Наталья Рождественская
Когда вспышки камер становятся полем битвы

«Это художественное произведение. Все имена, персонажи, места и события — плод авторского воображения. Совпадения с действительностью случайны».

Когда вспышки камер становятся полем битвы

Часть четырнадцатая

Апрель 2020 года.

Площадка «Постучись в мою дверь» гудела, как растревоженный улей: операторы проверяли свет, ассистенты носились с бумагами, а в воздухе витало то самое предвкушение — будто вот-вот случится что-то большое. Ханде стояла у зеркала в гримёрке, поправляла прядь волос и пыталась унять дрожь в пальцах. Роль Эды Йылдыз была для неё не просто работой — это был шанс снова почувствовать, что она может дышать полной грудью, несмотря на пустоту, которая поселилась в груди после ухода мамы. Татуировка-бабочка на шее будто шептала: «Ты справишься».

Сцена с Керемом должна была быть дерзкой и лёгкой — Эда сталкивает Серкана в бассейн, и всё начинается. Но когда они встретились взглядами перед командой «Мотор!», Ханде вдруг поняла: никакой игры не нужно. Между ними пробежала искра — настоящая, живая, от которой мурашки бежали по коже. Керем улыбнулся — не по сценарию, а так, будто они уже сто лет друг друга знают. И в эту секунду съёмочная площадка перестала быть чужой.

— Готова? — тихо спросил он, чуть наклонив голову.

— Готова, — ответила она, и голос прозвучал увереннее, чем она чувствовала себя на самом деле.

Команда «Мотор!» — и Ханде толкнула его в воду. А потом рассмеялась — искренне, до слёз, потому что Керем вынырнул, фыркнул, прищурился и пообещал ей «отомстить». И эта импровизация попала в финальный монтаж, став одной из самых любимых сцен у зрителей.

Но за кулисами, в стороне от камер, витала другая энергия. Гюнфер, менеджер Керема, стояла чуть поодаль, скрестив руки, и её улыбка была слишком ровной, слишком выверенной. Она подходила к Ханде, хлопала по плечу, говорила: «Ты молодец, ты очень стараешься», но в этих словах Ханде слышала не похвалу, а снисхождение. Ей казалось, что Гюнфер терпит её присутствие только ради Керема — и только до тех пор, пока это выгодно.

Однажды, когда Ханде задержалась на площадке, чтобы ещё раз прогнать сложный монолог, Гюнфер подошла к ней с чашкой кофе и, будто между делом, заметила:

— Знаешь, Керем привык к определённому ритму работы. Не стоит слишком увлекаться импровизацией. Зрители любят стабильность, а не хаос.

Ханде сжала чашку пальцами, чувствуя, как тепло обжигает ладони.

— Я не хочу быть хаосом, — тихо, но твёрдо ответила она. — Я хочу быть настоящей.

Гюнфер чуть приподняла бровь, её улыбка стала ещё тоньше.

— Настоящая — это хорошо. Но настоящая не всегда значит уместная.

И эти слова повисли в воздухе, как невидимая паутина, которую Ханде никак не могла стряхнуть.

После смены Ханде не ехала домой. Она летела к Гамзе. Дверь открывалась, и на неё обрушивалась совсем другая реальность — тёплая, пахнущая выпечкой и детским смехом. Маленькая Мави, тянула к ней ручки— и весь мир вдруг становился меньше, проще и светлее. Гамзе улыбалась своими родными ямочками — точно такими же, как у мамы, — и ставила перед Ханде тарелку с тёплым пирогом.

— Ты опять забыла поесть, — покачала она головой, но в голосе не было упрёка, только забота.

— Прости, — пробормотала Ханде, опуская плечи, будто сбрасывая тяжёлый рюкзак. — Там всё так… напряжённо.

Гамзе села рядом, накрыла её руку своей.

— Ты не обязана быть сильной каждую минуту. Здесь можно просто выдохнуть.

Джанер, муж Гамзе, вбежал в комнату с игрушечным самолётиком, прижл к себе Мави, и та залилась счастливым смехом. Ханде смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то разжимается — словно тугая пружина наконец-то дала слабину. Здесь не было ни камер, ни ожиданий, ни фальшивых улыбок. Только семья. Её свет в окошке.

Керем тоже тянулся к этому теплу. Он приезжал иногда после съёмок, садился на кухне, смеялся над шутками Джанера, играл с Мави. С ним рядом Ханде снова чувствовала себя живой. Но каждый раз, когда речь заходила о планах, о промо, о контрактах, тень Гюнфер будто становилась длиннее. Она звонила Керему, присылала сообщения, и он на секунду отводил взгляд, будто извиняясь за то, что должен ответить.

Однажды вечером, когда они сидели на балконе у Гамзе и пили чай, Керем вдруг тихо сказал:

— Она хочет, чтобы я меньше времени проводил здесь. Говорит, что мне нужно сосредоточиться на имидже, на крупных проектах, а не на «семейных посиделках».

Ханде замерла, чашка остановилась на полпути к губам.

— А ты что думаешь?

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько усталости, что ей захотелось просто взять его за руку и увести подальше от всех этих «надо» и «должен».

— Я думаю, что здесь я настоящий, — сказал он. — А это, кажется, сейчас самое ценное.