Константин Погудин
Дневники бабы Агафьи Огонь и тайга Часть третья.

Найденная берестяная грамота. Хранится в фондах Исторического музея. Инв. № 472-С.

Текст: «Аз, Агафья, жена Григориева... писано лета 7196... Аще кто обрящет — да помянет...»

ГЛАВА 1. СНЕГ, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ ПЕПЛОМ

Март 1688 года выдался на редкость тёплым. Ещё до Благовещенья с крыш закапало, а по ночам лёд на Огненной реке трещал и вздыхал, как живой.

Я вышла на крыльцо — наше новое крыльцо, сколоченное наспех из сырого лиственничного горбыля, — и вдохнула. Воздух пах оттепелью, прелым мхом и тревогой. Тревога была повсюду: она сидела в напряжённых плечах Григория, когда он точил нож о камень; она звенела в голосах баб, когда они сушили рыбу на ветках; она даже пропитала молитвы — они стали короче, торопливее, как будто люди боялись, что Бог не успеет дослушать.

Митька возился у моих ног. Ему шёл седьмой год, но он казался старше — узкие плечи, взрослые глаза. Он выстругивал из щепки что-то похожее на крест и бормотал под нос, подражая дедушкам-староверам.

— Отойди от края, — сказала я, придерживая его за шиворот. — Упадёшь.

— Мам, а когда тятя вернётся?

Григорий ушёл на разведку ещё затемно, вместе с остяцким охотником Тодолем. Они должны были проверить дальние тропы — не появились ли там чужие следы.

— К вечеру будет, — ответила я, хотя сама не была уверена.

Снег за оградой был грязным, подтаявшим, и на нём чернели прошлогодние листья. Я смотрела на лес, на серую стену сосен, и думала о том, что тайга сейчас — наша единственная защита. И единственная тюрьма.

Дарья вышла из избы, держа в руках берестяной туес с отваром. Она выглядела усталой: под глазами залегли тени, но руки её были твёрды и спокойны.

— Не спишь опять? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Слышала, как ты ворочалась. — Она налила мне в глиняную чашку дымящуюся жидкость, пахнущую мятой и чем-то горьким. — Пей. Это от страха.

Я взяла чашку. Отвар был горячим, обжигал губы, но я пила, потому что знала — Дарья не даёт плохого.

— Страх не уходит, — призналась я. — Он спит, а потом просыпается.

— Значит, ты жива, — усмехнулась она. — Мёртвые не боятся.

Мы сидели молча, слушая, как шумит ветер в вершинах сосен. Где-то далеко, за болотами, кричала птица — долго, надрывно, будто звала кого-то.

Григорий вернулся, когда солнце уже клонилось к закату. Он был мокрым с головы до ног, в одежде — тина и грязь, на лице — серая усталость. Тодоль шёл следом, лицо его было непроницаемым, как камень.

Я бросилась к мужу, схватила его за руку — он был ледяным.

— Всё плохо? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Ипатий в Остроге, — сказал он, отводя глаза. — Он пришёл с людьми. Сто пятьдесят стрельцов. И с ним — две пушки. Маленькие, но с ядрами.

В избе повисла тишина. Даже Митька перестал строгать, глядя на отца большими тёмными глазами.

— Он требовал выдать меня. И всех, кто ушёл, — продолжал Григорий. — Воевода не выдал. Говорят, его пытали. На площади. Железом. Но он молчал. Потом его сожгли.