держала чашу. Эриан не уходил, но его перестали выталкивать.

Я проверяла дыхание. Пульс — как умела, на тонком детском запястье. Неидеально. Непрофессионально. Но хоть как-то регулярно.

Мира пару раз закашлялась.

Потом сделала более глубокий вдох.

Ещё один.

Синюшность губ начала медленно уходить.

Не чудо.

Не мгновенное исцеление.

Просто тело перестало получать то, с чем, возможно, не справлялось.

Аврелия молчала.

Рейнар стоял напротив, словно боялся даже моргнуть. Его руки были сжаты в кулаки. На костяшках проступили тёмные линии.

Эриан вдруг прошептал:

— Мира?

Девочка не открыла глаз.

Но пальцы в его руке чуть шевельнулись.

Мальчик выдохнул так, будто всё это время держал в груди не воздух, а крик.

Я не смотрела на Рейнара, но почувствовала его взгляд.

Тяжёлый.

Сомневающийся.

Опасный.

— Это ничего не доказывает, — сказала Аврелия.

— Согласна, — ответила я.

Она явно ожидала другого.

Я поднялась.

— Это не доказывает, что лекарство вредило ей всегда. Не доказывает, что вы ошибались намеренно. Не доказывает, что приступ был вызван именно препаратом. Но это доказывает, что после прекращения введения и простых мер состояние улучшилось. Значит, требуется проверка.

Аврелия медленно улыбнулась.

— Вы говорите как человек маленького мира, леди Морр. У нас кровь наследника — не просто тело. Иногда ребёнку становится хуже, потому что его спасают.

— Удобная фраза.

— Правдивая.

— Для тех, кто не хочет объяснять дозировку.

В её глазах мелькнул холод.

— Вы опасны.

— Потому что задаю вопросы?

— Потому что задаёте их там, где не понимаете цены.

Я посмотрела на Миру.

На её белые волосы, влажные ресницы, маленькую руку в пальцах Эриана.

— Цену я как раз вижу.

Рейнар тихо сказал:

— Аврелия, вы останетесь в Моррхолле до утра.

Она повернулась к нему.

— Конечно.

— И подготовите полный перечень назначений Миры за последний год.

Пауза.

Очень маленькая.

Но в ней было всё.

— Разумеется, — сказала она. — Если это успокоит дом Морр.

— Не дом. Меня.

Теперь улыбка у Аврелии стала тонкой, почти невидимой.

— Как пожелаешь.

Она собрала свои инструменты. Белые рукава всё ещё были идеально чистыми.

Проходя мимо меня, Аврелия остановилась.

— Дети великих родов часто выглядят хрупкими, — сказала она тихо. — Но ломаются обычно те, кто берётся спасать их без права.

— Значит, мне придётся работать аккуратно.

— Или недолго.

Она ушла.

Не хлопнув дверью. Не повысив голоса.

И от этого угроза осталась в комнате дольше её.

Я снова опустилась к Мире.

Девочка спала. Или провалилась в усталое забытьё. Дыхание стало ровнее. Серебряная линия на шее побледнела, но не исчезла.

Рейнар подошёл ближе.

На этот раз не как судья. Не как дракон.

Как отец, который не знает, можно ли коснуться дочери, не причиняя ей вреда.

Он сел у другой стороны кушетки и очень осторожно положил ладонь на край одеяла.

Не на Миру.

Рядом.

Я заметила.

Эриан тоже.

И, кажется, впервые за всё время не отодвинулся от отца.

— Что вы с ней сделали? — спросил Рейнар.

Голос был усталый.

— Ничего особенного.

— Именно поэтому я спрашиваю.

Я посмотрела на него.

— Иногда “ничего особенного” — первое, что надо сделать, когда все вокруг слишком уверены в сложном решении.

Он не ответил.

Мира вдруг шевельнулась.

Очень слабо.

Её губы приоткрылись.

Эриан наклонился первым.

— Мира?

Девочка не открыла глаз.

Я услышала только воздух. Шёпот, тонкий, рваный, почти невозможный.

— Н…

Рейнар застыл.

Эриан побледнел.

Я наклонилась ближе, но не касалась её.

— Что, Мира?

Её пальцы на миг сжались на руке брата.

Губы дрогнули ещё раз.

— Низ…

И снова тишина.

Только браслет на моей руке тихо стукнул.

А где-то глубоко под Моррхоллом, словно в ответ, глухо отозвался камень.

Глава 9. Мальчик с серебряными глазами

Мира спала.

Это было первое настоящее тихое событие в Моррхолле за весь день.

Лазарет крови постепенно пустел: стражники вышли за дверь, старшая сиделка унесла грязные салфетки, Тесса исчезла так же незаметно, как появилась, — вместе с пустым флаконом, спрятанным где-то под фартуком или, зная её, под чьей-нибудь более важной подушкой. Хана осталась у стены, не вмешиваясь, но я уже понимала: если она стоит в комнате, значит, комната не совсем принадлежит Рейнару, Аврелии или страху.

Рейнар сидел у кушетки.

Не как лорд.

Как человек, который не знает, куда деть руки рядом с больным ребёнком.

Он держал ладонь на краю одеяла, рядом с плечом Миры, но не касался её. Будто боялся, что его прикосновение окажется слишком тяжёлым, слишком горячим, слишком драконьим.

Эриан стоял у изголовья.

Он всё ещё держал сестру за руку.

За последние полчаса мальчик не произнёс ни слова. Лицо у него было белым, заострившимся. Серебряные глаза казались почти прозрачными, как лёд над глубокой водой. Он смотрел на Миру так, будто одной волей удерживал её в этом мире, а если моргнёт — она исчезнет.

Я сидела с другой стороны кушетки и считала дыхание.

Не потому, что умела лечить. Я не умела. Я не была врачом, хотя сегодня меня уже почти поставили на это место. Но в мире, где все слишком уверенно говорили “кровь”, “печать”, “резонанс” и “наследственная слабость”, мне нужно было держаться за что-то простое.

Вдох.

Выдох.

Пауза.

Вдох.

Мирины губы снова стали розовее. Дрожь почти прошла. Серебряная линия на шее побледнела, но не исчезла — тонкая, мерзкая, слишком ровная для случайного следа.

Я запомнила её.

Потом перевела взгляд на Эриана.

У него ворот формы был застёгнут до самого горла.

И вдруг мне очень захотелось попросить его расстегнуть верхнюю пуговицу.

Не потому, что душно.

Потому что я знала: дети не носят броню без причины.

— Ей лучше, — сказала я тихо.

Эриан не посмотрел на меня.

— Не говорите так, будто это ваша заслуга.

Рейнар поднял глаза.

— Эриан.

— Нет.

Одно короткое слово.

Не дерзость даже. Отчаяние, которому дали форму приказа.

Мальчик наконец повернулся ко мне.

— Вы чуть не убили её.

Я устала.

Очень.

Тело Элисы болело, браслет под бинтами то нагревался, то холодел, в голове пульсировали чужие воспоминания, и я не знала, сколько ещё смогу держаться на сухой логике, пока страх не прорвёт её изнутри.

Но передо мной стоял не враг.

Четырнадцатилетний мальчик, который хотел быть врагом, потому что так было легче не расплакаться.

— Нет, — сказала я. — Я не давала ей лекарство.

— Вы запретили его дать.

— Потому что после нескольких доз ей стало хуже.

— Вам так показалось.

— Возможно. Поэтому я попросила наблюдать.

— Вы ничего не знаете о её крови.

— Верно.

Он дёрнулся, будто ждал, что я начну спорить.

— Зато я знаю, что когда ребёнку становится трудно дышать, сначала проверяют, что ему дали, как он дышит, какой у него пульс и не ухудшается ли состояние от следующей дозы.

— Это не ваш мир, — сказал Эриан.

Фраза была слишком точной.

Я едва не вздрогнула.

Рейнар заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу, но я уже взяла себя в руки.

— Возможно, — ответила я. — Но дети задыхаются одинаково в любом мире.

Эриан побледнел ещё сильнее.

— Не смейте говорить о ней так.

— Как?

— Как будто вам не всё равно.

Я медленно откинулась на спинку стула.

— А тебе важно, чтобы мне было всё равно?

Он молчал.

— Если мне всё равно, тебе проще меня ненавидеть, — сказала я. — Если нет — придётся думать. Это неудобно.

Эриан сжал челюсть.

В нём было столько Рейнара, что это почти пугало: та же привычка превращать боль в тишину, тот же взгляд, который должен был приказывать, но пока только учился. Однако у Рейнара за плечами были войны, власть, годы вины и дракон. У Эриана — худые руки, сжатые вокруг пальцев сестры.

— Вы хотите, чтобы я вам поверил? — спросил он.

— Нет.

Он моргнул.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты мне верил. Вера — слишком дорогая вещь, чтобы отдавать её женщине, которая проснулась в твоём доме два дня назад и носит лицо человека, которого ты боишься ненавидеть меньше.

Хана чуть повернула голову.

Рейнар смотрел на меня неподвижно.

Эриан нахмурился.

— Вы странно говорите.

— Это лучше, чем говорить удобно.

— Удобно для кого?

— Для взрослых, которые хотят, чтобы дети молчали, пока они решают их судьбу.

Его пальцы на руке Миры дрогнули.

Попала.

Я не стала давить сразу. В этом деле слишком много людей давили на детей, называя это заботой.

— Эриан, — сказала я тише. — Когда Мира сказала “низ”, ты понял, о чём она?

Он отвёл взгляд.

Слишком быстро.

Рейнар это увидел.

— Эриан?

— Нет.

Ложь.

Зал Слушаний, наверное, покрылся бы инеем.

Здесь просто стало холоднее.

— Ты слышал это слово раньше, — сказала я.

— Нет.

— Не спеши.

— Я сказал нет.

— Я услышала. Но ты ответил быстрее, чем подумал.

Он вспыхнул.

— Вы не имеете права допрашивать меня.

— Это не допрос.

— А что?

— Попытка понять, почему твоя сестра шепчет “низ” после приступа.

— Потому что вы довели её!

— Эриан, — голос Рейнара стал жёстче.

Мальчик резко повернулся к отцу.

— А вы? Вы ей верите?

Рейнар не ответил.

И именно это стало ответом.

Эриан тихо рассмеялся.

— Конечно. Она нашла бумагу, сказала несколько умных слов в Академии, и теперь все забыли, кто она.

— Никто не забыл, — сказал Рейнар.

— Тогда почему она здесь?

Мира шевельнулась во сне.

Эриан тут же замолчал.

Слишком поздно.

Ребёнок на кушетке нахмурился, губы дрогнули, дыхание сбилось. Я подняла руку, но не коснулась её.

— Тише, — сказала я. — Не для меня. Для неё.

Эриан посмотрел на Миру.

И в эту секунду его лицо сломалось.

Не полностью. На миг. Но я увидела под бронёй мальчика, который не ненавидит меня, не спорит с отцом, не хочет быть наследником. Он просто боится, что сестра умрёт, как умерла мать, а он снова ничего не сможет сделать.

— Она была там, — сказал он вдруг.

Рейнар замер.

Я не пошевелилась.

— Кто? — спросила тихо.

Эриан смотрел не на меня. На Миру. Будто говорил ей, а не нам.

— Элиса. В ту ночь.

Рейнар поднялся.

— Эриан.

— Вы же хотели правды, отец.

В голосе мальчика было что-то острое, почти взрослое. Но пальцы у него дрожали.

— Расскажи, что помнишь, — сказала я.

Рейнар резко повернулся ко мне.

— Нет.

— Ему есть что сказать.

— Он ребёнок.

— Именно поэтому его надо слушать осторожно, а не затыкать.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Возможно. Но он уже начал.

Эриан смотрел на нас обоих. В его глазах появилась странная решимость — такая бывает у детей, когда они впервые понимают, что взрослые боятся их слов.

— Я помню оранжерею, — сказал он.

Моррхолл вокруг нас будто вздрогнул.

Хана у стены очень медленно опустила глаза.

Рейнар не двигался.

— Чёрные цветы, — продолжил Эриан. — Мама любила их. Говорила, что они похожи на снег, который слишком долго лежал рядом с пеплом.

Серафина.

Я увидела её не глазами — чужой памятью: белое платье, светлые волосы, тонкая рука над веткой с тёмными цветами. Нежность и страх в одном движении.

— Что ещё? — спросила я.

Эриан сглотнул.

— Я проснулся ночью. Мира плакала. Я пошёл за ней. Она была маленькая. Совсем. Она всё время хотела к маме.

— Сколько тебе было?

— Семь.

Рейнар тихо выдохнул.

Семь.

Мальчик, которому теперь четырнадцать, половину жизни носил в себе ночь, которую взрослые разложили по удобным версиям.

— Я видел свет внизу, — сказал Эриан. — Не внизу… не знаю. Под зимним садом? Или у старой лестницы. Там была мама. И… она.

Он посмотрел на меня.

Не на Веру.

На лицо Элисы.

— Элиса.

Комната стала слишком тесной.

— Что она делала? — спросила я.

Он нахмурился.

— Стояла у двери.

— У какой двери?

— Я не знаю.

— Дверь была в оранжерее?

— Нет. Да. Там… — он закрыл глаза. — Цветы. Камень. Стекло наверху. Потом коридор. Белая дверь.

Белая дверь.

Мира нарисовала семь дверей.

— Кто был с Элисой? — спросила я.

— Никто.

Слишком быстро.

— Эриан.

Он сжал зубы.

— Я не знаю.

— Ты видел кого-то ещё?

— Нет.

Ложь снова была неуклюжей, детской, испуганной.

Рейнар сделал шаг к сыну.

— Хватит.

— Нет, — сказал Эриан.

Голос сорвался.

— Вы всегда говорите “хватит”, когда я пытаюсь вспомнить.

Рейнар остановился.

Так резко, будто его ударили.

Эти слова были не для меня. И, возможно, не сегодняшние. Возможно, Эриан говорил их годами внутри себя, а теперь они наконец нашли выход.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рейнар.

— Ничего.

— Эриан.

— Ничего!

Мира снова зашевелилась. Я посмотрела на её дыхание — пока ровное. Но серебряная линия на шее на миг вспыхнула.

Так же, как браслет на моей руке.

И тут я заметила: у Эриана на шее, под высоким воротом формы, тоже что-то светится.

Слабее.

Едва видно.

— Расстегни ворот, — сказала я.

Он уставился на меня.

— Что?

— Расстегни ворот.

— Вы с ума сошли?

— У тебя что-то на шее.

Он резко отступил.

Рейнар нахмурился.

— Эриан.

— Нет.

Теперь в голосе мальчика был настоящий страх.

Не злость. Не гордость. Страх.

Он схватился за ворот, будто я собиралась сорвать с него не ткань, а кожу.

— Никто не будет трогать тебя, — сказала я.

— Вы не тронете меня.

— Я и не собиралась.

— Вы уже трогали.

Комната застыла.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

— Что?

— Я не знаю, о чём он говорит, — сказала я честно.

— Конечно, — прошептал Эриан. — Вы никогда не знаете.

Его глаза начали темнеть.

Сначала я подумала, что это тень от верхних чаш. Потом поняла: серебро в радужке становится чёрным, как металл в огне. Зрачки вытягиваются. Воздух вокруг него нагревается.

Хана шагнула от стены.

— Милорд.

Рейнар уже двигался к сыну.

— Эриан, смотри на меня.

Но мальчик не смотрел.

Он смотрел куда-то сквозь нас.

В ночь.

В оранжерею.

В белую дверь.

— Мама сказала не открывать, — прошептал он.

Из его рта вышел дым.

Тонкая чёрная струйка, как от погасшей свечи.

Мира на кушетке судорожно вдохнула.

— Эриан! — резко сказал Рейнар.

Мальчик вздрогнул, но не вернулся.

— Там было холодно, — говорил он. — Не как зимой. Как… как в Зале. Когда врут. Мама плакала. Она сказала: “Не ему. Только не ему”. А потом Элиса…

Он закашлялся.

Дым стал гуще.

Я встала.

— Не кричите на него.

Рейнар бросил на меня взгляд, полный ярости.

— Отойдите.

— Ему страшно, а не непослушно.

— Отойдите от моего сына.

Эриан вдруг согнулся, схватившись за горло.

На его шее, у самой линии воротника, вспыхнула серебряная полоска.

Такая же.

Точно такая же, как у Миры.

Я увидела её ясно — тонкую, ровную, будто кто-то провёл под кожей раскалённой серебряной иглой. Она пульсировала в такт словам, которые он пытался выговорить.

— Печать, — сказала я.

Рейнар уже держал сына за плечи.

— Эриан, дыши.

— Это печать.

— Молчите!

— У него то же самое, что у Миры!

Мальчик захрипел. Изо рта снова пошёл дым, на этот раз с искрами. Рейнар резко опустился перед ним на одно колено и заставил посмотреть себе в глаза.

— Сын. Смотри на меня. Считай удары.

Эриан пытался вдохнуть.

Не мог.

Я вспомнила Миру. Синие губы. Слишком много лекарства. “Закрепить контур”.

— Не давите на плечи, — сказала я. — Дайте ему больше воздуха.

— Вы уже сделали достаточно.

— Я не…

— Вы заставили его вспоминать.

Голос Рейнара был таким низким, что серебряные жилы в стенах вспыхнули.

Хана тихо сказала:

— Милорд, ворот.

Он резко посмотрел на неё.

Она не отступила.

— Ворот, милорд. Он душит его.

Секунда.

Рейнар разорвал застёжки на форме Эриана.

Ворот распахнулся.

И теперь все увидели.

Серебряная линия шла по шее мальчика вниз, к ключице. Не просто след. Не болезнь. Не случайная реакция.

Знак.

Скрытый под формой.

Под бронёй.

Под семью годами молчания.

Эриан сделал хриплый вдох.

Потом ещё один.

Рейнар держал его за затылок, не давая упасть.

— Смотри на меня, — сказал он уже тише. — Не туда. На меня.

Глаза мальчика оставались тёмными, но дым стал слабее.

— Отец… — прошептал он.

В этом слове было столько боли, что даже я отвела взгляд.

Рейнар прижал его к себе.

Неловко.

Слишком крепко.

Как человек, который умеет удерживать меч, армию, дракона — но не знает, как держать сына, чтобы не сломать.

Эриан дрожал.

Мира спала, но её пальцы сжались на одеяле.

Я стояла рядом и смотрела на серебряную линию на шее мальчика.

Печать.

Такая же, как у Миры.

Значит, дело было не только в младшей наследнице. Не только в её “слабости”. Не только в белых флаконах и Аврелии.

Обоих детей что-то связывало.

И, возможно, заставляло молчать.

Рейнар поднял на меня глаза.

В них была ярость.

И страх.

И что-то ещё — совсем маленькое, почти незаметное.

Первое понимание, что враг мог стоять не там, куда он смотрел семь лет.

Но пока он выбрал ярость.

— Выйдите, — сказал он.

— Рейнар…

— Выйдите из лазарета. Сейчас.

Хана шагнула ко мне.

Не тронула. Просто встала рядом.

Я посмотрела на Эриана. Он уже не дымил, но глаза оставались полутёмными, а серебряная линия на шее медленно гасла под кожей.

— У него печать, — сказала я. — Вы видели.

— Я сказал: выйдите.

— Если вы снова назовёте это наследственной слабостью…

— Ещё слово, Элиса, — тихо произнёс он, — и я забуду, что договор дал вам тридцать дней.

Это была угроза.

Настоящая.

Не юридическая. Не процедурная. Драконья.

Я могла спорить.

Хотела.

Но Мира спала. Эриан едва дышал. И если я сейчас превращу лазарет в поле боя, пострадают они.

Я медленно кивнула.

— Хорошо. Я выйду.

Рейнар не ответил.

Я повернулась к двери.

На пороге остановилась.

— Эриан.

Мальчик не поднял головы, но я знала, что слышит.

— Ты не обязан вспоминать всё сразу.

Рейнар напрягся.

Я всё равно закончила:

— Но если воспоминания причиняют тебе боль, это не значит, что они ложные. Иногда боль — как раз знак, что кто-то очень не хочет, чтобы ты дошёл до правды.

Эриан едва заметно поднял глаза.

Только на миг.

В них снова было серебро.

И ужас.

Я вышла.

Дверь лазарета закрылась за мной тяжело, с глухим каменным стуком.

В коридоре было темно. Свечи горели через одну. Хана стояла рядом, Тесса — чуть дальше, прижимая руки к животу так, будто там всё ещё был спрятан пустой флакон.

— Вы видели? — спросила Тесса шёпотом.

Я посмотрела на свою руку.

Браслет под бинтами стучал медленно.

Один.

Два.

Три.

Как сердце под чужой кожей.

— Да, — сказала я. — Видела.

И впервые за день мне стало по-настоящему страшно не за себя.

Потому что теперь у меня было два ребёнка.

Две печати.

Два голоса, которые кто-то пытался закрыть.

И один дом, где взрослые слишком долго называли молчание защитой.

Глава 10. Первая улика прежней Элисы

В свою комнату я вернулась без победы.

Только с новой проблемой.

И с пониманием, что в Моррхолле проблемы не ходят по одной: они собираются стаями, как северные волки, и ждут, пока ты оступишься.

Рейнар запретил мне приближаться к лазарету. Формально — до утра. Фактически — пока он снова не решит, что я полезна или хотя бы недостаточно опасна. Хана проводила меня до северного крыла молча. Тесса исчезла где-то по дороге. Я почти не сомневалась, что она пошла прятать флакон так, будто от этого зависела её жизнь.

Возможно, так оно и было.

Дверь моей комнаты открылась с задержкой.

Я вошла, остановилась на пороге и посмотрела на каменный косяк.

— Не надо делать вид, что это ты меня терпишь, — сказала я замку. — Нас обеих здесь оставили против воли.

Серебряная жилка на стене мигнула.

Не ответила.

Но и дверь не захлопнула.

Прогресс.

Я стянула перчатки, села за стол и развернула лист с первыми пометками. За день список вопросов разросся так, что выглядел уже не как план защиты, а как карта минного поля.

Лекарства Миры.

Печать на шее Миры.

Печать на шее Эриана.

“Низ”.

Пустые флаконы.

Аврелия.

Беллард.

Академия.

Оранжерея.

Серафина.

Элиса.

На последнем имени рука остановилась.

Я всё ещё думала о ней как о чужой женщине. О прежней хозяйке тела. Об обвиняемой. О неприятной тени, которую мне навязали вместе с браслетом, долгами, ненавистью детей и мужем-драконом.

Но чем больше я видела этот дом, тем труднее становилось верить в простую версию.

Простые версии вообще редко бывают правдой. Обычно их придумывают те, кому надо быстро закрыть дело.

В дверь постучали.

Три раза.

Быстро, неровно.

— Если это очередной приказ не приближаться к собственным вопросам, я уже занята, — сказала я.

Дверь приоткрылась.

В щель просунулась рыжая голова.

— А если это мусор?

— Тесса, за последние двое суток мусор дал мне больше полезного, чем большинство высокородных.

Она вошла, толкая перед собой ногой большой плетёный короб.

Короб был накрыт старым покрывалом и перевязан верёвкой. Из-под ткани торчал край тёмного платья, несколько лент, обломанная гребёнка и рукав с засохшим пятном.

— Что это?

— Ваши вещи, — сказала Тесса. — То есть… её. Прежние. Из малой гардеробной.

Я медленно поднялась.

— Почему они у тебя?

— Потому что их велено было сжечь после вчерашнего слушания. Потом процедуру приостановили. Потом все стали ругаться. Потом Хана сказала “отложить”. Потом Беллард сказал “лучше уничтожить испорченное”. Потом я решила, что если мастер Беллард очень хочет что-то сжечь, значит, это надо показать вам.

— Умное решение.

— Я жалею уже с порога.

Тесса закрыла дверь и прислушалась. Потом подтащила короб к столу.

— Только быстро. Если спросят, я ничего не приносила.

— Ты уже третью главу ничего не приносишь.

— Что?

— Ничего. Земная привычка.

Она нахмурилась, но переспрашивать не стала.

Мы сняли покрывало.

Из короба пахнуло пылью, духами, сыростью и чем-то горьким — старой женской обидой, если бы обида имела запах. Сверху лежали платья. Дорогие, красивые, бесполезные сейчас. Одно тёмно-зелёное с порванным рукавом. Второе серебристое, всё в пятнах по подолу. Третье — белое, с вышивкой мелкими чёрными цветами.

Тесса заметила мой взгляд.

— Это после траурного ужина.

— Какого?

— По леди Серафине. На годовщину. Вы тогда… — Она осеклась. — Прежняя леди тогда устроила сцену.

Я коснулась белой ткани.

Память ударила сразу.

Зал. Длинный стол. Пустой стул во главе, накрытый белым покрывалом. На нём чёрная ветвь сакуры. Рейнар стоит у камина, не глядя ни на кого. Кассиан Вейр говорит тост за “женщину, которую не смогла запятнать даже смерть”. Элиса сжимает бокал так сильно, что стекло режет ладонь.

А потом её собственный голос:

“Мёртвые в этом доме едят лучше живых”.

Чужой смех. Удар. Чья-то рука на запястье. Рейнар: “Достаточно”.

Вспышка исчезла.

Я убрала руку от платья.

— Да, — сказала я. — Похоже на сцену.

Тесса смотрела на меня осторожно.

— Вы опять вспомнили?

— Обрывок.

— И что там?

— Все были несчастны и очень старались выглядеть благородно.

— Значит, точно тот ужин.

Я почти улыбнулась.

Мы начали разбирать короб.

Украшения — дешёвые и дорогие вперемешку. Сломанные шпильки. Засохшие флаконы духов. Обрывки писем без начала и конца. Квитанции. Счета. Несколько рецептов, написанных чужим аккуратным почерком. Платок с вышитой буквой “С” — Серафина? Или совпадение?

— Она хранила всё подряд, — пробормотала Тесса. — Как крыса.

— Или как человек, которому нельзя было вести дневник.

Тесса замолчала.

Я отложила в сторону всё бумажное.

Счёт за починку окна в восточной галерее. Дата — через день после приступа Миры три года назад.

Расписка за доставку белой верены. Без получателя.

Кусок записки: “не через северный ход — там видели”.

Я нахмурилась.

— Тесса, у прежней Элисы были свои люди среди слуг?

— У неё? — Девушка коротко фыркнула. — Она всех оскорбляла.

— Это не ответ.

— Были те, кого она покупала. Иногда деньгами. Иногда угрозами. Иногда… — Тесса поморщилась. — Иногда она знала, у кого брат в долгах, у кого мать больна, у кого любовник из Академии. Вытаскивала грязь и заставляла помогать.

Звучало отвратительно.

И эффективно.

— А ты?

— Что я?

— Она тебя покупала?

Тесса вскинула голову.

— Нет.

Слишком быстро.

Я не стала давить.

— Шантажировала?

— Нет.

Пауза.

— Один раз.

— Чем?

Она сжала губы.

— Братом. Натаном. Он уже учился в Академии. Она сказала, что если я не принесу ей записи из прачечной, она расскажет, что он возвращался ночью через служебный вход.

Натан.

Имя вспыхнуло в памяти будущей линии, но пока было только фактом: брат Тессы, Академия, ночные возвращения.

— И ты принесла?

— Да. И ненавидела её за это.

— А потом?

— Потом она заплатила лекарю для моей матери.

Тесса сказала это зло. Будто до сих пор не могла простить прежней Элисе, что та оказалась не только чудовищем.

Я медленно кивнула.

— Сложная женщина.

— Плохая.

— Одно другому не мешает.

На дне короба лежала связка узких полос ткани, перевязанных серой лентой.

Я сначала приняла их за обрезки.

Потом поняла: это не ткань. Бумага, сложенная так тонко и аккуратно, что её спрятали в подгибке старого платья.

Тесса подалась вперёд.

— Что это?

— Сейчас узнаем.

Я развязала ленту.

Внутри был список.

Не письмо. Не дневник. Не признание. Просто сухая хозяйственная таблица.

Даты.

Инициалы.

Номера комнат.

Цвета пятен.

Пометки: “простыни — южная стирка”, “воротник — чёрный пепел”, “рукав — белая пыль”, “детское крыло — смена после полуночи”, “О.Ч.С. — две салфетки, кровь не человеческая?”

Тесса заглянула мне через плечо.

— Бельё.

— Да.

— Вы серьёзно? Среди всех тайн дома Морр мы нашли прачечную?

— Прачечная знает больше исповедальни.

— Почему?

— Потому что люди могут врать ртом, но ткань редко врёт пятнами.

Тесса открыла рот.

Закрыла.

— Вы иногда говорите так, что хочется записывать и бояться.

Я уже не слушала.

Список казался обычным только первые пять строк. Потом начались совпадения.

Дата приступа Миры — и запись о простынях из детского крыла с “серебряным потемнением”.

Дата траурного ужина — салфетки из зала с “белой пылью”.

Дата ночи, когда, по словам Эриана, он видел Серафину, — отметка: “О.Ч.С., полночь, чёрные лепестки на подоле, мужская перчатка”.

Я провела пальцем по сокращению.

— О.Ч.С.

Тесса пожала плечами.

— Может, отдел чистого сукна?

— Нет.

Я уже знала.

В груди потянуло холодом чужой памяти: чёрные цветы, стеклянная крыша, белая женщина на полу.

— Оранжерея Чёрной Сакуры.

Тесса перестала дышать.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Это место леди Серафины.

— Мёртвые не пользуются помещениями.

— Скажите это лорду Морру, и он, может, вас всё-таки сожжёт без Академии.

Я перечитала строки.

И чем дольше смотрела, тем яснее становилось: это не список белья.

Это карта передвижений.

Пятна вместо улик. Простыни вместо свидетелей. Инициалы вместо имён. Цвета вместо рода или магии. Прежняя Элиса записывала не грязь — следы.

— Она следила за кем-то, — сказала я.

— За кем?

— Пока не знаю. Но смотри: “Б.П.” появляется рядом с Мирой трижды. “А.В.” — после каждого лекарства. “С.О.” — в день слушания по траурной опеке. “О.Ч.С.” — перед смертью Серафины и ещё несколько раз после.

Тесса сглотнула.

— А.В. — это…

— Аврелия Вейр.

— А С.О.?

— Сайрус Орвен. Или кто-то с такими инициалами.

— Вы понимаете, что если это правда…

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Если прежняя леди следила за магистром Вейр и деканом Орвеном, она была не просто злой. Она была…

— Опасной.

— Мёртвой, — тихо сказала Тесса.

Мы обе замолчали.

Ветер ударил в окно. Свеча на столе качнулась, тени от списка дрогнули, и на полях одной из последних страниц проступило что-то ещё.

До этого я думала, что это случайная грязь или размазанные чернила.

Но при косом свете стало видно: мелкий текст.

Очень мелкий.

Почти процарапанный.

Я поднесла лист ближе к свече.

Тесса тоже наклонилась.

— Что там?

Я читала медленно. Слова были сжаты, будто прежняя Элиса писала их в спешке и знала, что времени не будет.

“С. боялась не меня.”

Рука у меня похолодела.

Следующая строка была размазана.

Я подвинула свечу.

Браслет на запястье вдруг нагрелся — не болью, а странным откликом.

Чернила проступили темнее.

“С. боялась белых.”

Тесса тихо выругалась.

Я смотрела на строчку и чувствовала, как первая простая версия дела умирает окончательно.

Серафина боялась не Элису.

Серафина боялась белых.

Вейров.

Собственный род.

Я перевернула лист.

На обороте была ещё одна отметка: дата. Последняя в списке.

За два дня до смерти Серафины.

“О.Ч.С. Полночь. Белая перчатка. Детская кровь. Камень под третьей плитой.”

Я медленно опустила лист на стол.

— Тесса.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Вы скажете “нам надо в оранжерею”, а я скажу “нет”, потому что я хочу дожить до старости, иметь мужа, козу и лавку с пирогами, а не быть найденной под чёрной сакурой с лицом удивлённого покойника.

— Нам надо в оранжерею.

— Вот видите!

Я сложила список и спрятала его между страницами книги расходов.

— Не сейчас. Ночью туда мы не пойдём.

Тесса с облегчением выдохнула.

— Слава всем печатям.

— Мы пойдём подготовленными.

Она уставилась на меня.

— Это хуже.

В дверь постучали.

Мы обе замерли.

Стук был спокойный. Один раз.

Потом дверь открылась.

Без разрешения.

На пороге стояла Хана.

Она посмотрела на короб, на разложенные вещи, на лицо Тессы, потом на меня. Ничего не сказала сразу.

Тесса тихо пробормотала:

— Это не то, чем кажется.

— Жаль, — ответила Хана. — Потому что кажется, что вы наконец нашли то, что леди Элиса пыталась спрятать от огня.

Я медленно поднялась.

— Вы знали?

Хана вошла и закрыла дверь.

— Я знала, что она что-то прятала. Не знала где.

— Почему не искали?

— Потому что раньше искала не та женщина.

Это можно было принять за оскорбление.

Но прозвучало иначе.

Я достала список.

Хана не протянула руку. Только посмотрела на край листа.

— Оранжерея? — спросила она.

Я кивнула.

На лице экономки впервые появилось настоящее выражение.

Не страх.

Старая боль.

— Тогда вам нужно понять одно, леди Морр, — сказала она. — В этом доме за оранжерею убивают не потому, что там умерла Серафина.

Она подняла глаза.

— А потому, что там она перед смертью начала говорить правду.

Глава 11. Оранжерея Чёрной Сакуры

В оранжерею мы пошли на рассвете.

Точнее, на то, что в Моррхолле называлось рассветом: небо за окнами стало не чёрным, а свинцовым, снег — не синим, а серым, и замок перестал выглядеть так, будто его только что выкопали из могилы. Это, видимо, считалось началом дня.

Тесса шла впереди с корзиной белья.

Я — следом, в простом тёмном платье и с рукавом, полностью закрывающим браслет.

Хана не пошла с нами.

Она только сказала:

— У вас будет четверть часа. Не больше.

— Почему?

— Потому что через четверть часа садовник принесёт воду к южному ряду, а за ним обычно приходит старший стражник. Он докладывает лорду Морру всё, что считает неуместным.

— А меня он считает неуместной?

Хана посмотрела на меня так, будто вопрос был трогательно наивен.

— Леди Морр, в этом доме вас считают погодным бедствием, временно признанным законным.

После этого она дала Тессе ключ.

Не от оранжереи — нет. От прачечной двери, которая, как выяснилось, вела в узкий служебный коридор, а тот — к старому зимнему саду. В Моррхолле всё, что должно было быть прямым, имело обходной путь. И, кажется, прежняя Элиса знала их лучше, чем хотели признать.

— Я всё ещё против, — шептала Тесса, пока мы шли по коридору с низким потолком. — Просто чтобы потом, когда нас найдут под чёрной сакурой с открытыми глазами и очень мёртвыми лицами, вы знали: я была против.

— Зафиксировано.

— Не надо мне ваших юридических слов. Я не бумага.

— Пока нет.

— Вот именно из-за таких ответов люди и не хотят вам помогать.

Она остановилась перед узкой дверью, обитой потемневшей медью. На ней не было герба Морров. Только выцветший знак ветви с тремя цветами — почти чёрными.

Тесса достала ключ.

Руки у неё дрожали.

— Ты можешь уйти, — сказала я.

— А потом вы наступите не на ту плиту, и мне придётся объяснять Хане, почему я оставила временно восстановленную хозяйку дома умирать среди памятных деревьев первой жены? Нет уж.

— Заботишься?

— Страх перед экономкой сильнее милосердия.

Ключ провернулся.

Дверь открылась без скрипа.

И я вошла в место, где умерла Серафина Вейр.

Первое, что ударило, — тепло.

После северных коридоров оранжерея казалась невозможной. Влажный воздух коснулся лица, волосы сразу стали тяжелее у висков. Под стеклянной крышей, покрытой тонкой сеткой инея снаружи, росли деревья.

Чёрная сакура.

Я знала это название, но всё равно остановилась.

Цветы были почти чёрными, с глубоким фиолетовым отливом по краям лепестков. Они не выглядели мёртвыми. Наоборот — живыми настолько, что обычные белые цветы после них показались бы бумажными. Лепестки опадали медленно, бесшумно, ложились на светлый каменный пол, как пепел после чужого праздника.

В центре оранжереи стояла белая скамья.

У дальней стены — портрет.

Серафина.

Я видела её уже в обрывках чужой памяти, но портрет оказался опаснее.

Не потому, что был красив. Красив он был, конечно: светлые волосы, мягкий овал лица, тёмно-золотое платье, тонкие пальцы на ветке сакуры. Но художник, сам того не желая, поймал в её глазах усталость. Не святую грусть, которую удобно вешать в родовых залах. А человеческую усталость женщины, которая слишком долго улыбалась так, как от неё требовали.

— Она не такая, как на других портретах, — сказала я.

Тесса оглянулась на дверь.

— Не говорите так здесь.

— Почему?

— Потому что здесь все начинают говорить правду. А потом умирают.

Я посмотрела на неё.

— Это слух?

— В Моррхолле слухи — это правда, которой не дали подпись.

Неплохая фраза. Я даже решила её запомнить.

Оранжерея была сохранена так бережно, что это уже казалось жестокостью. На белой скамье лежал тонкий плед. На маленьком столике — пустая чашка. У корней ближайшего дерева — серебряная лейка. Под стеклом у стены — засушенные чёрные лепестки, разложенные кругом, будто для ритуала.

Здесь не убирали место смерти.

Здесь его законсервировали.

Рейнар, подумала я, не отпустил Серафину.

Он запер её смерть в тёплой комнате и приказал всем ходить мимо на цыпочках.

— Где третья плита? — спросила я.

Тесса вздрогнула.

— Что?

Я достала список прежней Элисы.

“О.Ч.С. Полночь. Белая перчатка. Детская кровь. Камень под третьей плитой.”

— В записи сказано: камень под третьей плитой.

— Здесь плит сотни.

— Но Элиса знала, откуда считать.

Я медленно осмотрела оранжерею.

Прежняя Элиса была не сентиментальной. Она не стала бы писать подсказку так, чтобы её нельзя было восстановить. “Третья плита” должна была иметь очевидную точку отсчёта. Дверь? Скамья? Портрет? Дерево?

Я снова посмотрела на список.

О.Ч.С.

Полночь.

Белая перчатка.

Детская кровь.

Серафина умерла здесь.

Где стояло тело?

Память Элисы отозвалась неохотно.

Чёрные лепестки.

Белая рука на камне.

Бокал, покатившийся под скамью.

Кто-то кричит: “Не трогайте её!”

И я — Элиса — стою у порога, не в силах войти.

Нет.

Не у порога.

У портрета.

Я резко повернулась к изображению Серафины.

Под ним на полу было семь белых плит, отличавшихся от остальных лишь тонкой серебряной каймой. Декоративно. Почти незаметно.

— От портрета, — сказала я.

Тесса прошептала что-то неприличное.

Я опустилась на колени у третьей плиты.

Камень был тёплым.

Слишком тёплым.

Я коснулась края — и браслет на запястье под рукавом сразу потяжелел.

— Леди, быстрее, — прошептала Тесса. — Мне не нравится, как цветы смотрят.

— Цветы не смотрят.

— Эти — смотрят.

Она была не совсем неправа.

В оранжерее действительно было ощущение присутствия. Не призрака. Не магии в привычном смысле. Скорее памяти, которая пропитала воздух настолько, что каждый вдох становился чужим воспоминанием.

Я провела пальцами по шву между плитами.

Ничего.

Попробовала поддеть ногтем. Бесполезно.

— Нужен нож.

— Я знала, что этим закончится, — простонала Тесса, доставая из корзины маленький кухонный ножик. — Я просто знала. Прачка, горничная, сообщница, теперь ещё и расхитительница памятных плит.

— Ты очень разносторонняя.

— Если меня повесят, напишите это на табличке.

Я взяла нож, вставила кончик в шов.

Плита не поддалась.

Браслет стукнул.

Глухо.

Как предупреждение.

— Элиса, — прошептала Тесса.

Я не сразу поняла, что она обращается ко мне не из страха, а потому что услышала шаги.

По главному проходу.

Медленные.

Тяжёлые.

Я не обернулась.

Уже знала.

— Выйди, Тесса, — сказала я тихо.

— Что?

— Сейчас.

— Но…

— Это приказ хозяйки дома.

Фраза прозвучала настолько чуждо, что я сама почти усмехнулась. Но Тесса поняла. Схватила корзину, нырнула за ближайшее дерево и исчезла в служебном проходе быстрее, чем я успела добавить “спасибо”.

Шаги остановились за моей спиной.

Воздух стал холоднее, хотя оранжерея оставалась тёплой.

— Уберите руку от плиты, — сказал Рейнар Морр.

Я поднялась медленно.

Нож оставила у края камня. Не из смелости — просто прятать было поздно.

Рейнар стоял в главном проходе между чёрными деревьями. В утреннем влажном свете он выглядел ещё мрачнее, чем обычно: чёрный мундир, серебро в волосах, лицо человека, который пришёл не спрашивать.

Казнить воспоминанием.

— Доброе утро, — сказала я.

— Я не давал вам права входить сюда.

— Мне кажется, ваши двери в целом редко интересуются моими планами.

— Это место Серафины.

Вот оно.

Не “место преступления”. Не “оранжерея”. Не “часть дома”.

Место Серафины.

— Серафина мертва, — сказала я.

Рейнар сделал шаг.

Тень между деревьями стала гуще.

— Осторожнее.

— Я не оскорбляю её память. Я напоминаю, что мёртвая женщина не может объяснить, почему за два дня до смерти встречалась здесь с кем-то ночью.

Он замер.

— Что?

Я достала список.

— Прежняя Элиса вела записи. Не дневник. Бельё, пятна, даты, инициалы, передвижения. Последняя запись перед смертью Серафины ведёт сюда.

Рейнар не взял лист.

Только посмотрел.

— Вы нашли ещё одну бумагу и решили осквернить место, где она умерла?

— Я нашла след.

— Вы находите только то, что помогает вам выжить.

— Удивительно, правда? Женщины иногда пытаются выжить, когда их собираются стереть.

Его лицо стало жёстче.

— Не превращайте это в фарс.

— Я не превращаю. Я задаю вопрос.

— Вы не имеете права задавать вопросы о Серафине здесь.

— Тогда где? В Зале Слушаний, где её именем закрывают мне рот? В детском крыле, где её дети носят печати на горле? Или в вашем кабинете, где вы решаете, какие факты достойны существовать?

Он оказался рядом резко.

Не как человек.

Как опасность.

Я почувствовала запах дыма, кожи и холодного металла. За его плечом чёрные лепестки дрогнули, хотя ветра не было.

— Вы ничего не знаете о ней, — сказал он.

— Верно.

— Ничего.

— Поэтому читаю то, что осталось.

— Осталась память.

— Чья? Ваша?

Он не ответил.

Я смотрела на него и вдруг отчётливо поняла: Рейнар не защищает Серафину от меня. Он защищает свой последний способ любить её. Портрет. Оранжерею. Белую скамью. Версию, в которой она была чистой, мягкой, погибшей от чужого зла, а он — виноват только в том, что не уберёг.

Если я найду здесь правду, он потеряет даже это.

— Она боялась, — сказала я тише.

Его глаза потемнели.

— Перестаньте.

— В записи сказано: “Серафина боялась не меня. Она боялась белых”.

Рейнар не двигался.

Но что-то в нём остановилось.

Не дыхание даже.

Вера Соколова слишком много раз видела лица людей, которым только что положили на стол документ, противоречащий их жизни. Сначала они не верят. Потом злятся. Потом ищут мелкую ошибку, чтобы уничтожить весь лист.

Рейнар был сейчас на второй стадии.

— Элиса могла написать что угодно, — произнёс он.

— Да.

— Она лгала.

— Да.

— Шантажировала.

— Возможно.

— Она ненавидела Серафину.

— Возможно.

— Тогда почему вы верите ей?

— Я не верю ей, лорд Морр. Я проверяю.

Это его чуть сбило.

Я протянула список.

— Посмотрите даты. Сверьте с событиями. Если это ложь, вам будет легко доказать.

Он наконец взял лист.

Не сразу.

Пальцы на миг коснулись моих, и браслет под рукавом нагрелся так резко, что я едва не отдёрнула руку. Но не отдёрнула. Рейнар заметил — конечно, заметил, — но ничего не сказал.

Он читал.

Лицо оставалось неподвижным.

Только на строке “белая перчатка” у него дрогнул палец.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

Ложь.

В Зале Слушаний стало бы холодно.

— Вы узнали перчатку?

— Я сказал — ничего.

— Вы очень неубедительно говорите “ничего”.

Он медленно поднял глаза.

— Вы сейчас стоите в комнате, где умерла женщина, которую я не смог спасти. Не испытывайте пределы моей сдержанности.

— Я уже стояла в зале, где вы пытались стереть женщину, которую, возможно, тоже не смогли услышать. Мои пределы тоже не безразмерны.

Слова ударили.

Я поняла это сразу.

Рейнар шагнул назад.

Не от страха. От ярости, которую пришлось удержать, чтобы не разрушить оранжерею.

— Не сравнивайте себя с ней.

— Я не сравниваю себя с Серафиной.

— Я говорил об Элисе.

Теперь замолчала я.

В этой фразе было больше, чем обвинение.

Он сам услышал?

Не знаю.

Он отвёл взгляд к портрету. Серафина смотрела поверх нас — усталая, красивая, мёртвая и, возможно, совсем не такая, какой её сделали после смерти.

— Уходите, — сказал Рейнар.

— Нет.

— Элиса.

— Под третьей плитой что-то спрятано.

Он резко посмотрел вниз.

— Вы уже вскрывали пол?

— Пыталась.

— Это место памяти.

— Это место преступления.

Он взял меня за запястье.

Не сильно.

Но браслет сразу обжёг кожу.

Я втянула воздух сквозь зубы.

Рейнар отпустил так резко, будто обжёгся сам.

Несколько секунд мы оба смотрели на мою руку.

Потом он сказал глухо:

— Покажите плиту.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Покажите.

Не согласие. Не доверие.

Но шаг.

Маленький. Вынужденный. Злой.

Я опустилась на колено у третьей плиты. Рейнар присел рядом. Он не взял нож Тессы. Просто провёл пальцами по шву.

Камень отозвался на него сразу.

Тихий гул прошёл по полу. Чёрные деревья дрогнули, и несколько лепестков упали между нами.

— Здесь была родовая фиксация, — сказал он.

— Что это значит?

— Кто-то закрепил плиту не обычной печатью. Памятью крови.

— Чьей?

Он молчал.

Потом достал из внутреннего кармана короткий тонкий клинок и провёл им по собственному пальцу.

— Вашей? — спросила я.

— Нет.

Капля его крови упала на шов.

Ничего не произошло.

Рейнар нахмурился.

— Не Морр, — сказал он.

Я почувствовала холод.

— Вейр?

Он снова не ответил.

Но его молчание было почти признанием.

— Попробуйте моей, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, к чему привязана печать.

— А если она откроется только на Элису?

— Тем более нет.

— Лорд Морр, у нас тридцать дней, двое детей с печатями на горле, флаконы Академии в кладовой и мёртвая женщина, которая, кажется, боялась собственного рода. Я ценю вашу осторожность, но не до такой степени, чтобы поклоняться ей вместе с портретом.

Он смотрел на меня долго.

Потом протянул клинок рукоятью вперёд.

— Один порез. На пальце. Если печать начнёт тянуть кровь — отойдёте.

— Приказ?

— Условие.

— Уже лучше.

Я уколола палец.

Кровь Элисы была темнее, чем я ожидала. Почти бордовая, густая. Капля сорвалась вниз и упала на шов рядом с кровью Рейнара.

Плита вспыхнула.

Не ярко.

Тихо.

Как если бы под ней кто-то открыл глаз.

Браслет на моей руке стукнул дважды.

Пол под пальцами дрогнул, и третья плита медленно приподнялась на толщину ладони.

Из щели пахнуло пеплом.

Рейнар отодвинул плиту.

Под ней лежала тонкая пепельная пластина.

Маленькая. Не больше детской ладони.

И на её поверхности действительно был отпечаток ладони.

Детской.

Пять крошечных пальцев, вплавленных в пепел серебристо-чёрным следом.

Я протянула руку, но Рейнар опередил.

Не взял пластину — остановил меня взглядом.

— Не касайтесь.

— Почему?

Он смотрел на отпечаток.

И впервые за всё время я увидела, как холод на его лице дал трещину.

Не от злости.

От узнавания.

— Это не рука Элисы, — сказал он.

— Чья?

Он не ответил.

Но мне уже и не нужно было.

Я видела, как он смотрит.

Не на улику.

На след ребёнка.

Где-то за стеклянной крышей прокатился далёкий гул ветра. Чёрные лепестки падали на белый камень, на список прежней Элисы, на кровь Рейнара у шва.

Я медленно выдохнула.

— Мира?

Рейнар закрыл глаза.

На одну секунду.

Всего на одну.

Но этого хватило, чтобы понять: он тоже боится ответа.

Пепельная пластина под плитой дрогнула.

И на её краю, рядом с детским отпечатком, проступила первая строка.

Не полностью.

Только несколько слов.

“Нестабильный резонанс…”

Потом пепел погас.

Рейнар поднял голову.

— Архивист Орвен, — сказал он глухо. — Немедленно.

Я смотрела на пластину и чувствовала, как второй акт нашей войны начинается не с победы.

С детской ладони, спрятанной под местом смерти.

Глава 12. Кровь Миры

Илиан Орвен прибыл через сорок минут.

За это время Рейнар успел трижды приказать никому не входить в оранжерею, дважды отправить стражника за деканом Сайрусом и один раз посмотреть на меня так, будто начал подозревать: если оставить меня одну с камнем, я и у него найду юридические нарушения.

Я почти не сомневалась, что найду.

Пепельная пластина лежала на белой скамье Серафины.

Рейнар не позволил мне её касаться. Сам тоже не касался без нужды. Он снял с ближайшего дерева чёрный лепесток, положил его под край пластины, будто даже мёртвая сакура имела здесь больше прав, чем мои руки.

На пластине всё ещё виднелся отпечаток детской ладони.

Маленький. Тонкий. Вплавленный в пепельную поверхность так, будто ребёнку пришлось прижать руку к горячему углю и молчать.

Я смотрела на этот след и пыталась не думать о Мире.

Получалось плохо.

Рейнар стоял у портрета Серафины. Не садился. Не спрашивал. Не говорил. Влажный свет оранжереи падал на его лицо, и от этого оно казалось не мягче, а старше. За последние сутки я увидела его злым, холодным, почти драконьим, но сейчас было другое.

Сейчас он был человеком, которому положили под ноги кусок прошлого и сказали: смотри, возможно, ты семь лет ходил по нему, не замечая.

— Вы знали о пластине? — спросила я.

Он не сразу ответил.

— Нет.

— А о том, что в оранжерее есть скрытая печать?

— Нет.

— Серафина могла спрятать её сама?

Его взгляд чуть дрогнул.

— Серафина не владела пепельным архивированием.

— Кто владел?

— Академия. Орвены. Некоторые Вейры.

— Аврелия?

Он повернулся ко мне.

— Не произносите её имя так, будто уже вынесли приговор.

— Я произношу его так, будто оно слишком часто оказывается рядом с болью ваших детей.

— Вы не знаете, чем она рисковала ради Миры.

— Возможно. А вы знаете, чем Мира рисковала ради её методов?

Тень в его глазах стала тяжелее.

— Вы научились задавать вопросы, которые звучат как обвинения.

— Я была адвокатом.

Он нахмурился.

Вот теперь я поняла, что снова сказала лишнее.

— Кем? — спросил он.

Я выдержала паузу.

— Женщиной, которую часто не любили за вопросы.

Рейнар смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся.

Не поверил.

Не забыл.

Просто отложил.

Это было неприятно.

Илиан появился в служебной двери так тихо, будто надеялся, что, если войдёт достаточно осторожно, оранжерея его не заметит.

Не вышло.

Рейнар заметил сразу.

— Орвен.

Архивист вздрогнул, прижал к груди кожаную папку и поклонился.

— Лорд Морр. Леди Морр.

На “леди” он запнулся.

Временно восстановленная леди, недостёртая леди, леди с неизвестной степенью юридической пригодности. Я почти видела, как в его голове бегают формулировки.

— Доброе утро, Илиан, — сказала я.

— Если позволите, леди, для такого утра у нас слишком много нарушенных печатей.

— Прекрасно. Значит, вы в своей стихии.

Он посмотрел на пластину.

И побледнел.

Не театрально. Не как Беллард при виде расходов. А тихо, глубоко — как человек, который узнал нечто запрещённое.

— Где вы это нашли?

— Под третьей плитой от портрета, — сказала я.

Илиан закрыл глаза.

— Конечно.

Рейнар сделал шаг.

— Что значит “конечно”?

Архивист открыл глаза и тут же пожалел.

— То есть… место выбрано логично. Если кто-то хотел спрятать фрагмент медицинского протокола в оранжерее, он выбрал бы точку с устойчивой памятью крови. Место смерти, место сильного эмоционального отпечатка, место…

— Медицинского протокола? — перебила я.

Илиан замолчал.

Понял, что сказал слишком много.

Рейнар тоже понял.

— Читайте, — приказал он.

— Милорд, такие пластины нельзя читать без подготовки. Если она повреждена, неверное раскрытие может уничтожить текст или активировать остаточную…

— Читайте.

Илиан посмотрел на меня.

Не за помощью.

За свидетелем.

Я сказала:

— Что нужно?

Архивист сглотнул.

— Кровь участника протокола или законного представителя.

Рейнар сразу протянул руку.

— Нет, — сказал Илиан.

Слишком быстро.

В оранжерее стало тихо.

— Нет? — переспросил Рейнар.

Илиан явно решил, что смерть от дракона будет быстрее, чем от неправильной процедуры, и потому продолжил:

— На пластине уже была использована кровь лорда Морра. Она не открыла запись полностью. Значит, лорд не является ключевым участником данного фрагмента.

Рейнар посмотрел на отпечаток ладони.

— Мира.

— Вероятно, да.

— Нет, — сказал он.

Одно слово.

Чёрное, тяжёлое.

— Мы не будем брать кровь у моей дочери для документа, спрятанного под местом смерти её матери.

— Тогда пластина не откроется, — тихо сказал Илиан.

Рейнар молчал.

Я смотрела на маленький отпечаток.

Брать кровь у Миры после приступа было чудовищно. Но пластина могла объяснить, почему у неё на шее печать, почему лекарства шли через Академию, почему Серафина боялась белых.

Я ненавидела такие решения.

На Земле их тоже называли “в интересах ребёнка”, а потом взрослые делали вид, что интересы ребёнка совпадают с удобством суда, эксперта, отца, матери, государства — кого угодно, только не самого ребёнка.

— Есть другой способ? — спросила я.

Илиан поправил очки, которых у него не было, — движение привычки из мира, где очки, возможно, существовали у таких людей хотя бы в душе.

— Можно попробовать кровь временно признанного опекунского лица.

— Кого?

Он посмотрел на мой браслет.

— Вашу, леди Морр.

Рейнар резко повернулся.

— Нет.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это может связать вас с протоколом.

— Я уже связана с ним по горло.

— Не по крови.

— А это хуже?

Он молчал.

Илиан, кажется, пытался стать меньше.

Я протянула руку.

— Делайте.

— Элиса, — сказал Рейнар.

Не приказ.

Не совсем.

Я посмотрела на него.

— Если это навредит Мире, мы не трогаем её. Если это навредит мне, у нас хотя бы будет ответ.

— Вы не знаете, чем рискуете.

— Я редко знаю. Но обычно мне сообщают уже после того, как всё подписано.

Это было лишнее.

Но он заслужил.

Рейнар сжал челюсть, но не остановил.

Илиан достал тонкую серебряную иглу.

— Только капля. Если пластина начнёт тянуть кровь, сразу отдёрните руку.

— Вы все говорите это с таким видом, будто тут документы питаются людьми.

— Некоторые — да.

— Я скучаю по бумаге.

Игла уколола палец.

Капля крови упала на край пепельной пластины.

Сначала ничего не произошло.

Потом детский отпечаток вспыхнул.

Не ярко. Тепло. Как ладонь, приложенная к стеклу с другой стороны.

У меня перехватило дыхание.

На поверхности проступили строки.

Илиан быстро наклонился.

— Фрагмент протокола… медицинская серия… нет, не лазаретная… исследовательская маркировка… “Нестабильный резонанс младшей наследницы”… “первичная фиксация”… “голосовой контур”…

— Что значит “голосовой контур”? — спросила я.

Илиан побледнел ещё сильнее.

Рейнар стал совсем неподвижным.

— Орвен, — сказал он.

Архивист продолжал читать, уже почти шёпотом:

— “При риске вербализации травмирующего события рекомендовано временное замыкание голосового канала под видом лечебной печати”. Дальше повреждение. “Подтверждение — А.В.” Дата… дата за два дня до смерти леди Серафины.

Оранжерея качнулась.

Не буквально.

Или, может, буквально — чёрные ветви дрогнули, лепестки осыпались сильнее.

Рейнар смотрел на пластину так, будто она заговорила голосом мёртвой.

— Повторите, — сказал он.

Илиан не хотел.

Но повторил:

— “При риске вербализации травмирующего события рекомендовано временное замыкание голосового канала…”

— Простыми словами, — сказала я.

Илиан сглотнул.

— Кто-то считал, что Мира могла что-то сказать. И предложил закрыть ей голос. Временно. Как лечебную меру.

— Она была ребёнком, — сказал Рейнар.

Ни к кому.

И сразу стало страшно.

Потому что в его голосе не было гнева. Только пустота.

— Сколько ей было? — спросила я.

Он не ответил.

— Рейнар.

Он поднял глаза.

— Год и восемь месяцев.

Я закрыла глаза.

Год и восемь.

Ребёнок, который ещё толком не говорит, но уже настолько опасен взрослым, что ему закрывают голос.

Я услышала собственный голос почти со стороны:

— Я требую официальную проверку крови Миры.

Рейнар резко вдохнул.

Илиан поднял голову.

— Леди, для этого нужно…

— Решение Академии у нас уже есть. Проверка крови наследников является основанием для приостановки стирания. Я временно восстановлена в правах. Пластина показывает возможное воздействие на голосовой канал ребёнка. Этого достаточно, чтобы запросить проверку.

— Формально, — осторожно сказал Илиан, — да.

— Не формально. Достаточно.

Рейнар смотрел на меня.

— Вы хотите снова подвергнуть её процедуре?

— Я хочу понять, что в ней уже сделали без вашего понимания.

Он вздрогнул.

Не телом. Глазами.

И это было жестоко с моей стороны. Но мягкие слова уже слишком долго служили здесь покрывалом на детской боли.

— Аврелия будет против, — сказал Илиан.

— Разумеется, — сказала я. — Это почти рекомендация к действию.

Рейнар резко произнёс:

— Ни слова при Мире о пластине.

— Согласна.

— Ни одного вопроса о прошлом.

— Согласна.

— Если она испугается…

— Проверку прекращаем.

Он искал ловушку.

Не нашёл.

— И, Элиса…

— Да?

— Если это окажется очередной вашей попыткой…

— То вы не станете ждать Академии. Я помню.

Он замолчал.

Потом коротко сказал:

— Идём.

Проверку назначили в лазарете крови.

Не через час. Не завтра. Не после согласования с Вейрами, которых, по словам Илиана, следовало бы уведомить “по этикету крови”. Рейнар Морр умел быть страшно быстрым, когда переставал колебаться.

Это было полезное качество.

Если бы он применил его семь лет назад, возможно, мы бы сейчас не стояли вокруг кушетки его дочери с пепельной пластиной и чужой подписью.

Миру привели не сразу.

Точнее, её принёс Рейнар.

Она уже не была такой синей, как накануне, но всё ещё выглядела слишком слабой для ребёнка, которого взрослые называли наследницей. Белые волосы рассыпались по его чёрному рукаву, глаза были полуоткрыты. На шее — лента Серафины. Она держалась за неё пальцами.

Эриан шёл рядом.

Он не посмотрел на меня.

Ворот его формы сегодня был расстёгнут.

Серебряную линию на шее закрывал тонкий тёмный шарф.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

И отвернулся.

Аврелия появилась через несколько минут.

Белая. Безупречная. С таким выражением лица, будто её вызвали не по делу о скрытой печати на ребёнке, а к капризному пациенту, который испортил расписание.

— Рейнар, — сказала она мягко. — Мне сообщили, что ты требуешь проверку крови Миры без подготовки.

— Требую, — сказал он.

— Это неразумно.

— Почему?

— Её состояние нестабильно. Любое вмешательство в кровь после вчерашнего приступа может вызвать откат.

— А вчерашний приступ не помешал вам готовить четвёртую дозу стабилизатора, — сказала я.

Аврелия повернула ко мне голову.

Медленно.

— Леди Морр, ваше присутствие здесь снова нежелательно.

— Моё присутствие здесь законно.

— Законность не равна пользе.

— Зато незаконность часто маскируется под заботу.

В комнате стало холоднее.

Эриан посмотрел на меня.

На секунду.

Рейнар сказал:

— Проверку проведёт Орвен.

Илиан, стоявший у дальнего стола, выглядел так, будто мечтал немедленно перестать быть Орвеном.

— Я архивист, милорд, не целитель.

— Вы маг договоров и печатей крови.

— Младший.

— Сегодня повыситесь в опасности.

Я бы рассмеялась, если бы на кушетке не лежала Мира.

Аврелия сделала шаг к Рейнару.

— Если ты не доверяешь мне, скажи это прямо.

Умно.

Очень умно.

Она перевела разговор с ребёнка на личную верность. На память Серафины. На годы, в течение которых Рейнар позволял ей лечить Миру.

Но сегодня Рейнар не отвёл взгляд.

— Я не доверяю тому, чего не понимаю.

— Кровь не всегда можно понять приказом.

— Тогда объясни.

Пауза.

Аврелия впервые замолчала чуть дольше нужного.

Мира тихо зашевелилась.

Я подошла не к ней — к краю стола, чтобы девочка видела меня, но не считала угрозой.

— Мира, — сказала я мягко. — Мы посмотрим твою кровь. Не будем спрашивать о том, что ты не хочешь говорить. Не будем трогать твой голос. Если станет больно — ты поднимешь руку, и мы остановимся. Хорошо?

Девочка смотрела на меня.

Её пальцы сильнее сжали ленту на шее.

Потом она едва заметно кивнула.

Эриан напрягся.

Рейнар увидел этот кивок и, кажется, на миг перестал быть главой рода. Просто отец, которому дочь дала больше доверия чужой женщине, чем ему за последние годы.

Это было больно.

Я не стала на это смотреть слишком долго.

Илиан подошёл с тонкой чашей из синеватого стекла.

— Нужна одна капля.

Аврелия резко сказала:

— Я настаиваю на защитном контуре.

— Нет, — сказал Рейнар.

— Рейнар…

— Нет.

Теперь в голосе была сталь.

Илиан осторожно взял руку Миры. Девочка дрожала, но не вырывалась. Он уколол палец серебряной иглой. Одна капля упала в чашу.

Кровь Миры была странной.

Слишком светлой.

Не красной — тёмно-алой с серебряным отливом. В стекле она не растеклась, а свернулась тонкой спиралью, будто живая нить искала выход.

Илиан прошептал формулу.

Семь маленьких зеркал вокруг чаши вспыхнули.

На первом — чёрное пламя.

— Морр, — сказал Илиан.

На втором — белый цветок.

— Вейр.

На третьем — пустота.

Илиан замолчал.

— Что это? — спросил Рейнар.

— Повреждение линии, — быстро сказала Аврелия.

Слишком быстро.

Я посмотрела на Илиана.

— Это повреждение?

Он побледнел.

— Не уверен.

Аврелия повернулась к нему.

— Младший Орвен, будьте осторожны в толкованиях.

— Я и осторожен, магистр, — сказал он дрожащим голосом. — Именно поэтому не подтверждаю ваше.

Вот теперь я почти полюбила этого труса.

Мира тихо всхлипнула.

Не звуком.

Горлом.

Серебряная линия у неё на шее вспыхнула.

Чаша на столе дрогнула. Кровяная спираль поднялась выше, и вокруг неё проступила тонкая петля — не природная, не родовая. Искусственная. Чужая.

Илиан отшатнулся.

— Что? — спросил Рейнар.

Аврелия шагнула к чаше.

— Проверку нужно немедленно прекратить.

— Почему? — спросила я.

— Потому что контур нестабилен.

— Какой контур?

Она не ответила.

Но чаше уже не требовались её слова.

Серебряная петля затянулась вокруг кровяной спирали.

И в воздухе над столом на мгновение возник знак.

Не слово.

Печать.

Я не знала её языка, но смысл ударил в сознание так же, как брачный договор в Академии.

Молчание.

Не тишина.

Не покой.

Именно молчание как запрет.

Как рука на горле.

— Это печать молчания, — сказал Илиан.

В комнате словно погас воздух.

Эриан тихо выругался.

Рейнар не двигался.

Аврелия закрыла глаза.

На один вдох.

Потом снова открыла — мягкая, строгая, почти печальная.

— Это защитный голосовой контур.

— Не называйте удавку шарфом, — сказала я.

— Вы не понимаете, что видите.

— Тогда объясните, почему лечебная печать выглядит как запрет говорить.

Аврелия посмотрела на Рейнара.

— Потому что иногда травма ребёнка настолько глубока, что голос становится для него источником разрушения. Серафина знала бы это.

Имя ударило по комнате.

Мира зажмурилась.

Эриан резко поднял голову:

— Не говорите о маме.

Аврелия повернулась к нему.

— Наследник, я понимаю вашу боль.

— Нет, — сказал он.

Тихо.

Но отчётливо.

Рейнар посмотрел на сына.

Эриан сам испугался своих слов, но не забрал их обратно.

Я увидела, как серебряная линия под его шарфом слабо вспыхнула.

Значит, он тоже связан с этим запретом.

— Илиан, — сказала я. — Печать свежая?

— Нет. Старая. Очень старая. Но её… обновляли.

— Когда?

Он всмотрелся в чашу.

— Многократно. Последнее усиление… вчера или сегодня утром.

Рейнар медленно повернулся к Аврелии.

— После приступа.

Она выдержала его взгляд.

— Я стабилизировала ребёнка.

— Вы усилили печать молчания.