Глава 1. Клеймо позора

Холод был первым, что вернулось ко мне из небытия. Не звук, не свет, не боль, а именно холод - тяжёлый, каменный, почти живой, впившийся в щёку, в плечо, в ладони, в колени, в самые кости. Он был таким настоящим, что я сначала ухватилась за него как за доказательство: если холодно, значит, я ещё где-то есть. Если больно, значит, тело всё ещё принадлежит мне. Если сердце, пусть и рвано, глухо, с перебоями, бьётся где-то под рёбрами, значит, смерть пока не забрала последнего слова. Только вот тело оказалось странным. Слишком лёгким. Слишком чужим. Слабым не в том смысле, что я была больна, а в том, что каждая мышца отзывалась незнакомо, не так, как должна была. Пальцы, которыми я попыталась упереться в пол, дрожали. Запястья были тонкими, почти детскими. Волосы, влажной тяжёлой прядью прилипшие к губам, пахли гарью, чужими духами и кровью. И где-то в горле стоял вкус железа, словно я уже пыталась что-то сказать, кричать или умолять, но мне не дали договорить.

Я не сразу поняла, что лежу не в темноте. Надо мной высился потолок - невозможный, огромный, уходящий вверх на высоту собора. Своды из чёрного камня терялись в синеватом сиянии магических огней. Между ними тянулись резные балки, похожие на окаменевшие драконьи рёбра, а в узких стрельчатых окнах дрожал зимний, мертвенно-голубой свет. Витражи были алыми и тёмными, и на одном из них, прямо над возвышением, красный дракон расправлял крылья над золотой короной, будто собирался сжечь её вместе с теми, кто посмел подойти слишком близко. Сначала я решила, что всё это сон. Тот бессмысленный, вязкий сон, который иногда приходит после высокой температуры или удара головой: чужие залы, чужие лица, чужой язык, который ты почему-то понимаешь, хотя никогда прежде не слышала. Но потом по залу прокатился смех, сухой, злой, многоголосый, и сон рассыпался, оставив после себя только ясность, от которой хотелось снова потерять сознание.

Вокруг меня стояли люди. Их было очень много - десятки, нет, сотни. Они занимали длинные ряды каменных скамей, балконы, лестницы, боковые галереи. Все в одинаковых тёмных формах, но у одних эта форма была отделана серебром, у других золотом, у третьих алыми или синими нашивками, похожими на родовые знаки. Молодые лица, красивые лица, жестокие лица. Девушки с гладкими причёсками и ледяными улыбками. Юноши с высокомерно вскинутыми подбородками. Несколько взрослых в мантиях преподавателей, стоящих в стороне так неподвижно, будто происходящее не имело к ним отношения. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. Кто-то не скрывал улыбки. Кто-то смотрел на меня с брезгливым любопытством, как смотрят на раздавленное насекомое, которое ещё шевелится.

Я попыталась подняться, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Боль была везде: под лопаткой, на правом боку, в затылке, в горле, на внутренней стороне предплечий. Особенно горели запястья, будто их недавно стягивали раскалённой проволокой. Я сжала зубы, чтобы не застонать, и в этот момент увидела свою руку. Узкую, белую от холода, с содранными костяшками и засохшими красными полосами на коже. Не мою. Совершенно точно не мою. Я знала свои руки. Знала короткие ногти, старый тонкий шрам на большом пальце, знала чуть выступающую вену, привычную тяжесть кольца, которое носила годами. Этой руки я не знала. На ней не было ни моего кольца, ни моего шрама, ни моего возраста. Эта рука принадлежала молодой девушке, почти девчонке.

Паника поднялась изнутри так быстро, что на мгновение перекрыла даже боль. Я втянула воздух, но грудь сжало, и вместо крика вышел только хрип. Голоса вокруг зашевелились, ожили, словно моё движение было для них сигналом к новому удовольствию.

- Очнулась, - произнёс кто-то справа, и в голосе было столько сладкого ожидания, что меня передёрнуло. - А я думала, наша позорница решила избавить академию от своего присутствия навсегда.

- Не дождёшься, - лениво ответил другой голос, мужской, молодой. - Такие, как она, цепляются за жизнь крепче крыс. Особенно когда их наконец выволокли на свет.

- Тише, - сказала девушка с серебристым смехом. - Сейчас ректор дочитает. Не лишайте нас лучшей части.

Ректор.

Слово ударило в сознание не моим воспоминанием, а чужим. Оно вспыхнуло где-то глубоко, болезненно, словно в темноте открылась дверь, за которой не было ничего, кроме стыда. Ректор. Высокий силуэт на лестнице. Чёрный мундир. Серебро на воротнике. Холодные глаза. Руки, к которым кто-то тянулся с детской, жалкой надеждой. Письма. Цветы. Шёпот подруг, которые на самом деле не были подругами. Фан-клуб. Смешное, унизительное слово, от которого внутри меня поднялась волна чужого, смертельного смущения. Я увидела - не глазами, памятью - тонкую девушку, пишущую аккуратным почерком: «Его светлость сегодня снова был в северной галерее. Он даже посмотрел в мою сторону». Затем смех. Чернила, вылитые на тетрадь. Листки, разлетевшиеся по коридору. Чья-то рука, толкающая в спину. «Дочь служанки решила стать госпожой ректора». И снова смех.

Я зажмурилась, но чужие обрывки не исчезли. Они были вшиты в это тело, в боль, в сердце, которое стучало слишком быстро и слишком испуганно. Лиана. Имя всплыло само собой, и вместе с ним - отчество, фамилия, целая жизнь, сжатая до нескольких мерзких кличек: третьесортная, обслуга, грязная кровь, позорница. Лиана Вейр. Дочь служанки. Кадетка Академии драконьей крови. Та, которой здесь не должно было быть. Та, которая каким-то чудом прошла проверку и решила, что чудеса случаются для счастья. Глупая. Одинокая. Влюблённая. И, кажется, мёртвая.

Потому что я не была Лианой.

Эта мысль прозвучала внутри меня без истерики, почти спокойно, как приговор. Я не знала, кто я сейчас, но знала, кем не являюсь. Последнее собственное воспоминание было рваным и нелепым: серый вечер, мокрый асфальт, фары, звук тормозов, чужой крик, резкий удар, после которого мир сложился в тонкую белую линию. Я помнила свой город. Свой век. Телефон в кармане. Горечь недописанных дел. Усталость взрослой женщины, давно разучившейся ждать, что кто-то придёт и спасёт. А теперь - каменный зал, витражи, драконы, сотни ненавидящих глаз и чужое девичье тело, лежащее на полу перед тем, кого все называли ректором.

Я заставила себя открыть глаза.

Он стоял на возвышении в конце зала. Не сидел в кресле, не прятался за кафедрой, а стоял, держа в руке длинный свиток с красной печатью. Высокий, почти пугающе собранный мужчина в чёрном мундире, так плотно облегавшем широкие плечи, будто был частью доспеха. На воротнике и манжетах темнело серебряное шитьё, тонкое, похожее на переплетённые чешуйки. У груди мерцал знак - дракон, свернувшийся вокруг вертикального клинка. Волосы у него были чёрные, без единой мягкой волны, зачёсаны назад, но одна прядь всё равно упала к виску, отчего лицо казалось не менее строгим, а ещё более живым и опасным. Красивый? Да. Такого лица трудно не назвать красивым. Но это была красота не для утешения. Красота клинка, чёрного льда, ночного хищника, который может пройти рядом, даже не заметив, что на снегу осталось твоё сердце.

Его глаза были серыми. Не голубыми, не стальными, а именно серыми, как небо перед бурей. И они смотрели на меня без жалости.

От этого взгляда внутри снова дрогнула чужая память. Та, прежняя Лиана, наверняка мечтала, чтобы он когда-нибудь посмотрел на неё именно так - внимательно, прямо, не скользнув мимо. Она, наверное, не знала, что внимание бывает хуже презрения. Что взгляд мужчины, которого ты возвела на пьедестал, может пригвоздить к полу не хуже сапога. Что если бог, которому ты молилась, однажды заговорит с тобой, он вполне может начать с приговора.

- Кадетка Лиана Вейр пришла в сознание, - произнёс мужчина рядом с возвышением. Секретарь? Преподаватель? Его голос был сух, как пергамент. - Приказ может быть оглашён в её присутствии полностью.

- Благодарю, магистр Орн, - сказал ректор.

Его голос оказался ниже, чем я ожидала. Глубокий, холодный, очень спокойный. В нём не было ни злости, ни удовольствия, ни раздражения. Только власть. Та самая власть, которая не нуждается в повышенном тоне, потому что все и так замолкают.

И все действительно замолчали.

Я лежала на полу, дыша через боль, чувствуя, как под щекой шероховатый камень оставляет след на коже, а он развернул свиток и начал читать. Слова летели надо мной, над залом, над сотнями жадных ушей, ровные и отточенные, как удары молота.

- На основании свидетельских показаний, предварительного заключения магистров дисциплинарной комиссии и обнаруженных следов осквернения в малом ритуальном зале Северной башни, кадетка младшего круга Лиана Вейр обвиняется в нарушении устава Академии драконьей крови, попытке незаконного проникновения в закрытую часть академии, применении запрещённых приворотных составов, намеренном осквернении ритуального круга, распространении порочащих слухов, а также в попытке соблазнения представителя преподавательского состава с целью получения покровительства и изменения собственного положения.

На словах «попытке соблазнения» зал взорвался шёпотом. Не громким - нет, эти люди умели быть воспитанными даже в жестокости, - но таким густым, что он почти стал отдельным существом. «Соблазнить». «Она?» «Да он бы не взглянул». «Дочь служанки». «Грязная кровь». «Фан-клуб». «Письма». «Под юбку к ректору». Смех прошёл по рядам, как ветер по сухим листьям.

Я лежала и слушала. Сначала просто потому, что не могла подняться. Потом - потому что каждое слово нужно было запомнить. Взрослая часть меня, та самая, которая ещё помнила больничный запах, городские пробки и необходимость не показывать слабость перед теми, кто с удовольствием ею воспользуется, начала собирать происходящее по кускам. Обвинения. Свидетели. Предварительное заключение. Ритуальный зал. Северная башня. Приворотные составы. Соблазнение преподавателя. Всё выглядело слишком аккуратно. Слишком театрально. Меня - Лиану - не просто поймали на нарушении. Её выставили напоказ. Превратили в назидание. В грязное пятно, которое должны были увидеть все, чтобы ни у кого не возникло сомнений: порядок восстановлен, низшая поставлена на место, смешная девочка наказана за мечты выше своего рождения.

И всё же в этом спектакле что-то не сходилось.

Если она пыталась кого-то соблазнить, почему болело всё тело, будто её били? Если она оскверняла зал, почему на запястьях следы удерживающих чар? Если её поймали на месте преступления, почему она пришла в себя на полу перед сотнями студентов, а не в лекарском крыле или камере? Если это было дисциплинарное заседание, почему никто даже не попытался привести обвиняемую в чувство до оглашения приказа?

Я попробовала пошевелиться снова. На этот раз медленнее. Ладонь скользнула по камню, ногти зацепились за трещину между плитами. Плечо отозвалось острой болью, но я удержала лицо неподвижным. Не стонать. Не плакать. Не давать им того, ради чего они собрались. Голова кружилась так, что витражи над ректором расплывались в алые пятна, и всё же я увидела на своей груди то, что вызвало новый прилив ледяной ярости.

Форма. Тёмно-синяя, почти чёрная, с белым воротником, теперь измятая, порванная у рукава и испачканная пылью. А поперёк груди - выжженное огнём слово. Буквы ещё тлели по краям, будто ткань и кожа под ней продолжали помнить жар. «ПОЗОР». Не написано краской. Не нашито. Не приколото табличкой. Выжжено. Магическим огнём, который прошёл сквозь ткань и оставил под ней саднящую боль.

Я не знала эту девушку. Не знала её мира. Не знала, была ли она наивной, глупой, смешной, влюблённой до унижения. Но в этот миг что-то во мне решило за нас обеих: никто не имеет права клеймить живого человека как вещь.

Ректор продолжал читать:

- До завершения внутреннего расследования кадетка Лиана Вейр временно отстраняется от занятий, лишается допуска к ритуальным залам, библиотеке старшего круга, тренировочным площадкам и общим собраниям. Её личная переписка и имущество подлежат проверке. При подтверждении обвинений кадетка Вейр будет исключена из Академии драконьей крови без права повторного испытания крови, лишена ученического знака и передана под надзор городского магистрата как лицо, представляющее угрозу репутации имперского образовательного учреждения.

Угроза репутации.

Я почти усмехнулась, хотя губа сразу треснула и во рту стало больше крови. Девочка, которую, судя по всему, избили, опозорили, заклеймили и бросили на каменный пол, представляла угрозу репутации. Не те, кто это сделал. Не те, кто наблюдал. Не те, кто оформил расправу красивыми словами. Нет. Угроза - она. Потому что посмела быть неудобной. Потому что её боль портила гладкую картину благородства.

- Какая гадость, - прошептала я.

Голос вышел тихим, хриплым и не похожим на мой. Но в наступившей тишине его услышали. Несколько человек в ближайших рядах резко замолчали. Кто-то фыркнул. Кто-то переспросил:

- Что она сказала?

Ректор опустил свиток. Его взгляд снова остановился на мне, теперь чуть внимательнее. Серые глаза сузились, но лицо осталось непроницаемым.

- Кадетка Вейр, - произнёс он. - Вам было предоставлено право присутствовать при оглашении приказа. Не злоупотребляйте им.

Я медленно вдохнула. В груди что-то кольнуло, возможно, сломанное ребро или ушиб. Мир качнулся. Каменный зал то приближался, то отступал, словно я лежала на дне колодца и смотрела вверх на чужой суд. Нужно было молчать. Разумная часть меня понимала это. Я не знала правил, не знала расстановки сил, не знала, каким наказанием здесь карают за дерзость. Я едва могла сидеть. Любой нормальный человек на моём месте притворился бы слабее, чем есть, дождался бы одиночества, собрал информацию и только потом начал играть. Но иногда молчание - это не стратегия, а первый гвоздь в собственную крышку. И прежняя Лиана, кажется, молчала слишком долго.

Я упёрлась локтем в пол. Боль раскалила правый бок, перед глазами вспыхнули белые точки. Кто-то в зале протянул насмешливое «о-о», словно зрители на арене увидели, как раненая зверушка пытается подняться перед последним ударом. Я сжала зубы так, что заболела челюсть, подтянула колено, потом другое. Тело дрожало. Волосы падали на лицо. Выжженное слово на груди тянуло кожу, будто кто-то приклеил к ней раскалённый металл. Но я всё же села.

Это простое движение почему-то вызвало в зале больше реакции, чем мои слова. Шёпот усилился. Наверное, прежняя Лиана в такой ситуации рыдала бы. Наверное, она прятала бы лицо, просила прощения, пыталась объяснить, что всё не так, что она никого не хотела позорить, что она просто любила. Они ждали именно этого. Слёз. Жалкого лепета. Ещё одной сцены, которую потом будут пересказывать в коридорах: как позорница ползала на коленях перед ректором.

Я подняла голову.

Ректор стоял всё так же прямо, но теперь его взгляд изменился. Чуть-чуть. Едва заметно. В нём не появилось сочувствия, нет. Скорее настороженность. Как у человека, который смотрел на знакомую дверь и вдруг увидел, что из-за неё выходит не тот, кого он запер.

- Я злоупотребляю правом присутствовать при собственном приговоре? - спросила я, стараясь говорить ровно. Голос срывался, но смысл держался. - Как интересно. А право быть допрошенной до оглашения обвинений мне тоже предоставлялось? Или оно потерялось по дороге между ритуальным залом и этим спектаклем?

В зале стало совсем тихо.

Это была не та тишина, которую рождает уважение. Скорее та, что возникает, когда кто-то в приличном доме внезапно разбивает окно камнем. Воздух застыл. На лицах студентов мелькнуло недоверие, почти детское: она что, говорит? Она отвечает? Она не просит прощения?

Магистр Орн, сухой мужчина с узким лицом, шагнул вперёд.

- Кадетка Вейр, ваше положение не позволяет вам-

- Моё положение, магистр, - перебила я и сразу поняла по общему вздоху, что перебивать здесь было нельзя, - сейчас горизонтальное, на полу Главного зала. До этого, насколько могу судить по ощущениям, оно было ещё хуже. Но я всё же попрошу уточнить: обвиняемая была допрошена?

Орн побледнел от возмущения. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила. Хорошо. Значит, вопрос попал туда, куда нужно.

- Ваше состояние не позволяло провести полноценный допрос, - сказал он ледяным тоном.

- Но позволяло провести публичное оглашение приказа перед всей академией?

Где-то слева кто-то тихо хмыкнул, но тут же затих. Ректор не двинулся. Только пальцы, державшие свиток, едва заметно сжались.

- Предварительный приказ, - произнёс Каэль Арденн, и его голос стал ещё холоднее, - был необходим для предотвращения дальнейшего ущерба академии.

- А лекарский осмотр был необходим? - спросила я.

Вопрос прозвучал не громко, но будто ударил по камню. Несколько девушек в первом ряду переглянулись. Один из преподавателей резко отвёл взгляд. Ага. Значит, нет.

Я опустила глаза на свои запястья, подняла одну руку и медленно повернула её так, чтобы были видны тёмные следы, опоясывающие кожу. Круглые, неровные, местами содранные до крови. Потом коснулась пальцами разорванного рукава, синяка у локтя, горящего клейма на груди.

- На моём теле следы удерживающих чар, - сказала я. - Следы ударов. Возможно, ожоги. Возможно, травма головы. Я очнулась на полу, а не в лекарском крыле. Меня обвиняют в осквернении, проникновении и попытке соблазнения, но я не вижу в приказе ни слова о том, кто проверял, была ли я в состоянии добровольно куда-либо идти, что-либо применять и кого-либо соблазнять. Я также не слышала, чтобы кто-то в этом зале задал простой вопрос: почему обвиняемая без сознания?

- Да как она смеет, - прошипела девушка справа.

Я повернула голову на голос. В первом ряду сидела блондинка с идеальной осанкой, в форме, которая отличалась от моей так же, как дворцовая шпага отличается от кухонного ножа. Белокурые волосы были уложены в гладкую корону, на тонкой шее блестел алый камень, а на рукаве горел золотой знак дракона. Красивая. Очень. Из тех красавиц, которые с детства знают, что мир должен расступаться перед ними сам. В чужой памяти вспыхнуло имя: Эвелина Роан. Леди Эвелина. Наследница алого дома. Та, чей смех Лиана слышала чаще, чем собственное имя.

При виде неё в животе у меня сжался холодный ком чужого ужаса. Не моего. Лианиного. Тело помнило эту девушку слишком хорошо: её пальцы в волосах, её каблук на рассыпанных книгах, её голос: «Ну что ты, Вейр, мы же помогаем тебе понять твоё место». Я медленно выдохнула, отделяя себя от чужого страха. Хорошо. Запомним.

- Смею, леди Роан, - сказала я, хотя не была уверена, стоило ли называть её по имени. - Удивительно, правда? Иногда даже позорницы приходят в сознание раньше, чем их успевают похоронить под чужими показаниями.

Её лицо застыло. В зале прошёл короткий, опасный шорох. Я поняла, что ударила по кому-то слишком высокому. Но отступать было поздно.

- Достаточно, - сказал ректор.

Одного слова хватило, чтобы все снова замолчали. Он спустился с возвышения. Медленно. Не потому, что тянул время, а потому, что каждый его шаг и так принадлежал ему. Каблуки чёрных сапог глухо стучали по камню. Люди расступались взглядами, дыханием, самой тишиной. Когда он подошёл ближе, я почувствовала странное давление, будто воздух вокруг стал тяжелее. От него пахло морозом, дымом и чем-то металлическим - грозой, кровью или холодным оружием. Я сидела на полу и вынуждена была смотреть вверх, что само по себе было мерзко, но подняться на ноги я бы сейчас не смогла, даже если бы от этого зависела моя гордость.

Каэль остановился в нескольких шагах от меня.

- Кадетка Вейр, - сказал он негромко, - вы, вероятно, плохо понимаете своё положение.

- Вероятно, - согласилась я. - Потому что мне его пока никто не объяснил. Мне его только выжгли на форме.

Его взгляд опустился к слову на моей груди. На долю секунды в его лице что-то изменилось. Так быстро, что я могла бы принять это за игру света. Но я уже слишком внимательно смотрела. Он не знал? Или не приказывал? Или просто не ожидал, что клеймо будет настолько явным? Хорошо. Ещё один кусок в эту мерзкую мозаику.

- Клеймо позора, - произнёс магистр Орн за его спиной, явно решив вернуть себе контроль, - является допустимой временной дисциплинарной мерой в случаях, когда проступок кадета наносит ущерб чести академии.

- Замечательно, - сказала я. - Тогда прошу внести в протокол: до допроса, до лекарского осмотра и до подтверждения обвинений ко мне была применена дисциплинарная мера, публично маркирующая меня виновной. Это может быть полезно, если в вашей академии всё-таки существует разница между расследованием и казнью.

На этот раз зал не просто замолчал. Он будто втянул когти. Я почувствовала, как меня ненавидят. Не все одинаково, но почти все. Для них я нарушила не правило - порядок мира. Низшая не должна говорить языком закона. Униженная не должна называть унижение процедурным нарушением. Жертва не должна так спокойно перечислять следы на собственном теле, превращая их из повода для стыда в обвинение.

Ректор смотрел на меня долго. Слишком долго. Серые глаза не выдавали почти ничего, и всё же я ощутила: он пересчитывает меня заново. Не Лиану, которая писала письма и краснела от его имени. Не глупую девочку, которую можно было стыдить одним взглядом. Кого-то другого. Неизвестного. Непонятного. Потенциально неудобного.

- Вы утверждаете, что не помните произошедшего? - спросил он наконец.

Я могла бы солгать. Сказать, что помню всё, и начать импровизировать. Но в мире, где, кажется, существовала магия, ложь могла стоить слишком дорого. К тому же незнание иногда полезнее притворной осведомлённости.

- Я утверждаю, что пришла в себя несколько минут назад на полу этого зала, - ответила я. - У меня болит голова, горло, запястья, рёбра и ещё несколько мест, которые я не намерена перечислять перед вашей воспитанной аудиторией. Последнее, что я ясно понимаю: мне предъявляют обвинения, но до сих пор никто не задал мне ни одного вопроса по существу. Это странно для расследования. Хотя вполне обычно для показательной расправы.

Эвелина резко поднялась.

- Ваше светлость, это уже неслыханная дерзость! Эта девчонка оскорбляет академию, комиссию и вас лично. Её место не здесь, а в изоляционной камере, пока она не вспомнит, с кем говорит.

Вот оно. «Девчонка». «Её место». «Пока не вспомнит». Тело снова дрогнуло от старого страха, но я вцепилась пальцами в край порванной юбки и заставила себя не опускать взгляд. Воспоминания Лианы шевелились, как потревоженные змеи: Эвелина у лестницы, Эвелина в умывальной, Эвелина, улыбаясь, говорит: «Не плачь, Вейр, а то ректор увидит, какая ты некрасивая». И прежняя Лиана плакала. Конечно, плакала. Ей было семнадцать? Восемнадцать? Она была одна среди тех, кто с рождения учился владеть силой, именем, деньгами и чужим страхом. Она хотела, чтобы её приняли, а они сделали из этого нож.

Я посмотрела на Эвелину и почувствовала не ненависть даже. Что-то холоднее.

- Благодарю за совет, леди Роан, - сказала я. - Но если вы так уверены в моём месте, возможно, вам будет нетрудно объяснить комиссии, почему вы так нервничаете из-за просьбы об обычном лекарском осмотре.

Её губы побелели.

- Я не нервничаю.

- Тогда сядьте. Вы мешаете ректору думать.

Несколько человек ахнули. Кто-то, кажется, поперхнулся. А я внезапно поняла, что сказала это слишком естественно. Как женщина, уставшая от чужих истерик на совещаниях. Не как семнадцатилетняя затравленная кадетка. Ошибка? Возможно. Но ошибка уже сделана.

Эвелина медленно села. Не потому, что подчинилась мне, конечно. Потому что Каэль даже не повернул головы в её сторону, не поддержал её возмущение, не отдал приказ заткнуть мне рот. И это было для неё хуже любого замечания.

Ректор присел передо мной на одно колено.

Зал снова ожил - не звуками, а резким общим напряжением. Высокородный дракон, ректор Академии драконьей крови, не должен был опускаться перед позорницей даже так, чисто практически, чтобы осмотреть её лицо. Но он сделал именно это. Теперь его глаза оказались почти на уровне моих, и близость ударила неожиданно сильно. Не романтически. Опасно. Чужое тело отреагировало раньше меня: сердце сорвалось, дыхание стало мелким, в памяти вспыхнули сотни постыдных, нежных, восторженных мелочей. Как Лиана видела его издалека. Как прятала листок с его портретом. Как мечтала, что однажды он назовёт её по имени не холодно, а тепло. Бедная девочка. Бедная, глупая, одинокая девочка, которую кто-то убил её собственной мечтой.

Каэль поднял руку. Я дёрнулась прежде, чем успела остановить себя. Он заметил. Конечно, заметил. Пальцы зависли в воздухе на расстоянии от моего подбородка.

- Я не собираюсь причинять вам вред, - сказал он тихо.

Я посмотрела на него. На безупречный воротник. На серебряные знаки. На лицо человека, который привык, что его словам верят или подчиняются.

- Возможно, - ответила я так же тихо. - Но, судя по утру, в этой академии намерения высоких господ плохо защищают низких девушек от боли.

Его глаза потемнели. Уже не серые - почти чёрные. На миг мне показалось, что за его зрачками шевельнулся огонь, но не красный, как на витраже, а белый, холодный. Драконья кровь, подсказала чужая память. Высокая кровь. Опасная кровь. Сильнейшие из них не обращаются при каждом удобном случае; им достаточно взгляда, чтобы напомнить миру, кто здесь хищник.

- Магистр Лиор, - не отводя от меня глаз, сказал ректор.

Из ряда преподавателей выступила женщина в тёмно-зелёной мантии. Невысокая, с гладко убранными седыми волосами и острым, внимательным лицом. В отличие от остальных, она смотрела не с брезгливостью, а с профессиональной сосредоточенностью.

- Ваша светлость?

- Осмотрите кадетку Вейр. Здесь.

По залу пробежало возмущённое движение. Орн шагнул вперёд.

- Но, ваша светлость, публичный лекарский осмотр-

- Следы травм были публично продемонстрированы, - оборвал Каэль. - Обвинения были публично оглашены. Теперь мы публично установим, способна ли обвиняемая стоять, говорить и не нуждается ли она в немедленной помощи. Раз уж, как верно заметила кадетка Вейр, это следовало сделать раньше.

Я не знала, было ли это победой. Скорее маленькой трещиной в стене. Но даже трещина иногда важнее удара кулаком по камню. Лица в зале изменились. Кто-то нахмурился. Кто-то испугался. Кто-то начал мысленно отступать от слишком явной жестокости, как от пролитой грязи, которая может попасть на сапоги.

Магистр Лиор подошла и опустилась рядом. Её ладони засветились мягким зеленоватым светом. Я напряглась, но заставила себя сидеть неподвижно. Магия - если это была магия - прошла по коже прохладной волной, задержалась у виска, запястий, рёбер, горла. Женщина не произнесла ни слова, но её лицо постепенно становилось всё более жёстким.

- Ну? - спросил ректор.

Лиор подняла на него глаза.

- Сотрясение. Несколько сильных ушибов. Два ребра повреждены, без полного перелома. Следы удерживающих чар на обоих запястьях. Ожог груди от клеймящего заклинания второй степени. Повреждение голосовых связок от сдавливания или неудачно наложенного немотного заклятия. Общее магическое истощение. Также есть признаки применения сонного состава, но без лабораторного анализа не скажу, какого именно.

На последней фразе зал будто выдохнул одним огромным невидимым ртом.

Сонный состав.

Вот теперь уже не только я услышала, как рушится аккуратно выстроенная версия. Девушка, обвинённая в самовольном проникновении, привороте и попытке соблазнения, была под действием сонного состава. Со следами удерживающих чар. Со сдавленным горлом. С травмой головы. Даже если все эти благородные детки были приучены не замечать чужую боль, они не могли не понять, что это звучит плохо. Очень плохо. Не для меня - для тех, кто спешил заклеймить меня виновной.

Каэль медленно поднялся. Теперь он не смотрел на меня. Он смотрел на магистра Орна.

- Почему это не было указано в предварительном заключении?

Орн выпрямился так резко, будто ему в спину вставили штырь.

- Ваша светлость, первичный осмотр проводился в условиях срочности. Кадетка Вейр была обнаружена в ритуальном зале рядом с запрещёнными составами и компрометирующими предметами. Приоритетом было изолировать угрозу и предотвратить распространение скандала.

- Скандала, - повторил Каэль.

Одно слово. Но от него стало холоднее, чем от каменного пола.

- Репутационный ущерб академии мог стать непоправимым, - продолжил Орн, уже не так уверенно. - Учитывая прежнее поведение кадетки, её навязчивые заявления, письма, попытки приблизиться к преподавателям-

- К какому преподавателю? - спросила я.

Все посмотрели на меня снова. Я сидела, придерживая рукой бок, чувствуя, как магистр Лиор осторожно направляет в повреждённые рёбра тёплую волну исцеления. Боль не исчезла, но стала менее режущей, и мысли прояснились. А когда мысли проясняются, вопросы становятся опаснее.

- Что? - холодно спросил Орн.

- Вы сказали: попытки приблизиться к преподавателям. В приказе говорится о попытке соблазнения представителя преподавательского состава. Назовите его.

В зале кто-то снова зашептался, но шёпот быстро умер. Все знали, кого подразумевают. Конечно, знали. Весь этот спектакль был построен на прежней влюблённости Лианы в ректора. На её письмах, её смущении, её глупом фан-клубе. Обвинение было грязным именно потому, что все могли поверить: да, эта девчонка мечтала о нём, значит, могла и перейти черту. Только вот между мечтой и преступлением лежала пропасть, которую удобно засыпали смехом.

Орн молчал.

Я повернулась к Каэлю. Медленно. С усилием.

- Это были вы, ваша светлость?

Вопрос упал в зал как нож.

Я видела, как несколько студентов буквально замерли с открытыми ртами. Эвелина смотрела на меня так, будто я только что плюнула на имперскую корону. Магистр Лиор перестала лечить на долю секунды, а потом продолжила, но уже с ещё более напряжённым лицом. Ректор не изменился. Почти. Только в скулах появилась жёсткость.

- Нет, - сказал он.

Всего одно слово. Но произнёс он его так, что даже самые жадные до сплетен, кажется, не решились бы усомниться. Не потому, что он оправдывался. Потому что он ставил точку.

Я кивнула.

- Тогда прошу внести в протокол: обвинение сформулировано без указания пострадавшей стороны. Если это не вы, ваша светлость, а другой преподаватель, пусть его имя будет названо. Если имени нет, то обвинение является слухом, внесённым в официальный приказ.

Магистр Орн побагровел.

- Вы не имеете права диктовать комиссии-

- А комиссия имеет право клеймить меня словом «позор» на основании слуха?

Я уже плохо понимала, где заканчивается хладнокровие и начинается безумие. Возможно, я слишком далеко зашла. Возможно, это тело действительно получило удар по голове, и поэтому инстинкт самосохранения работал с перебоями. Но за спиной стояли сотни людей, которые ждали моих слёз, а передо мной - мужчина с властью, способной раздавить меня одним приказом. Если я сейчас замолчу, всё вернётся на их рельсы. Они снова поведут меня туда, куда уже вели прежнюю Лиану: в стыд, в изоляцию, в исчезновение.

И ещё. Где-то глубоко, под моим собственным гневом, была её боль. Не память, не голос, не призрак - просто след. Девочка, которой никто не поверил. Девочка, чью любовь превратили в доказательство разврата. Девочка, которую, возможно, убили, а теперь собирались добить посмертно, оставив вместо имени одно слово на форме.

Нет. Не сегодня.

Каэль повернулся к Орну.

- В протокол будет внесено, что обвиняемая не была допрошена до оглашения предварительного приказа. Также будет внесено заключение магистра Лиор о травмах, следах удерживающих чар и возможном применении сонного состава. Пункт о попытке соблазнения преподавателя из приказа временно изымается до появления конкретного заявления пострадавшей стороны.

Орн побледнел уже по-настоящему.

- Ваша светлость, это может быть воспринято как сомнение в работе дисциплинарной комиссии.

- Это и есть сомнение, магистр Орн.

Я услышала, как Эвелина резко втянула воздух. Для неё, для всех них, это, вероятно, было немыслимо. Ректор не оправдал позорницу, нет. Не встал на мою сторону полностью. Не отменил приказ. Но он публично признал трещину в решении комиссии. А в мире, где честь и форма значили так много, иногда трещина была страшнее открытого удара.

Каэль снова посмотрел на меня.

- Кадетка Вейр, до завершения дополнительной проверки вы остаётесь временно отстранены от занятий и допуска к ритуальным залам. Однако вы будете переведены не в изолятор, а в лекарское крыло. Ваши вещи будут опечатаны в вашем присутствии или в присутствии назначенного защитника из числа преподавателей. Допрос будет проведён после заключения лекаря. До этого момента вам запрещено покидать лекарское крыло без сопровождения.

Я усмехнулась. На этот раз осторожнее.

- Как заботливо звучит клетка, когда её произносят красивым голосом.

Зал снова замер. Ректор наклонил голову чуть набок. В его глазах мелькнуло что-то почти опасно-живое.

- Предпочитаете изолятор?

- Предпочитаю законность. Но я понимаю, что в первый день знакомства требовать слишком многого невежливо.

И вот тогда случилось странное. Не улыбка. Нет, Каэль Арденн не улыбнулся. Но в уголке его рта дрогнуло нечто настолько быстрое, что, возможно, я это придумала. А потом его лицо снова стало холодным и безупречным.

- Унесите кадетку Вейр в лекарское крыло, - приказал он. - Заседание окончено.

- Ваша светлость! - вскочила Эвелина. - Но клеймо-

Он повернул к ней голову.

- Что клеймо, леди Роан?

Её уверенность дала первую заметную трещину. Она всё ещё была красива, всё ещё горда, всё ещё окружена своим происхождением, как бронёй, но теперь под этой бронёй проступал страх. Не передо мной. Перед тем, что ситуация перестала идти по заранее написанному сценарию.

- Оно должно оставаться до подтверждения невиновности, - сказала она. - Таков устав.

- Клеймо было наложено до подтверждения виновности, - ответил ректор. - Магистр Лиор, снимите его после обработки ожога.

- Да, ваша светлость, - сказала лекарь.

В этот миг я впервые увидела настоящую ненависть на лице Эвелины Роан. Не раздражение, не презрение, не желание поиграть с жертвой. Ненависть. Плотную, личную, обещающую. Она смотрела так, будто я украла у неё что-то важное. Возможно, право видеть меня униженной до конца. Возможно, уверенность, что низшие всегда ломаются правильно. Возможно, внимание мужчины, которое сама считала принадлежащим только её миру.

Меня осторожно подняли двое служителей. Или младших магов - я не знала. Когда меня поставили на ноги, мир резко пошёл вбок, и я бы упала, если бы один из них не удержал за плечо. От прикосновения я едва не зашипела от боли. Пол под ногами казался ненадёжным, зал качался, лица сливались в бледные пятна. Но я всё же заставила себя выпрямиться настолько, насколько позволяли рёбра.

И тогда увидела их всех иначе.

Не снизу вверх, с пола, как жертва. А стоя. Пусть шатко, пусть с чужой кровью на губе и выжженным позором на груди, но стоя. Сотни студентов Академии драконьей крови смотрели на меня. Кто-то всё ещё с ненавистью. Кто-то с насмешкой, уже не такой уверенной. Кто-то с любопытством. Кто-то с первым, едва заметным страхом. В дальнем ряду я заметила худого темноволосого парня в простой форме без богатых знаков. Он смотрел не как остальные. Не смеялся. Не отворачивался. Его лицо было напряжённым, а пальцы сжимали край скамьи так, будто он всё время хотел подняться и не решался. В памяти не всплыло его имя. Значит, прежняя Лиана либо не знала его, либо не считала важным. А зря. Иногда самые тихие свидетели помнят больше всех.

Когда меня повели к выходу, я прошла мимо первого ряда. Мимо Эвелины. Она сидела неподвижно, с идеальной осанкой, и только глаза выдавали её. Я остановилась на полшага, хотя служитель попытался мягко подтолкнуть меня дальше.

- Не волнуйтесь, леди Роан, - сказала я негромко. - Я обязательно вспомню всё. Или узнаю.

Её губы изогнулись.

- Ты ничего не докажешь, Вейр.

Услышав это имя, я ощутила странный толчок внутри. Вейр. Лиана Вейр. Имя было чужим, но теперь висело на мне вместе с болью, клеймом и недосказанным приговором. Можно было оттолкнуть его. Сказать себе, что это не моя жизнь, не моя война, не моя смерть. Только вот моё прежнее тело, скорее всего, осталось где-то под искорёженным металлом и дождём. А это - дышало. Болело. Ненавидело. И если судьба решила выдать мне второй шанс в теле девочки, которую все уже списали, то, возможно, первым разумным поступком будет не рыдать о невозможном возвращении, а разобраться, кто именно посчитал эту девочку удобной жертвой.

Я посмотрела Эвелине прямо в глаза.

- Доказывают тем, кто способен услышать правду, - ответила я. - Остальным её обычно показывают так, чтобы они уже не могли отвернуться.

И пошла дальше.

Главный зал провожал меня молчанием. Не прежним издевательским шёпотом, не смехом, не сладким предвкушением чужого падения. Молчанием настороженным, злым, растерянным. Под высокими сводами догорали магические огни. На витраже алый дракон расправлял крылья, и на миг мне показалось, что его стеклянный глаз вспыхнул живым светом, когда я проходила под ним. Глупость, конечно. Удар головой, усталость, магическое истощение, как сказала лекарь. Но в этом мире глупости, кажется, имели привычку становиться фактами.

У выхода я не удержалась и обернулась.

Каэль Арденн всё ещё стоял в центре зала. Чёрный мундир, серебряные знаки, лицо человека, привыкшего быть законом. Он смотрел на меня. Не на клеймо, не на синяки, не на разорванную форму. На меня. И в его взгляде теперь было не презрение. Не жалость. Не вина. Что-то другое. Осторожное. Тёмное. Как вопрос, на который он пока не знал ответа.

Я тоже не знала.

Кто убил Лиану Вейр? Почему её смерть замаскировали под позор? Что произошло в Северной башне? Почему ректор не выглядел удивлённым настолько, насколько должен был? И что за мир, где слово «позор» можно выжечь на груди девушки до того, как кто-то спросит, жива ли она вообще?

Двери Главного зала открылись передо мной тяжело, с низким каменным гулом. За ними тянулся длинный коридор, залитый синим светом из высоких окон. Где-то далеко, за стенами академии, прокричала птица или зверь - хрипло, протяжно, почти по-драконьи. Меня повели вперёд, и каждый шаг отдавался болью, но эта боль уже не была только слабостью. Она становилась счётом. Первой строкой в длинном списке.

Я не знала правил этой академии.

Не знала, как пользоваться магией.

Не знала, кто здесь враг, кто трус, кто убийца, а кто просто привык смотреть, как ломают других.

Но одно я поняла совершенно ясно: прежняя Лиана Вейр умерла на полу их красивого мира, затоптанная чужим презрением, чужими интригами и собственной наивной надеждой. А я очнулась на этом полу вместо неё.

И, значит, кто-то очень сильно ошибся.

Потому что я не собиралась становиться удобным трупом.

Я собиралась встать.

И когда-нибудь они все пожалеют, что не дали мне умереть тихо.

Глава 2. Чужое тело, чужая ненависть

До лекарского крыла меня не донесли. Вернее, донесли почти - до высокого коридора с зелёными стеклянными фонарями, пахнущего травами, спиртом и чем-то горьким, похожим на полынь, - но уже там выяснилось, что милосердие Академии драконьей крови, как и её законность, имеет строго ограниченное время действия. Магистр Лиор успела наложить на мои рёбра тугую светящуюся повязку, напоить меня густой терпкой дрянью из серебряной чашки и смазать ожог на груди холодной мазью, от которой кожа сначала онемела, а потом стала чесаться так, будто под ней копошились муравьи. Она распорядилась оставить меня под наблюдением хотя бы до утра, но почти сразу в дверях появился магистр Орн, всё такой же сухой, жёлчный, с лицом человека, которого смертельно раздражает любая неучтённая человеческая боль, особенно если из-за неё приходится переписывать документы. Он вежливо сообщил, что лекарское крыло предназначено для кадетов с подтверждённым правом полного академического содержания, а мой статус на время расследования «ограничен». Магистр Лиор посмотрела на него так, что в другом мире на её месте уже вызывали бы юриста, профсоюз и санитарную инспекцию, но здесь, в мире чёрного камня, серебряных драконов и клейма позора на груди, сухой чиновник оказался сильнее лекаря.

Я сидела на краю узкой лечебной кушетки, обхватив себя руками, и слушала их спор не как участник, а как человек, случайно заглянувший в чужую административную бездну. Тело всё ещё дрожало после зала, но дрожь была уже не такой унизительной; исцеление приглушило самые острые края боли, зато оставило после себя тяжёлую ватную слабость. Перед глазами временами вспыхивали белые пятна. В висках гудело. Горло саднило при каждом вдохе, и говорить было трудно, но я всё же молчала не из слабости, а потому, что хотела понять, на какой именно лестнице местной иерархии мне приготовили ступеньку. Очень низкую, судя по всему. Ниже кадетских комнат, ниже права на койку в лекарском крыле, ниже даже сочувствия, которое здесь выдавалось не по степени травмы, а по чистоте происхождения. Лиана Вейр формально числилась ученицей академии, но её можно было поднять с пола Главного зала, осмотреть как вещдок, залечить настолько, чтобы не умерла сразу, и отправить обратно туда, где ей, по мнению системы, и полагалось быть: в свою каморку при ученическом крыле, на границе между кадетами и прислугой.

- Ей нельзя сейчас идти одной, - резко сказала Лиор, когда Орн развернул принесённый им лист с очередной печатью. - У девочки сотрясение, магическое истощение и следы насильственного удержания. До утра она должна оставаться здесь.

- До утра лекарское крыло принимает двух раненых старшего круга после тренировочного поединка, - ответил Орн, даже не взглянув на меня. - Их семьи являются попечителями академии, и у нас нет свободных палат.

- У вас есть три свободные койки в малом зале.

- Малый зал предназначен для кадетов с действующим допуском. Статус Вейр приостановлен.

- Её статус приостановлен, а не аннулирован.

- Именно поэтому её не переводят в нижний изолятор.

Я почти улыбнулась, хотя губа снова болезненно натянулась. Какое щедрое великодушие: меня не бросают в изолятор. Надо бы запомнить и быть благодарной. В прежней жизни я знала такие интонации. Они звучали в кабинетах, где увольняли людей «по соглашению сторон», в больничных коридорах, где беду называли «сложным случаем», в чиновничьих письмах, где отказ прятали под тремя страницами вежливых формулировок. Мир изменился, вместо электронных писем появились свитки и печати, но суть осталась: если человека нужно раздавить, сначала у него забирают право называться человеком в документах.

Лиор, в отличие от меня, не улыбалась. Её тонкие пальцы сжались на краю стола, и зелёный камень в кольце на её руке вспыхнул тусклым светом.

- Если она потеряет сознание в коридоре, магистр Орн, я внесу это в лекарский журнал. С указанием, кто распорядился вывести её из крыла вопреки медицинскому заключению.

- Не сомневаюсь, - сказал он. - Именно поэтому ей выделят сопровождающего.

Сопровождающим оказался мальчишка лет четырнадцати, ученик при лекарском крыле, рыжий, конопатый и такой перепуганный, будто ему поручили не проводить раненую девушку до комнаты, а вывести на поводке бешеного волка. Он стоял у дверей, комкая в руках серую куртку, и всё время косился то на магистра Орна, то на меня, будто не понимал, кого из нас бояться сильнее. Лиор ещё раз проверила повязку на моих рёбрах, велела не снимать мазь с ожога, не прикасаться к следам браслетов и, если начнётся рвота, кровотечение из носа или провалы в памяти, немедленно требовать лекаря. На последнем слове её губы криво дрогнули, потому что мы обе понимали: требовать здесь могла не я. Я могла только попросить. А просьбы Лианы Вейр, судя по всему, в этой академии годились лишь для того, чтобы над ними смеялись.

- Как вас зовут? - спросила я у лекаря, когда она помогла мне подняться.

Она на мгновение задержала взгляд на моём лице, как будто этот простой вопрос удивил её сильнее всех моих дерзостей в Главном зале.

- Магистр Аделия Лиор.

- Спасибо, магистр Лиор.

- Не благодарите раньше времени, кадетка Вейр. Я всего лишь сделала свою работу.

- В этом месте, - прохрипела я, - «всего лишь сделать свою работу» уже выглядит почти героизмом.

Её глаза стали чуть мягче, но она тут же спрятала это за профессиональной сухостью. Возможно, здесь опасно было проявлять сочувствие к тем, кого уже назначили виновными. Возможно, она просто давно научилась не тратить тепло там, где не может защитить до конца. Я не знала. Я вообще пока ничего не знала. Только боль, холод камня, чужое имя и то, что врагов у этого имени больше, чем у меня сил держаться на ногах.

Коридоры академии оказались длинными, как чужая память, и такими же недружелюбными. Рыжий ученик шёл на полшага впереди, то и дело оглядываясь, не отстала ли я, но руку предложить не решался. И хорошо. Прикосновения сейчас вызывали во мне странную смесь боли, раздражения и животной настороженности, будто это тело помнило слишком много чужих пальцев, хватавших, толкавших, удерживавших. Я шла сама, медленно, цепляясь взглядом за стены, чтобы не упасть. Чёрный камень здесь был отполирован тысячами подошв, между плитами тянулись тонкие прожилки красного минерала, и при каждом шаге мне чудилось, будто по полу проступают застывшие кровеносные сосуды. В высоких нишах стояли статуи драконов: одни с поднятыми головами, другие - свернувшиеся вокруг щитов, третьи - с раскрытыми пастями, как перед беззвучным рыком. На их каменных мордах было больше достоинства, чем на лицах многих людей, которых я видела в зале.

Чем дальше мы уходили от лекарского крыла, тем чаще встречались студенты. Некоторые останавливались. Некоторые делали вид, что не замечают меня, но их взгляды цеплялись за мою грудь, где под новой повязкой всё ещё угадывалась форма выжженного слова. Магистр Лиор сняла верхний слой клейма, но ожог не исчез полностью. Ткань формы была испорчена, буквы побледнели, расплылись, однако «позор» всё равно читался. Не как огненная надпись, а как грязный шрам. На это, наверное, и рассчитывали. Клеймо можно было снять. Память тех, кто его видел, - нет.

У лестницы трое юношей в синих нашивках расступились передо мной с нарочитой медлительностью. Один из них, высокий, светловолосый, с красивым и совершенно пустым лицом, посмотрел на мою повязку и тихо сказал:

- Смотрите, клеймо стерли. А запах остался.

Его приятели засмеялись. Не громко, но достаточно, чтобы я услышала. Рыжий ученик втянул голову в плечи и ускорил шаг. Я остановилась. Вернее, тело само остановилось, потому что во мне шевельнулась не моя память: этот светловолосый стоял в коридоре с кубком в руке, пока Лиана собирала с пола книги; он наступил на одну из тетрадей каблуком и сказал почти тем же голосом: «Тебе бы в прачечную, Вейр. Чернила всё равно для тебя слишком умные». Имя не всплыло. Значит, один из множества. Один из тех, кто был жесток без личной ненависти, просто потому, что мог.

Я повернула голову и посмотрела на него. Долго. Без улыбки, без злости, без попытки придумать ответ поострее. Просто посмотрела так, как в прежней жизни смотрела на людей, которые считали хамство безопасным, пока не понимали, что их уже запомнили.

- Что? - спросил он, теряя улыбку. - Влюбилась и в меня тоже, Вейр?

- Нет, - сказала я. Голос всё ещё был сиплым, от этого слово прозвучало тише, но почему-то резче. - Просто пытаюсь понять, стоит ли тебя запоминать.

Его брови дрогнули.

- Для чего?

- На будущее.

Больше я ничего не сказала. Не потому, что ответ был исчерпывающим. Потому что иногда недосказанность страшнее угрозы. Я пошла дальше, чувствуя спиной их взгляды. Один из приятелей тихо выругался, другой попытался засмеяться, но смех вышел неуверенный. Рыжий ученик теперь смотрел на меня совсем иначе: не с сочувствием и не с уважением, нет, до этого было далеко, но с изумлением. Прежняя Лиана, наверное, вжалась бы в стену и прошептала извинение. Новая Лиана - если меня теперь так звали - собирала имена, лица, интонации. В этом мире у меня не было ни денег, ни рода, ни магии, которой я умела бы пользоваться. Зато у меня оставалось то, что часто недооценивают люди, привыкшие к силе: память об обидах и терпение взрослого человека.

Ученическое крыло начиналось за широкой аркой с двумя драконьими головами по бокам. Над аркой серебром было выведено: «Кровь восходит через дисциплину». Великолепная фраза. Очень подходящая для места, где избитую девушку выставляли перед толпой ради защиты репутации. За аркой коридор раздваивался. Направо уходила широкая галерея, залитая тёплым светом, с коврами, гербовыми дверями и живыми картинами на стенах. Оттуда доносился смех, музыка, запах горячего вина и дорогих духов. Налево - узкий боковой проход, где камень был сырее, светильники реже, а воздух пах мылом, пылью и старой тканью. Рыжий, не спрашивая, повернул налево.

Конечно.

Я шла за ним, и чужая память, словно ей только и нужно было попасть в знакомое место, начала просачиваться сквозь боль всё гуще. Вот здесь Лиану однажды остановили две девушки и заставили отдать им новые перчатки, потому что «на таких руках всё равно всё выглядит как тряпьё». Вот у этой стены она стояла с ведром, хотя была кадеткой, не служанкой, и отмывала следы чернильного взрыва после чужой шалости, потому что дежурный магистр поверил не ей. Вон там, у узкого окна, она пряталась после первого письма ректору, когда кто-то прочёл его вслух за обедом. Как много унижения может вместить одно тело. Как быстро оно учится сжиматься заранее, ещё до удара. Теперь я понимала, почему плечи Лианы сами тянуло вперёд, будто она всё время ждала окрика. Почему взгляд хотел опуститься. Почему при каждом женском смехе внутри поднималась волна стыда, хотя я, настоящая я, не знала этих девушек и не давала им права касаться себя даже взглядом.

Каморка Лианы находилась почти в конце бокового коридора, там, где ученическое крыло уже переходило в хозяйственные помещения. Не комната - именно каморка. Дверь была низкая, с облупившейся тёмной краской и кривой бронзовой табличкой, на которой вместо имени виднелся только номер: «С-17». Рыжий ученик замялся, достал из кармана тонкий ключ на верёвочке и протянул мне.

- Мне велели… то есть… вас проводить и убедиться, что вы вошли, - пробормотал он. - А потом ключ оставить вам. До проверки вещей. Наверное.

- Как тебя зовут?

Он моргнул.

- Финн, госпожа… то есть кадетка… простите.

Госпожа. Он сказал это случайно, по привычке, может быть, просто потому что был младшим и привык обращаться к старшим так, как учили. Но слово прозвучало почти нелепо. Госпожа в каморке с номером. Госпожа с ожогом на груди. Госпожа, которую только что почти выгнали из лекарского крыла.

- Спасибо, Финн.

Он покраснел до самых ушей, быстро кивнул и почти побежал обратно по коридору, будто боялся, что благодарность позорницы заразна. Я проводила его взглядом, потом вставила ключ в замок. Пальцы дрожали. Замок поддался не сразу, скрежетнул, словно был недоволен моим возвращением, и дверь открылась внутрь.

Комната встретила меня холодом и запахом сырой пыли. Маленькая, вытянутая, с низким потолком и одним узким окном под самым сводом, через которое виднелся кусок серого неба и зубчатый край соседней башни. У стены стояла узкая кровать с тонким матрасом и одеялом, сложенным с такой аккуратностью, какую вырабатывает не любовь к порядку, а страх получить замечание. Рядом - крошечный стол, табурет, полка с несколькими учебниками, глиняная кружка, железный таз, два крючка для одежды. В углу - старый сундук с потемневшими металлическими накладками. На подоконнике стоял засохший стебель какого-то растения в треснувшей чашке. Возможно, прежняя Лиана пыталась вырастить цветок. Возможно, ей просто негде было хранить даже мёртвые вещи.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В тишине боль сразу стала громче. Зал, коридоры, взгляды, голоса - всё отступило, и осталось тело. Чужое тело, которое теперь было единственным домом, какой у меня имелся. Оно болело так честно и подробно, что отрицать его реальность было невозможно. Я стояла, дышала мелко, смотрела на эту нищую каморку и вдруг почувствовала, как усталость накрывает с головой. Не слёзы. Слёз не было. Может быть, потому, что я ещё не успела испугаться как следует. Может быть, потому, что прежняя Лиана выплакала их за нас обеих. А может, потому что взрослые люди иногда ломаются не громко, а молча: закрывают дверь, считают вдохи, смотрят на стену и понимают, что мир закончился, но дела всё равно требуют внимания.

Я медленно добралась до кровати и села. Матрас жалобно скрипнул. Под повязкой на груди зудел ожог, на запястьях пульсировали следы удерживающих чар. Я подняла руки к глазам и стала рассматривать их внимательнее. Тонкие запястья были опоясаны тёмными полосами, почти чёрными у косточек и лиловыми по краям. Не просто синяки. Кожа там была повреждена мелкими точками, будто браслеты впивались внутрь невидимыми зубцами. Магические браслеты, подсказала память. Ограничители. Их надевали на тех, чья сила была нестабильной, преступной или недостаточно дисциплинированной. Лиане такие браслеты надевали дважды: первый раз после того, как она случайно опрокинула чашу на занятии по родовой магии, второй - после письма ректору, когда кто-то заявил, что она пыталась зачаровать конверт. Оба раза браслеты были «временной мерой». Оба раза оставляли следы на коже дольше, чем длилась вина.

Я расстегнула верх формы. Пуговицы были маленькие, тугие, пальцы слушались плохо. Пришлось сжимать зубы, когда ткань отлипала от мази и ожога. Под формой обнаружилась тонкая нижняя рубашка, тоже испорченная клеймом. Магистр Лиор обработала кожу, но я всё равно увидела красные расплывшиеся буквы, уже не огненные, а живые, воспалённые. «ПОЗОР» теперь было написано не на ткани, а на теле. Я коснулась края ожога и тут же отдёрнула руку. Больно. Хорошо. Боль - это информация. Боль говорит, где ударили. А если знать, где ударили, можно понять, чего хотели добиться.

Я заставила себя встать и подойти к маленькому мутному зеркалу, висевшему над тазом. Оно было старым, с потемневшим краем, и отражение в нём расплывалось, как лицо под водой. Я протёрла поверхность рукавом и впервые как следует увидела Лиану Вейр.

Девушка в зеркале была молода. Очень молода. Лет восемнадцать, может, чуть меньше, хотя усталость и синяки делали лицо старше. Тонкое овальное лицо, бледная кожа, тёмные брови, большие серо-зелёные глаза, сейчас покрасневшие от бессонницы или слёз, которых я не помнила. Волосы - длинные, тёмно-каштановые, спутанные, с засохшими грязными прядями у виска. На правой скуле синяк, у губы трещина, на шее - слабые следы, похожие на отпечатки пальцев. Я осторожно коснулась их. Тело вздрогнуло так резко, что зеркало качнулось на гвозде. В памяти мелькнуло: темнота, сильная рука у горла, запах горького дыма, невозможность вдохнуть, чей-то голос - низкий, но не ректорский, шепчущий: «Тихо, маленькая ошибка. Ты всё равно ничего не поймёшь».

Я отступила от зеркала, пока спина не упёрлась в стену.

Обрывок исчез. Осталось только собственное частое дыхание. Я закрыла глаза и попыталась удержать его, но память Лианы была не книгой, которую можно открыть на нужной странице. Она была разбитым стеклом в мешке: стоит пошевелить - режет в неожиданном месте. Одни воспоминания приходили ярко и болезненно, другие прятались за туманом. Я знала, где стоит её кровать, но не знала, что произошло прошлой ночью. Я помнила имя Эвелины Роан, но не могла вспомнить лицо матери Лианы - только руки, пахнущие лавандовым мылом и горячим хлебом. Я знала, что ректор Каэль Арденн был для прежней Лианы почти святыней, но не знала, почему последняя мысль перед болью была связана с Северной башней.

Северная башня. Поддельное письмо? Ритуальный зал? Приворотные составы? Осквернение? Слишком много слов, слишком мало фактов.

Я вернулась к кровати, села и заставила себя думать последовательно. Первое: я умерла или почти умерла в своём мире. Второе: очнулась в теле Лианы Вейр, кадетки Академии драконьей крови. Третье: это тело было избито, удержано магией, возможно, одурманено и выставлено виновным в каком-то дисциплинарном преступлении. Четвёртое: окружающие ненавидят Лиану не из-за одного события, а давно, системно и с удовольствием. Пятое: ректор, которого прежняя Лиана любила до унижения, либо замешан, либо знает больше, чем говорит, либо слишком привык закрывать глаза на то, как в его академии обращаются с теми, кто родился не в том доме. В любом случае доверять ему нельзя. Никому нельзя. Даже магистру Лиор - рано. Даже рыжему Финну - глупо. В этом мире я была одна, в чужом теле, под чужим именем, в комнате, которая больше походила на кладовку для лишнего человека.

Хорошо.

Одиночество, по крайней мере, честно.

Я начала обыскивать комнату. Не истерично, не в надежде сразу найти тайный артефакт или письмо убийцы, а просто потому, что пространство нужно было освоить. Человек, который не знает, где лежит чистая рубашка, уже уязвим. В сундуке обнаружились две запасные формы, одна почти новая, но явно чужая и перешитая по фигуре, другая старая, выцветшая на локтях. Несколько пар белья, аккуратно сложенных. Маленький мешочек с медными и двумя серебряными монетами. Связка дешёвых лент для волос. Платок с вышитой буквой «М» - возможно, от матери. На дне сундука лежала потрёпанная книжка «Основы имперского этикета для младшего круга», вся исписанная заметками на полях. Я открыла наугад и увидела почерк Лианы: тонкий, аккуратный, старательный до боли. «Не забыть кланяться леди Роан ниже, чем магистру. Не смотреть прямо в глаза старшим домам, если они первыми не обратились. Не смеяться громко. Не спорить за столом. Не брать хлеб раньше кадетов старшего происхождения». Я перелистнула несколько страниц, и внутри что-то неприятно сжалось. Она не просто училась. Она пыталась стать приемлемой. Переписывала себя под чужие правила, как бедная девочка перешивает старое платье, надеясь, что в новом шве никто не заметит нищеты ткани.

На полке с учебниками было не больше десятка книг: «История драконьих домов Империи», «Родовая магия. Первый круг», «Практическая дисциплина крови», «Устав Академии драконьей крови», несколько тетрадей и сборник стихов, спрятанный между учебниками так, будто стихи здесь были чем-то постыдным. Я взяла устав. Тяжёлый, серый, пахнущий пылью. Пролистала оглавление и отметила для себя разделы: дисциплинарные меры, права кадетов младшего круга, порядок расследования, лекарский протокол, статус полукровок, исключение, опека родовых домов. Читать всё сразу сил не было, но книга отправилась на стол. Закон, пусть даже написанный врагами, полезен тем, что враги часто уверены: низшие его всё равно не откроют.

В столе нашлись перья, пузырёк почти засохших чернил, несколько чистых листов и стопка старых писем. Сердце, чужое и моё одновременно, болезненно сжалось, когда я развернула первое. Оно было адресовано не Лиане, а написано ею. «Ваша светлость, я понимаю, что вы никогда не прочтёте это письмо, но сегодня на занятии вы сказали, что кровь - это не только право, но и ответственность. Я весь день думала об этом. Если у меня мало прав, может быть, у меня всё равно может быть ответственность? Простите, это глупо звучит». Я быстро сложила лист. Второе письмо было ещё хуже: «Я знаю, что все смеются, но иногда мне кажется, что вы видите не только дома и имена. Простите. Я больше не буду писать». Третье - не отправленное, исчёрканное: «Я не хотела позорить вас. Я просто…» Дальше чернила расплылись. То ли от воды, то ли от слёз.

Мне стало стыдно. Не за неё. За то, что я на миг почти рассердилась на её наивность. Так легко презирать девочку за то, что она хотела тепла. Так удобно сказать: сама виновата, не надо было верить, не надо было влюбляться, не надо было подставлять горло. Но кто научил её не верить? Кто дал ей хоть один нормальный инструмент выживания? Мать-служанка умерла. Академия приняла её не как ученицу, а как ошибку в таблице крови. Ровесники сделали из неё забаву. Преподаватели называли дисциплиной то, что было травлей. И посреди всего этого стоял ректор - холодный, недоступный, сильный, говорящий красивые слова о крови и ответственности. Конечно, она влюбилась. Не в мужчину даже, а в возможность справедливого мира, который он в её глазах изображал.

Бедная Лиана.

Я положила письма обратно, но уже не как мусор и не как улику против неё. Как свидетельство. Не преступления - одиночества.

Потом я нашла маленький жестяной футляр. Внутри лежал ученический знак: круглая тёмная пластина с выгравированным драконом, только дракон был не золотой и не серебряный, а простой железный, почти чёрный. На обороте - имя: «Лиана Вейр. Младший круг. Проверка крови подтверждена». Я провела пальцем по буквам, и память снова раскрылась короткой вспышкой.

Большой зал, не сегодняшний, другой - светлее, торжественнее. Девочка в слишком простом платье стоит в очереди среди подростков с родовыми знаками. У неё холодные руки и слишком быстро бьётся сердце. Кто-то смеётся: «Служанка тоже решила попробовать?» Перед ней - чаша с красной жидкостью и магистр, уставший от церемонии. «Капля крови». Девочка прокалывает палец. Кровь падает в чашу. Сначала ничего. Смешок за спиной. Потом - тонкая искра, алый круг по поверхности, драконий знак на дне вспыхивает. Магистр бледнеет. Кто-то шепчет: «Не может быть». Девочка не понимает. Она только улыбается, потому что думает: её приняли. Наконец-то приняли. Ей ещё не известно, что иногда дверь открывают не для того, чтобы впустить в дом, а чтобы удобнее было наблюдать, как ты замёрзнешь внутри.

Воспоминание оборвалось. Я всё ещё держала знак. Проверка крови подтверждена. Значит, Лиана не была совсем безродной. Или магия крови в этом мире не подчинялась их красивым родословным так послушно, как им хотелось. Дочь служанки, случайно принятая в академию, где училась элита нации. Ошибка. Пятно. Живое напоминание, что кровь может проснуться не там, где её ждут. Я начинала понимать ненависть окружающих. Не оправдывать - понимать. Они ненавидели Лиану не только за слабость. За слабость презирают. Ненавидят за угрозу. Пусть маленькую, пусть смешную, но угрозу самому принципу, по которому их мир держался: высокие рождаются высокими, низкие - низкими, и никакая чаша не должна внезапно вспыхивать под кровью дочери служанки.

На столе оставалась одна тетрадь, самая новая. Я раскрыла её и увидела учебные записи по истории империи. Почерк стал более нервным, чем в старых письмах. В полях рядом с датами и именами появлялись короткие пометки: «Спросить в архиве», «Почему нет упоминания о доме Морвэйн?», «Ректор сказал - не всё, что сожжено, исчезло», «Э. снова взяла письмо», «М. велела прийти вечером, но я не пойду». Последняя пометка заставила меня замереть. Э. - Эвелина? М. - Мира? Одна из её подруг-мучительниц? Я перелистнула дальше. Несколько страниц были вырваны. Не аккуратно, а резко, с неровными лохматыми краями. На следующей странице остался только отпечаток чернил от текста, который когда-то был напротив. Я поднесла лист к свету, но разобрать ничего не смогла. Нужен был уголь, графит или какой-нибудь местный аналог. Потом. Всё потом.

Я устала так, что даже мысли начали запинаться. Надо было поесть, если в комнате есть еда. Надо было переодеться. Надо было лечь. Но вместо этого я стояла посреди каморки, окружённая вещами мёртвой девочки, и понимала, что каждая вещь здесь - не просто быт. Это карта её унижения. Узкая кровать - потому что ей не дали полноценной комнаты. Старые перешитые формы - потому что она не могла позволить себе новые. Устав с пометками - потому что она пыталась защищаться правилами, которые другие нарушали безнаказанно. Письма ректору - потому что ей нужен был хоть кто-то, кто казался выше этой грязи. Учебный знак - потому что когда-то она верила: если магия признала её кровь, люди тоже признают.

Не признали.

Я сняла испорченную форму с таким трудом, будто освобождалась от чужой кожи. В тазу была вода, холодная, но чистая. Я намочила край полотенца и стала осторожно смывать с лица грязь и засохшую кровь. Каждое прикосновение отзывалось болью. Под синяками проступало юное лицо, и от этого становилось ещё хуже. Взрослая женщина во мне злилась, считала, строила планы, оценивала риски. Девочка в зеркале выглядела так, будто слишком долго просила не бить. Я умылась, насколько смогла, переоделась в старую чистую рубашку и свободную тёмную юбку, найденную в сундуке, потом попыталась расчесать волосы. Расчёска застревала в спутанных прядях. В какой-то момент я нашла в волосах крошечный осколок красного стекла. Витраж? Ритуальная лампа? Украшение? Я положила его на стол рядом с ученическим знаком.

Когда я наклонилась к сундуку, чтобы убрать испорченную форму, под кроватью что-то тихо скрипнуло. Я застыла. Сначала решила, что это мышь. Потом - что доска пола. В каморке было несколько старых деревянных плашек у стены, где камень почему-то сменялся потемневшим деревом. Я опустилась на колени, ругнувшись сквозь зубы от боли в рёбрах, и провела ладонью по полу. Одна из досок чуть пружинила. Плохо прибита? Или часто открывалась?

Сердце забилось быстрее.

Я оглянулась на дверь. За ней было тихо. Коридор молчал, хотя молчание академии уже не казалось безопасным. Я взяла нож для разрезания писем, найденный в столе, просунула тонкое лезвие в щель и поддела доску. С первого раза не вышло. Со второго - тоже. На третий я слишком резко потянула, боль пронзила бок, и я едва не выронила нож, но доска всё-таки поднялась с тихим, жалобным хрустом.

Под ней была узкая полость. Неглубокая, выложенная тряпками, чтобы спрятанное не стучало. Внутри лежал свёрток из серой ткани, перевязанный потемневшей лентой. Я достала его, чувствуя, как во мне одновременно поднимаются страх и странное возбуждение. Вот оно. Не обязательно ответ, но хотя бы что-то, что Лиана сочла нужным скрыть даже от тех, кто мог обыскать её сундук и стол.

Ткань развязалась не сразу. Узел был тугой, сделанный дрожащими пальцами, но старательно. Внутри оказалась тетрадь в мягкой кожаной обложке, потёртой по углам. Без названия. Без украшений. Только на внутренней стороне обложки, мелко, почти незаметно, было написано: «Л. В. Не читать. Пожалуйста».

Пожалуйста.

Это слово ударило больнее, чем если бы там стояла угроза. Не читать. Пожалуйста. Так пишет человек, у которого почти ничего не осталось, кроме крошечного права на тайну. Я долго смотрела на эти две буквы, на тонкую просьбу прежней хозяйки тела, и впервые за весь этот безумный день почувствовала не только гнев, но и вину. Я уже заняла её тело. Ношу её имя. Пользуюсь остатками её памяти. Теперь собираюсь читать её дневник. Разве это справедливо? Нет. Но справедливость сегодня вообще не пришла на заседание. А без правды я не выживу. И, возможно, не смогу даже понять, за что умерла Лиана Вейр.

- Прости, - сказала я тихо.

И открыла дневник.

Первые страницы были почти детскими. Записи начинались за несколько месяцев до поступления. «Мама сегодня снова кашляла, но сказала, что я обязательно должна пройти проверку. Она уверена, что кровь отзывается не только в великих домах. Я боюсь смеяться над этим, потому что ей становится больно, когда я не верю». Дальше: «В доме господина Варнара сказали, что я слишком тонкая для тяжёлой работы и слишком умная для простой. Не знаю, было ли это похвалой». Потом: «Мама умерла утром. Она держала меня за руку и сказала: если чаша вспыхнет, не отступай, даже если они будут смотреть так, будто ты украла у них солнце». Я остановилась, потому что строчки поплыли. Не от слёз - от усталости, конечно. Просто от усталости. Я поморгала и прочитала дальше.

Дневник рассказывал жизнь, которую чужая память давала только обрывками. Мать Лианы звали Мариэль. Она действительно была служанкой - или считалась ею - в одном из домов, связанных с академией. Отца Лиана не знала. Мать никогда не называла его имени, только говорила, что кровь не всегда идёт законными дорогами. После её смерти Лиану отправили на общую проверку для низших претендентов, скорее из формального милосердия, чем из надежды. Чаша вспыхнула. Не сильно, не так, как у наследников великих домов, но достаточно, чтобы отказать ей не смогли. Академия приняла её на младший круг с минимальным содержанием, без родового покровителя, без права жить в благородном крыле и с пометкой «нестабильное происхождение». Я нашла эту фразу в дневнике и перечитала несколько раз. Нестабильное происхождение. Как будто человек - это химическая смесь, которая может взорваться, если неправильно подписать пробирку.

Сначала Лиана была счастлива. Это было самое тяжёлое в чтении. Её радость проступала в каждой строке, наивная, светлая, почти невыносимая. «Сегодня я вошла в Главный зал. Там витражи выше деревьев». «Мне выдали форму. Пусть старая, но настоящая». «Я буду учиться рядом с теми, кого раньше видела только издалека». «Если я стану лучшей, они поймут, что мама была права». Бедная девочка не знала, что «стать лучшей» не всегда помогает там, где тебя ненавидят не за результат, а за сам факт присутствия. Затем записи менялись. Сначала осторожно. «Леди Эвелина сказала, что я заняла место той, кто заслуживал его больше. Может быть, она права, но ведь чаша сама выбрала?» Потом: «Сегодня мою тарелку убрали раньше, чем я успела доесть. Сказали, что я перепутала столы. Нужно внимательнее смотреть на знаки». Потом: «Кто-то вылил чернила на мою подушку. Магистр Орн сказал, что кадет должен уметь защищать своё имущество». И дальше, всё чаще: «Я не плакала». «Я почти не плакала». «Я плакала только в умывальной». «Если мама видит, ей стыдно за меня?»

Я сидела на полу рядом с поднятой доской и читала, пока ноги не затекли. За окном серый день сгущался в синий вечер, в каморке становилось темнее, но я не могла остановиться. Страницы шуршали под пальцами, и с каждой новой записью Лиана становилась для меня не просто телом, не просто именем, не просто удобной оболочкой для чужой души. Она становилась человеком. Неловким, слабым в одних местах и удивительно стойким в других. Она могла быть смешной. Да, могла. Она записывала, какой галстук был на ректоре во время торжественной речи. Хранила засушенный лепесток из букета, который он даже не ей подарил, а поставил в общей зале после церемонии. Радовалась, когда он однажды сказал всему младшему кругу: «Каждый кадет академии несёт ответственность за собственное имя», и почему-то решила, что это относится лично к ней. Создала маленький кружок девушек, которым нравилось обсуждать ректора, и назвала его фан-клубом. Господи, конечно, над ней смеялись. Здесь, в хищной академии благородных драконов, она принесла им своё мягкое сердце, как открытую ладонь с хлебными крошками, и удивлялась, почему слетелись не птицы, а вороны.

Но потом дневник снова менялся. Примерно за две недели до того, что случилось в Северной башне, Лиана начала замечать странности. Кто-то рылся в её вещах. Из писем исчезали отдельные листы. Однажды она нашла у себя в столе флакон с розовой жидкостью, который сразу выбросила, потому что испугалась: «Это похоже на составы из запрещённого списка. Я не знаю, кто его подложил. Если скажу магистру Орну, он обвинит меня. Если промолчу, они могут подложить снова». Через несколько дней: «Эвелина была слишком ласкова. Она сказала, что я зря думаю о ней плохо, что мы могли бы помочь друг другу. Я не поверила. Но Мира потом сказала, что ректор иногда читает письма, просто не отвечает. Я знаю, что это глупо, но сердце всё равно…» Запись обрывалась. Следующая страница была вырвана.

Я задержала дыхание и перелистнула дальше.

«Сегодня магистр Арденн остановил меня после занятия. Нет, не остановил - просто сказал, чтобы я не ходила в Северную башню, если мне предложат. Откуда он знает? Я не получала никаких предложений. Он смотрел так, будто хотел сказать ещё что-то, но рядом появился магистр Орн, и он замолчал. Почему он замолчал? Если есть опасность, почему не сказать прямо? Или я снова всё придумываю?»

Так.

Я медленно положила палец на эту запись. Ректор предупреждал её. Значит, знал, что её могут заманить. Или подозревал. Но не защитил. Не объяснил. Не запретил официально. Не вывел на свет. Просто бросил фразу девочке, которая и так не знала, кому верить.

Дальше почерк становился хуже. В нём появлялась спешка.

«Мне пришло письмо. Почерк похож на его, но я не уверена. Там сказано прийти после вечернего звона в малый ритуальный зал Северной башни. Что он всё объяснит. Что мне нужно только никому не говорить. Я знаю, как это выглядит. Я не пойду. Я не такая дура. Я не пойду».

Следующая запись: «Мира сказала, что если я не приду, я всю жизнь буду жалеть. Она знает про письмо. Откуда? Она сказала, что иногда шанс даётся только один раз. Я не пойду».

Ещё одна: «Эвелина сегодня улыбалась. Не как обычно. Будто ждёт праздника».

И последняя страница.

На ней было всего несколько строк, написанных вечером, неровно, будто Лиана торопилась или плакала.

«Я всё равно не должна идти. Я понимаю. Правда понимаю. Но если письмо не от него, надо узнать, кто его написал. Если от него - надо узнать, почему он предупреждал и почему зовёт. Я возьму дневник? Нет. Спрячу здесь. Если я вернусь, буду смеяться над собой. Если не вернусь…»

Дальше чернила размазались. Последние слова были написаны сильнее, почти продавлены пером сквозь бумагу.

«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».

Я сидела неподвижно, пока за окном окончательно не потемнело.

Виноват не он. Но он знает.

Вот и вся милость мёртвой девочки к своему ледяному кумиру. Даже накануне гибели она пыталась его оправдать. Даже понимая, что вокруг ловушка, оставила ему не обвинение, а странное, страшное полупрощение. Не он. Но знает. Какое удобное предложение для человека вроде Каэля Арденна. В нём можно спрятаться от прямой вины. Можно сказать: я не убивал, я не звал, я не трогал. Но знание - тоже действие, если ты обладаешь властью и молчишь. Особенно когда молчишь перед теми, у кого власти нет совсем.

Я закрыла дневник и прижала ладонь к обложке. В комнате было так тихо, что я слышала собственное дыхание и далёкие голоса из благородного крыла, где кто-то смеялся, звенела посуда, начиналась обычная вечерняя жизнь академии. Там ели, спорили, готовились к занятиям, обсуждали, наверное, сегодняшнее зрелище. Позорница очнулась. Позорница заговорила. Позорница посмела потребовать протокол. Как забавно. Как нагло. Как недолго она продержится.

Я медленно убрала дневник обратно в свёрток, но под доску возвращать не стала. Пока нет. Он был слишком важен. Я спрятала его под матрас, туда, где рука могла бы дотянуться даже ночью. Потом подняла доску на место, пригладила тряпки, подвинула сундук так, чтобы он слегка прикрывал подозрительный участок пола. Всё это заняло много времени, потому что тело плохо слушалось, рёбра ныли, голова кружилась. Но после дневника боль уже не казалась главным событием. Она стала фоном. Главным была фраза.

«Виноват не он. Но он знает».

Я зажгла маленькую лампу на столе. Не спичкой - ладонь сама нашла жест, а память тела подсказала шёпот. Слабая искра сорвалась с пальцев, дрогнула и зажгла фитиль. Я замерла, глядя на огонёк. Значит, магия есть. Слабая, привычная телу, не мне. Ещё одна проблема. Ещё один инструмент. Я не знала, как ею пользоваться, но Лиана знала хотя бы основы. Придётся учиться у её мышечной памяти, у её записей, у каждого обрывка, который не успели вытравить страхом.

Я села за стол, открыла чистый лист и взяла перо. Рука болела, но писать могла. Почерк получался не мой и не совсем Лианин - более жёсткий, угловатый, словно два человека спорили за одну кисть. Я вывела наверху: «Что известно». Потом начала список. Первое: тело Лианы найдено или представлено найденным в малом ритуальном зале Северной башни. Второе: перед этим она получила письмо, похожее на письмо ректора. Третье: ректор предупреждал её не ходить туда, если предложат. Четвёртое: о письме знала Мира. Пятое: Эвелина ждала события и позже слишком рьяно требовала сохранить клеймо. Шестое: на теле были следы удерживающих чар, сонного состава и сдавливания горла. Седьмое: в комнате прежде появлялся флакон с запрещённым составом. Восьмое: из дневника и тетрадей вырваны страницы. Девятое: Лиана считала, что Каэль Арденн не виноват прямо, но знает что-то важное.

На десятом пункте я остановилась. Перо зависло над бумагой.

Десятое: я не Лиана.

Я долго смотрела на эту фразу, а потом всё же не написала её. Не потому, что боялась признаться бумаге. Потому что бумагу могут найти. В этом мире, где обыскивают вещи девочек, подбрасывают флаконы и вытаскивают письма из столов, личный лист легко становится верёвкой на шее. Я зачеркнула пустую строку и вместо этого написала: «Провалы в памяти после травмы. Использовать как объяснение».

Вот так. Новая жизнь начиналась с конспирации против собственной правды.

Когда список был готов, я сложила его вчетверо и спрятала в подкладку старой формы. Потом наконец позволила себе лечь. Кровать была узкой, жёсткой, одеяло - тонким, но после каменного пола Главного зала даже это казалось почти роскошью. Я легла на левый бок, потому что правый болел сильнее, подтянула колени и уставилась в тёмное окно. За стеклом медленно шёл снег - мелкий, колючий, почти невидимый в ночи. Башни академии чернели на фоне неба, как зубы огромного зверя. Где-то далеко ударил колокол. Один раз. Потом второй. Потом третий. Время здесь измерялось не часами на телефоне, не светом экрана, не привычной городской суетой, а тяжёлыми ударами металла, от которых стены будто вспоминали, сколько лет стоят и сколько чужих жизней перемололи внутри.

Я закрыла глаза, но сон не пришёл. Вместо него пришли обрывки. Мать Лианы, лицо которой по-прежнему расплывалось, но голос был мягкий: «Если чаша вспыхнет, не отступай». Эвелина, улыбающаяся слишком ласково. Мира, шепчущая: «Только один шанс». Северная башня. Красный свет. Рука на горле. Чужой голос: «Маленькая ошибка». Серые глаза ректора. Его фраза: «Вы плохо понимаете своё положение». И последняя строка дневника, проступающая в темноте, как надпись огнём на закрытых веках.

«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».

Я открыла глаза.

Нет, Каэль Арденн. Так не пойдёт.

Возможно, ты не убивал эту девочку. Возможно, не заманивал её, не держал за горло, не выжигал слово «позор» на её груди. Возможно, ты даже пытался предупредить, как умеют предупреждать люди, слишком привыкшие к власти, - полусловом, намёком, оставляя себе путь к отступлению. Но ты знаешь. Прежняя Лиана верила в это достаточно сильно, чтобы оставить запись перед смертью. А я верю мёртвым девочкам больше, чем живым ректорам с красивыми голосами.

Я не знала, смогу ли выжить здесь неделю. Не знала, сколько силы у моих врагов и сколько правил мне придётся нарушить, чтобы просто дышать. Не знала, существует ли способ вернуть свою прежнюю жизнь, и, честно говоря, пока не могла позволить себе роскошь об этом думать. Но у меня была каморка, дневник, список и тело, которое кто-то уже однажды списал со счёта. У меня было имя Лианы Вейр, пусть чужое, обожжённое и опозоренное. И была ненависть - тоже не совсем моя, но теперь уже разделённая, как кровь в одной ране.

Они думали, что отправили меня обратно в место, где Лиана должна была тихо сломаться.

Ошиблись.

Иногда самые опасные решения принимаются не в тронных залах, не на судах и не на полях сражений, а в маленьких холодных комнатах, где униженный человек впервые перестаёт спрашивать, за что с ним так, и начинает спрашивать, кто именно за это ответит.

Я лежала в темноте и медленно, осторожно улыбалась разбитой губой.

Завтра я начну учиться быть Лианой Вейр.

А потом заставлю эту академию пожалеть, что она так плохо хоронит свои тайны.

Глава 3. Ректор, который смотрит слишком долго

Утро в Академии драконьей крови не наступало - оно вторгалось. Не мягким светом, не птичьим щебетом, не тем зыбким теплом, которое в прежней жизни иногда просачивалось сквозь шторы и давало несколько секунд притвориться, будто день ещё не требует платы. Здесь утро являлось ударом колокола, низким, металлическим, безжалостным, будто кто-то бил не в бронзу, а прямо по черепу. Первый удар я встретила с открытыми глазами. Второй - с рукой, уже судорожно сжавшей край матраса. Третий окончательно вырвал меня из полусна, в котором всё перемешалось: мокрый асфальт, фары, красный витражный дракон, чужая рука на горле, и тонкий девичий почерк, повторяющий снова и снова: «Виноват не он. Но он знает». Я лежала в каморке Лианы Вейр, в чужом теле, которое болело так, словно за ночь не исцелилось, а только внимательнее составило список претензий. Рёбра ныли под повязкой, ожог на груди саднил глухо и упрямо, запястья пульсировали, стоило пошевелить пальцами, а голова была тяжёлой, будто внутрь неё залили холодный свинец. Но хуже боли было не это. Хуже было то, что я проснулась - и не удивилась.

Ночью, видимо, какая-то часть сознания всё же смирилась с невозможным. Не приняла, нет. Не поверила окончательно. Но перестала каждую минуту ждать, что стены каморки растворятся, что драконьи витражи сменятся белым потолком больничной палаты, что вместо тонких чужих пальцев я снова увижу свои собственные руки. Ничего не сменилось. Узкое окно под потолком оставалось серым от предрассветного света. На столе стояла лампа с обугленным фитилём, рядом лежал ученический знак Лианы и крошечный красный осколок стекла, найденный в волосах. Под матрасом, у самого бедра, ощущалась твёрдая прямоугольная тяжесть дневника. Я провела ладонью по простыне, нащупала его через тонкую ткань и на несколько секунд закрыла глаза. Он был настоящим. Всё было настоящим. А значит, придётся не сходить с ума, а действовать.

Для начала - стать похожей на человека, которого не так легко снова выставить на пол Главного зала. Это оказалось сложнее, чем звучало. Подняться с кровати я смогла только со второй попытки. Первую рёбра встретили таким резким протестом, что перед глазами сразу поплыли чёрные точки. Я выругалась шёпотом, осторожно села, переждала головокружение и только потом поставила ноги на холодный пол. Каморка за ночь выстыла окончательно, и босые ступни словно коснулись льда. В тазу оставалась вчерашняя вода; на поверхности плавала тонкая плёнка пыли. Я умылась, морщась от холода, сменила повязку на груди так аккуратно, как позволяли трясущиеся руки, и выбрала из сундука форму, которая выглядела менее жалко: тёмно-синяя юбка, застёгнутый до горла мундирчик младшего круга, белый воротник, который уже не был белоснежным, но хотя бы не хранил выжженную надпись. Ткань давила на ожог. Я стерпела. Сегодня слабость можно было показывать только дозированно, как наживку, но не как правду.

С волосами пришлось воевать дольше. Длинная тёмная коса Лианы за ночь окончательно превратилась в спутанную верёвку. Я расчёсывала её медленно, прядь за прядью, и каждый раз, когда гребень натыкался на узел, память тела подбрасывала мне чужие обрывки: Эвелина дёргает за косу в умывальной; Мира смеётся, называя Лиану «служаночьей куклой»; кто-то вплетает в волосы бумажку с нарисованным сердцем и подписью «собственность ректора»; Лиана стоит перед этим самым мутным зеркалом и пытается сделать причёску красивее, потому что сегодня у младшего круга общая лекция с Каэлем Арденном. Я остановилась, сжала гребень так, что костяшки побелели, и несколько раз глубоко вдохнула. Чужой стыд - странная вещь. Он живёт в теле даже тогда, когда разум уже не согласен. Он заставляет плечи сутулиться, пальцы торопиться, взгляд искать, куда бы опуститься. Но тело можно переучить. Медленно, больно, упрямо. Я заплела волосы в простую тугую косу и закрепила её лентой. Потом посмотрела в зеркало.

Оттуда на меня смотрела Лиана Вейр. Бледная, с синяком на скуле, с трещиной на губе, с тенями под глазами, которые не скрыл бы ни один воротник. Но уже не совсем та девочка, которую вчера выволокли на суд. Взгляд изменился. Даже в мутном стекле это было заметно. Раньше в этих глазах, если верить обрывкам памяти, жило постоянное ожидание разрешения: можно войти? можно говорить? можно существовать? Теперь там было другое. Не сила ещё. До силы было далеко. Скорее холодная внимательность человека, который оказался в доме убийцы и начал запоминать расположение дверей.

Я едва успела спрятать дневник глубже под матрас и переложить свой вчерашний список в подкладку формы, когда в дверь постучали. Не громко, но так, что сразу стало ясно: стучащий не спрашивает, можно ли войти, а лишь соблюдает минимальный ритуал перед вторжением. Я на мгновение замерла, потом подошла и открыла.

За дверью стоял мальчик-посыльный в форме младшей обслуги академии. Не Финн. Этот был старше, худощавый, с острым носом и настороженными глазами. Он держал в руках сложенный лист с чёрной печатью, на которой серебром поблёскивал дракон, свернувшийся вокруг клинка. Печать ректора. Даже не притронувшись к ней, я поняла это по тому, как тело Лианы отозвалось мгновенным испуганным толчком сердца. Бедная девочка. Её сердце всё ещё пыталось трепетать там, где моё уже собиралось скрежетать зубами.

- Кадетка Вейр? - спросил посыльный, хотя прекрасно знал, к кому пришёл.

- Допустим.

Он моргнул, не ожидая такого ответа, потом протянул лист.

- Его светлость ректор Арденн требует вашего присутствия в личном кабинете через четверть часа после первого учебного звона. Сопровождающий ожидает у лестницы.

Требует. Не приглашает, не вызывает, не просит явиться. Требует. В этом слове было всё местное устройство мира: наверху требуют, внизу являются. Я взяла лист. Печать была тёплой, будто её поставили недавно. На мгновение по пальцам пробежал слабый холодок, словно магия проверила, кому передано послание. Я развернула бумагу, но внутри оказалось всего несколько строк, написанных ровным, безукоризненно сдержанным почерком: «Кадетке Лиане Вейр. Явиться в кабинет ректора для личной беседы по делу о событиях в Северной башне. Опоздание будет расценено как отказ от сотрудничества. Каэль Арденн, ректор Академии драконьей крови». Ни приветствия. Ни обращения по званию, кроме сухого «кадетке». Ни лишнего слова. Почерк был красивый, но такой холодный, будто буквы вырезали тонким ножом.

Я медленно сложила лист.

- Ответ требуется?

Посыльный снова моргнул.

- Нет, кадетка. Вам велено явиться.

- Значит, ответ он получит лично.

Мальчик сглотнул, кивнул и поспешил уйти. Я закрыла дверь и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на чёрную печать в руке. Вот и началось. Я ожидала, что Каэль вызовет меня, но думала, что у меня будет хотя бы день. Осмотреть академию, прочитать устав, понять, кто такая Мира, найти способ связаться с лекаркой Лиор или тем темноволосым парнем из заднего ряда. Но ректор оказался не из тех, кто оставляет непонятные перемены без внимания. Вчера на полу Главного зала он увидел не ту Лиану, которую помнил. Сегодня хотел проверить, насколько глубока трещина.

Хорошо.

Проверим друг друга.

Я достала из-под матраса дневник и перечитала последнюю запись. Не всю - только последние слова. «Виноват не он. Но он знает». Потом снова спрятала его, накрыла одеялом, расправила кровать с прежней Лианиной аккуратностью и пошла к двери. Перед выходом остановилась, вернулась к столу, взяла ученический знак и приколола его к форме. Если уж мне предстоит идти в кабинет ректора как обвиняемой, лучше напомнить всем встречным: пока они не переписали устав под собственное удобство, я всё ещё кадетка академии. Пусть младшего круга. Пусть с приостановленным статусом. Пусть дочь служанки, ошибка, пятно и позорница. Но не бесхозная вещь, которую можно пинком загнать в любой угол.

Сопровождающий ждал у лестницы. Им оказался не служитель, а один из старших кадетов в тёмной форме с серебряным шнуром через плечо - вероятно, дежурный по крылу или помощник магистра. Он посмотрел на меня с выражением скучающей неприязни, будто ему поручили проводить дурно пахнущий свёрток. Лицо было смутно знакомым по чужой памяти: кажется, он однажды участвовал в проверке комнат и нашёл у Лианы письмо к ректору, которое потом почему-то оказалось на доске объявлений столовой. Имя снова не всплыло. Память Лианы хранила ярче не имена обидчиков, а их смех. Типично для затравленных людей: они запоминают не каждого палача, а сам механизм боли.

- Быстрее, Вейр, - сказал он. - Его светлость не любит ждать.

- А я не люблю падать с лестниц после сотрясения, - ответила я. - Придётся нам обоим потерпеть.

Он скривился.

- После вчерашнего решила, что стала важной?

- После вчерашнего я решила, что слишком многие здесь путают важность с происхождением.

- Осторожнее с языком.

- Непременно. Он мне ещё понадобится.

Старший кадет хотел что-то сказать, но, видимо, счёл ниже своего достоинства спорить с полумёртвой позорницей в боковом коридоре. Он развернулся и пошёл первым. Я последовала за ним, стараясь не показывать, что каждый быстрый шаг отдаётся в рёбра. Ученическое крыло уже проснулось. Из благородной галереи доносились голоса, хлопали двери, по лестницам спускались кадеты, пахнущие свежей формой, дорогим мылом и сытым раздражением тех, кто не привык видеть перед собой неприятные последствия собственных развлечений. Меня замечали. Конечно, замечали. Разговоры стихали на полуслове, потом возобновлялись шёпотом за спиной. Я ловила обрывки: «Она идёт к ректору», «Ещё не исключили?», «Говорят, лекарь нашла сонный состав», «Сама выпила, чтобы разжалобить», «Леди Роан в ярости», «Смотри, клейма почти нет», «Зато морда всё та же». В прежней жизни я бы назвала это травлей. Здесь это, вероятно, называлось воспитанием сословного достоинства.

На главной лестнице мы столкнулись с группой девушек в идеально подогнанных формах. Среди них была Мира - память выдала имя так резко, что я почти остановилась. Невысокая, тонкая, с мягким круглым лицом и большими тёмными глазами, которые могли бы казаться добрыми, если не знать, как именно они блестели, когда она нашёптывала Лиане: «Ну подумай, вдруг ректор правда хочет объясниться? Ты же мечтала о шансе». Мира выглядела не такой яркой, как Эвелина, не такой опасной внешне. Она была из тех, кто держится рядом с сильнейшими и подливает яд тихо, чтобы руки оставались чистыми. Увидев меня, она побледнела, но тут же сделала лицо участливым.

- Лиана, - сказала она тихо, почти печально. - Ты уже на ногах? Мы так волновались.

Её подруги застыли рядом, ожидая представления. Старший кадет впереди остановился, явно с удовольствием предоставляя им возможность задержать меня. Я посмотрела на Миру и ощутила, как внутри опять шевельнулась чужая память: надежда, благодарность, желание поверить, что хоть кто-то в этом ужасном месте говорит мягко не ради удара. Прежняя Лиана, кажется, считала Миру почти подругой. Или хотела считать. Иногда разница между этими двумя состояниями убивает.

- Правда? - спросила я. - Как трогательно. Особенно учитывая, что ты знала о письме раньше меня.

Участие исчезло с её лица не полностью, но на долю секунды маска сдвинулась. Этого хватило.

- Я… не понимаю, о чём ты.

- Вспомнишь. Память здесь, я смотрю, у всех избирательная.

- Лиана, ты после травмы. Может быть, тебе не стоит сейчас-

- Мне много чего не стоило, Мира. Например, слушать тех, кто слишком сладко шепчет у открытой ловушки.

Одна из девушек рядом с ней резко вдохнула. Мира опустила глаза, и любой посторонний решил бы, что я жестоко обидела бедную заботливую подругу. Но я смотрела достаточно внимательно, чтобы заметить её пальцы: они сжались на ремешке учебной сумки так сильно, что кожа побелела.

- Его светлость ждёт, - напомнил мой сопровождающий раздражённо.

- Разумеется, - сказала я и прошла мимо.

Спиной я чувствовала взгляд Миры. Не такой, как у Эвелины. Эвелина ненавидела открыто, гордо, с наслаждением породистой хищницы. Мира боялась. А страх, как правило, пахнет правдой сильнее ненависти.

Кабинет ректора находился в восточной башне, куда Лиана прежде, судя по памяти тела, заходила только один раз - и то не дальше приёмной, куда приносила отчёт после наказания. Дорога туда проходила через длинную галерею с портретами прежних ректоров. Мужчины и женщины в чёрных мундирах смотрели со стен так, будто каждый из них лично решал, достоин ли проходящий дышать академическим воздухом. Под портретами были выгравированы имена, даты, родовые девизы. Арденны встречались несколько раз: суровые лица с одинаковой линией скул и холодными глазами. Драконья кровь здесь была не метафорой, а административной печатью, фамильным оружием, правом входить в любые двери без стука.

Перед массивной дверью из тёмного дерева сидела секретарь - женщина средних лет в строгом сером платье, с серебряной цепочкой на шее и выражением лица, в котором служебное равнодушие достигло почти искусства. Она подняла глаза от бумаг.

- Кадетка Вейр доставлена, - сказал сопровождающий.

Доставлена. Как посылка, обвиняемая или раненое животное. Я отметила слово, но промолчала. Секретарь скользнула по мне взглядом, задержалась на синяке, на ученическом знаке, на воротнике, под которым скрывался ожог, и чуть заметно поджала губы. Не с жалостью. С оценкой повреждений, как у человека, привыкшего видеть последствия решений своего начальника.

- Его светлость распорядился впустить сразу, - сказала она.

Старший кадет явно хотел остаться или хотя бы услышать больше, но дверь уже открылась сама, без скрипа, почти бесшумно, и изнутри потянуло холодом, запахом бумаги, дыма и каменной пыли. Я вошла.

Кабинет Каэля Арденна был огромен. Не роскошен в привычном смысле - без мягких ковров, позолоченных безделушек и показного богатства, - но всё в нём говорило о власти куда громче золота. Высокие окна выходили на внутренний двор академии, где далеко внизу двигались крошечные фигурки кадетов. У одной стены стояли шкафы с книгами и свитками, закрытые стеклом и магическими серебряными замками. У другой висела карта империи, испещрённая красными и чёрными отметками. В камине горел почти белый огонь, не дававший тепла, а на мраморной полке над ним лежал длинный изогнутый клинок в ножнах. Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, такого старого, что оно казалось не мёртвым материалом, а спящим существом. На столе - стопки документов, чернильница, несколько каменных печатей, серебряный нож для писем, чаша с тёмной водой и круглый предмет, накрытый полупрозрачной тканью.

Ректор стоял у окна спиной ко мне.

Даже спиной он раздражающе умел занимать пространство. Не просто находиться в комнате, а делать её продолжением собственной воли. Чёрный мундир безупречен, волосы собраны на затылке кожаной лентой, руки заложены за спину. Сильные, спокойные руки. Прежняя Лиана, наверное, в этот момент едва дышала бы от восторга и ужаса. Я тоже дышала не слишком ровно, но по другим причинам. Передо мной стоял человек, о котором мёртвая девочка написала: «Он знает».

Дверь за моей спиной закрылась.

- Кадетка Вейр, - сказал Каэль, не оборачиваясь. - Вы опоздали на две минуты.

Я посмотрела на его спину, потом на часы - если этот сложный механизм с драконьей стрелкой на стене был часами. Очень хотелось сказать, что две минуты - неплохой результат для человека, которого вчера нашли без сознания. Но начинать с оправданий было бы подарком.

- Значит, у меня уже есть прогресс, ваша светлость. Вчера я опоздала к собственному допросу на целую бессознательность.

Он медленно повернулся.

Вблизи, без шума зала и толпы между нами, Каэль Арденн производил ещё более неприятное впечатление. Неприятное не потому, что был уродлив или груб, как раз наоборот. Его опасность была в собранности. Он выглядел человеком, который не делает лишних движений, не повышает голос, не тратит слов зря и потому кажется особенно жестоким, когда всё же решает ударить. В серых глазах не было вчерашнего публичного холода. Теперь там было что-то более внимательное, исследующее. Он смотрел на меня так, как лекарь смотрит на странную рану, а палач - на узел, который почему-то развязался сам.

- Ваш язык стал острее после травмы, - заметил он.

- Возможно, раньше мне слишком часто советовали держать его за зубами.

- И вы решили, что теперь настало время компенсировать упущенное?

- Я решила, что молчание плохо помогло Лиане Вейр.

Он не сразу ответил. Я поняла свою ошибку через долю секунды. Сказала «Лиане Вейр» не как «мне», а как кому-то третьему. Тонко, почти незаметно, но Каэль заметил. Конечно, заметил. Его взгляд чуть сузился.

- Интересная формулировка.

- После вчерашнего заседания у меня много интересных формулировок.

- Садитесь.

Он указал на кресло перед столом. Кресло было с высокой спинкой и выглядело удобным, но я не спешила радоваться. Власть часто предлагает стул не из заботы, а чтобы лучше видеть, как человек садится: уверенно, осторожно, с болью, с благодарностью, с покорностью. Я подошла и села медленно, не позволяя себе схватиться за рёбра. Получилось почти прилично. Почти. Каэль заметил и это. Проклятый внимательный дракон.

Он занял место за столом, но не сразу начал говорить. Несколько секунд просто смотрел. В тишине кабинета это было особенно тяжело. В Главном зале его взгляд был частью спектакля; здесь он становился инструментом. Он будто снимал слои: форма, синяк, усталость, дерзость, страх, чужая память под моей кожей. Я выдержала молчание. Не потому, что мне было легко. Потому что в прежней жизни я слишком часто видела, как люди с властью используют паузу, чтобы заставить собеседника заполнить её оправданиями. Нет уж. Хотите тишины - получайте тишину.

На столе под полупрозрачной тканью что-то едва заметно дрогнуло. Я перевела взгляд на предмет. Круглая пластина? Печать? Камень? Ткань скрывала детали, но от него исходило странное давление, как от закрытой двери, за которой горит пожар. Я тут же отвела глаза, не желая показывать лишнего интереса. Поздно. Ректор заметил.

- Вам любопытно?

- Мне многое любопытно, ваша светлость. Например, почему вчерашний приказ содержал обвинение без потерпевшего. Почему лекарский осмотр провели только после моего вопроса. Почему меня не оставили в лекарском крыле вопреки заключению магистра Лиор. Почему человек, которого все считают почти воплощением дисциплины, предупреждал меня не ходить в Северную башню, но не сделал ничего, чтобы я действительно туда не пошла.

Последнее я произнесла спокойно. Слишком спокойно. Но внутри всё напряглось. Вот он, первый настоящий ход. Я не знала, сколько можно раскрывать. Не знала, понял ли он, что я читала дневник. Но если Лиана оставила запись, значит, молчать о предупреждении было бессмысленно. Я должна была посмотреть, как он отреагирует.

Каэль не изменился в лице. Только пальцы его правой руки, лежащей на столе, на мгновение стали неподвижнее. Забавно, как иногда именно отсутствие движения выдаёт сильнее жеста.

- Ваша память, похоже, возвращается выборочно, - сказал он.

- Удобное объяснение, не правда ли? Всё, что мне невыгодно, можно списать на травму. Всё, что вам неудобно, - на выборочность.

- Я задал бы вам вопросы, если бы вы не начали с обвинений.

- Тогда задавайте. Я постараюсь не перебивать, пока вопросы будут отличаться от приговора.

Вчера в зале кто-то обязательно ахнул бы. Здесь ахать было некому. Только белый огонь в камине дрогнул, и на стене на миг шевельнулась тень, похожая на крыло.

- Что вы помните о вечере перед обнаружением в Северной башне? - спросил Каэль.

- Обрывки.

- Конкретнее.

- Письмо. Предложение прийти. Чей-то голос. Красный свет. Руку на горле. Боль. Дальше - Главный зал.

Он слушал неподвижно.

- Где письмо?

- Не знаю.

- Кто его передал?

- Не помню.

- Но помните, что письмо было?

- Помню, что оно было важно.

- Вы писали мне множество писем, кадетка Вейр.

Вот оно. Презрение прозвучало не грубо, даже не явно, но достаточно тонко, чтобы ударить туда, куда било и раньше. Каэль откинулся в кресле и посмотрел на меня так, будто хотел вернуть прежнюю Лиану на место одним напоминанием. Письма. Восторги. Глупая девочка. Фан-клуб. Жалкая попытка приблизиться. Он явно ожидал, что я покраснею, сожмусь, начну оправдываться или хотя бы отведу взгляд. Тело Лианы действительно попыталось сделать всё это сразу. К щекам прилило тепло, пальцы нервно дрогнули на коленях, внутри поднялась волна стыда, такая сильная, что на мгновение мне стало трудно дышать. Но стыд был не мой. А чужие долги я не собиралась оплачивать покорностью.

- И, насколько понимаю, ни на одно вы не ответили, - сказала я. - Значит, ваша светлость обладает редким опытом чтения нежелательной корреспонденции. Это должно помочь отличить письмо, которое вам написали, от письма, которое вами подписали.

Его взгляд стал холоднее.

- Вы намекаете, что кто-то подделал мою руку?

- Я не намекаю. Я пытаюсь понять, почему девушка, которую все считали достаточно глупой, чтобы боготворить вас на расстоянии, вдруг оказалась в закрытой башне после письма, похожего на ваше. Удобная схема, не находите? Все заранее готовы поверить, что она сама побежала. Все заранее смеются. Все заранее знают мотив. Девочка влюблена, девочка смешна, девочка виновата. Остаётся только подложить правильную бумагу.

- Вы говорите о себе в третьем лице снова.

На этот раз я не позволила себе дрогнуть.

- Я говорю о той Лиане, которую вы знали. Видимо, она сильно отличалась от человека, с которым вы сейчас разговариваете.

- Вот именно, - тихо сказал он.

Тишина стала плотнее.

Он поднялся из-за стола и медленно обошёл его, останавливаясь не слишком близко, но и не на безопасном расстоянии. Я осталась сидеть. Это было неудобно: он снова оказался выше, снова нависал, снова заставлял тело помнить свою прежнюю иерархию. Но если я встану слишком резко, это будет выглядеть как страх. Если не встану - как вызов. Выбор был прост. Я осталась в кресле и подняла на него глаза.

- Вчера в Главном зале, - сказал Каэль, - вы вели себя не так, как прежде.

- Люди меняются после попытки убийства.

- Вы не знаете, что это была попытка убийства.

- Я знаю, что очнулась с травмой головы, следами удерживающих чар и сдавленным горлом. В вашем мире это называется иначе? Академическая дискуссия?

- Осторожнее.

- Снова?

Он склонил голову набок.

- Вам нравится проверять границы.

- Нет. Просто вчера мне показали, что мои границы здесь никого не интересуют. Теперь я изучаю чужие.

В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее не на злость - на интерес. Нехороший, холодный, опасный интерес. Так, наверное, смотрят на редкую ядовитую змею, которая внезапно обнаружилась в ящике с учебными свитками: неприятно, но любопытно.

- Кто вы? - спросил он.

Вопрос был сказан почти лениво. Почти. Но я услышала, как под ним скрипнула настоящая сталь.

Сердце ударило сильнее. Вот оно. Не «что случилось», не «что вы помните», не «кто подложил письмо». Кто вы? Он не знал, конечно. Не мог знать. Но уже почувствовал несоответствие. Я сделала медленный вдох, позволила себе маленькую усталую улыбку.

- Забавный вопрос для человека, который вчера зачитывал приказ с моим именем.

- Имя - не ответ.

- Тогда уточните.

- Лиана Вейр, которую я видел прежде, была робкой, эмоциональной, склонной к фантазиям, болезненно зависимой от чужого мнения и совершенно неспособной сохранять самообладание под давлением. Она могла лгать из страха, могла плакать, могла совершить глупость, чтобы привлечь внимание. Но она не говорила как вы. Не смотрела как вы. Не строила вопросы так, чтобы загнать комиссию в процессуальную ловушку. И уж точно не называла собственное клеймение казнью до расследования.

Он перечислял безжалостно, словно вскрывал не характер, а учебный препарат. Я слушала, и вместе с раздражением во мне поднималась странная, горькая защита прежней Лианы. Да, она была робкой. Да, эмоциональной. Да, зависимой от чужого мнения. Но кто сделал её такой? Кто годами учил её, что любой шаг может стать поводом для смеха? Кто каждый день объяснял ей, что право на достоинство нужно заслужить, хотя у других оно шло в комплекте с фамилией? Он говорил о ней как о слабой по природе, но я уже читала её дневник. Лиана Вейр пришла в эту академию после смерти матери, одна, бедная, без рода, и всё равно пыталась учиться. Это не слабость. Это просто сила, которой никто не дал оружия.

- Как удобно вы её запомнили, - сказала я.

- Что?

- Робкая. Эмоциональная. Склонная к фантазиям. Зависимая от мнения. Очень полезный набор характеристик, если потом нужно объяснить, почему её словам нельзя верить.

Его лицо застыло.

- Вы обвиняете меня?

- Пока я пытаюсь понять, где кончается ваша невнимательность и начинается вина.

Белый огонь в камине резко взметнулся вверх. Я ощутила жар - впервые от этого мёртвого пламени. Каэль не двинулся, но воздух вокруг него потяжелел. Нечто драконье, хищное, древнее, спрятанное под безупречным мундиром, на миг приоткрыло глаз. Тело Лианы отреагировало ужасом. Мышцы сжались, дыхание сбилось, сердце забилось в горле. Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла и заставила себя не отводить взгляда.

- Вы плохо понимаете, с кем говорите, - сказал он.

- Вы повторяетесь, ваша светлость.

- А вы, кажется, забываете страх.

- Нет. Просто он перестал быть аргументом.

Он смотрел на меня долго. Непростительно долго. Так долго, что в обычной беседе это уже стало бы неприличным, но здесь приличия, как я понимала, существовали только для тех, кто мог ими ударить. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживался на глазах, на губе, на синяке у скулы, на воротнике, скрывающем ожог, потом снова возвращался к глазам. Он словно пытался увидеть сквозь них ту прежнюю девочку и не находил. Или находил, но рядом с чем-то ещё. Я почувствовала себя не человеком, а закрытой книгой, которую он собирается вскрыть ножом, если не сможет подобрать ключ.

- Что произошло в Северной башне? - спросил он наконец.

- Вы действительно спрашиваете меня? Или проверяете, насколько мои обрывки совпадают с тем, что вы уже знаете?

- Отвечайте.

- Не помню.

- Не верю.

- Ваше право. Но неверие не создаёт воспоминаний.

- Кадетка Вейр.

- Ваша светлость.

Он резко отвернулся и прошёл к столу. На этот раз раздражение стало явным. Не бурным, не крикливым, но в движении плеч, в том, как он взял со стола серебряный нож для писем и тут же положил обратно, было достаточно человеческого, чтобы я поняла: лёд не абсолютен. Хорошо. Люди, которые умеют злиться, делают ошибки. Люди, которые делают ошибки, оставляют следы.

- Ваша вчерашняя выходка в зале осложнила расследование, - сказал он.

- Правда? А мне показалось, что она его начала.

- Вы вынудили комиссию оправдываться перед студентами.

- Комиссия сама вынесла предварительный приговор перед студентами. Я только испортила хоровое исполнение.

- Вы не понимаете, какие силы затронуты.

- Тогда объясните.

Он обернулся.

- Вам?

В одном слове было столько холодного сомнения, что прежняя Лиана наверняка умерла бы на месте второй раз. Мне тоже стало неприятно. Но именно неприятно, не смертельно.

- Да, мне. Удивительно, понимаю. Обычно низшие должны просто терпеливо ждать, пока высокие силы решат, кто из них случайно выжил. Но раз речь идёт о моём теле, моей репутации и, возможно, моей смерти, я претендую хотя бы на краткую справку.

- Ваше тело? - снова подхватил он.

Я едва не выругалась. Опять. Слишком современно, слишком лично, слишком не по-местному. Лиана, возможно, сказала бы «моя честь» или «моё имя». Я сказала «моё тело» - как человек из мира, где границы тела всё же считаются личными, даже если их постоянно нарушают. Каэль уловил и это. Его подозрение теперь уже не было тенью. Оно сидело между нами третьим собеседником.

- Да, ваше светлость, моё тело, - сказала я, решив не отступать. - То самое, которое вчера почему-то сочли менее важным, чем репутацию академии.

- Вы стали очень смелой.

- Нет. Просто после того, как тебя публично называют позором, пространство для ухудшения репутации резко сокращается.

Впервые он почти улыбнулся. Не тепло. Не одобрительно. Скорее с мрачной иронией человека, который не хотел признавать удачный удар, но услышал его. Потом взгляд снова стал ледяным.

- Вы получите ответы, когда я сочту это безопасным.

- Для кого?

- Для всех.

- Великолепное слово. В него так удобно прятать конкретных виновных.

- Вы не в положении требовать.

- Вы правы. Я в положении подозревать.

Он опёрся ладонями о стол и наклонился чуть вперёд.

- Тогда подозревайте молча.

- Уже пробовала. Закончилось клеймом.

Снова пауза. На этот раз в ней было что-то почти электрическое. Мы смотрели друг на друга через стол, и я вдруг поняла, почему Лиана могла в него влюбиться. Не в настоящего Каэля, нет. Настоящий Каэль был слишком опасен, слишком холоден, слишком привычен к власти. Но в нём было то, что для одинокого, затравленного человека легко принять за спасение: абсолютная уверенность. Он выглядел так, будто знает ответы, держит мир под контролем и может одним приказом остановить хаос. Беда только в том, что такие люди часто останавливают не хаос, а тех, кто кричит из-под обломков.

И всё же, пока мы молчали, на столе что-то изменилось.

Сначала я решила, что это игра света от камина. Под полупрозрачной тканью вспыхнула тонкая красная нить. Потом вторая. Третья. Они расходились по кругу, как трещины в угле, внутри которого просыпается жар. Каэль заметил это мгновенно. Его лицо изменилось сильнее, чем за весь разговор. Не испуг - нет, он слишком хорошо владел собой. Но резкая, предельная настороженность. Он выпрямился, шагнул к предмету и сдёрнул ткань.

Под ней лежала печать.

Не обычная, не такая, какой скрепляют письма. Это был плоский диск из тёмного камня размером с ладонь, оправленный в старое серебро. В центре - дракон, свернувшийся кольцом вокруг капли крови. Камень был почти чёрным, но теперь по нему расходилось алое сияние, всё ярче и ярче, будто внутри просыпалась живая жилка. По краю вспыхивали символы. Я не знала их, но тело Лианы отреагировало странно: не страхом, а тянущим, почти болезненным откликом где-то под грудиной. Ожог на груди внезапно загорелся не снаружи, а изнутри. Я невольно прижала руку к воротнику.

Каэль резко посмотрел на меня.

- Не двигайтесь.

- Я и не собиралась танцевать.

- Молчите.

Вот теперь в его голосе был приказ без всякой светской полировки. Дракон приказал - мир должен замереть. Я замолчала, но не потому, что подчинилась, а потому что печать на столе вспыхнула сильнее, и мне стало трудно вдохнуть. Серебряная оправа задрожала. В кабинете запахло грозой и горячим железом. Белый огонь в камине погас, словно его задушили, и вся комната погрузилась в полумрак, освещённый только алым светом печати.

- Что это? - спросила я, несмотря на приказ.

Каэль не ответил. Он смотрел то на печать, то на меня, и впервые я увидела на его лице не превосходство, не презрение, не раздражение, а что-то похожее на невозможность. Будто реальность перед ним сделала ход, которого он не предусмотрел.

- Когда вы проходили проверку крови? - спросил он.

- Понятия не имею. До моего поступления, очевидно.

- Не играйте.

- Я не играю. У меня провалы в памяти, помните? Вы сами только что были ими недовольны.

Он резко обошёл стол и оказался рядом так быстро, что я не успела даже отпрянуть. Его пальцы схватили моё левое запястье. Не больно, но крепко. Тело Лианы вздрогнуло от старой памяти удерживающих чар, и моя свободная рука почти автоматически дёрнулась, чтобы ударить его по лицу. Я остановила её в последний момент. Каэль заметил и это. Конечно.

- Отпустите, - сказала я тихо.

- Тихо.

- Я сказала, отпустите.

Печать вспыхнула ещё ярче.

Красный свет разлился по столу, по его руке на моём запястье, по серебряным пуговицам мундира, по моему ученическому знаку. Символы на диске закрутились, и вдруг из центра поднялась тонкая огненная линия - не пламя, а свет, принявший форму драконьей шеи. Маленькая алая голова раскрыла пасть в беззвучном рыке и повернулась ко мне.

Каэль выругался. Коротко, тихо, явно не для ушей воспитанных кадеток.

- Что происходит? - спросила я уже без язвительности.

Он отпустил моё запястье, будто обжёгся, хотя это я должна была быть обожжённой. Потом схватил со стола серебряный нож и полоснул им по собственной ладони. Я резко вдохнула. Кровь выступила тёмной линией, почти чёрной в алом свете. Он прижал ладонь к печати, произнёс несколько слов на языке, которого я не знала, но от которого у меня заломило зубы. Печать дрогнула, словно сопротивляясь, потом её сияние стало ровнее, глубже, но не погасло. Маленький световой дракон исчез, однако символы по краю продолжали гореть.

Каэль медленно поднял взгляд на меня.

- Эта печать, - сказал он, и голос его впервые был лишён привычной безупречной гладкости, - не реагирует на кадетов младшего круга.

- Поздравляю. Кажется, она невоспитанная.

- Она не реагирует на полукровок без подтверждённого дома.

- Передайте ей моё неодобрение.

- Она реагирует только на кровь великих домов.

На этот раз ответ застрял у меня в горле.

Великих домов.

Я вспомнила запись из дневника: чаша вспыхнула. Магистр побледнел. «Не может быть». Потом учебный знак: проверка крови подтверждена. Потом пометки в тетради: «Почему нет упоминания о доме Морвэйн?» Потом странный интерес, ненависть, попытка уничтожить Лиану не просто как глупую девочку, а как что-то неудобное. Печать продолжала светиться, и внутри меня что-то отвечало ей слабой, болезненной пульсацией.

- Возможно, ваша печать испорчена, - сказала я.

Каэль смотрел на меня так, будто я предложила обвинить солнце в неправильном восходе.

- Ей восемьсот лет.

- В таком возрасте у любого предмета могут начаться странности.

- Она была создана первым архимагом академии и привязана к крови домов-основателей.

- Всё ещё не гарантия хорошего технического состояния.

- Технического? - переспросил он резко.

Вот опять. Слово не из этого мира. Я мысленно выругалась и пожала плечами.

- Рабочего. Магического. Как вам угодно.

Он не отпустил эту мелочь. Я видела, что не отпустил. Просто сейчас печать была важнее.

- Подойдите к столу.

- Нет.

Он моргнул. Кажется, отказы здесь звучали нечасто.

- Это не просьба.

- А это не согласие. Вчера на моём теле нашли следы удерживающих чар и сонного состава. Сегодня в вашем кабинете проснулась древняя штука, которая, по вашим словам, реагирует на великую кровь. Вы хотите, чтобы я подошла ближе, не объяснив ни риска, ни цели. Я воздержусь.

- Вы понимаете, что ваш отказ может быть расценён как сокрытие важной информации?

- У меня провалы в памяти. Мне нечего скрывать, кроме раздражения, но с ним я, как видите, справляюсь плохо.

- Лиана.

Он впервые произнёс имя без «кадетка Вейр». И вот это оказалось неожиданно. Не нежно, не ласково, но иначе. Имя прозвучало как ключ, которым он пробовал открыть старую дверь. Тело отозвалось мгновенно: сердце дрогнуло, в груди поднялась чужая боль, почти надежда. Я ненавидела это. Ненавидела, что одна интонация мужчины, который вчера зачитывал мой приговор, может заставить чужое сердце искать в нём спасение.

- Не надо, - сказала я.

- Что?

- Не произносите это так, будто имеете право.

Он замолчал.

Я поднялась из кресла. Медленно, потому что резкий подъём всё ещё мог закончиться падением, но всё-таки поднялась. Теперь мы стояли друг напротив друга: он у стола, за которым горела древняя печать, я - в шаге от кресла, бледная, избитая, в старой форме младшего круга. Между нами было слишком много вещей, которых я не понимала: кровь, магия, власть, чужая влюблённость, мёртвый дневник под матрасом, последняя фраза Лианы. Но одно я понимала прекрасно. Если сейчас я позволю ему снова превратить меня в объект исследования, в тело с неправильной кровью, в проблему академии, то всё начнётся сначала. Только вместо «позорницы» появится новая табличка: «опасная», «ценная», «подлежащая изоляции».

- Вы хотите знать, почему печать вспыхнула, - сказала я. - Я тоже. Вы хотите знать, что произошло со мной в Северной башне. Я тоже. Вы подозреваете, что я не та Лиана Вейр, которую вы привыкли презирать. Что ж, возможно, вы наконец начали видеть дальше собственных выводов. Но если вы думаете, что после вчерашнего я добровольно позволю вам закрыть меня в очередной комнате, надеть очередной браслет и решать, сколько правды мне можно услышать, вы ошибаетесь.

- Вы ничего не сможете сделать без моей защиты.

- Это угроза или предложение?

- Это факт.

- Факты тоже бывают удобными.

Он шагнул ближе. Алый свет печати лег на его лицо, подчёркивая резкую линию скул и тень под глазами. В этот момент он выглядел не просто ректором, не просто мужчиной в чёрном мундире, а частью того самого старого мира, который построил эту академию на крови, уставах и молчании. И всё же в его взгляде было не только желание контролировать. Там был страх. Скрытый, глубоко запрятанный, но настоящий. Не за меня, скорее всего. За то, что моё существование могло развязать нечто, что он годами удерживал.

- Если Совет крови узнает, что печать отозвалась на вас, - сказал он тихо, - вчерашнее клеймо покажется вам детской шалостью.

- Тогда не сообщайте Совету.

- Вы доверяете мне?

- Нет.

Он усмехнулся краем губ. Жёстко, без радости.

- Разумно.

- Но Лиана вам доверяла.

Удар попал. Наконец-то по-настоящему. Он не изменился лицом, но вокруг него будто на миг погас воздух. Я видела это. И он понял, что я видела.

- Не используйте то, чего не понимаете, - сказал он.

- Я понимаю достаточно. Она верила, что вы не виноваты. Но написала, что вы знаете.

Теперь уже он перестал дышать. На секунду. На одну крошечную, почти незаметную секунду. Потом медленно спросил:

- Где вы это прочли?

Вопрос был не «о чём вы». Не «кто вам сказал». Где. Значит, он понял: запись существует. Значит, он не удивлён самой мысли. В груди у меня холодно и торжествующе щёлкнул замок.

- Значит, правда, - сказала я.

- Где?

- В месте, куда вы не успели отправить магистра Орна с описью имущества.

- Лиана.

- Снова не надо.

Он сделал ещё шаг, но я подняла руку. Не магически. Просто ладонь между нами. Стоп. Жест из другого мира, но понятный в любом.

- Если дневник исчезнет, я пойму, кто испугался написанного. Если со мной что-нибудь случится, я заранее позабочусь, чтобы несколько человек узнали, где искать ответы.

Это была ложь. Конечно, я ещё не успела ничего позаботиться. Но хорошие блефы строятся не на силе, а на правдоподобии. Я уже показала ему, что умею думать иначе, чем прежняя Лиана. Пусть решит, что я успела больше, чем могла физически.

Каэль смотрел на меня, и в его глазах впервые не было презрения. Вообще. Там была злость, настороженность, расчёт, что-то тёмное и почти болезненное, но не презрение. Вчера он видел на полу девочку, которую считал жалкой. Сегодня перед ним стояла проблема. Проблемы уважают больше, чем жертв. Не любят - но считаются.

Печать на столе внезапно вспыхнула ещё раз, короче, ярче. Я вздрогнула, потому что в груди ответило тем же - горячим, острым толчком. Каэль резко обернулся, накрыл диск окровавленной ладонью и произнёс новое заклинание. На этот раз символы начали гаснуть один за другим, неохотно, будто уходили под воду. Когда погас последний, в кабинете стало темнее и холоднее. Белый огонь в камине сам собой разгорелся снова.

Несколько секунд мы оба молчали.

- Вы никому не скажете о печати, - произнёс он наконец.

- А вы никому не скажете о дневнике.

- Вы ставите мне условия?

- Называйте это обменом временным здравомыслием.

- Вы не представляете, насколько опасно то, что сейчас произошло.

- Тогда, возможно, стоило начать беседу не с напоминания о моих письмах.

Он устало провёл пальцами по переносице. Это движение было таким человеческим, что почти раздражало. Я не хотела видеть в нём человека. Человек сложнее врага. Человек заставляет учитывать мотивы, вину, страх, старые ошибки. А мне сейчас был нужен враг с ясными очертаниями. Но Каэль Арденн, похоже, не собирался быть удобным.

- Вы останетесь под наблюдением, - сказал он.

- Нет.

- Да.

- Если вы попытаетесь приставить ко мне стражу, вся академия узнает, что после визита к ректору позорницу начали охранять. Эвелина сделает выводы. Мира испугается и спрячется глубже. Тот, кто подделал письмо, поймёт, что я важнее, чем казалась. И если Совет крови так опасен, как вы говорите, слух дойдёт до него быстрее, чем вы успеете придумать новое слово для моей изоляции.

Он смотрел на меня пристально.

- Продолжайте.

- Мне нужно вернуться к обычной жизни настолько, насколько это возможно. Пусть они думают, что я ранена, зла, но всё ещё слаба. Пусть считают, что вчера я просто сорвалась от боли. Вы официально продолжаете расследование, но не показываете повышенного интереса ко мне. Не трогаете мои вещи. Не забираете дневник. Не надеваете браслеты. Не запираете.

- А взамен?

- Я сообщу вам, если вспомню что-то действительно важное о Северной башне.

- Вы можете солгать.

- Вы тоже. Мы уже на равных в этом смысле.

- Не на равных, кадетка Вейр.

Он произнёс титул нарочно, возвращая дистанцию. Я чуть улыбнулась.

- Разумеется. У вас кабинет больше.

Вопреки всему, он тихо усмехнулся. Один короткий звук, почти неверящий. И тут же снова стал серьёзен.

- Вы забываете одну вещь. Если печать отозвалась на вас, обычная жизнь закончилась.

- Моя обычная жизнь закончилась, когда я очнулась на каменном полу под словом «позор». Всё остальное - уточнения.

Он отошёл к окну и посмотрел вниз, во двор. На его ладони всё ещё была кровь от пореза. Он, казалось, не замечал. Несколько капель упали на пол, тёмные, почти чёрные на светлом камне. Я поймала себя на странной мысли: кровь великих домов выглядит так же неприлично телесно, как любая другая, когда вытекает наружу. Может быть, в этом и была главная тайна их мира, которую все старательно прятали под гербами.

- Вы будете посещать занятия, - сказал он после долгой паузы. - Формально ваше отстранение изменят на частичное. Ритуальные залы и архив старшего круга останутся закрыты. Тренировки - только с разрешения лекаря. Магистр Лиор продолжит осмотры. Это даст основание следить за вашим состоянием без лишнего шума.

- Как великодушно.

- Не испытывайте моё терпение.

- Я уже поняла, оно у вас древнее, но не бесконечное.

- Сегодня после обеда вы явитесь к магистру Лиор. Завтра - на занятия младшего круга. Вечером я жду от вас письменное изложение всего, что вы вспомните о письме, Мире, Эвелине и Северной башне.

- Вы забыли добавить «пожалуйста».

- Я не прошу.

- А я могу забыть некоторые детали. После травмы такое бывает.

Он медленно повернул голову. Серые глаза встретились с моими.

- Пожалуйста, кадетка Вейр, предоставьте письменное изложение воспоминаний, если желаете, чтобы я не начал официальный обыск вашей комнаты в поисках дневника, который вы так неосмотрительно упомянули.

Я посмотрела на него, потом почти искренне вздохнула.

- Вот видите. У вас получается вежливость. Немного угрожающе, но для начала неплохо.

- Вон, - сказал он.

Слово было тихим, но очень убедительным.

Я решила, что на сегодня, пожалуй, достаточно побед, поражений и взаимных оскорблений. Слегка наклонила голову - не поклон, скорее обозначение того, что я услышала приказ, но не признала его священным, - и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, я остановилась. Не обернулась сразу. Сначала подумала, стоит ли. Потом всё же решила, что стоит.

- Ваша светлость.

- Что ещё?

Я повернулась.

- Вы вчера сказали, что я плохо понимаю своё положение. Возможно. Но и вы плохо понимаете моё.

- И какое же оно?

Я посмотрела на него через полутёмный кабинет, на древнюю печать, снова накрытую тканью, на белый огонь, на тёмную кровь у его ладони.

- Мне нечего терять из того, чем вы привыкли управлять.

Он молчал.

Я открыла дверь и вышла.

Секретарь подняла глаза от бумаг. Старший кадет-сопровождающий стоял у стены и явно пытался понять по моему лицу, унизили меня внутри или нет. Я позволила себе выглядеть усталой, больной и раздражённой - всё это было правдой, а правда всегда убедительнее маски. Но внутри, под рёбрами, где ещё несколько минут назад печать отозвалась алым толчком, разгоралось другое чувство. Не уверенность. До неё было далеко. Не торжество. Я всё ещё была слабой, чужой, избитой девочкой среди хищников. Но теперь у меня появилось нечто большее, чем дневник и подозрение.

Древняя печать, созданная для великих домов, узнала кровь Лианы Вейр.

И Каэль Арденн испугался.

Это стоило запомнить.

По дороге обратно коридоры академии казались уже не просто враждебными. Они стали картой будущей войны. Где-то за этими стенами была Северная башня. Где-то ходила Мира, знавшая о письме. Где-то скрежетала зубами Эвелина Роан. Где-то в документах магистра Орна пряталась ложь, слишком аккуратная, чтобы быть случайной. И теперь где-то в кабинете ректора под тканью лежала печать, которая своим алым светом перечеркнула главное основание их презрения: Лиана Вейр не была просто дочерью служанки.

И если они ненавидели её раньше, не зная правды, то что же сделают, когда узнают?

Я шла медленно, держась прямо настолько, насколько позволяли рёбра, и впервые с момента пробуждения почувствовала не только угрозу, но и направление. Мне не нужно было сразу побеждать всех. Пока достаточно было выжить, вспомнить, собрать улики, заставить врагов нервничать и понять, почему кровь мёртвой позорницы зажгла ректорскую печать.

А ещё - почему сам ректор смотрел на меня слишком долго.

Не как на прежнюю Лиану.

Не как на виновную.

И даже не как на жертву.

А как на дверь, которая внезапно открылась там, где, по его твёрдому убеждению, много лет была глухая стена.

Глава 4. Девочки из золотого крыла

К занятиям меня вернули так быстро, будто академия боялась оставить меня одну достаточно надолго, чтобы я успела окончательно прийти в себя. Формально это называлось «частичное восстановление учебного допуска под лекарским наблюдением». На деле - меня снова выпустили в общий поток, но с невидимой верёвкой на шее: ритуальные залы закрыты, старший архив закрыт, тренировки ограничены, библиотечные запросы только через магистра, любые перемещения после вечернего звона - под запретом. Если бы Каэль Арденн хотел спрятать свой интерес ко мне, он выбрал неплохую ширму: все решили, что позорницу просто вернули на место, чтобы она не воображала себя жертвой большого заговора и не портила воздух лекарскому крылу. Только я знала, что за этим стояло не милосердие и не торжество справедливости, а вспыхнувшая на его столе древняя драконья печать. И это знание теперь жило во мне отдельным алым угольком, спрятанным глубоко под рёбрами. Оно грело не теплом, а опасностью.

Утро началось с осмотра у магистра Лиор, которая встретила меня в лекарском крыле с выражением человека, заранее недовольного всеми будущими решениями начальства. Она сняла повязку, проверила ожог на груди, щёлкнула языком, когда увидела, что форма натёрла воспалённый край клейма, и велела хотя бы сутки не попадать в новые неприятности. Я чуть не рассмеялась, но вовремя вспомнила о треснувшей губе. В этом месте «не попадать в неприятности» звучало примерно как «не дышать в присутствии тех, кому не нравится ваше дыхание». Лиор напоила меня ещё одной горькой настойкой, от которой язык на несколько минут онемел, а мысли стали слишком ясными, почти звенящими. Следы от браслетов на запястьях она смазала густой зелёной мазью и велела закрыть манжетами, если не хочу провоцировать шёпот. Я поблагодарила её, а про себя отметила: шёпот уже поздно было провоцировать. Он давно стал моей тенью.

Первым занятием значилась «История драконьих домов Империи». Удобно. После ночи с дневником Лианы и разговора с ректором любая официальная история казалась мне не наукой, а тщательно вычищенным местом преступления. Аудитория находилась в среднем учебном крыле, куда вели широкие лестницы и коридоры, украшенные гербами. По мере того как я приближалась, воздух становился всё более густым от чужих голосов. Академия жила своей обычной жизнью, и моё возвращение в неё было похоже на появление пятна на парадной скатерти. На меня смотрели. Откровенно, тайком, с насмешкой, с раздражением, с осторожным любопытством. Вчера я была зрелищем. Сегодня стала слухом, который ходит сам. У слухов, как выяснилось, есть тело, лицо и расписание занятий.

Когда я вошла в аудиторию, разговоры стихли не сразу, а волной - от ближайших рядов к дальним. Просторный зал с полукруглыми скамьями, высоким окном за кафедрой и огромной настенной картой империи, где земли великих домов были обозначены разными оттенками красного, золота, синего и чёрного. Места распределялись неофициально, но жёстче любого приказа. Верхние ряды занимали кадеты старших и богатых домов; средние - те, кто имел хорошее происхождение, но не достаточное для наглости; нижние, ближе к кафедре и подальше от удобного обзора, доставались таким, как Лиана, то есть тем, кого академия формально пустила внутрь, но не собиралась делать равными. Прежняя Лиана, память подсказала, всегда садилась в самый край нижнего ряда, у прохода, чтобы можно было быстро выйти, если кто-то подложит на сиденье заклятую иглу, прольёт чернила или швырнёт записку с очередной мерзостью. Я подошла именно туда, но садиться не стала сразу. Сначала посмотрела на скамью.

На ней лежал маленький букетик увядших белых цветов, перевязанный чёрной лентой. Похоронный. К нему была прикреплена записка: «По невинности, умершей вчера». Несколько девушек в верхнем ряду тихо прыснули. Я взяла букет, развернула записку, прочитала ещё раз и подняла глаза. В третьем ряду сидела Мира. Лицо у неё было мягкое, невинное, почти испуганное, будто она сама только что увидела этот букет и не понимала, кто мог быть настолько жесток. Рядом, чуть выше, устроилась Эвелина Роан - сияющая, безупречная, в форме с алыми вставками и золотым родовым знаком на рукаве. Она не смеялась. Ей это было не нужно. Она просто смотрела, ожидая, что я сделаю: покраснею, выброшу букет, расплачусь, начну оправдываться или, что было бы ещё вкуснее, сорвусь на крик.

Я опустила букет в чернильницу на столе перед собой.

- Спасибо, - сказала я достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды. - Цветы пригодятся. В этой аудитории действительно чем-то пахнет.

Смех не раздался. Слишком неожиданно. Люди ещё не поняли, можно ли смеяться, если шутка направлена не в ту сторону. Я села, открыла тетрадь и постаралась выглядеть так, будто кладбищенские букеты на учебных местах - обычное дело. Внутри же у меня дрожали не руки даже, а что-то глубже. Не от страха. От постоянного усилия держать тело Лианы под своим голосом. Оно помнило, что в таких случаях нужно съёжиться. Я каждый раз заставляла его расправляться заново. Это утомляло сильнее, чем боль в рёбрах.

Магистр истории, полный мужчина с серебряной бородкой и мелкими усталыми глазами, вошёл через боковую дверь ровно с ударом учебного звона. Его звали магистр Тервин, и память Лианы относилась к нему осторожно: не злой, но трусливый; не травит, но не защищает; читает лекции так, будто каждый факт заранее согласован с теми, кто платит за стены. Он бросил на меня один быстрый взгляд, заметил букет в чернильнице, сделал вид, что ничего не увидел, и начал занятие. Тема оказалась почти издевательски подходящей: «Сословное равновесие драконьей империи после подавления южных мятежей». Магистр говорил о древних домах, чистоте линий, ответственности крови и необходимости сохранять порядок, при котором сильные защищают слабых, а слабые служат стабильности общего мира. В верхних рядах слушали скучающе; им с детства рассказывали то же самое другими словами. Я записывала. Не потому, что верила, а потому, что ложь, произнесённая официальным языком, иногда выдаёт себя лучше признаний.

Дом Роан, если верить карте, владел юго-восточными провинциями и считался алым домом боевой крови. Символ - дракон с раскрытой пастью над копьём. Семья Эвелины. Военные, финансисты, поставщики оружия, попечители академии. Дом Арденн, род Каэля, стоял отдельно: северная ветвь, ледяная кровь, служение короне, надзор за академическими печатями. При упоминании Арденнов прежняя Лиана внутри меня привычно напряглась, но я подавила это. Интереснее было другое: в длинном списке великих домов не прозвучало ни одного Морвэйна. Ни в разделе мятежей, ни в разделе исчезнувших линий, ни в разделе запрещённых браков. Будто такого дома никогда не было. А ведь в дневнике Лианы это имя было обведено вопросами.

Я подняла руку.

В аудитории это произвело эффект почти неприличного жеста. Магистр Тервин запнулся на середине фразы. Несколько человек обернулись. Эвелина слегка приподняла бровь, будто моё участие в учебном процессе было ещё одной формой наглости.

- Да, кадетка Вейр? - осторожно спросил магистр.

- В списке домов-основателей, который мы проходили на прошлом месяце, упоминалось семь кровных ветвей, но на карте отмечены только шесть. Седьмая была утрачена или вычеркнута из курса?

Тишина стала очень аккуратной.

Магистр Тервин посмотрел на карту, потом на меня, потом почему-то на верхние ряды, словно искал там разрешения отвечать. Эвелина больше не улыбалась. Мира опустила глаза в тетрадь. Селеста - вот она была рядом с Эвелиной, высокая девушка с холодной красотой статуи, чёрными волосами и губами, слишком яркими для учебного утра, - медленно повернула ко мне лицо. Память Лианы отозвалась болезненным уколом: Селеста Варн. Не самая громкая, но самая жестокая. Если Эвелина ломала открыто, а Мира шептала, то Селеста любила красоту разрушения. Она умела улыбаться так, что человек сам начинал чувствовать себя уродливым.

- Вопрос не относится к сегодняшней теме, - сказал магистр Тервин.

- Но относится к карте.

- Кадетка Вейр, после вашего… состояния вам лучше сосредоточиться на базовом материале.

Верхние ряды ожили тихим смешком. Я наклонила голову и записала в тетрадь: «Седьмая ветвь - не обсуждать публично. Тервин боится». Потом подняла глаза и мягко сказала:

- Разумеется, магистр. Базовый материал всегда удобнее, когда в нём нечего уточнять.

Он сделал вид, что не услышал. Лекция продолжилась. Но теперь я чувствовала на себе уже не один взгляд, а несколько. Эвелина смотрела как хозяйка, обнаружившая, что служанка роется в закрытом шкафу. Мира - как человек, который пытается вспомнить, сколько именно она успела выболтать прежней Лиане. Селеста - с холодным удовольствием. Для неё я, кажется, становилась интереснее. А это было плохо. Хищник, которому скучно, опасен; хищник, которому интересно, опасен вдвойне.

После истории была теория родовой магии, потом сухая грамматика древнеимперского языка, где я спасалась только тем, что тело Лианы помнило склонения лучше меня. К середине дня голова раскалывалась, но я упрямо сидела, писала, отвечала, где могла, и молчала, где незнание могло выдать слишком многое. Несколько раз мне подбрасывали записки. Первую я не стала разворачивать, просто положила под чернильницу. Вторую раскрыла: «После вчерашнего решила стать умной?» Я написала внизу: «Нет, просто рядом с вами контраст заметнее», - и отправила обратно по ряду. Через минуту где-то сверху раздалось сдавленное фырканье, потом злое шипение. Третья записка оказалась пустой, но стоило коснуться бумаги, как по пальцам пробежала мелкая искра. Детская магическая пакость, неопасная, но неприятная. Я не вздрогнула. Просто аккуратно сложила лист и сунула в карман. Улики - вещь полезная, даже если выглядят как мусор.

К обеду слухи обо мне успели сменить форму несколько раз. В столовой я услышала, что меня вернули по личному приказу ректора; что я шантажирую магистра Орна; что лекарь нашла на мне следы не нападения, а неудачного приворота; что я теперь притворяюсь потерявшей память, чтобы избежать исключения; что Каэль Арденн разговаривал со мной наедине почти полчаса. Последний слух особенно оживил женскую часть академии. Ректор, видимо, был здесь не просто начальником, а местной религией, к которой разрешалось испытывать благоговейное влечение, пока оно не выходило за рамки сословной приличности. Прежняя Лиана нарушила не столько мораль, сколько монополию: низкая девочка посмела желать того, что высокие считали возможным желать только красиво, издалека и между собой.

Я села за самый край длинного стола младшего круга и попыталась есть. Похлёбка была горячей, серой и почти безвкусной, но тело приняло её с такой благодарностью, что стало ясно: вчера я почти ничего не ела. За соседними местами быстро образовалась пустота. Никто не хотел сидеть рядом с позорницей, особенно теперь, когда она перестала вести себя предсказуемо. Только худой темноволосый парень, которого я заметила ещё в Главном зале, прошёл мимо с подносом, замедлился, словно хотел сесть, но потом встретился взглядом с кем-то за моей спиной и пошёл дальше. Я не обернулась. Не стоило показывать, что заметила. В этом месте даже сочувствие могло стать поводом для наказания.

После обеда я снова должна была показаться магистру Лиор, но до этого стояла в расписании тренировка по общей выносливости. Не боевая магия, не поединки, а обычная физическая муштра на нижнем дворе. Лиор наверняка запретила бы, но разрешение было сформулировано хитро: «учебное присутствие без активной нагрузки». То есть я должна была явиться, стоять в стороне, наблюдать и не падать. Звучало почти безопасно. Именно поэтому я сразу насторожилась.

Нижний тренировочный двор был широким прямоугольником между двумя крыльями академии. С одной стороны - каменная лестница к оружейным залам, с другой - арка, ведущая к конюшням и летним площадкам. На стенах висели тренировочные щиты, манекены, кольца для лазания, деревянные шесты и тяжёлые цепи с грузами. Под ногами - утоптанный песок, местами потемневший от старых следов магического огня. Зимний воздух был колючим, и от дыхания кадетов поднимался пар. Тренировку вёл широкоплечий магистр с коротко стриженными седыми волосами - мастер Гравен. Его память Лианы помнила как человека прямого и грубого, но не обязательно злого. Он оценил мою бледность, повязку под воротником и сказал:

- Вейр, сегодня смотришь. Упадёшь - сама поползёшь к лекарю, я не нянька.

- Учту, магистр.

Он хмыкнул, будто не ожидал нормального ответа, и отвернулся к остальным. Кадеты начали разминку: бег по кругу, прыжки, работа с деревянными шестами. Я стояла у стены, завернувшись в короткую форменную куртку, и наблюдала. Мышечная память Лианы отзывалась на упражнения тревогой. Она была не сильной, но старательной. Слишком старательной. Делала больше, чем могла, чтобы никто не сказал, что дочь служанки ленится. Потом всё равно говорили. Сильные здесь имели право уставать, слабым разрешалось только не соответствовать.

Я заметила Эвелину почти сразу. Она не тренировалась в общей группе младшего круга - у золотого крыла были отдельные занятия, более престижные, с лучшим инвентарём и личными наставниками. Но сегодня она появилась на нижнем дворе вместе с Мирой и Селестой, будто случайно проходила мимо. На Эвелине был короткий тренировочный плащ алого цвета, подбитый мехом, совершенно непрактичный, но великолепно подчёркивающий её статус. Мира держалась чуть позади, как тень с мягкими глазами. Селеста шла рядом, легко, лениво, будто двор, песок, холод и люди вокруг были сценой, специально выстроенной для её скуки.

Я поняла, что безопасная часть дня закончилась.

Они не подошли сразу. Сначала остановились у лестницы, наблюдая за тренировкой. Несколько кадетов заметили их и стали двигаться резче, громче, демонстрируя силу. Магистр Гравен нахмурился, но ничего не сказал: наследница дома Роан могла стоять, где хотела. Через несколько минут один из бегущих кадетов будто случайно задел ведро с грязной водой, оставленное у стены после уборки. Ведро перевернулось, вода растеклась по нижним ступеням лестницы, смешиваясь с песком и превращаясь в тёмную жижу. Кто-то рассмеялся. Я смотрела на это без выражения, потому что спектакль был слишком очевиден даже для новичка.

Эвелина наконец повернулась ко мне.

- Вейр, - сказала она, не повышая голоса, но так, что услышали все поблизости. - Раз уж сегодня ты освобождена от тренировки, у тебя появилось время быть полезной.

Бег замедлился. Несколько кадетов остановились. Магистр Гравен, стоявший у дальних манекенов, обернулся, но пока не вмешивался. Конечно. Это же не поединок, не кровь, не нарушение безопасности. Всего лишь благородная леди разговаривает с низшей кадеткой.

- Полезной кому? - спросила я.

Эвелина улыбнулась.

- Академии. Хотя ты, кажется, плохо понимаешь разницу между служением и наглостью.

Мира тихо вздохнула, будто ей было жаль, что всё снова происходит при людях. Селеста рассматривала ногти.

- Лестница испачкана, - продолжила Эвелина. - А ты, насколько помню, выросла среди тех, кто умеет обращаться с тряпкой. Будет очень уместно, если ты исправишь это маленькое неудобство. На коленях, разумеется. Ступени низкие, тебе будет удобно.

Несколько человек засмеялись. Не все. Некоторые переглянулись. После вчерашнего моё положение стало не таким простым, как им хотелось. Но смеяться над предложением поставить позорницу на колени всё ещё было социально безопасно.

Я посмотрела на грязную воду на ступенях, потом на Эвелину.

- Боюсь, вы ошиблись, леди Роан. Я кадетка младшего круга, временно ограниченная в допуске к отдельным занятиям. В штат хозяйственной службы академии меня пока не переводили.

- Неужели? - она склонила голову. - А по виду трудно сказать.

- Понимаю. В вашем кругу, вероятно, людей определяют по тому, насколько удобно ими пользоваться.

Мира едва слышно ахнула. Селеста подняла глаза и впервые улыбнулась по-настоящему.

Эвелина сделала шаг ближе.

- Ты стала дерзкой после разговора с ректором?

Вот оно. Главная заноза. Не клеймо, не устав, не лестница. Каэль. То, что он вызвал меня, говорил со мной наедине, снял часть обвинений и - хуже всего - не уничтожил меня публично. Для Эвелины это было не просто раздражение. Это нарушало порядок. Мужчина такого уровня мог презирать низшую, наказывать, использовать как пример. Но смотреть на неё слишком долго? Вызывать в кабинет? Менять решение комиссии? Нет. Это было уже оскорблением золотого крыла.

- После разговора с ректором я стала лучше понимать местные привычки, - сказала я. - Например, как быстро здесь путают личную неприязнь с дисциплиной.

- Дисциплину ты сейчас и получишь.

Она повернулась к толпе.

- Все слышали? Кадетка Вейр отказывается выполнить распоряжение старшей по крови и статусу после того, как сама же осквернила честь академии. Видимо, вчерашний урок был недостаточно наглядным.

- Старшей по крови и статусу? - переспросила я.

- Да.

- Это официальная должность?

Её улыбка стала тоньше.

- Что?

- В уставе есть старшие кадеты, дежурные, наставники младших групп, представители дисциплинарной комиссии и назначенные мастерами помощники. «Старшая по крови и статусу» - это официальная должность или поэтическое самоназначение?

Смех раздался где-то справа. Один короткий смешок, тут же задавленный кашлем. Но он был. Не надо было даже смотреть, кто не удержался. Эвелина услышала. Её лицо не изменилось, но глаза стали холоднее.

- Ты забываешь, с кем говоришь.

- Удивительно, как часто мне это напоминают люди, которым, видимо, больше нечего предъявить.

Теперь засмеялись уже двое. Кто-то тихо сказал: «Она нарывается». Магистр Гравен медленно пошёл в нашу сторону, но всё ещё не вмешивался. Возможно, хотел посмотреть, куда свернёт конфликт. Возможно, ему было любопытно, выживу ли я без его окрика. Возможно, он просто не любил дом Роан, но не мог себе позволить открыто этого показать.

Эвелина подняла руку, и в её пальцах вспыхнула тонкая алая искра. Пламя было красивое, почти ювелирное, как ленточка из расплавленного рубина. Тело Лианы вздрогнуло. Память знала это пламя. Не сильное, не смертельное - унижающее. Им подпаливали края тетрадей, ленты, волосы, иногда манжеты, чтобы человек дёрнулся и все засмеялись.

- На колени, Вейр, - сказала Эвелина. - Возьмёшь тряпку и вымоешь ступени. Потом извинишься перед академией за то, что заставляешь благородных смотреть на грязь.

Я посмотрела на её пламя. Потом на ступени. Потом на толпу. Несколько десятков свидетелей. Кадеты младшего и среднего круга, пара старших, Мира, Селеста, Гравен, который уже был достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Хорошая сцена. Она хотела моей публичной капитуляции. Прежняя Лиана, скорее всего, подчинилась бы. Встала бы на колени, взяла бы тряпку, дрожала бы, пока Эвелина держит пламя рядом с лицом. Потом в дневнике написала бы: «Я не плакала сразу. Только потом». И это сломало бы в ней ещё что-то.

Я медленно расстегнула манжеты формы и закатала рукава до запястий. Следы браслетов, тёмные, неровные, ещё не зажившие, оказались на виду. Шёпот прошёл по двору. Кто-то впервые увидел их близко. Я подняла руку так, чтобы Эвелина тоже посмотрела.

- Вы хотите, чтобы я встала на колени и вымыла лестницу после тренировки, - сказала я спокойно. - При свидетелях.

- Наконец-то дошло.

- И делаете это не как назначенная дежурная, не как представитель дисциплинарной комиссии, не по приказу магистра, а на основании вашего личного представления о моём месте.

- На основании того, что ты грязь, которой повезло носить форму.

Тишина.

Вот теперь она сказала слишком много. Не в коридоре, не в шёпоте, не среди своих. На тренировочном дворе. При младших кадетах. При магистре. При людях, которые могли ненавидеть меня, но не все были рождены в золотом крыле. В её голосе прозвучало не «ты нарушила устав», не «ты опозорила академию», а чистая сословная ненависть. То, что обычно прятали за приличными словами.

Я не улыбнулась. Нельзя было. Слишком рано. Вместо этого чуть опустила голову, словно принимая удар, и сказала тише:

- Прошу повторить, леди Роан. Вы называете кадетку Академии драконьей крови грязью?

Она поняла. Поздно, но поняла. Её глаза на миг метнулись к Гравену. Мастер уже стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Лицо у него было каменное.

- Я называю тебя тем, чем ты являешься, - сказала Эвелина, но уже осторожнее.

- Дочерью служанки? Полукровкой? Кадеткой младшего круга? Обвиняемой, чья вина не доказана? Уточните, пожалуйста. После вчерашних событий я стараюсь записывать формулировки точно.

Селеста тихо засмеялась. Не над Эвелиной ещё - скорее от удовольствия, что сцена становится интересной. Но для толпы этого было достаточно. Смех Селесты, как разрешение. Несколько человек переглянулись, и я увидела, как шатнулось невидимое равновесие. До этой секунды смеяться можно было только надо мной. Теперь появилась возможность смеяться над тем, как Эвелина попалась на собственную высокомерную фразу. В толпе всегда есть слабое место: она любит силу, но ещё больше любит момент, когда сила оступается.

Эвелина погасила пламя в пальцах.

- Ты пытаешься устроить сцену.

- Нет, леди Роан. Сцену устроили вы. Я просто уточняю порядок действий. Если вы отдаёте мне приказ как кадетке, назовите полномочие. Если как представитель дома Роан - прошу подтвердить, что дом Роан имеет право назначать хозяйственные наказания студентам академии без решения магистра. Если как частное лицо - вынуждена отказаться, потому что я не состою у вас в услужении.

Мира шагнула вперёд, мягко, примиряюще.

- Лиана, зачем ты всё усложняешь? Лестницу действительно надо вымыть, а ты сегодня освобождена от нагрузки. Никто не хочет тебя унизить.

Я повернулась к ней.

- Правда? Тогда почему на коленях?

Мира замерла. Её добрые глаза чуть расширились.

- Это просто… выражение.

- У вас в золотом крыле интересные выражения. Их записывают в отдельный словарь или передают вместе с родовыми драконами?

На этот раз смех был отчётливым. Короткий, нервный, но уже общий. Кто-то в среднем ряду тренировочной группы прикрыл рот ладонью. Кто-то из младших кадетов отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Эвелина побледнела от ярости. Селеста смотрела на меня сияющими глазами; её забавляло всё, включая унижение подруги. Интересно. Значит, в их троице тоже не всё держится на верности. Красивые хищницы часто любят смотреть, как кровь течёт даже из своих.

Магистр Гравен наконец вмешался.

- Что здесь происходит?

Голос у него был низкий, грубый, и сразу вернул двору ощущение реальности. Эвелина резко повернулась к нему.

- Магистр, кадетка Вейр отказывается устранить беспорядок, который мешает тренировке, и позволяет себе оскорблять старших.

- Беспорядок, - повторил Гравен и посмотрел на перевёрнутое ведро. - Кто его устроил?

Молчание.

Я не стала отвечать сразу. Иногда пауза полезнее обвинения. Пусть они сами ощутят, что вопрос висит над всеми.

- Ведро случайно задели, магистр, - сказала Мира.

- Кто?

- Я не заметила.

- Удобно, - пробормотал кто-то из кадетов.

Гравен перевёл взгляд на меня.

- Вейр?

- Я стояла у стены по вашему распоряжению, магистр. Ведро опрокинул кадет из бегущей группы. Кто именно, не видела. После этого леди Роан предложила мне вымыть лестницу на коленях, потому что я, по её словам, грязь, которой повезло носить форму.

Эвелина вспыхнула.

- Я не-

- Не называли меня грязью? - спокойно спросила я. - Тогда прошу прощения. Наверное, после сотрясения я путаю слова. К счастью, здесь много свидетелей. Кто-нибудь поправит?

Вот это был риск. Толпа могла промолчать. Чаще всего толпа именно молчит. Особенно когда нужно подтвердить слова против наследницы алого дома. Я уже была готова к тишине и к тому, чтобы использовать её иначе, но неожиданно с дальнего края раздался голос:

- Она сказала.

Все повернулись.

Говорил тот самый худой темноволосый парень. Он стоял чуть в стороне от своей группы, с тренировочным шестом в руке. Лицо у него было бледное, но голос прозвучал достаточно ровно.

- Кадет Нарв, - медленно произнёс Гравен. - Повтори.

- Леди Роан сказала: «Ты грязь, которой повезло носить форму». До этого велела кадетке Вейр на коленях вымыть лестницу.

Вот теперь тишина стала тяжёлой.

Я впервые узнала имя. Нарв. Не дом, возможно, фамилия низкого происхождения или сокращение. Запомнить. Очень осторожно запомнить. Он только что сделал глупый, смелый поступок, и за него ему могли отплатить быстро.

Эвелина посмотрела на него так, будто вырезала его имя на внутренней стороне будущего ножа.

- Ты уверен, кадет?

Нарв сглотнул, но не отступил.

- Да, леди Роан.

Селеста рассмеялась. Теперь уже открыто.

- Как неловко, Эви. Даже низшие начали вести протокол.

Эвелина резко повернулась к ней.

- Замолчи.

Слово сорвалось слишком громко. Слишком резко. Слишком не по-аристократически. И именно в этот момент произошло то, чего она, наверное, боялась больше всего: смех пошёл не от Селесты, а по толпе. Сначала один, потом другой, потом несколько голосов. Не громкий хохот, конечно. Никто не хотел погибнуть социально прямо на тренировочном дворе. Но это был смех. Нервный, короткий, неверящий - и не надо мной.

Лицо Эвелины стало алым пятном на фоне зимнего воздуха.

- Тишина! - рявкнул Гравен, и смех оборвался. Он посмотрел на Эвелину. - Леди Роан, устав академии запрещает принуждение кадетов к личным услугам без распоряжения магистра. Также запрещает использовать происхождение кадета как основание для наказания. Вы это знаете.

- Я не принуждала, - сказала она сквозь зубы.

- Пламя в руке было для освещения?

Кто-то снова давился смехом. Гравен даже не посмотрел в ту сторону. Угол его рта, правда, дрогнул, но, возможно, мне показалось.

- Магистр, - голос Эвелины стал ледяным, - надеюсь, вы не собираетесь ставить слово Вейр и этого… кадета выше моего.

- Я собираюсь закончить тренировку без отчёта в дисциплинарную комиссию, - сказал Гравен. - Но если вы настаиваете, я могу прямо сейчас вызвать магистра Орна и попросить его разобраться, на каком основании наследница дома Роан командует хозяйственными наказаниями во дворе младшего круга. При свидетелях. С цитатами.

Вот теперь я почти полюбила этого грубого седого мастера. Не навсегда, не безусловно - я уже не была настолько наивна. Но на эту минуту он заслужил уважение. Он не защищал меня как слабую девочку. Он защищал свой двор, свой порядок и, возможно, собственное раздражение к золотым детям, которые считали всю академию придатком своих семей. Иногда союзники начинаются именно так: не с доброты, а с совпадения раздражений.

Эвелина молчала. Мира смотрела в землю. Селеста улыбалась.

- Вейр, - сказал Гравен.

- Да, магистр?

- Лестницу мыть не будешь. Но и стоять столбом не будешь. Раз уж говорить можешь, считать тоже сможешь. Возьмёшь журнал и отметишь круги группы. Нарв, отнеси ведро к хозяйственному входу. Тот, кто его задел, после тренировки сам вымоет ступени. Если не найдётся доброволец, бегать будете все до темноты.

По двору прошёл стон. Вот это была настоящая педагогика: коллектив внезапно стал заинтересован в правде. Через три секунды вперед вышел рыжеватый кадет из средней группы, мрачно поднял руку.

- Я задел, магистр. Случайно.

- После тренировки вымоешь.

- Да, магистр.

Эвелина стояла очень прямо, но это уже была не победная осанка, а скованность человека, которого удерживает на месте только гордость. Она медленно перевела взгляд на меня. В её глазах не было больше игры. Только обещание.

- Это не останется без последствий, Вейр.

Я устало посмотрела на неё.

- Удивительно. А я как раз начала привыкать к безнаказанности окружающих.

Она шагнула ближе, но Гравен резко произнёс:

- Леди Роан.

И этого хватило. Эвелина остановилась. На мгновение показалось, что она всё равно ударит - словом, магией, рукой, чем угодно, лишь бы вернуть себе власть над сценой. Но вокруг были свидетели. Слишком много свидетелей. И устав, который она только что нарушила вслух. И магистр, который теперь смотрел не сквозь пальцы, а прямо.

Селеста подошла к ней и мягко взяла под локоть.

- Идём, Эви. Нижний двор сегодня пахнет не только грязью, но и скучной правотой.

Мира бросила на меня быстрый взгляд. В нём было уже не притворное сочувствие, а тревога. Хорошо. Пусть тревожится. Люди, участвовавшие в ловушках, плохо спят, когда ловушка вдруг начинает смотреть на них в ответ.

Они ушли по лестнице. Не бегством, конечно. Леди Эвелина Роан не бегала от дочери служанки. Она удалялась с достоинством, как оскорблённая принцесса, которой временно не позволили казнить шута. Но все видели. Все слышали. И самое главное - все смеялись. Пусть тихо. Пусть недолго. Но смеялись не над Лианой.

Я взяла у Гравена журнал и встала у стены, отмечая круги бегущих кадетов. Рука чуть дрожала, но я держала перо крепко. Когда Нарв проходил мимо после того, как отнёс ведро, я не посмотрела на него слишком явно. Просто сказала, не поднимая головы:

- Спасибо.

Он замедлился на полшага.

- Я просто сказал правду.

- Здесь это, кажется, редкий навык.

- Не говорите так громко, - пробормотал он и побежал дальше.

Я отметила его фамилию в журнале аккуратной галочкой: Нарв. Имя рядом было «Тарен». Тарен Нарв. Архивный помощник? Или просто кадет, которого память Лианы не замечала, потому что была слишком занята выживанием? Нужно будет узнать. Осторожно, без спешки. Любой человек, готовый сказать правду против Эвелины Роан, либо очень глуп, либо очень честен, либо имеет собственный счёт к золотому крылу. В любом случае полезен. И уязвим.

Тренировка закончилась ближе к вечеру. Рыжеватый кадет, зацепивший ведро, действительно мыл лестницу - стоя, с перекошенным лицом, под надзором Гравена. Никто не заставлял его становиться на колени. Я проходила мимо, когда он тёр ступень, и на секунду наши взгляды встретились. Он отвёл глаза первым. Не от стыда за грязную воду. От понимания, что чужое унижение сегодня не получилось таким лёгким, как планировалось. Это тоже был маленький результат.

Когда я вышла из двора в коридор, тело наконец позволило себе показать, какой ценой дались эти несколько часов. Ноги подкашивались. Голова снова тяжелела. Ожог на груди горел от холодного воздуха и трения формы. Я прислонилась к стене в пустом участке между двумя арками и закрыла глаза, считая вдохи. Один. Два. Три. Нельзя падать. Нельзя, чтобы меня нашли на полу ещё раз. В этой академии пол слишком быстро превращался в сцену.

- Вы сегодня были неосторожны.

Я открыла глаза.

Селеста Варн стояла у противоположной стены, будто выросла из тени. Одна. Без Эвелины и Миры. Вблизи она была ещё красивее и неприятнее. Белая кожа, тёмные гладкие волосы, длинные ресницы, тонкая улыбка. От неё пахло холодными цветами и дорогим дымом. В форме золотого крыла она выглядела так, словно академия была создана исключительно для того, чтобы служить фоном её равнодушию.

- Вы сегодня были наблюдательны, - ответила я. - Каждому своё.

Она рассмеялась тихо.

- Теперь понимаю, почему он смотрел на тебя.

Я не уточнила, кто «он». В таких фразах ловушка обычно прячется в желании уточнить.

- Люди часто смотрят на последствия своих ошибок.

- Ты считаешь себя его ошибкой?

- Я считаю, что у ректора есть привычка замечать проблему после того, как она начинает говорить.

Селеста подошла ближе. Не угрожающе. Слишком плавно для прямой угрозы. Как кошка, которой не нужно торопиться, потому что мышь и так в комнате.

- Эвелина тебя раздавит.

- Вероятно, попытается.

- Ты не боишься?

Я посмотрела на неё и вдруг устала настолько, что ответила почти честно:

- Боюсь. Просто мне надоело делать это бесплатно.

Селеста прищурилась. Ей понравился ответ. Это было заметно. А мне не понравилось, что ей понравилось.

- Ты изменилась, Вейр.

- Все повторяют это таким тоном, будто прежняя версия была особенно любима.

- Прежняя была понятна.

- Удобна.

- Это почти одно и то же.

Она сказала это без злобы. Просто как факт. И, возможно, именно поэтому от её слов стало холоднее. Селеста не притворялась доброй, как Мира. Не вспыхивала, как Эвелина. Она видела мир как набор сил, слабостей и удовольствий. Для неё прежняя Лиана была удобной игрушкой, новая - пока занимательной загадкой. Не друг. Не союзник. Но и не совсем предсказуемый враг. Опасная категория.

- Чего вы хотите, леди Варн? - спросила я.

- Предупредить.

- Из человеколюбия?

- Из эстетического отвращения к скучным смертям. Эвелина ударит не там, где ты ждёшь. Она не простит смеха. Особенно при младших. Особенно при Гравене. Особенно тебе.

- А вы?

- А я люблю красивые падения. Но пока не решила, чьё будет красивее.

Она улыбнулась, развернулась и ушла, оставив после себя тонкий запах холодных цветов. Я смотрела ей вслед и понимала: день был далёк от победы. Я всего лишь выиграла одну сцену. Маленькую. Грязную. У лестницы. При свидетелях. Но за эту сцену мне теперь предъявят счёт. Эвелина - за унижение. Мира - за намёк на письмо. Селеста - за интерес. Каэль - за то, что всё это наверняка дойдёт до него в искажённом виде. Академия - просто за то, что я снова посмела стоять.

И всё же, когда я наконец добралась до своей каморки, заперла дверь, сняла форму и увидела в зеркале бледное лицо с потемневшими синяками, я не почувствовала поражения. Усталость - да. Боль - да. Страх - тоже, куда без него. Но под ними жила новая тонкая нить. Вчера я поднялась с пола. Сегодня не встала на колени. Для мира великих драконьих домов это, возможно, было ничто. Для Лианы Вейр - почти революция.

Я достала из-под матраса дневник и открыла его не на последней странице, а примерно посередине. Нашла запись, где прежняя Лиана писала: «Сегодня леди Эвелина сказала, что я должна помнить своё место. Я стараюсь. Может быть, если я буду помнить его достаточно хорошо, они перестанут сердиться». Я долго смотрела на эти строки, потом взяла перо и на отдельном листе, не в дневнике - дневник принадлежал ей, и я не имела права пачкать его своим почерком, - написала: «Твоё место не там, куда они показывают».

Чернила подсыхали медленно. За окном темнели башни академии. Где-то далеко смеялись девушки из золотого крыла, возможно, уже обсуждая новый способ поставить меня на место. На столе лежала записка для ректора, которую я должна была составить к вечеру: воспоминания о письме, Мире, Эвелине и Северной башне. Я ещё не знала, что именно напишу, а что оставлю при себе. Доверять Каэлю было рано. Не доверять совсем - тоже роскошь, потому что древняя печать на его столе вспыхнула не у кого-то другого, а рядом со мной.

Но сейчас я думала не о нём.

Я думала о смехе во дворе.

Коротком, испуганном, почти случайном, но настоящем. Смехе, который впервые за долгое время был направлен не в спину Лиане Вейр, а туда, где стояла наследница алого драконьего дома с погасшим пламенем в руке и неудавшимся приказом на губах.

В этой академии всё держалось на взглядах. На том, кто имеет право смотреть сверху вниз, кто обязан опускать глаза, кто смеётся, а над кем смеются. Сегодня я чуть-чуть повернула зеркало. Не разбила. Не победила. Просто повернула так, что на мгновение они увидели в нём не моё унижение, а собственную смешную, злобную, слишком самоуверенную рожу.

И если от такого маленького поворота Эвелина Роан побледнела от ярости, значит, зеркало стоит держать под рукой.

Глава 5. Испытание крови

На следующий день я впервые по-настоящему поняла, что в Академии драконьей крови слово «кровь» было не метафорой, не красивой частью названия и не пафосным наследием старых гербов. Здесь кровь изучали, классифицировали, пробуждали, дисциплинировали, стыдили, возвеличивали, сравнивали, взвешивали на невидимых весах и, если требовалось, превращали в приговор. В прежней жизни кровь была биологией, медициной, анализами, страхом больничных коридоров, родством, иногда преступлением, если оставалась на полу. Здесь она была документом. Лестницей. Оружием. Религией, перед которой все делали вид, что не молятся, потому что родились уже внутри её храма.

Урок родовой магии проходил не в обычной аудитории, а в зале Малого Призыва, куда меня до вчерашнего дня, если верить приказу, вообще не должны были допускать. Каэль Арденн изменил распоряжение быстро и почти незаметно: утром у двери моей каморки появился новый лист с печатью учебной канцелярии, где сухим языком сообщалось, что кадетка Лиана Вейр «допускается к занятиям, не требующим работы с закрытыми ритуальными контурами, под наблюдением преподавателя и без права самостоятельного обращения к источникам силы». Формально всё выглядело так, будто академия великодушно возвращала мне возможность учиться. На деле я слышала под каждой строкой другое: мы будем смотреть, что ты такое. Мы будем мерить тебя, пока не поймём, насколько ты опасна. Мы будем делать это в присутствии тех, кто ждёт твоего падения, потому что иногда толпа - лучший инструмент давления.

Зал Малого Призыва находился в западном крыле, за двумя арками из серого камня, испещрённого тонкими алыми прожилками. Воздух там был сухим, звенящим и пахнул железом, горелыми травами и старой золой. В отличие от Главного зала, созданного для торжественности и страха, этот зал был устроен почти практично: круглая площадка в центре, вокруг - три яруса каменных скамей, на стенах - семь ниш с потемневшими статуями драконов, а под самым потолком - узкая галерея для наблюдателей. В центре площадки стояла ритуальная чаша на высокой треноге, простая и страшная одновременно. Она была вырезана из тёмного камня, настолько гладкого, что казалась мокрой, хотя свет факелов не отражался в ней, а будто тонул. По её краю шла тонкая серебряная вязь символов. Я не знала их значения, но тело Лианы отзывалось на них глухим неприятным напряжением, как будто слишком долго смотрело на закрытую дверь, за которой однажды уже кричали.

Кадеты входили группами, разговаривая тише обычного. Даже высокородные, обычно превращавшие любое учебное помещение в продолжение собственного салона, здесь держались собраннее. Родовая магия, судя по всему, была не тем предметом, где можно полностью спрятаться за фамилией. Фамилия давала право стоять выше, но кровь всё равно приходилось предъявлять лично. В этом было почти утешение. Почти. Потому что я уже знала: если кровь высокого рода вспыхнет ярко - это наследие. Если кровь низкой девушки поведёт себя странно - это ошибка, угроза или повод для комиссии.

Я заняла место в нижнем ряду, ближе к выходу, как делала прежняя Лиана. Не потому, что хотела повторять её привычки, а потому что в этом зале мне слишком явно не нравилось находиться далеко от двери. Рёбра всё ещё ныли после вчерашней тренировки, хотя я формально и не участвовала в ней, а ожог на груди под воротником саднил от каждого глубокого вдоха. Лиор на утреннем осмотре долго молчала, обрабатывая клеймо, потом сказала, что восстановление идёт быстрее ожидаемого, и посмотрела на меня так, будто это было не хорошей новостью, а ещё одним симптомом. Я спросила, стоит ли мне беспокоиться. Она ответила: «В этой академии - всегда». После этого, кажется, мы обе решили, что разговор можно считать исчерпанным.

Тарен Нарв сидел через несколько мест от меня. После вчерашнего двора он не подошёл, не поздоровался, даже не посмотрел открыто, но я заметила, что, проходя мимо, он на полшага замедлился. Его лицо оставалось напряжённым, а под левым глазом темнела свежая тень, которой вчера не было. Не синяк ещё, но след. Значит, правда, сказанная против Эвелины, уже начала обходиться ему дорого. Я хотела что-то сказать, но он сел, не поворачивая головы, и раскрыл тетрадь. Ладно. В этой академии благодарность тоже могла быть опасной. Иногда лучшее, что можно сделать для человека, - не замечать его слишком явно.

Эвелина вошла последней из золотого крыла, как будто зал должен был успеть настроиться на её появление. Сегодня она была в форме с алой перевязью через плечо, на которой родовой знак Роан мерцал маленькими угольками. Мира шла рядом, тише и мягче, но её глаза быстро скользнули по мне и тут же отвернулись. Селеста держалась чуть позади, с выражением скучающей красавицы, которую привели на представление, заранее предупредив, что крови может быть мало. Когда Эвелина увидела меня, её лицо не изменилось. Но именно это и было предупреждением. Она уже не собиралась размениваться на ведро, лестницу и публичные приказы. Смех во дворе она запомнила. И теперь ждала момента, где я оступлюсь без её открытого участия.

Преподавательница родовой магии появилась сразу после третьего звона. Магистра звали Иллара Дейн, и память Лианы сохранила её как женщину требовательную, резкую, из тех, кто верит в систему не потому, что слепа, а потому, что система всегда была добра лично к ней. Высокая, сухая, с серебристыми волосами, стянутыми в узел, и узкими губами, она носила тёмную мантию с нашивкой в виде чаши, над которой раскрывалось драконье крыло. Её взгляд быстро прошёл по рядам, задержался на мне на мгновение дольше, чем требовала перекличка, затем скользнул дальше. На кафедру она не встала. Сразу подошла к чаше в центре и положила ладонь на её край. Символы вспыхнули слабым красным светом.

- Сегодня, - сказала она, и голос её разнёсся по залу ровно, без усилия, - младший круг подтвердит базовый отклик родовой крови. Для некоторых из вас это будет простой учебной процедурой. Для некоторых - неприятным напоминанием о том, что имя без дисциплины не значит ничего. Для некоторых - шансом доказать, что первоначальная проверка крови была не случайным всплеском, а началом пути. Проявление не должно быть сильным. Нам не нужны пожары, обмороки и семейные трагедии. Нам нужен контроль.

По рядам прошёл сдержанный смешок. Я не сразу поняла, что смеялись не над шуткой, а над упоминанием «случайного всплеска». Потом почувствовала на себе несколько взглядов. Конечно. В этой аудитории случайным всплеском была я.

- Каждый кадет подходит к чаше, прокалывает палец учебной иглой, отдаёт одну каплю крови и вызывает слабый родовой отклик. Не больше. Искры, тень крыла, чешуйный отблеск, изменение температуры, звуковой резонанс - всё это считается допустимым проявлением. Отсутствие проявления фиксируется. Неконтролируемое проявление фиксируется отдельно. Подмена, подавление или внешнее усиление крови караются немедленным отстранением от предмета и передачей дела дисциплинарной комиссии.

На последней фразе её взгляд снова коснулся меня. Не обвиняюще, скорее предупреждающе. Или проверяюще. Я опустила глаза в тетрадь и записала: «Подмена, подавление, усиление - значит, такое возможно». Потом добавила: «Чаша фиксирует отклик. Кто хранит записи?» Это был вопрос не праздный. После того, как ректор приказал изъять записи вчерашнего приказа, после печати на его столе, после дневника Лианы, любые документы становились полем боя. В академии, где человека можно уничтожить красивой формулировкой, запись - это оружие.

Испытание начали с верхних рядов. Первыми подходили дети великих домов, и зал сразу наполнился тем особым напряжением, которое возникает там, где привилегия должна подтвердить сама себя. Высокий юноша из дома Вальтор, с синим знаком на воротнике, проколол палец, уронил каплю в чашу, и над водой вспыхнула холодная голубая искра. Она поднялась тонкой спиралью, на мгновение превратилась в силуэт драконьего хвоста и исчезла. Магистра Дейн кивнула. Секретарь у стены сделал запись. Следующая девушка вызвала вокруг пальцев золотистую пыльцу, похожую на крошечные чешуйки; ещё один кадет - короткий глухой рык, от которого дрогнули стёкла в верхних окнах. Зал принимал эти проявления спокойно, почти лениво. Это было ожидаемо. Высокородные должны были светиться, искрить, звенеть и показывать тени крыльев. Их кровь исполняла то, что от неё ждали, как хорошо выдрессированное животное на параде.

Эвелина подошла к чаше ближе к середине первой группы. Она двигалась красиво и уверенно, и я против воли отметила: ей не нужно было притворяться наследницей алого дома. Она ею была. В каждом шаге, в прямой спине, в том, как зал сам делал её центром. Она взяла учебную иглу, даже не поморщилась, когда проколола палец, и позволила капле крови упасть в чашу. Вода вспыхнула алым. Не просто засветилась - поднялась языком огня, тонким, управляемым, почти изящным. За её спиной на мгновение распахнулась тень драконьего крыла, рубиновая по краям, чёрная в основании. Несколько кадетов невольно зашептались. Магистра Дейн впервые за урок выглядела почти довольной.

- Чистый отклик боевой ветви Роан, - сказала она. - Хорошая форма. Контроль устойчивый.

Эвелина склонила голову с безупречной скромностью человека, заранее уверенного в похвале. Проходя обратно, она посмотрела на меня. Не улыбнулась. Ей и не нужно было. Смысл взгляда был прост: вот кровь, Вейр. Вот право. Вот разница между мной и тобой. Я могла бы отвернуться, но не стала. Иногда самый дешёвый способ разозлить высокомерного человека - не восхититься тем, что он считает неоспоримым.

Мира показала мягкое розовато-золотое сияние. Её отклик был слабее, но очень чистый, с тонким ароматом цветов, который на мгновение вытеснил запах железа из зала. Магистра Дейн сказала что-то о поддерживающих линиях и тонкой чувствительности крови. Мира вернулась на место с опущенными глазами, но я заметила, как она украдкой посмотрела на Эвелину: достаточно ли хорошо? Эвелина едва кивнула. Господи, даже в золотом крыле кто-то всё время ждал разрешения дышать.

Селеста Варн подошла к чаше лениво, как будто ей было скучно даже подтверждать собственное превосходство. Но когда её кровь коснулась воды, свет в зале на мгновение стал острее. Над чашей не вспыхнуло пламя и не поднялась искра. Вместо этого по поверхности воды прошла тёмная зеркальная гладь, и в ней отразилось лицо Селесты - не такое, каким оно было сейчас, а более древнее, более хищное, с узкими драконьими зрачками и чешуйчатым отблеском на скулах. Кто-то ахнул. Селеста улыбнулась своему отражению, будто встретила старую знакомую.

- Теневой отклик дома Варн, - сухо произнесла магистра Дейн. - Допустимо. Но не углубляйте проявление, леди Варн.

- Разумеется, магистр, - ответила Селеста, и по её голосу было ясно: она углубила бы, если бы захотела.

Затем наступила очередь среднего круга. Проявления стали скромнее: искры гасли быстрее, крылья появлялись лишь смутными тенями, чешуйный отблеск иногда едва проступал на коже и сразу исчезал. Магистра Дейн делала пометки, иногда хмурилась, иногда говорила: «Больше контроля», «Меньше усилия», «Не тяните силу через страх», «Вы не на показе фамильных достоинств, кадет, вы на уроке». Я слушала и пыталась понять механику. Кровь, чаша, воля, образ, дыхание. Тело Лианы помнило базовую схему, но не уверенно. В памяти всплывали слова из учебника: родовой отклик вызывается не силой желания, а признанием внутренней линии. Не просить кровь, не принуждать, а дать ей назвать себя. Очень поэтично. Очень бесполезно для человека, который вообще не знает, чья кровь течёт в его венах.

Тарен Нарв подошёл одним из последних перед нижним рядом. Его кровь дала слабую янтарную искру, которая сразу почти погасла, но на краю чаши на миг проступил маленький символ, похожий на раскрытый глаз. Магистра Дейн удивлённо подняла бровь.

- Архивная линия? - спросила она.

- Да, магистр, - тихо ответил Тарен.

- Редко для боевого учебного потока. Контроль удовлетворительный. Сила низкая.

- Да, магистр.

Он вернулся на место под несколькими насмешливыми взглядами. «Сила низкая» здесь, видимо, звучало почти как диагноз. А мне стало интересно. Архивная линия. Раскрытый глаз. Мальчик, который помнит правду, когда другие молчат. Иногда кровь всё же имеет чувство юмора.

Чем ближе очередь подходила ко мне, тем более оживлённым становился зал. Высокородные уже показали своё. Средние отмучились. Теперь начиналась та часть, ради которой многие, кажется, ждали урока: проверка позорницы. Прежняя Лиана, память подсказала, уже проходила подобные упражнения и чаще всего давала слабый, почти незаметный отклик - тусклую красную искру, иногда едва видимую рябь на воде. Этого хватало, чтобы её не исключили как полностью бездарную, но не хватало, чтобы уважать. «Случайная капля», говорили про неё. «Ошибка чаши». «Кровь служанки, зацепившаяся за чужой порог». Она старалась, конечно. Слишком старалась. А кровь, как назло, молчала под чужим смехом.

Когда магистра Дейн назвала моё имя, в зале стало почти празднично тихо.

- Кадетка Лиана Вейр.

Я встала. Медленно, чтобы не закружилась голова, и пошла вниз по ступеням к центру. Каждый шаг отдавался в теле маленьким напоминанием: ты ранена, ты слаба, ты не знаешь, что делаешь. Каменные плиты под ногами были холодными даже через подошвы. Чаша казалась больше, чем издалека. В её тёмной воде отражались факелы, своды, лица на скамьях, но моё лицо почему-то расплывалось. Или мне так показалось. Магистра Дейн стояла рядом, держа в руках тонкую учебную иглу, и смотрела на меня без открытой враждебности, но с той профессиональной строгостью, которая заранее не прощает отклонений.

- Учитывая ваше состояние, кадетка Вейр, - сказала она так, чтобы слышал зал, - вы можете ограничиться минимальным откликом. Отсутствие проявления сегодня не будет считаться дисциплинарным нарушением, если лекарь подтвердит магическое истощение.

Вот оно. Милость в форме приговора. Если ничего не выйдет, они уже готовы объяснить это слабостью. Даже смеяться будет удобнее: бедная истощённая позорница, которой позволили не позориться официально, а она всё равно пришла.

- Благодарю, магистр, - сказала я.

- Не благодарите. Сосредоточьтесь. Лишнего усилия не прикладывать. Кровь не тянуть. Вспомнить линию. Признать её. Отпустить.

Вспомнить линию. Очень смешно. Моя линия заканчивалась мокрым асфальтом в другом мире. Лианина - умершей матерью-служанкой и неизвестным отцом, о котором никто не говорил. Какая из них должна была отвечать на зов? Я протянула руку. Магистра Дейн коснулась моего указательного пальца иглой. Укол был крошечным, но тело вздрогнуло так, будто ожидало боли сильнее. На подушечке пальца выступила капля крови. Обычная. Тёмно-красная. Не чёрно-алая, не сияющая, не великая. Просто кровь из чужого тонкого пальца.

Я задержала дыхание и позволила капле упасть.

Она коснулась воды беззвучно.

Ничего не произошло.

Сначала я даже обрадовалась. Точнее, не обрадовалась, а почувствовала странное облегчение. Ничего - значит, безопасно. Ничего - значит, печать в кабинете ректора могла быть случайностью, древним сбоем, реакцией на его кровь, на заклинание, на что угодно. Ничего - значит, я останусь позорницей, но хотя бы не стану загадкой, которую захотят вскрыть. Но облегчение длилось ровно до первого смешка в верхнем ряду.

- Вот и вся великая дерзость, - прошептал кто-то.

- Даже кровь от неё отвернулась.

- Может, чаша тоже не хочет пачкаться.

Смех пополз по залу, пока ещё сдержанный, но уже готовый развернуться. Магистра Дейн нахмурилась.

- Тишина.

Тишина не наступила. Не сразу. Эвелина сидела прямо, с прекрасным спокойным лицом, но в глазах её сияла победа. Мира смотрела на меня с тем самым мягким сожалением, которое всегда хуже прямой злобы. Селеста наклонила голову, наблюдая, как будто ждала, что я сделаю в момент провала. Тарен, в нижнем ряду, не смеялся. Он смотрел на чашу.

Я тоже посмотрела.

Тёмная вода оставалась неподвижной. Моя капля исчезла в ней, не оставив даже ряби. В груди вдруг стало пусто. Не обидно - нет, обида была бы слишком простой. Пусто. Я поняла, что какая-то часть меня, несмотря на здравый смысл, всё же ждала ответа. Не грандиозного, не алого дракона над залом, но хоть чего-то. Подтверждения, что всё происходящее имеет смысл. Что Лиана умерла не просто потому, что была удобной жертвой. Что её кровь правда важна. Что древняя печать вспыхнула не случайно. Что я оказалась здесь не только для того, чтобы носить чужие синяки.

Ничего.

Смех стал громче.

И тогда, не знаю почему, я подумала не о печати, не о Каэле, не о великих домах. Я подумала о Мариэль, матери Лианы, которую никогда не видела ясно. О её руках, пахнущих лавандовым мылом и хлебом. О фразе из дневника: «Если чаша вспыхнет, не отступай, даже если они будут смотреть так, будто ты украла у них солнце». Я подумала о маленькой девочке в дешёвом платье, которая стояла перед первой чашей, дрожала от холода и надежды, и кровь её всё-таки ответила. Не ярко. Не величественно. Но ответила достаточно, чтобы открыть дверь. А потом этот мир долгие месяцы объяснял ей, что дверь открылась по ошибке.

Может быть, дело было не в силе.

Может быть, дело было в том, что Лиана всю жизнь просила кровь доказать чужим, что имеет право быть здесь. Просила робко, отчаянно, стыдясь собственного желания. А кровь не любит, когда её просят быть оправданием.

Я медленно выдохнула.

- Кадетка Вейр, - сказала магистра Дейн, уже официальным тоном, - отсутствие проявления фиксируется как последствие истощения. Вернитесь на место.

Я не двинулась.

- Кадетка.

Я смотрела в чашу, на своё расплывшееся отражение. И вдруг поняла: я не хочу просить. Ни чашу. Ни кровь. Ни академию. Ни мёртвый дом, если он действительно был. Ни живого ректора, который знает и молчит. Не хочу, чтобы они признали меня достаточно хорошей. Достаточно чистой. Достаточно удобной. Достаточно похожей на тех, кто сидит сверху и ждёт моего провала.

Если во мне есть кровь Лианы, пусть она отвечает не им.

Пусть отвечает ей.

Я положила ладонь на край чаши.

Магистра Дейн резко шагнула ко мне.

- Не касаться ритуального сосуда без разрешения.

- Поздно, - сказала я тихо.

Я не произнесла заклинания. Не знала его. Не стала вспоминать «линию» в том смысле, в каком учили они. Вместо этого я позволила подняться всему, что было во мне и во мне не было: боли от клейма, холоду каменного пола, дневнику под матрасом, стыду прежней Лианы, моей собственной злости, последней записи, серым глазам Каэля, смеху на лестнице, голосу Эвелины, следам браслетов, руке на горле, слову «грязь», слову «позор», слову «ошибка». Всё это собралось не в молитву, а в одно ясное внутреннее «нет».

Вода в чаше дрогнула.

Смех оборвался.

Сначала по поверхности прошла тонкая рябь, почти незаметная. Потом в центре, там, где исчезла моя капля, появилась маленькая тёмная точка. Она расползалась медленно, как чернила в воде, только цвет был не чёрный, а густо-алый, почти винный, с таким глубоким тёмным основанием, что казался бездонным. Магистра Дейн застыла. Её рука зависла в воздухе в нескольких пальцах от моего запястья, но она не коснулась меня. Возможно, боялась нарушить процесс. Возможно, впервые за урок сама не знала, что делать.

Чаша завибрировала.

Не сильно. Тонко, почти музыкально. Серебряные символы по краю вспыхнули один за другим, но не привычным красным учебным светом, а тяжёлым тёмным сиянием, будто в старом камне просыпалось что-то, что слишком долго спало и не собиралось быть вежливым. В груди у меня снова отозвался тот самый алый толчок, знакомый по кабинету ректора. Ожог на груди вспыхнул болью. Запястья, где были следы браслетов, вдруг стали горячими. Я хотела убрать руку от чаши, но пальцы не послушались.

- Отойдите, - сказала магистра Дейн, и теперь в её голосе был страх. - Кадетка Вейр, немедленно отойдите.

Я бы с радостью. Правда. Но чаша держала не руку даже - внимание. Взгляд. Кровь. Тёмно-алая жидкость внутри больше не была водой с каплей крови. Она темнела, густела, поднималась медленным кругом, будто кто-то вращал её из глубины. В отражении я увидела не своё лицо. На мгновение - совсем другое: женщина с тёмными волосами, бледная, усталая, но с прямым взглядом. Мариэль? Мать Лианы? Или кто-то дальше, глубже, старше? Её губы шевельнулись, но звука не было. Затем отражение треснуло.

И вместе с ним треснула чаша.

Звук был негромкий. Даже красивый. Тонкий, хрустальный, невозможный для камня. По боку сосуда прошла одна-единственная трещина, от края вниз, как молния, застывшая в чёрной породе. Из неё не вытекла вода. Наоборот, вся жидкость внутри будто втянулась в центр и стала почти чёрной, с алой сердцевиной, похожей на открытый глаз в темноте.

Зал молчал.

Это было уже не то молчание, которым встречают дерзость или ожидают слёз. Это было молчание людей, внезапно увидевших, что знакомый обряд, надёжный, учебный, безопасный, перестал подчиняться их представлениям о мире. Высокородные сидели неподвижно. Эвелина побелела так, что её алый знак на рукаве стал казаться кровавым пятном. Мира закрыла рот ладонью. Селеста больше не улыбалась. Тарен Нарв поднялся со своего места, кажется, сам того не заметив.

- Ошибка контура, - резко сказала магистра Дейн.

Её голос прозвучал слишком громко и слишком быстро. Так говорят не тогда, когда уверены, а когда пытаются удержать реальность словом, пока она не расползлась окончательно.

- Магистр? - неуверенно спросил один из секретарей у стены.

- Ошибка контура, - повторила она ещё жёстче. - Ритуальная чаша повреждена. Испытание временно приостанавливается. Все результаты после отклика кадета Нарва считаются недействительными до проверки сосуда.

Вот как. До меня - действительны. После Тарена - недействительны. Удобно. Очень удобно. Я медленно убрала руку от чаши. На ладони остался тёмный след, похожий на отпечаток сажи, но когда я растёрла его большим пальцем, он исчез, впитавшись в кожу. Голова кружилась. На этот раз не от травмы. Внутри было странное ощущение, будто где-то глубоко открылась дверь и тут же захлопнулась, но из-за неё успело пахнуть дымом, снегом и чем-то древним.

- Кадетка Вейр, отойдите от чаши, - сказала магистра Дейн.

Я посмотрела на неё. Она была испугана. Не за меня. За себя, за зал, за протокол, за то, что ей придётся объяснять. Ещё минуту назад она снисходительно разрешала мне не проявить кровь из-за истощения. Теперь смотрела так, будто я принесла в учебный зал запрещённое оружие и сама не знаю, как оно работает. В чём, признаться, была доля правды.

Я отступила на шаг.

И в этот момент сверху, с галереи, раздался голос:

- Никто не покинет зал.

Каэль Арденн стоял за каменной балюстрадой наблюдательной галереи.

Я не знала, когда он пришёл. Возможно, был там с самого начала. Возможно, появился во время испытания. В любом случае, теперь все головы повернулись к нему так резко, будто сама академия получила новый центр тяжести. Он был в чёрном мундире, без плаща, с серебряной печатью ректора у горла. Руки лежали на перилах галереи. Лицо оставалось спокойным, но я уже достаточно видела его, чтобы понять: это не спокойствие. Это сдерживание.

Магистра Дейн побледнела ещё сильнее.

- Ваша светлость, произошёл сбой ритуального контура. Я уже распорядилась приостановить-

- Я слышал.

Два слова. И вся её поспешная версия стала тоньше бумаги.

Он спустился не по лестнице, а коротким портальным шагом - пространство у края галереи на миг исказилось, и Каэль оказался внизу, у чаши, словно просто перешёл из одного конца комнаты в другой. Кадеты невольно отпрянули. Я тоже едва не сделала шаг назад, но заставила себя остаться на месте. Вчера он видел меня на полу. Сегодня я не собиралась пятиться перед ним рядом с треснувшей чашей.

Каэль подошёл к сосуду, осмотрел трещину, символы, тёмную жидкость внутри. Потом поднял взгляд на магистра Дейн.

- Кто вёл запись проявлений?

Секретарь у стены, молодой мужчина в коричневой мантии, сглотнул и поднял руку.

- Я, ваша светлость.

- Журнал. Сейчас.

Тот поспешно подошёл, протягивая толстую тетрадь. Каэль взял её, открыл на последней странице. По залу невозможно было не чувствовать, как все ждут. Он прочитал записи. Слишком быстро, но внимательно. Затем закрыл журнал.

- Все вспомогательные кристаллы записи - снять.

У секретаря вытянулось лицо.

- Ваша светлость?

- Снять. Передать в ректорский архив под мою личную печать.

Магистра Дейн шагнула ближе.

- При всём уважении, ваша светлость, учебные записи родовой магии хранятся в предметном архиве кафедры. Если произошёл сбой сосуда, нам необходимо провести кафедральную проверку, прежде чем-

- Проверка будет проведена, - сказал Каэль. - Не кафедральная.

- Но протокол-

- Протокол будет изменён моим распоряжением.

Селеста тихо выдохнула. Эвелина сидела неподвижно, но её глаза вспыхнули. Она поняла то же, что и я: ректор вмешивается не как случайный наблюдатель. Он забирает записи, потому что увиденное нельзя оставить в обычном учебном обороте. А если запись изымают, значит, результат не ошибка. Ошибку фиксируют, проверяют, обсуждают. Опасность - прячут.

Каэль повернулся к залу.

- До завершения проверки сегодняшнее занятие считается прерванным по технической причине. Результаты проявлений до момента повреждения чаши сохраняются в учебном журнале. Сведения о последнем отклике не обсуждаются вне этого зала. Любая попытка распространять слухи о повреждении ритуального сосуда будет расценена как нарушение дисциплины и вмешательство в ректорское расследование. Это понятно?

Молчание было ответом. Но Каэль, разумеется, не удовлетворился молчанием.

- Я спросил: понятно?

- Да, ваша светлость, - раздалось вразнобой.

Я едва удержалась от горькой усмешки. Запретить слухи в академии, где слухи, кажется, заменяли кислород, было примерно так же эффективно, как приказать крови не течь из раны. Но приказ сделал другое: он подтвердил, что говорить есть о чём. И каждый в этом зале, от Эвелины до последнего младшего кадета, теперь знал: Лиана Вейр не просто не провалила испытание. Она сломала чашу. А ректор лично приказал изъять записи.

Каэль наконец посмотрел на меня.

Наши взгляды встретились через несколько шагов и треснувшую чашу между нами. В его глазах было то же выражение, что вчера в кабинете, когда древняя печать вспыхнула от моей близости. Только теперь там стало темнее. Тогда это была закрытая тайна между нами двумя и камнем на его столе. Сейчас свидетелей было слишком много. Даже если он спрятал записи, стереть лица кадетов не мог. Он, конечно, мог приказать молчать, запугать, переписать протокол, объявить ошибку контура. Но все они видели. И я видела, что он понимает: прежний способ контроля больше не подходит.

- Кадетка Вейр, - сказал он. - Вы останетесь.

По залу прошёл слабый шорох. Я услышала, как кто-то сзади едва слышно прошептал: «Опять?» Эвелина не произнесла ни слова, но её ненависть стала почти физической. Ещё один вызов. Ещё одно «останетесь». Ещё один момент, где ректор выделяет позорницу из толпы - пусть не лаской, не защитой, а подозрением и контролем, но для золотого крыла разница была уже недостаточной. В их мире даже опасный интерес мужчины с такой властью был ресурсом, который не должен доставаться низшей.

Магистра Дейн попыталась вернуть себе остатки порядка.

- Остальные свободны. Секретарь Лоран, снимите кристаллы. Старшие по рядам, вывести группы без задержек.

Кадеты начали подниматься. Уже не шумно. Смеха не было совсем. Проходя мимо, многие старались не смотреть на меня напрямую, но смотрели всё равно. Страх и любопытство - вот что теперь читалось в их лицах. Насмешка никуда не исчезла окончательно, но отступила. Её место заняло другое, более осторожное чувство. Позорницу можно было презирать, пока она оставалась понятной. Девочку без проявления, без рода, с жалкой влюблённостью в ректора. Но позорница, от чьей капли трескается ритуальная чаша, - это уже не просто мишень. Это вопрос. А вопросы в иерархических мирах любят меньше, чем преступления.

Тарен проходил одним из последних. На секунду его взгляд задержался на чаше, потом на мне. Он ничего не сказал. Но я увидела, как быстро его пальцы скользнули к краю рукава, будто он хотел записать что-то, пока не забыл. Архивная линия. Раскрытый глаз. Возможно, он уже складывал факты не хуже меня.

Эвелина задержалась у выхода. Селеста и Мира стояли рядом. На этот раз Мира выглядела по-настоящему испуганной. Не за меня, конечно. За то, что мир, в котором они уверенно расставляли ловушки, вдруг дал трещину. Селеста смотрела на меня так, как смотрела бы на редкое чудовище, случайно выпущенное на сцену посреди скучного спектакля. А Эвелина… Эвелина была прекрасна в своей ненависти. Алое, золото, белая кожа, идеальная осанка. Она не могла позволить себе шептать угрозы при ректоре, но её взгляд обещал: если я не сгорю от собственной крови, она найдёт другой огонь.

Я ответила ей спокойным взглядом. Не победным. Победы не было. После сегодняшнего я стала не сильнее, а опаснее. Разница существенная. Но иногда врагу полезно видеть, что его ненависть не всегда попадает в цель.

Когда двери закрылись за последними кадетами, в зале остались только я, Каэль, магистра Дейн, секретарь Лоран, спешно снимающий с ниш маленькие кристаллы записи, и треснувшая чаша в центре. Магистра Дейн стояла рядом с чашей так, будто боялась отойти и боялась остаться. Каэль протянул руку над сосудом, не касаясь его. Тёмная жидкость внутри больше не вращалась, но и прежней водой не стала. Она лежала неподвижно, почти чёрная, с едва заметным алым свечением в глубине.

- Когда чаша проходила последнюю проверку? - спросил он.

- Три недели назад, ваша светлость, перед началом цикла проявлений младшего круга. Никаких дефектов. Протокол подписан кафедрой и магистром печатей.

- Кто имел доступ к ней после проверки?

- Преподаватели кафедры родовой магии, ритуальный служитель, секретарь, дежурные уборщики под надзором. Но, ваша светлость, это невозможно. Чаши Малого Призыва не трескаются от учебного отклика. Даже сильного. Даже у старших домов.

- Я знаю.

- Тогда это внешнее воздействие.

Каэль посмотрел на меня.

- Нет, - сказал он.

Магистра Дейн резко повернулась к нему.

- Ваша светлость?

- Это не внешнее воздействие.

- Но кадетка Вейр не могла-

- Очевидно, могла.

Мне не понравилось, как прозвучала эта фраза. Слишком сухо. Слишком окончательно. Как будто он уже поставил новую отметку в своём внутреннем деле: могла. Сделала. Опасна.

- Я ничего не делала, - сказала я.

Оба посмотрели на меня. Магистра Дейн - с испугом и недоверием. Каэль - с чем-то более сложным.

- Вы положили руку на чашу без разрешения, - сказала преподавательница.

- После того как кровь уже не проявилась.

- Вы нарушили процедуру.

- Возможно. Но чаши, как вы сами сказали, не трескаются от нарушения процедуры.

Она поджала губы. Каэль на мгновение опустил взгляд, и мне показалось, что он с трудом удержал неуместную усмешку. Приятно, конечно, но не время.

- Что вы почувствовали? - спросил он.

Я не сразу ответила. Не потому, что хотела скрыть. Потому что не знала, как это описать, не выдав лишнего и не прозвучав безумной. Как сказать: я подумала о мёртвой матери девушки, чьё тело ношу; о её дневнике; о собственном «нет»; о том, что больше не хочу просить разрешения существовать? Как объяснить, что кровь ответила не на технику, а на отказ быть оправданной? В учебный протокол такое не вписывается.

- Боль, - сказала я. - Жар в груди. В запястьях. Потом… как будто что-то открылось и сразу закрылось.

- Образ? Голос? Символ?

Я вспомнила женское лицо в отражении. Тёмные волосы. Губы, которые что-то сказали без звука. Слишком важное, чтобы отдавать сразу.

- Отражение исказилось.

Каэль услышал, что я не договорила. Конечно, услышал. Но при магистре Дейн не стал давить.

- Цвет крови? - спросил он у преподавательницы.

- Нестандартный, - сухо ответила она. - Возможно, искажённый дефектом сосуда.

- Магистр.

Она сжала челюсть.

- Почти чёрный алый, ваша светлость. Но это не является признанной категорией младшего проявления.

- А старшего?

- В учебных классификациях младшего и среднего круга - нет.

- Я спросил не об учебных классификациях.

Пауза.

Магистра Дейн отвела глаза к чаше.

- В закрытых родовых описаниях встречаются упоминания тёмно-алых откликов у линий, связанных с печатями основания. Но это старые тексты. Неподтверждённые. Большая часть признана метафорой.

- Кем признана? - спросила я.

Она посмотрела на меня так, будто стул внезапно задал вопрос о природе монархии.

- Кадетка Вейр, это не предмет вашего уровня.

- Удобно.

- Что?

- Когда сведения слишком опасны, их называют не предметом моего уровня. Когда правда неудобна, её называют метафорой. Когда чаша трескается, это ошибка контура. У вас потрясающе гибкая терминология, магистр.

- Достаточно, - сказал Каэль.

Но не резко. Скорее предупреждающе. Я замолчала, хотя язык чесался продолжить. Слишком много врагов за два дня - дурная роскошь. Магистра Дейн и так уже смотрела на меня не как на ученицу, а как на ходячий сбой системы. Пока хватит.

Секретарь Лоран принёс кристаллы записи в бархатном мешочке. Их было шесть, маленькие прозрачные камни, в каждом дрожала слабая красноватая искра. Каэль взял мешочек, провёл над ним ладонью, и серебряная печать на его перстне вспыхнула. Ткань мешочка на миг покрылась тонкими светящимися линиями.

- До моего распоряжения никто, кроме меня, не имеет доступа к записям, - сказал он. - Магистр Дейн, вы составите отчёт о техническом повреждении ритуального сосуда без описания визуального отклика кадетки Вейр. Формулировка: «нестандартная реакция на фоне ранее выявленного магического истощения и возможного повреждения контура». Чашу закрыть. Кафедру оповестить о проверке оборудования. Имена свидетелей не указывать.

Прекрасно. Не ложь. Хуже. Такая правда, из которой вынули сердце.

- Ваша светлость, - осторожно сказала Дейн, - если Совет крови запросит предметный протокол-

- Совет крови не запросит протокол, если кафедра не даст повода.

- Но леди Роан была в зале.

- Я заметил.

- Дом Роан имеет представителей в попечительском совете. Они могут узнать.

- Тогда, магистр, вам стоит позаботиться, чтобы официальная версия была безупречной.

Она склонила голову. Побеждённая, но не убеждённая. Когда она вышла вместе с секретарём, унося опечатанную чашу под временным покровом, я осталась с Каэлем в пустом зале. И только тогда позволила себе выдохнуть чуть глубже. Напрасно. Рёбра тут же напомнили, что свобода дыхания - тоже привилегия, временно одолженная магией лекаря.

Каэль стоял рядом с центром круга, держа мешочек с кристаллами. На лице его снова была та закрытая, каменная собранность, которая раздражала почти физически. После всего, что произошло, мне хотелось хотя бы одного честного человеческого вопроса. Например: «Вы ранены?» или «Вы сами понимаете, что случилось?» или, на худой конец, «Какого дракона вы сделали с чашей?» Но он молчал, и я уже знала этот тип молчания. В нём рождались решения без моего участия.

- Даже не думайте, - сказала я.

Он поднял глаза.

- О чём?

- О браслетах. Изоляции. Специальной комнате. Временном надзоре. Новом клейме с формулировкой «слишком интересная, чтобы ходить без ошейника».

- Вы ещё не знаете, что я думаю.

- Зато начинаю узнавать стиль местных решений.

Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы я не могла обвинить его в попытке напугать прикосновением.

- Вы понимаете, что сегодня произошло?

- Чаша треснула. Все испугались. Вы украли записи.

- Я изъял записи.

- Да, это, конечно, совсем другое слово. Более ректорское.

- Я спас вас от Совета крови.

- Не надо так быстро записывать контроль в спасение. Я уже слышала эту мелодию.

Его глаза сузились.

- Если бы полная запись вашего отклика попала в предметный архив, к вечеру о ней знали бы люди, которые не стали бы разговаривать с вами в учебном зале. Они бы забрали вас из академии под предлогом проверки происхождения. Вас заперли бы в родовой лаборатории, и там ваши вопросы о законности никого бы не впечатлили.

Я почувствовала холод вдоль позвоночника. Он говорил слишком спокойно, чтобы это звучало как преувеличение. И слишком конкретно, чтобы быть общим запугиванием.

- Откуда вы знаете?

- Потому что видел, как это делают.

Тень прошла между нами. Не буквальная, нет. Но в его голосе впервые появилась усталость, настолько старая и глубокая, что на миг я почти увидела за ним не ледяного ректора, а человека, который слишком давно стоит перед закрытыми дверями и слышит из-за них то, о чём потом не пишут в протоколах. Почти. Я не собиралась отдавать ему доверие за одну трещину в голосе.

- С кем? - спросила я.

- Не сейчас.

- Разумеется.

- Кадетка Вейр.

- Ваша светлость.

- Сегодня вы будете молчать.

- Вы это уже приказали всему залу.

- Я приказываю вам отдельно. Никому ни слова о цвете крови, о трещине, о том, что вы почувствовали, о любых образах, если они были.

Значит, он догадался про образ. Прекрасно.

- А если леди Роан уже сейчас пишет отцу письмо?

- Она не успеет отправить его без проверки.

- Вы контролируете её переписку?

- Сегодня - да.

- Как быстро вы становитесь сторонником нарушения частной жизни, когда речь идёт о вашей тайне.

- О вашей жизни.

- Удивительно, как часто моя жизнь оказывается поводом для ваших полномочий.

Он резко выдохнул. Почти смешок, но без веселья.

- Вы невыносимы.

- Это, видимо, и спасло меня от того, чтобы стать удобной.

Он посмотрел на меня снова. Слишком долго. Как в кабинете. Как будто пытался совместить прежнюю Лиану, нынешнюю меня и тёмно-алую кровь в чаше в одно объяснение, которое не разрушит всё, что он годами держал под замком.

- Кто вы? - спросил он тихо.

Второй раз.

На этот раз вопрос был менее холодным. Опаснее. В нём стало меньше допроса и больше настоящего незнания. Я могла бы ответить шуткой, и, возможно, должна была. Но после чаши, после лица в отражении, после тёмного алого света внутри воды мне самой этот вопрос уже не казался простым. Кто я? Женщина из другого мира? Лиана Вейр, потому что её тело, боль и кровь теперь мои? Обе сразу? Ни одна? Чужая душа в девичьей оболочке, которая внезапно разбудила древнюю печать и сломала ритуальную чашу, созданную для великих домов? Хороший вопрос, ректор. Жаль, вы не заслужили честного ответа.

- Та, кого вы вчера не успели исключить, - сказала я.

Он не улыбнулся.

- Это не ответ.

- Тогда пока у нас одинаковая проблема. У вас нет ответа, и у меня нет.

Долгое молчание. Потом он протянул руку к моему запястью, но остановился, не коснувшись. Хорошо. Учится.

- Покажите следы.

Я могла отказаться. Но следы уже видели многие, а сейчас мне нужно было понять, что он ищет. Я медленно расстегнула манжету и подняла рукав. Тёмные полосы от браслетов выглядели хуже на фоне бледной кожи. Каэль наклонился, не касаясь. На его лице не было жалости. Но было внимание. Такое внимательное, что почти больно.

- Во время отклика они горели?

- Да.

- Оба?

- Да.

- Боль была похожа на ту, что от браслетов?

Я задумалась.

- Нет. Браслеты жгли снаружи. Это - изнутри. Как будто кожа вспомнила, что её держали, и решила не согласиться.

Он поднял взгляд. В серых глазах снова мелькнуло то невозможное выражение.

- Что? - спросила я.

- Ничего.

- Вы ужасно плохо лжёте для человека, который постоянно что-то скрывает.

- Я не лгу.

- Вы просто называете ложь «не сейчас».

Он всё-таки коснулся моего запястья. Очень осторожно, двумя пальцами, там, где кожа была не повреждена. Я напряглась, но не отдёрнула руку. Его пальцы были холодными. Через мгновение по следам браслетов прошла слабая серебряная искра. Не больно. Скорее неприятно, как прикосновение к слишком холодному металлу. Каэль нахмурился.

- На вас накладывали не обычные учебные ограничители.

- Удивлена. В этой академии ведь всё так строго по правилам.

- Это были удерживающие браслеты с подавлением родового отклика.

Я медленно опустила глаза на свои запястья.

- То есть?

- То есть они не просто не давали вам применять магию. Они глушили проявление крови.

Слова упали внутрь тяжело, как камни в колодец. Глушили проявление крови. Прежняя Лиана, которая старалась на занятиях, краснела под смехом, не могла вызвать больше тусклой искры и думала, что недостаточно хороша. Лиана, которую называли случайной каплей. Лиана, которую убедили, что её кровь почти молчит. А на неё надевали браслеты, подавляющие отклик. Временная мера. Дисциплина. Безопасность. Всё те же красивые слова для ошейников.

- Кто мог их наложить? - спросила я.

- Преподаватель с допуском к ограничителям. Магистр дисциплины. Ректор.

- Вы?

- Нет.

Сказал быстро. Жёстко. Почти с яростью.

- Но знали?

Он отпустил моё запястье.

- Не о таких.

- Какая тонкая разница.

- Я видел стандартные записи о временных ограничителях после инцидентов. В них не было подавления родового отклика.

- А вы проверяли?

Он молчал.

Вот и ответ.

Мне вдруг стало очень холодно. Не от магии, не от зала, а от ясности. Убийство, если это было убийство, не началось в Северной башне. Оно началось раньше. С маленьких разрешённых унижений. С «временных» браслетов. С записей, которые никто не проверил. С учителей, которые видели слабый отклик и делали пометку, не задавая вопроса, почему кровь молчит. С ректора, который слишком многое доверил системе, потому что система носила его печать.

- Лиана считала, что вы не виноваты, - сказала я. - У неё было доброе сердце. Или глупое. Пока не решила.

Его лицо стало жёстким.

- И что считаете вы?

- Что невиновность - это не только отсутствие ножа в руке.

Он принял это. Не оправдался. Не вспыхнул. Просто принял удар, и от этого мне стало ещё злее, потому что оправдания легче ненавидеть.

- Я выясню, кто наложил браслеты, - сказал он.

- Нет.

- Нет?

- Вы выясните, если это не разрушит то, что вы пытаетесь скрыть. А если разрушит, снова скажете «не сейчас».

- Вы не знаете меня.

- Зато знаю результат вашего надзора.

Он резко отвернулся. На этот раз я попала глубоко. Возможно, слишком глубоко. Но жалеть не собиралась. Лиана слишком долго жалела тех, кто стоял выше.

- Вы пойдёте к магистру Лиор, - сказал он после паузы. - Пусть осмотрит следы повторно и сделает отдельное заключение. Не о подавлении крови. О травмах от ограничителей. Формально.

- Снова половина правды.

- Половина правды иногда позволяет дожить до второй половины.

- Или хоронит первую.

- Вы предпочитаете умереть с полной?

Я хотела ответить сразу. Что-то резкое, достойное, красивое. Но слова не пришли. Потому что вопрос был не риторическим. В этом мире правда действительно могла убить быстрее лжи. И у меня не было права распоряжаться только собой. В этом теле уже умерла одна девушка, оставив дневник под полом. Если я сейчас героически сгорю вместе с её тайной, кому станет легче? Эвелине? Совету? Каэлю, который окончательно превратит меня в трагическую ошибку? Нет. Выжить - не всегда трусость. Иногда это единственная форма мести, доступная слабым.

- Нет, - сказала я наконец. - Я предпочитаю дожить до момента, когда с полной правдой умрёт кто-то другой.

Каэль посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде было что-то почти похожее на уважение. Опасное, нежелательное, раздражающее уважение.

- Тогда учитесь молчать там, где хочется ударить.

- А вы учитесь говорить до того, как кто-то окажется на полу.

Мы стояли в пустом зале Малого Призыва, среди запаха железа и горелых трав, рядом с местом, где только что треснула ритуальная чаша. Где-то за дверями уже расползались слухи, несмотря на запреты. Где-то Эвелина, возможно, писала письмо, которое ректорская проверка перехватит не сразу. Где-то магистра Дейн подбирала формулировки для отчёта, в котором тёмно-алая кровь станет «нестандартной реакцией». И где-то в старых книгах, которые мне пока не позволено читать, наверняка существовало описание цвета, заставившего взрослую преподавательницу побледнеть.

- Что означает почти чёрный алый отклик? - спросила я.

Каэль взял мешочек с кристаллами крепче.

- Пока - ничего.

- Опять удобный ответ.

- Пока, - повторил он, - это означает только то, что вы должны быть осторожнее, чем вчера.

- Вчера я всего лишь не встала на колени.

- Сегодня ваша кровь сделала это за вас.

Я не сразу поняла. Потом посмотрела на чашу. На трещину. На тёмную жидкость. И вдруг странная, почти дикая мысль прошла сквозь меня: нет. Не встала. Наоборот. Она отказалась склониться.

- Нет, - сказала я. - Сегодня она тоже не встала.

Каэль долго смотрел на меня. Слишком долго, как всегда. Потом тихо сказал:

- И именно поэтому за вами придут.

Он ушёл первым, оставив меня в зале под присмотром пустых драконьих ниш и запаха треснувшего камня. Я стояла рядом с чашей ещё несколько секунд, хотя разум говорил: уходи, немедленно, не задерживайся возле места, где тебя только что сделали опасной. Но мне нужно было запомнить. Не только глазами - кожей, дыханием, болью в запястьях. Этот момент был важен. Не потому, что я стала сильной. Я не стала. Не потому, что доказала высокородным их неправоту. Они найдут тысячу способов назвать увиденное ошибкой, угрозой, подделкой или грязным чудом. Но впервые кровь Лианы Вейр ответила так, что её нельзя было высмеять, не испугавшись собственного смеха.

Когда я вышла в коридор, разговоры за ближайшей аркой оборвались. Несколько кадетов, делавших вид, что просто задержались, расступились. Не почтительно. Нет. До почтения было далеко, и я его не хотела. Они расступились так, как расступаются не перед равной, а перед чем-то, чего не понимают и пока не решаются трогать.

Слух уже опередил меня.

Я шла медленно, чувствуя, как под кожей ещё пульсирует тёмное алое эхо. Проходя мимо окна, я увидела своё отражение: бледная девушка в форме младшего круга, с синяком на скуле, заплетённой косой и глазами, которые стали темнее, чем вчера. Не великая наследница. Не избранная. Не чудовище из старых легенд. Пока - просто Лиана Вейр, позорница ректора, которой снова не дали умереть тихо.

А где-то глубоко, под болью и страхом, кровь молчала.

Но теперь это молчание уже не казалось слабостью.

Оно больше походило на ожидание.

Глава 6. Дневник мёртвой дурочки

В тот вечер я вернулась в каморку позже, чем позволяла осторожность, но раньше, чем позволяли нервы. Академия после испытания крови изменилась не внешне - внешне она продолжала жить привычной жизнью, звенеть учебными колоколами, шуршать мантиями преподавателей, стучать каблуками по каменным галереям, пахнуть воском, пылью, железом и дорогими духами золотого крыла, - а внутренне, почти неуловимо. Взгляды стали другими. Ещё вчера я была позорницей, которая слишком дерзко поднялась с пола. Сегодня я стала позорницей, чья кровь треснула ритуальную чашу. Это не сделало меня выше. Не дало друзей, защиты или права идти по коридору без шёпота за спиной. Но в шёпоте появился новый оттенок. Раньше меня обсуждали как грязь, посмевшую пачкать мрамор. Теперь - как грязь, в которой, возможно, что-то шевелится.

Иногда этого достаточно, чтобы люди перестали наступать слишком уверенно.

Я шла по боковому коридору ученического крыла, стараясь не прислоняться к стене, хотя усталость тянула вниз, в камень, в темноту, в горячий больной сон. После Малого Призыва меня всё-таки отправили к магистру Лиор. Та долго смотрела на мои запястья, слушала сбивчивое официальное объяснение сопровождающего о «нестандартной реакции на фоне истощения», потом закрыла дверь перед носом посыльного и спросила меня уже без всяких чиновных украшений:

- Что вы опять сделали?

Я ответила честно:

- Понятия не имею.

Она поверила. И, кажется, от этого только больше встревожилась.

Осмотр занял почти час. Магистр Лиор проверяла следы браслетов, ожог, глаза, пульс, магический отклик - последнее выглядело как тонкая зелёная нить света, которую она протягивала от своих пальцев к моей коже и потом внимательно наблюдала, как та дрожит. Когда нить коснулась левого запястья, по руке прошла неприятная судорога. Когда груди - ожог от клейма вспыхнул тупой болью, и Лиор тихо выругалась уже не как лекарь, а как женщина, которой надоело смотреть на чужую узаконенную мерзость. Она ничего не сказала о подавлении родового отклика. Возможно, не знала. Возможно, поняла, но решила не произносить вслух то, что в этой академии могло превратить лекарское заключение в смертный приговор. В конце она велела мне отдыхать, не использовать магию, не касаться ритуальных предметов и не вступать в конфликты с высокородными.

- Магистр, - сказала я, застёгивая манжету, - если я выполню все четыре условия, академия, боюсь, перестанет меня узнавать.

Лиор посмотрела на меня долго, устало и почти сердито.

- Вы шутите, кадетка Вейр, как человек, который ещё не понял, насколько всё плохо.

- Нет, - ответила я. - Как человек, который понял, что если не шутить, придётся кричать.

Она не нашла, что сказать. Или нашла и не позволила себе. Вместо этого дала мне маленький пузырёк с сонной настойкой - «три капли, не больше, если начнутся дрожь и головная боль», - и отпустила. Я взяла настойку, поблагодарила и не стала говорить, что сегодня вряд ли воспользуюсь ею. Сон был роскошью. А у меня под матрасом лежал дневник мёртвой девочки, которая, кажется, знала о собственной гибели больше, чем все живые преподаватели вместе взятые.

Каморка встретила меня тишиной. После длинного дня эта тишина должна была бы показаться спасением, но вместо этого насторожила. Я уже не доверяла ни пустым коридорам, ни закрытым дверям, ни тому, что вещи лежат там, где я их оставила. Первым делом я проверила замок. На нём не было заметных следов взлома, но что такое обычный замок для людей, которые разговаривают с кровью и запирают древние печати? Я осмотрела стол, сундук, полку с учебниками, мутное зеркало, доску у кровати, под которой прежде был тайник. Ничего не изменилось. Или изменилось так хорошо, что я пока не могла заметить. Дневник всё ещё лежал под матрасом, ближе к стене, завёрнутый в серую ткань. Когда пальцы коснулись свёртка, я ощутила странное облегчение, почти нежность. Не к вещи. К тому, что в этой комнате хоть что-то оказалось верным своему месту.

Я зажгла лампу. Фитиль вспыхнул не сразу, пришлось дважды повторить жест, который тело Лианы знало лучше меня. Крошечная искра сорвалась с пальцев, дрогнула и легла на промасленную нить. Жёлтый свет разлился по столу, по стене, по старому сундуку, по моим рукам, которые теперь казались ещё тоньше из-за тёмных следов на запястьях. За окном уже сгущался вечер. Башни академии темнели на серо-синем небе, и в их очертаниях было что-то от зубов чудовища, которое не глотает добычу сразу, а сначала даёт ей побродить по собственному желудку.

Я села на кровать, положила дневник на колени и долго не открывала. После первого чтения у меня осталось ощущение, будто я заглянула в чужую спальню и увидела не просто беспорядок, а открытые раны. Сегодня нужно было идти дальше. Не просто искать последние записи, где упоминались письмо и Северная башня, а понять Лиану. Не как тело, не как набор чужих воспоминаний, не как бедную девочку, за которую удобно злиться. Понять её ход мыслей, её слабости, её надежды, потому что убийцы часто используют не только обстоятельства. Они используют человека против него самого. Если прежнюю Лиану заманили письмом якобы от ректора, значит, кто-то очень точно знал, в какую дверь её души постучать.

Я открыла дневник с начала.

Первые страницы я уже видела, но теперь читала медленнее, не проглатывая факты ради немедленной пользы. Почерк Лианы тогда был ровнее, круглее, почти детским в своей старательности. Она писала о матери, о кухне, где иногда помогала чистить овощи, о старом окне в комнате прислуги, через которое видела небо над чужим садом. Писала о том, как мать кашляла по ночам и всё равно вставала раньше всех, потому что господам не полагалось ждать горячей воды. Писала, что Мариэль умела смеяться тихо, чтобы не слышала экономка, и петь без слов, когда стирала бельё. В этих ранних записях почти не было злости. Была усталость, тревога, любовь и какая-то невозможная, упрямая вера в то, что мир всё-таки устроен не только для тех, кто родился наверху.

«Мама говорит, - писала Лиана, - что хорошее происхождение бывает не только у крови. Бывает хорошее происхождение у поступка. Если ты сделала честно, значит, хотя бы это в тебе благородное. Я спросила, почему тогда господа благородные уже от рождения. Она засмеялась, а потом закашлялась. Сказала: потому что им слишком страшно начинать с поступков».

Я остановилась, перечитала фразу дважды и положила ладонь на страницу. Мариэль, служанка с кашлем и руками, пахнущими лавандовым мылом, возможно, была умнее половины преподавателей Академии драконьей крови. И, возможно, именно поэтому её дочери оказалось так трудно выжить. Детям, которых воспитывают в уважении к внутреннему достоинству, особенно больно попадать в места, где достоинство выдаётся по родовому списку.

Дальше шли записи о проверке крови. Я уже видела обрывок в памяти, но дневник давал не картинку, а дыхание события. Лиана боялась так сильно, что почти не спала накануне. Мариэль к тому времени уже умерла, и девочка пошла на проверку в старом сером платье, перешитом из материнского. Она писала, что хотела отказаться, потому что без матери чудо казалось не чудом, а насмешкой. Но потом вспомнила её слова: «Если чаша вспыхнет, не отступай», - и всё-таки пошла. Кровь ответила. Слабо, но ответила. Лиану приняли. Не радостно. Не торжественно. С отметкой о нестабильном происхождении, с минимальным содержанием, с отдельной каморкой у хозяйственного прохода. Но приняли.

«Сегодня мне выдали форму, - писала она в тот вечер. - Она большая в плечах и пахнет чужим шкафом, но я всё равно долго не снимала. Смотрела в зеркало и думала: вот, мама, я теперь настоящая. Не служанка. Не приживалка. Кадетка. Пусть младшая, пусть без дома, пусть все смотрели странно. Но чаша не стала бы лгать. Правда?»

Я закрыла глаза. Бедная девочка. Если бы я могла ответить ей тогда, через страницы и время, я бы сказала: чаша, возможно, не лгала. Лгали люди вокруг неё. Но она этого ещё не знала. Первые недели её дневника в академии были почти мучительно светлыми. Лиана описывала витражи, библиотеку, первый учебный завтрак, где не поняла, какой ложкой пользоваться, запах чернил в аудитории, звон мечей во дворе, голоса драконов над дальними башнями. Она радовалась каждой мелочи. Даже тому, что в столовой ей выделили отдельную кружку с трещиной на ручке: «Она теперь моя, и никто не скажет, что я взяла чужое». Она учила устав, переписывала правила поведения, старалась запоминать имена. Она действительно думала, что если будет доброй, аккуратной, благодарной и послушной, то со временем академия привыкнет к ней, как привыкают к скромному предмету мебели в углу. Не полюбят - хотя бы перестанут спотыкаться взглядом.

А потом появились первые трещины.

«Леди Эвелина Роан сегодня спросила, кто разрешил мне сидеть за столом кадетов. Я показала знак. Она долго смотрела на него, потом сказала, что железо иногда имитирует благородный металл, если его плохо чистить. Все засмеялись. Я тоже попыталась, чтобы не было неловко. Кажется, получилось плохо».

Через несколько дней:

«Мира Дален подошла ко мне после грамматики и сказала, что Эвелина бывает резкой, но на самом деле не злая, просто её воспитывали в строгом доме. Она посоветовала не принимать близко к сердцу. У Миры очень добрые глаза. Я рада, что хоть кто-то со мной разговаривает не как с ошибкой».

Я поморщилась. Вот так обычно и начинается яд: не с оскорбления, а с мягкой ладони, которая объясняет, почему оскорбительница не виновата. Мира. Мягкие глаза. Тонкая, сладкая, осторожная. Прежняя Лиана нуждалась не в доказательствах дружбы, а в самом факте голоса, обращённого к ней без открытого презрения. И Мира дала ей это. Взамен получила доступ к её одиночеству.

Дальше в дневнике всё чаще появлялся Каэль.

Сначала - случайно. «Сегодня ректор произносил приветственную речь. Он говорит так, будто камни слушаются. Не громко, а всё равно слышно даже в последнем ряду. Он сказал, что кровь без дисциплины - это пожар в сухом лесу. Я записала. Наверное, важно». Потом чаще. «На тренировочном дворе магистр Арденн остановил поединок старших. Один кадет едва не сорвался в частичный оборот. Ректор просто положил руку ему на плечо, и тот сразу успокоился. Как это возможно?» Потом уже совсем откровенно: «Я знаю, что глупо писать о нём так много. Но когда он проходит по коридору, все становятся тише. Не от страха только. От того, что он настоящий. Не как остальные, которые кричат о роде. Он будто и так знает, кто он».

Я долго смотрела на эти строки. «Настоящий». Вот в чём была беда. Для Лианы, у которой отняли почти всё устойчивое, Каэль стал воплощением формы. Человек, которому не нужно просить разрешения быть собой. Человек, который, как ей казалось, может защитить порядок от жестокости. Она видела его издалека, слышала его речи, ловила отдельные фразы, приписывала им смысл, обращённый лично к ней. Влюблённость её была смешной только снаружи. Изнутри это была попытка выжить, прикрепить душу к чему-то высокому, сильному, неколебимому. Такие влюблённости редко имеют отношение к реальному человеку. Они возникают там, где человек слишком одинок, чтобы выдерживать мир без иконы.

«Сегодня он сказал младшему кругу, что академия не делает различий между теми, кто готов служить империи. Я знаю, что это общие слова. Но я всё равно плакала вечером. Если он так сказал, значит, хотя бы он верит, что я могу быть не лишней».

Я почти услышала собственный вздох. Каэль Арденн, конечно, произносил это как ректор. Торжественно, красиво, безопасно. А Лиана услышала обещание. Может быть, он сам не понимал, что его общие слова могут стать для кого-то последней ниткой. Люди наверху часто не понимают веса своих красивых фраз. Они бросают их в зал, как лепестки на церемонии, и не видят, что кто-то внизу собирает эти лепестки, сушит между страницами и потом режет об них пальцы.

Фан-клуб ректора появился почти нелепо. В дневнике это было описано с такой застенчивой радостью, что мне стало одновременно смешно и больно.

«Мы с Ирмой и Неллой сегодня сидели после занятий в прачечной, потому что там тепло, и говорили о ректоре. Ирма сказала, что у него, наверное, нет сердца, потому что драконам ледяной крови оно не положено. Нелла сказала, что если нет, то это очень красиво и трагично. Я сказала, что у него есть сердце, просто он не всем его показывает. Они засмеялись, но не зло. Потом Ирма предложила записывать все его фразы, которые могут помочь нам на экзаменах, и назвать это клубом поклонниц. Я сказала, что это глупо. Но мы всё равно написали на листке: “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Потом спрятали, потому что если найдут, нас убьют смехом».

Нашли, конечно.

Через несколько страниц почерк стал дрожащим.

«Они нашли листок. Не знаю, кто. Наверное, Нелла плохо спрятала. Его прикололи к доске в столовой. “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Подписали: “Председатель - Лиана Вейр, будущая госпожа Арденн”. Все смеялись. Ирма сказала, что это я виновата, потому что слишком серьёзно говорила. Нелла теперь делает вид, что не знает меня. Мира сказала, что лучше переждать, а Эвелина сказала при всех, что фан-клуб служаночьей дочери - это самое жалкое, что видела академия после прошлогоднего провала конюшенного мальчика на проверке крови. Я хотела сказать, что это была не моя идея. Но тогда бы они стали смеяться над Ирмой и Неллой. Поэтому я промолчала».

Вот тут я уже не выдержала и вслух сказала в пустую комнату:

- Дурочка.

Слово прозвучало резко, почти зло. Но злость была не на неё. Или не только на неё. Дурочка. Мёртвая дурочка. Она промолчала, чтобы защитить тех, кто потом отступился от неё. Она думала, что благородство поступка вернётся благородством мира. Но мир, где Эвелина Роан могла заставлять девочек становиться на колени, не работал по этим правилам. Он брал молчание как признание. Доброту - как слабость. Верность - как удобство. И всё же я не могла презирать её за это. Презирать легко, когда смотришь из своей злости. Труднее признать: Лиана была хорошей. Не умелой, не хитрой, не защищённой, но хорошей. И, возможно, именно за это её и выбрали.

Дальше письма Каэлю стали появляться чаще. Сначала Лиана писала их в дневнике, не отправляя. «Ваша светлость, сегодня я хотела спросить…» Затем начала переписывать на отдельные листы. Не любовные признания в прямом смысле - по крайней мере, не первые. Скорее странная смесь ученических вопросов, благодарности, восторга и одиночества. Она спрашивала о дисциплине крови, о том, может ли человек без рода заслужить место службой, о том, почему в истории академии нет некоторых домов, упомянутых в старых списках. Потом писала: «Простите, я понимаю, что вы не должны отвечать». Потом: «Я больше не буду писать». Потом снова писала.

Большинство писем, кажется, она не отправляла. Некоторые отправила. Отправленные стали оружием.

«Сегодня Эвелина процитировала строку из моего письма. Она не могла знать, если письмо не читала. Или если его не отдали ей. Я спросила Миру, могла ли почта потеряться. Мира сказала, что ректор, наверное, передал письма секретарю, а секретари иногда смеются. Она сказала, что мне нужно быть осторожнее с чувствами. Она права. Мне так стыдно, что я едва дышу».

Я отложила дневник и встала, потому что сидеть стало невозможно. Каморка была маленькая, но я прошла из угла в угол несколько раз, держась за бок. Значит, письма попадали к Эвелине. Через кого? Секретарь ректора? Учебная почта? Мира? Кто-то из девочек, с которыми Лиана делилась черновиками? Или сам Каэль, не придавая значения, передавал нежелательную корреспонденцию на уничтожение, а та расходилась по рукам? Последнее казалось маловероятным, но не невозможным. У людей наверху своя форма жестокости: не обязательно злонамеренная, иногда просто рассеянно-презрительная. Письмо девочки без рода - мусор. Мусор могут читать слуги, секретари, насмешницы. Чужой стыд редко охраняют так же тщательно, как чужую тайну.

Я вернулась к столу и сделала пометку на отдельном листе: «Кто имел доступ к письмам ректору? Секретарь? Канцелярия? Мира? Нелла/Ирма? Эвелина цитировала строку». Потом снова открыла дневник.

Чем ближе записи подходили к последним неделям, тем меньше в них было наивной восторженности и больше тревожных деталей. Лиана начала замечать, что её используют. Не сразу, не уверенно, но начала.

«Мира снова спросила, написала ли я ректору после лекции. Я сказала, что нет. Она обрадовалась слишком быстро, а потом сказала, что я молодец. Почему ей важно?»

«Сегодня в моём столе лежала лента из золотого крыла. Не моя. Красная, с запахом духов Эвелины. Я не трогала её голыми руками, завернула в бумагу и выбросила в кухонную печь. Если бы её нашли у меня, сказали бы, что я украла».

«Магистр Орн остановил меня после занятий и спросил, не посещала ли я закрытые коридоры. Я сказала, что нет. Он сказал: “Очень надеюсь, Вейр, что ваша болезненная склонность к фантазиям не приведёт вас туда, где фантазии караются”. Он знал? О чём?»

«Селеста сегодня сказала, что я слишком предсказуема. Я спросила, почему она вообще со мной говорит. Она ответила: “Потому что иногда интересно смотреть, как человек идёт к краю и думает, что это дорога”. Я не поняла. Или не хочу понимать».

Селеста. Холодная красавица, которая предупреждала меня вчера об Эвелине из эстетического отвращения к скучным смертям. Она уже тогда видела, что Лиану ведут к краю. Не остановила. Не помогла. Просто наблюдала. Может быть, даже наслаждалась. Записать: Селеста знала больше, чем говорит. Но Селеста, в отличие от Миры, могла сказать правду не из доброты, а ради красоты разрушения. С такими людьми нужно быть особенно осторожной: они могут подать руку у пропасти не для спасения, а чтобы лучше рассмотреть твоё лицо перед падением.

Потом появились записи о Северной башне.

Сначала - вскользь.

«В Северной башне малый ритуальный зал закрыт уже много лет, но вчера я видела там свет. Спросила у Тарена в архиве, он сказал, что туда имеют доступ только преподаватели и служители печатей. Тарен странный, но он не смеётся. Иногда мне кажется, он слышит больше, чем говорит».

Тарен. Значит, прежняя Лиана всё-таки знала его. Не близко, но замечала. Я почувствовала облегчение. Если он работал с архивом и уже тогда говорил с ней, у меня был возможный путь к старым спискам. И риск для него был ещё больше, чем я думала.

«Сегодня нашла в учебнике упоминание о печатях основания. Там семь имён, но одно замазано в старом издании. В новом издании этого места просто нет. Спросила магистра Тервина. Он сказал, что я начиталась устаревших текстов. После занятия Эвелина сказала: “Не лезь в мёртвую кровь, Вейр. Она пачкает живых”. Откуда она знает, что я спрашивала?»

Я почти подалась вперёд. Мёртвая кровь. Семь имён. Замазанное место. Морвэйн? Или что-то ещё? Лиана, оказывается, не просто влюблялась и писала письма. Она искала. Неумело, испуганно, но искала. И если кто-то считал её глупой, то, возможно, именно эта маска глупости позволяла ей некоторое время смотреть туда, куда умным было бы опасно. Мёртвая дурочка. Они недооценили её. А потом поняли поздно и решили убрать.

Записи становились рваными.

«Мне подложили флакон. Розовый, сладкий запах, как у сирени и железа. Я выбросила. Но теперь думаю: если он был нужен не мне, а тем, кто хотел, чтобы его нашли?»

«Мира сказала, что Эвелина хочет помириться. Не верю. Но Мира плакала. Говорила, что устала от жестокости и что я единственная, кто всё ещё может быть доброй. Это было странно. Почему она плакала?»

«Ректор сегодня сказал мне не ходить в Северную башню, если мне предложат. Он не должен был со мной говорить. Он почти никогда не говорит со мной отдельно. Я спросила: “Почему?” Он ответил: “Потому что некоторые двери открываются только для тех, кого хотят закрыть за ними”. Потом появился магистр Орн. Ректор замолчал. Я весь день думаю об этих словах. Это предупреждение? Или я опять придумываю смысл там, где его нет?»

Я перечитала эту запись три раза.

«Некоторые двери открываются только для тех, кого хотят закрыть за ними». Значит, Каэль не просто бросил туманную фразу. Он знал о ловушке достаточно, чтобы предупредить. Не прямо - конечно, не прямо. Но знал. Почему не назвал имя? Почему не запретил ей официально? Почему не поставил стражу у Северной башни? Почему, если он понимал опасность, девочка всё равно оказалась там? Ответов могло быть несколько, и ни один не нравился. Он мог быть связан приказом сверху. Мог пытаться не спугнуть заговорщиков. Мог недооценить угрозу. Мог считать, что Лиана достаточно послушна, чтобы не ходить. Мог просто решить, что намёка хватит для той, кто всю жизнь пыталась угадать желания высоких людей.

Не хватило.

А потом письмо.

Я нашла страницу, где оно впервые упоминалось, и лампа над столом вдруг показалась слишком тусклой. Я придвинула её ближе.

«Письмо лежало в моей книге по родовой магии. Не запечатано. Сложено так, как складывают служебные записки в канцелярии ректора. Почерк похож. Очень похож. Но я видела его настоящий почерк только на приказах и учебных замечаниях. Там написано: “Если вы хотите узнать правду о своём поступлении и о том, почему вам не следует доверять тем, кто зовёт себя вашими подругами, придите после вечернего звона в малый ритуальный зал Северной башни. Никому не говорите. Иначе я не смогу защитить вас от последствий вашего собственного любопытства. К. А.”»

Я резко выпрямилась, и рёбра ответили болью.

Это было не любовное письмо. Не «приходи, я всё объясню», не соблазнение, не приманка на влюблённость в чистом виде. Хуже. Гораздо умнее. Оно било сразу в несколько мест: в её доверие к ректору, в страх перед «подругами», в тайну поступления, в любопытство, которое уже проснулось из-за замазанных имён и Северной башни. Кто-то знал, что Лиана начала сомневаться в Мире. Кто-то знал, что она ищет правду о крови. Кто-то знал, что Каэль её предупреждал. И написал так, чтобы предупреждение превратилось в ещё один крючок.

Это была не простая издёвка золотых девочек.

Это была работа человека, который умел читать чужие слабости как карту.

Следующая запись была короткой:

«Я не пойду. Это ловушка. Если бы ректор хотел говорить, он мог бы вызвать меня. Если бы хотел защитить, сказал бы прямо. Я не пойду».

Я перевернула страницу.

«Мира спросила, почему я такая бледная. Я сказала, что не спала. Она сказала: “Это из-за письма?” Я не говорила ей о письме. Я не говорила никому. Когда я спросила, откуда она знает, она побледнела и сказала, что догадалась, потому что я всегда такая после писем. Ложь? Не знаю. Она плакала. Сказала, что если ректор действительно зовёт, я должна хотя бы выслушать. Что он не может открыто помочь из-за Совета. Откуда она знает про Совет?»

Мира знала. Или делала вид, что знает. Но в любом случае она толкала Лиану к башне.

Дальше запись, сделанная, судя по почерку, ночью:

«Я спрятала письмо под подкладку сундука, но утром его не было. Вместо него - листок с одной фразой: “Если боишься, значит, они были правы”. Это почерк Эвелины. Я уверена. Или почти уверена. Может быть, она хочет, чтобы я так думала?»

Я остановилась. Письмо исчезло. Значит, оригинал уничтожили или забрали. Подкладку сундука нужно проверить. Может, Лиана ошиблась и часть следов осталась. Но не сейчас, сначала дневник.

«Селеста сегодня сказала: “Если пойдёшь, надень что-нибудь белое. На тёмном кровь хуже видно”. Я спросила, о чём она. Она улыбнулась и сказала, что шутит. Я ненавижу её шутки».

Селеста знала. Или догадывалась. Или играла сразу со всеми сторонами. Если она знала о встрече и не остановила, вина её становилась тяжелее. Но странно: зачем говорить Лиане такое? Чтобы напугать? Чтобы предупредить? Чтобы насладиться тем, как та мучается выбором? Селеста была опасна именно тем, что её мотивы могли не укладываться в привычные категории пользы и вреда. Некоторые люди не за сторону. Они за зрелище.

Последние страницы перед финальной записью были испещрены вопросами.

«Если письмо не от него, кому выгодно, чтобы я пришла? Эвелине - чтобы унизить. Мире - не знаю. Селесте - чтобы смотреть. Магистру Орну - чтобы исключить. Ректору - если он хочет проверить, что я знаю о седьмой ветви? Нет. Нет. Он бы не стал. Или стал бы?»

«Почему в старой книге написано: “Кровь, которую назвали мёртвой, вернётся через служение”? Это стихи? Пророчество? Мама говорила: не всякая служба делает человека ниже. Она знала?»

«Тарен сказал, что в архиве нет дела моей матери. Но у каждой служанки, поступившей в дома при академии, должно быть дело. Он сказал, что иногда дела исчезают после пересмотра родовых списков. Потом испугался, что сказал слишком много. Надо поговорить с ним ещё раз».

«Мне кажется, меня не просто ненавидят. Меня ждут. Это глупо. Кого могут ждать во мне?»

Я медленно опустила дневник.

Вот она. Не просто девочка, влюблённая в ректора. Не просто объект травли. Не просто «мёртвая дурочка», как я назвала её в раздражении и боли. Она почти дошла. Почти увидела, что вокруг неё не случайные насмешки, а линии одной сети. Мать без дела. Седьмая ветвь. Старые книги. Северная башня. Предупреждение Каэля. Письмо. Мира, которая знала слишком много. Эвелина, которая ждала праздника. Селеста, которая говорила о крови на белом. Магистр Орн, который был готов превратить любой шёпот в дисциплинарный приказ. Лиана была не глупой. Она была одинокой. А одинокий человек может понимать опасность и всё равно идти навстречу ей, если надеется, что за ней есть ответ.

Я вернулась к последней странице.

Те строки я уже читала, но теперь они звучали иначе. Не как наивное оправдание ректора. Как попытка оставить карту, когда времени почти не осталось.

«Я всё равно не должна идти. Я понимаю. Правда понимаю. Но если письмо не от него, надо узнать, кто его написал. Если от него - надо узнать, почему он предупреждал и почему зовёт. Я возьму дневник? Нет. Спрячу здесь. Если я вернусь, буду смеяться над собой. Если не вернусь…»

Пауза. Размазанные чернила. След, похожий на отпечаток пальца.

«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».

Я долго смотрела на последнее предложение. Теперь оно не казалось слепой верой. В нём была странная точность. «Виноват не он» - значит, она уже различала прямого убийцу и того, кто стоит рядом с тайной. «Но он знает» - не «догадывается», не «может знать», а знает. Что именно? О письме? О Северной башне? О её крови? О матери? О седьмой ветви? О том, кто играет золотыми девочками, магистрами и архивами? Или обо всём понемногу, но так и не решился сказать, потому что правда для него была частью большой войны, а Лиана - всего лишь маленькой фигурой на доске?

Я закрыла дневник, но руку с обложки не убрала.

- Ты была не дурочкой, - сказала я в тишину. - Ты была ребёнком среди взрослых трусов.

Комната не ответила. Только за стеной кто-то прошёл по коридору, и половицы тихо скрипнули. Я замерла, прислушиваясь. Шаги удалились. Возможно, обычный служитель. Возможно, кто-то из кадеток. Возможно, человек, которому поручили проверить, спит ли позорница после испытания крови. С этого момента каждое движение за дверью могло быть случайностью или частью сети. Неприятная особенность паранойи в том, что иногда она оказывается просто внимательностью, доведённой до нужного уровня.

Я спрятала дневник, но не под матрас. Слишком очевидно. После сегодняшнего изъятия записей и реакции ректора я была уверена: обыск комнаты - вопрос времени. Даже если Каэль пообещал себе не трогать дневник, у него были магистры, секретари, комиссия, Совет, Эвелина с её семейными связями и Мира с мягкими глазами. Я вынула из сундука старую форму, распорола подкладку у нижнего края и вложила туда дневник, завернув в тонкую ткань. Потом зашила грубыми неровными стежками, неидеально, но достаточно, чтобы при беглом осмотре это выглядело как старая починка. Сундук был слишком очевиден, половица уже использована. А старая, выцветшая, почти нищенская форма Лианы - вещь, на которую высокородный обыскивающий взгляд вряд ли задержится. Они не любят смотреть на бедность дольше необходимого.

Потом я достала чистый лист и начала составлять отдельный список, уже не для Каэля, а для себя. Не тот краткий отчёт, который он требовал, а настоящий. Первое: Мать Лианы, Мариэль, не имеет архивного дела, хотя должна. Второе: поступление Лианы связано с нестабильным происхождением и слабым, но признанным откликом крови. Третье: в старых источниках есть седьмая ветвь, замазанная или исчезнувшая из новых учебников. Возможная связь с Морвэйн. Четвёртое: Лиана задавала вопросы о седьмой ветви и Северной башне, после чего давление усилилось. Пятое: письма к ректору были перехвачены и использованы Эвелиной или её окружением. Шестое: Мира знала о письме-приманке, хотя Лиана ей не говорила. Седьмое: Эвелина, возможно, оставила листок с фразой «Если боишься, значит, они были правы», но не исключена подделка. Восьмое: Селеста знала о возможной крови в Северной башне и не предотвратила, мотив неясен. Девятое: Каэль предупреждал Лиану не ходить в Северную башню и знал больше, чем сказал. Десятое: магистр Орн заранее был готов к дисциплинарному оформлению. Одиннадцатое: Тарен Нарв знает об исчезнувшем деле Мариэль и, возможно, доступен как источник по архиву.

Я остановилась, перечитала и почувствовала, как усталость вдруг сменилась холодной ясностью. Вот теперь передо мной была уже не просто грустная история девочки, которую не приняли. Это был маршрут. Кто-то сначала сделал Лиану смешной, чтобы её страхи и слова можно было списать на фантазии. Потом подбросил запрещённый флакон, чтобы подготовить обвинение. Потом перехватил или подделал письмо от ректора, используя её чувства и её интерес к тайне крови. Потом заманил в Северную башню. Потом на её тело наложили следы, которые позволяли обвинить её в осквернении, приворотах, соблазнении. Потом выставили перед всей академией с клеймом. Если бы я не очнулась - если бы Лиана умерла окончательно или проснулась прежней, сломленной, рыдающей, - дело бы закрыли за день. Позорница не выдержала. Позорница сама пришла. Позорница хотела большего, чем ей положено. Все бы покивали, посмеялись, пожалели репутацию ректора и пошли ужинать.

Но я очнулась.

И теперь им приходилось переделывать сценарий на ходу.

В дверь постучали.

Я вздрогнула так резко, что перо оставило на бумаге длинную чёрную черту. Стук повторился. Не властный, не грубый, а осторожный. Три коротких удара, пауза, ещё один. Я быстро сложила список, сунула его в учебник по древнеимперскому и накрыла сверху тетрадью. Потом подошла к двери, но открывать сразу не стала.

- Кто?

За дверью помолчали.

- Тарен Нарв.

Я не сразу поверила. Имя прозвучало тихо, почти виновато. Я оглянулась на комнату, ещё раз проверила глазами, не лежит ли что-то опасное на виду, и только потом приоткрыла дверь на ширину ладони. Тарен стоял в коридоре с книгой под мышкой и видом человека, который уже десять раз пожалел, что пришёл. Свежий синяк под глазом стал заметнее в свете настенной лампы. На губе тоже была маленькая трещина. Он держался прямо, но плечи были напряжены.

- Мне нельзя здесь быть, - сказал он вместо приветствия.

- Это оригинальный способ начать визит.

- Я серьёзно. Если кто-то увидит, решат, что я передаю вам сведения.

- А вы передаёте?

Он посмотрел на меня с таким испуганным раздражением, что я почти улыбнулась.

- Не в коридоре.

Я поколебалась. Впускать его было рискованно. Не впускать - возможно, глупо. Тарен уже дважды оказался рядом с правдой: подтвердил слова Эвелины во дворе и упоминался в дневнике как архивный помощник, знавший об исчезнувшем деле Мариэль. Если он пришёл сам, значит, либо испугался достаточно, чтобы предупредить, либо его подослали. В обоих случаях разговор был нужен. Я открыла дверь шире.

- Быстро.

Он вошёл, оглядел каморку, и на его лице мелькнуло не жалость, а узнавание. Наверное, его собственная комната была ненамного лучше. Я закрыла дверь.

- Если вы пришли извиниться за вчерашний синяк, - сказала я, кивая на его лицо, - то это лишнее. Я не просила вас свидетельствовать.

- Я и не для вас свидетельствовал.

- Для правды?

Он поморщился.

- Не говорите так. Звучит как речь перед казнью.

- Тогда для чего?

Тарен опустил книгу на стол, но руку с обложки не убрал.

- Потому что если бы я промолчал, она бы решила, что может теперь делать это при всех. С кем угодно. Не только с вами.

Вот это было честно. Не романтическое благородство, не внезапная преданность позорнице, а собственная граница. Хорошо. С такими людьми можно говорить.

- Что у вас?

Он открыл книгу. Это был старый учебный справочник по родовой классификации, на вид совершенно скучный. Между страниц лежал узкий листок.

- После сегодняшнего испытания в архиве началась суета. Магистр Дейн запросила старые описания повреждений чаш. Потом запрос отозвали. Через полчаса пришёл приказ ректора закрыть доступ к разделу печатей основания. Я успел посмотреть журнал выдачи. За последние два месяца старые дела по Северной башне поднимали трижды.

Я медленно подошла ближе.

- Кто?

- Магистр Орн. Секретарь ректора. И… Лиана Вейр.

Я смотрела на листок, где мелким почерком были выписаны даты. Последняя строка действительно содержала моё имя. Вернее, её.

- Я? - тихо спросила я.

- Вы. То есть… раньше. За четыре дня до случившегося. Запрос был отклонён, потому что у вас не было допуска, но сам факт остался в журнале.

Лиана искала Северную башню официально. Значит, кто-то точно знал о её интересе.

- Почему вы принесли это мне?

Тарен отвёл взгляд.

- Потому что завтра этот журнал перепишут.

- Откуда знаете?

- Потому что меня попросили подготовить чистую копию.

Я взяла листок. Не оригинал, конечно, выписку. Но лучше, чем ничего.

- Кто попросил?

- Старший архивариус. А его - магистр Орн.

Разумеется. Орн снова. Сухой человек с лицом канцелярского ножа, который вчера был готов заклеймить меня до лекарского осмотра. Если он переписывает журналы, значит, следы Лианиных запросов хотят убрать. Или уже убирают всё, что связывает её с Северной башней иначе, чем через обвинение.

- Тарен, - сказала я, и он вздрогнул, услышав своё имя. - Вы знали Лиану?

Он замер.

- Все знали Лиану Вейр.

- Не так.

Он молчал. Я не торопила. За дверью кто-то прошёл по коридору; мы оба одновременно посмотрели туда. Шаги удалились.

- Она приходила в архив, - сказал он наконец. - Сначала за учебниками. Потом за старыми списками. Она задавала глупые вопросы.

- Глупые?

- Опасные. В академии это почти одно и то же.

Я кивнула.

- О седьмой ветви?

Он побледнел.

- Не говорите это вслух.

- Здесь только мы.

- В этой академии стенам иногда платят лучше, чем людям.

Полезная фраза. Неприятная, но полезная. Я понизила голос.

- О доме Морвэйн?

Тарен резко схватил книгу со стола, будто собирался тут же уйти.

- Кто вам сказал это имя?

- Она.

- Она не могла.

- Почему?

- Потому что… - он осёкся, глядя на меня странно, почти испуганно. - Потому что в последний раз, когда я видел её до Северной башни, она сказала, что больше не будет произносить это имя даже в дневнике.

Ошибка. Моя. Я не должна была так быстро раскрывать, что дневник у меня. Но теперь уже поздно.

- Значит, вы знали о дневнике?

- Нет. Я догадался. Она всё записывала. Такие, как она, всегда записывают, если им больше некому говорить.

Такие, как она. Как много было в этой фразе. Не презрение. Родство.

- Тарен, что она нашла?

Он смотрел на дверь. На окно. На стол. Куда угодно, только не на меня.

- Не здесь. И не сейчас. Я уже сделал больше, чем должен.

- Почему?

Он горько усмехнулся.

- Потому что сегодня чаша треснула, а ректор изъял кристаллы. Потому что магистр Орн переписывает журнал. Потому что леди Роан уже отправила двух девочек искать, кто говорил с вами после испытания. Потому что если вы действительно не помните, то долго не проживёте. А если помните и делаете вид, что нет, то вы ещё опаснее, чем я думал.

- А вы чего хотите?

- Чтобы меня не втянули.

- Вы уже здесь.

- Я знаю.

Он забрал книгу, оставив мне листок с датами.

- Завтра после грамматики не идите через западный коридор. Там вас будут ждать.

- Кто?

- Те, кто не хочет пачкать руки леди Роан лично.

- Почему предупреждаете?

Он открыл дверь, но задержался на пороге.

- Потому что Лиана однажды вернула мне страницу, которую я потерял из запретного каталога. Могла отдать магистру и получить похвалу. Не отдала. Сказала, что все иногда теряют то, за что потом больно отвечать.

Он ушёл так быстро и тихо, что коридор почти сразу снова стал пустым. Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Вот оно. Ещё один кусок прежней Лианы. Она была не просто доброй в пустоту. Иногда её доброта оставляла следы. Иногда люди, которых она не спасала громко, помнили. Не многие. Недостаточно, чтобы защитить её тогда. Но достаточно, чтобы сегодня кто-то принёс листок и предупреждение.

Я вернулась к столу, положила выписку рядом со своим списком и долго смотрела на три имени в журнале запросов: магистр Орн, секретарь ректора, Лиана Вейр. Три дороги к Северной башне. Одна из них привела девочку к смерти. Другая, возможно, пыталась спрятать следы. Третья вела к человеку, который смотрел слишком долго и знал слишком много.

Пора было писать отчёт Каэлю.

Я взяла чистый лист и вывела: «Вашей светлости ректору Арденну. По вашему распоряжению излагаю восстановленные фрагменты памяти и сведения, относящиеся к событиям перед Северной башней». Потом остановилась. Что дать ему? Что скрыть? Если написать о дневнике подробно - он потребует его. Если умолчать обо всём - поймёт, что я лгу. Если назвать Миру и Эвелину - он сможет начать проверку, но они узнают, что источник я. Если не назвать - потеряю время. В политике правды, как выяснялось, нужно было учиться дозировке. Полная откровенность - способ умереть благородно. Полная ложь - способ умереть глупо. Значит, нужна третья дорога.

Я написала о письме, но не дословно. Указала, что оно было сложено как служебная записка и подписано инициалами «К. А.». Написала, что Мира знала о существовании письма, хотя Лиана ей не сообщала. Написала, что Эвелина могла знать о встрече и заранее ждала последствий. Написала, что Селеста намекала на опасность, но не сообщила прямо. О матери, седьмой ветви, Морвэйнах и дневнике - ни слова. О запросе Тарена - ни слова. О последней фразе «виноват не он, но он знает» - тоже нет. Это было уже между мной и мёртвой девочкой. Пока.

Внизу я добавила: «Считаю необходимым установить, кто имел доступ к моей учебной книге по родовой магии, где было обнаружено письмо, а также кто мог получить образец вашего почерка или служебной складки канцелярии ректора». Потом, подумав, приписала: «Также прошу уточнить, является ли несанкционированное подложение записки от имени ректора преступлением против академического порядка или будет, как обычно, признано проявлением моего нестабильного характера».

Я представила лицо Каэля, когда он прочитает последнюю строку, и впервые за вечер почти искренне улыбнулась.

Потом улыбка исчезла.

Потому что на другом листе, своём, настоящем, я написала крупно: «Северная башня». Подчеркнула. Рядом: «Нужно попасть туда до того, как всё подчистят». Едва написала, как почувствовала, что это безумие. Именно туда Лиану заманили. Именно там её сломали, подставили или убили. Именно туда ректор, магистры и, возможно, Совет не захотят меня подпускать. Любой здравый человек держался бы от этой башни как можно дальше.

Но Лиана уже однажды пошла туда одна - с надеждой, страхом и письмом, которое кто-то написал её мечтой.

Я не пойду так же.

Не одна. Не вслепую. Не из надежды, что ледяной ректор наконец объяснит всё и защитит. Не потому, что хочу быть принятой. Я пойду, когда у меня будут куски карты, свидетели, путь отхода и хотя бы один человек, который знает, где меня искать. И если кто-то снова откроет передо мной дверь, чтобы закрыть её за моей спиной, пусть будет готов: теперь я войду не как мёртвая дурочка.

Хотя, может быть, именно эта мёртвая дурочка и оставила мне главное оружие.

Не кровь. Не тайну. Не даже дневник.

А способность смотреть на чудовищ и всё равно верить, что правда существует.

Я погасила лампу глубокой ночью. За окном снег бился о стекло, в коридоре давно стихли шаги, а академия наконец притворилась спящей. Но я знала: под камнем, под уставами, под гербами и чистыми родовыми списками что-то не спало. Оно шевелилось в старых журналах, в вырванных страницах, в исчезнувшем деле Мариэль, в треснувшей чаше, в глазах Каэля Арденна, в страхе Миры и в последней записи Лианы.

«Виноват не он. Но он знает».

Я легла, не раздеваясь полностью, оставив нож для писем под подушкой, а список - в подкладке формы. Дневник был спрятан в старой одежде, но мне всё равно казалось, что я чувствую его рядом, как тёплое, тихое сердце мёртвой девочки.

- Я найду, кто написал письмо, - прошептала я в темноту. - Обещаю.

И впервые мне показалось, что чужое тело не просто носит меня, терпит, болит и пугается старой памятью. Оно слушает.

А где-то глубоко, там, где кровь вчера потемнела до почти чёрного алого цвета, будто кто-то очень старый и очень терпеливый тоже ждал продолжения этой истории.

Глава 7. Северная башня

Я не собиралась идти в Северную башню той же ночью. Разумная часть меня, та взрослая, упрямая, привычная к тому, что спешка чаще всего служит врагу, прекрасно понимала: нужно ждать. Нужно изучить расписание обходов, найти старые планы академии, поговорить с Тареном, понять, кто именно переписывает журналы, проверить подкладку сундука, где Лиана прятала письмо, и хотя бы раз нормально выспаться, чтобы не принимать решения на смеси боли, злости и горькой лекарской настойки. В мире, где одно неверное слово превращают в дисциплинарный приговор, а одну каплю крови - в тайну, за которую могут закрыть в родовой лаборатории, ночные прогулки к месту собственной почти-смерти не были хорошей стратегией. Я знала это. Повторяла себе несколько раз. Даже составила на листе вполне трезвый план: «Башня - после подготовки. Не одной. Найти путь отхода. Узнать обходы. Проверить, кто дежурит в западном крыле».

А потом легла в темноте и поняла, что не усну.

Дело было не только в страхе перед завтрашним западным коридором, где, по словам Тарена, меня должны были ждать люди Эвелины. Не только в тёмно-алой чаше, треснувшей от моей крови, и не только в том, что Каэль Арденн изъял записи слишком быстро, слишком уверенно, слишком по-хозяйски. Дело было в дневнике. В последней странице. В письме, которое лежало в книге по родовой магии и исчезло из-под подкладки сундука. В том, что Лиана уже однажды написала: «Я не пойду», - и всё равно пошла. У этой фразы была особая тяжесть. Она не была глупым импульсом дурочки, бегущей на свидание с недоступным ректором. Теперь я это знала. Это был выбор человека, который понимал ловушку, но увидел за ней единственный проход к правде.

И, возможно, именно поэтому мне было так трудно ждать.

Северная башня за время молчания могла измениться. Следы могли стереть. Сгоревшее - выбросить. Кровь - смыть. Если магистр Орн уже переписывал журналы, если Каэль забирал кристаллы, если Эвелина успела понять, что её имена всплывают в моих вопросах, то к утру малый ритуальный зал мог стать чистым, как официальная версия. В этом мире, кажется, умели убирать следы. Не грубо, не суетливо, а красиво: переименовывать ложь в ошибку контура, травлю - в дисциплину, клеймо - во временную меру, исчезнувшие страницы - в устаревшую редакцию. Я слишком мало знала, но достаточно, чтобы понимать: если ждать разрешения, правду похоронят раньше, чем я научусь правильно произносить все титулы.

Колокол пробил первый ночной звон. Потом второй. Академия постепенно угасала: за стеной стихали шаги, где-то далеко закрывались тяжёлые двери, в трубах и камне глухо шевелился ветер. Я лежала поверх одеяла, полностью одетая, с закрытыми глазами, и слушала. У ученического крыла тоже было своё дыхание. Шёпот в благородной галерее. Смех, слишком поздний и слишком мягкий, чтобы быть учебным. Скрип тележки у хозяйственного прохода. Короткий окрик дежурного. Потом тишина. Не полная - полной тишины в большом здании не бывает, - но достаточно глубокая, чтобы в ней можно было различить собственное сердце.

Когда пробил третий ночной звон, я встала.

Сделала это медленно, без героического порыва. Героические порывы обычно заканчиваются тем, что человек забывает нож, тёплые перчатки или здравый смысл. Я застегнула старую тёмную форму, ту самую, в подкладке которой был спрятан дневник, но сам дневник оставила в каморке. Брать его с собой было бы безумием. Если меня поймают, пусть при мне найдут что угодно, только не единственный голос мёртвой Лианы. На столе я оставила чистый лист с почти учебной записью по истории драконьих домов - на случай, если кто-то заглянет и решит, что я заснула над уроками. Настоящий список спрятала за камнем под оконной нишей. Нож для писем сунула в рукав. Оружие из него было жалкое, но голая ладонь ещё хуже. Магии я по-прежнему не знала, хотя тело Лианы умело зажигать лампу и, возможно, помнило несколько простейших жестов. В Северную башню я шла почти безоружной, почти без плана, почти без права на ошибку.

От этой честности даже стало легче.

Я подошла к двери и приложила ухо к дереву. Коридор молчал. Замок щёлкнул слишком громко, и я застыла, считая удары сердца. Никто не откликнулся. Я вышла, прикрыла дверь и, прежде чем повернуть ключ, на мгновение задержала ладонь на грубой древесине. Каморка за спиной была жалкой, холодной, тесной, но пока она оставалась единственным местом в этом мире, где я могла закрыться от чужих глаз. Я вдруг поняла, почему прежняя Лиана так аккуратно складывала одеяло и берегла треснувшую чашку. Когда человеку не дают дома, он начинает строить его из любых мелочей, которые не отняли.

Ночной коридор был совсем не похож на дневной. Днём академия давила толпой, голосами, шорохом форм и мантиями преподавателей. Ночью она давила возрастом. Камень темнел, арки казались ниже, статуи драконов в нишах будто поворачивали головы, когда я проходила мимо. Магические светильники горели слабым синим огнём, освещая не столько путь, сколько границы темноты. Я шла медленно, стараясь наступать на участки между скрипучими плитами. Иногда память Лианы подсказывала дорогу раньше разума: здесь не через главный поворот, там дежурный служитель любит сидеть у окна, у хозяйственной лестницы третий пролёт скрипит, а второй - нет. Оказывается, прежняя Лиана знала академию снизу. Не парадные коридоры, не маршруты благородных, а боковые проходы, которыми пользовались те, кого не любят видеть в центре. Полезное наследство от девочки, которую считали бесполезной.

До западного крыла я добралась без встречи. Дальше начиналась территория, где уверенность стала тоньше. Северная башня поднималась на стыке старого ритуального корпуса и закрытых галерей. Днём туда ходили преподаватели, старшие магистры, служители печатей и, судя по дневнику, те, кого хотели заманить туда навсегда. Ночью путь к ней должен был быть закрыт. Должен - слово, которое в этой академии всё чаще означало не запрет, а приглашение для тех, у кого есть правильные ключи.

Я свернула в узкую галерею с глухими окнами. За стеклом шёл снег, и его белые полосы казались трещинами на темноте. Где-то внизу, во внутреннем дворе, прошёл патруль: две фигуры с фонарями, свет скользнул по стене и исчез за аркой. Я прижалась к холодному камню и ждала, пока шаги стихнут. В этот момент запоздало пришёл страх. Не высокий, красивый, сюжетный страх перед древней тайной, а простой, телесный, унизительный: меня поймают, схватят за запястья, снова наденут браслеты, снова поведут по коридорам, и на этот раз никто не позволит мне говорить достаточно долго, чтобы испортить протокол. Я сжала левое запястье правой рукой, нащупывая под манжетой следы. Кожа уже не горела так сильно, но память боли была свежей.

- Не сейчас, - прошептала я себе. - Бояться будем потом.

Фраза прозвучала нелепо. Но сработала.

У входа в старое крыло висела цепь с серебряной пластиной, на которой были выгравированы предупреждающие символы. Я не знала их всех, но тело Лианы знало общий смысл: ограниченный доступ, ритуальная зона, проход только по разрешению. За цепью начиналась лестница - узкая, винтовая, уходящая вверх в темноту. Под ногами лежала тонкая пыль, но не такая, какая бывает в заброшенных местах. Пыль, которую иногда тревожат. На третьей ступени виднелся свежий след от сапога. Не мой. Не старый. Я наклонилась, коснулась края пальцем. Пыль была сбита совсем недавно.

Значит, я не единственная, кому Северная башня не давала спать.

Цепь была закреплена магическим замком. Обычная осторожность на этом месте закончилась бы: нет ключа - уходи. Но память Лианы вдруг выдала обрывок из хозяйственного крыла: служительница с ведром шепчет другой, что старые замки плохо держат тех, кто не пытается их открыть, а просто просит не заметить. «Северные замки ленивые, - смеялась она. - Им главное, чтобы благородные не ломились. А прислуга всегда найдёт, куда пролезть». Прежняя Лиана слышала это, стоя с тряпкой у окна, и, наверное, тогда не придала значения. Сейчас я придала.

Я осторожно провела пальцами вдоль стены рядом с цепью. Камень был холодным, но в одном месте, чуть ниже крепления, под пальцами обнаружилась узкая щель. Не тайный проход, нет. Просто старая техническая скоба, позволяющая снять цепь для уборки или ремонта. Никакой великой магии. Никакой героической взломщицы. Низовая логика зданий: у всякого запрета есть хозяйственная сторона. Я надавила, скоба не поддалась. Надавила сильнее, рёбра болезненно отозвались, но металл наконец тихо щёлкнул. Цепь ослабла. Я подняла её ровно настолько, чтобы проскользнуть под ней, и сразу закрепила обратно.

Лестница встретила запахом сырости и старого дыма. Я поднималась медленно, одной рукой касаясь стены. Камень здесь был грубее, чем в жилых крыльях, без полировки, с выщербинами и потёками. На каждом витке узкие бойницы открывали куски ночного неба, и через них тянуло ледяным воздухом. Чем выше я поднималась, тем сильнее становилось странное давление под грудиной. Не боль. Отзвук. Тёмно-алое эхо после испытания крови, после печати в кабинете Каэля. Где-то впереди было место, которое кровь Лианы помнила даже тогда, когда разум не мог.

На седьмом витке лестница закончилась маленькой площадкой. Передо мной была дверь. Тяжёлая, окованная металлом, с потемневшим знаком чаши и крыла. Замок на ней был сломан.

Не открыт аккуратно. Не снят служебным ключом. Сломан. Металл у края был выгнут наружу, а вокруг петли виднелись следы копоти. Я замерла, прислушиваясь. За дверью было тихо. Слишком тихо. Но этот сломанный замок спутал все планы. Если здесь уже кто-то был после случившегося, то либо убирал следы, либо искал то же, что и я. Если до - значит, Лиана могла войти не через официальный доступ, а через уже подготовленную дыру. «Осквернила закрытый зал», говорили они. Как удобно обвинить девочку в проникновении туда, где дверь заранее оставили мёртвой.

Я толкнула.

Дверь открылась с тяжёлым стоном.

Малый ритуальный зал Северной башни оказался не таким большим, как я ожидала. Скорее круглая каменная комната под высоким сводом, где узкие окна стояли по четырём сторонам света. Лунный свет и снег за ними делали пространство серым, почти подводным. В центре на полу был ритуальный круг - не свежий, но не стёртый. Его линии вырезаны в камне и заполнены тёмным веществом, похожим на старую смолу или засохшую кровь. По краям круга стояли семь маленьких чаш, все пустые. На стенах - ниши для свечей, сейчас погасших. Воздух пах пеплом, железом и чем-то сладковато-гнилым, будто здесь когда-то жгли травы, которые не должны гореть в закрытых помещениях.

Я стояла у порога и не могла заставить себя войти.

Не из-за страха перед запретом. Из-за тела. Лиана помнила это место. Не словами, не картинками, а реакцией: сердце ударило так сильно, что стало больно, дыхание сбилось, пальцы похолодели. В горле вспыхнуло ощущение чужой руки. Колени попытались подогнуться. Я вцепилась в дверной косяк и заставила себя считать. Один. Два. Три. Память тела - не приказ. Страх - не повод пятиться. Если девочка умерла здесь, она хотя бы заслужила, чтобы кто-то вошёл не за её унижением, а за ответом.

Я шагнула внутрь.

Первое, что бросилось в глаза, - пол был вымыт. Не полностью. Не идеально. Но слишком явно. Вокруг круга камень был темнее, чем у стен, будто его недавно тёрли мокрой тряпкой. Запах чистящего настоя с горькой мятой едва пробивался сквозь пепел. Кто-то пытался убрать следы. Спешно или уверенно - пока непонятно. В углу стояло опрокинутое ведро, высохшее, с тёмным налётом внутри. Я подошла, наклонилась. Налёт пах железом. Не надо быть великим магом, чтобы понять, что мыли не пыль.

Вдоль стены, под одной из ниш, лежало что-то маленькое, тёмное. Я присела, осторожно подняла. Сгоревший кусок ленты. Не полностью обугленный - один край сохранил цвет. Тёмно-синий с тонкой серебряной полосой. Я не знала, чей это знак, но форма Лианы таких лент не имела. У младшего круга были простые чёрные или серые завязки, у золотого крыла - алые, золотые, синие, в зависимости от дома и специализации. Серебряная полоса могла означать старший допуск, дежурного, секретаря, помощника магистра. Я завернула ленту в чистый край носового платка и спрятала в карман.

Потом увидела пятна.

Они были у самого края ритуального круга, там, где камень уходил в тень между двумя линиями. Три маленькие засохшие капли, почти чёрные, такие неприметные, что их легко было пропустить, если не искать. Чистящий настой не добрался туда или не смог растворить. Я опустилась на колени, забыв о боли в рёбрах, и посмотрела ближе. Кровь. Я знала это ещё до того, как запах ударил в нос. Старая, засохшая, но кровь.

Чья?

Разум сказал: не трогай. Жди. Найди способ взять образец. Позови Лиор. Позови Тарена. Сделай что угодно, только не прикасайся к неизвестной крови в старом ритуальном зале после того, как твоя собственная кровь треснула чашу. Разум говорил прекрасно. Очень убедительно. Но тело Лианы уже подняло руку. Или моя рука поднялась сама - я не успела различить. Кончик пальца коснулся первой капли.

Мир вспыхнул.

Не светом. Памятью.

Я оказалась не совсем здесь. Пол всё ещё был под коленями, холодный, реальный, но поверх него наложился другой пол - тот же, только залитый красным светом свечей. Чьи-то шаги. Шёпот. Запах сирени и железа. Лиана - прежняя Лиана - стоит у входа в белой ученической рубашке под форменным жилетом, потому что Мира сказала: «Белое тебе идёт, если захочешь выглядеть не так мрачно». Ей страшно. Она держит в руке письмо. Письмо дрожит. В зале никого нет. Потом из тени выходит человек в тёмной форме. Лица не видно. На рукаве - серебряная полоса. Голос говорит: «Вы всё-таки пришли, кадетка Вейр». Это не Каэль. Она понимает это сразу. Делает шаг назад. Дверь за спиной закрывается.

Я отдёрнула руку, хватая воздух ртом.

Комната снова стала пустой, серой и холодной. Сердце бешено билось. Я прижала ладонь к груди, но ожог клейма отозвался болью, и пришлось опустить руку. Видение? Память крови? Остаточный след ритуала? Я не знала. Но теперь сгоревшая лента стала важнее. Серебряная полоса. Человек в тёмной форме. Не Каэль. Или не совсем Каэль? Нет. Прежняя Лиана знала его голос. Даже в страхе знала. Это был не он.

Я снова посмотрела на капли. Нужно было уйти. Немедленно. Но теперь отступить было ещё труднее. Если первая капля показала вход, может быть, другая покажет больше.

- Не будь идиоткой, - прошептала я себе.

Палец коснулся второй капли.

На этот раз удар был сильнее. Красный свет. Голос Миры: «Если ректор действительно хочет помочь, ты не можешь не прийти». Смех Эвелины где-то раньше, в коридоре: «Если боишься, значит, они были правы». Селеста, совсем близко, почти у уха: «На белом кровь виднее, Лиана». Затем ритуальный круг. Лиана стоит в центре, запястья схвачены браслетами. Не теми учебными, что потом оставили следы, а другими - тёмными, с мелкими зубцами света. Она пытается говорить, но горло сжато. На полу дымится розовый флакон, разбитый у края круга. Человек с серебряной полосой что-то произносит. Ещё один голос из темноты - старше, спокойнее: «Не повредите кровь. Девочка нужна живой, пока печать не ответит». Лиана плачет, но не от боли. От того, что понимает: это не розыгрыш.

Я вскрикнула и отшатнулась так резко, что села на пол. В горле жгло. Запястья пульсировали, будто браслеты снова сомкнулись. Перед глазами несколько секунд висела тёмная форма и серебряная полоса. «Девочка нужна живой, пока печать не ответит». Печать. Какая печать? Та, что в кабинете Каэля? Печати основания? Северная башня была не местом импровизированной травли. Здесь проводили ритуал. На Лиане. Неудачный? Прерванный? Или слишком удачный, раз я теперь здесь?

Оставалась третья капля.

Нет.

Я уже знала достаточно, чтобы понять: ещё один контакт может выжечь из меня больше, чем я могу выдержать. Голова гудела, руки дрожали, а в дальнем конце зала тени начали казаться слишком густыми. Нужно было забрать образец. Я достала из рукава нож для писем, осторожно соскребла крошечный тёмный фрагмент с края пятна на чистый кусочек бумаги, завернула и спрятала рядом с лентой. Потом поднялась, держась за стену.

И тогда услышала шаги.

Не снизу. Не с лестницы. Из соседнего прохода.

Я застыла.

В зале, как оказалось, была не только главная дверь. За одной из статуй дракона, почти скрытая тенью, чернела узкая арка. Днём, при нормальном свете, я бы заметила её сразу. Ночью она казалась просто провалом в стене. Из этого провала и донеслись шаги. Спокойные. Тяжёлые. Не крадущиеся. Человек шёл так, как ходят там, где имеют право быть.

Я сунула руку в рукав, сжимая нож, и отступила к краю круга. Поздно. Из тени вышел Каэль Арденн.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга в полном молчании.

Он был без плаща, в тёмном мундире, но не парадном, а более простом, дорожном или ночном, с высоким воротником и застёгнутыми перчатками. В руке держал узкий светящийся кристалл, от которого по стенам полз беловатый свет. Лицо его было непроницаемым. Слишком непроницаемым. Я уже начинала понимать: чем холоднее выглядел Каэль, тем ближе он был к настоящему гневу.

- Уберите нож, - сказал он.

Я даже не удивилась, что он заметил. Пальцы всё равно крепче сжали рукоять.

- Доброй ночи, ваша светлость. Вы всегда появляетесь из тайных проходов к девушкам, которых просили сидеть тихо?

- Уберите нож, Лиана.

Имя. Снова имя. Не «кадетка Вейр». Не официально. Не холодно. Это было хуже. В ночном ритуальном зале, рядом с засохшей кровью, моё новое имя прозвучало почти как чужая собственность. Я подняла нож чуть выше.

- После того как вчера и сегодня вы столько говорили о моей безопасности, я предпочитаю держать под рукой хотя бы что-то острое.

- Против меня этот нож бесполезен.

- Зато полезен против ощущения полной беспомощности.

Он на мгновение замолчал. Кажется, этот ответ попал не туда, куда я целилась. Его взгляд скользнул к моим запястьям, потом к полу, к ритуальному кругу, к пятнам крови, у которых я стояла. Лицо стало ещё жёстче.

- Вы касались крови.

- Вы наблюдательны.

- Вы идиотка.

Сказано было негромко, но так яростно, что я даже отступила бы, если бы за спиной не был круг.

- Как свежо. Вчера я была позором, сегодня ошибкой, теперь идиоткой. Академия богата на титулы.

Он шагнул ближе.

- Вы не понимаете, что могли поднять.

- Потому что никто не считает нужным мне объяснить!

Слова вырвались громче, чем я планировала. Они ударили о каменный свод и вернулись эхом. Каэль остановился. Я стояла напротив него, с ножом в руке, в старой форме, с дрожащими пальцами и чужими воспоминаниями в горле, и злость наконец прорвала осторожность.

- Вы приказываете молчать, ждать, не ходить, не трогать, не спрашивать, не обсуждать, не вспоминать, не дышать слишком громко рядом с вашей проклятой тайной! Но это моё тело нашли здесь. На моих запястьях были браслеты. На моей груди выжгли клеймо. Моей кровью треснула чаша. Меня обвиняют в том, чего я не помню. Меня травят за то, что кто-то, возможно, боялся моей крови ещё до того, как я сама узнала, что она умеет. И после всего этого вы требуете, чтобы я сидела в каморке и ждала, пока вы решите, какую часть правды мне можно выдать, чтобы я не испортила ваш красивый порядок?

- Это не порядок, - резко сказал он. - Это попытка не дать вам умереть.

- Поздно.

Он замер.

Слово повисло между нами, и я сама услышала, как оно прозвучало. Поздно. Потому что Лиана уже умерла. Потому что я уже умерла где-то в другом мире. Потому что что-то в этой истории давно перешло границу, после которой «не дать умереть» звучит почти как издевательство.

Каэль смотрел на меня так, будто впервые за всю ночь не нашёл подходящего приказа.

- Что вы здесь увидели? - спросил он наконец.

- Нет.

- Лиана.

- Нет. Сначала вы.

- Это не торг.

- Ещё как торг. Вы хотите мои видения, мои обрывки, мою кровь, мои ощущения, мой дневник, моё молчание. А взамен даёте приказы и туманные угрозы Советом крови. Хватит. Сегодня вы отвечаете первым.

- Вы не в положении-

- Я стою в месте, где Лиану Вейр заманили письмом с вашими инициалами. Думаю, положение подходящее.

Он сжал кристалл так сильно, что свет внутри него дрогнул.

- Я не писал этого письма.

- Я знаю.

Он не ожидал. Это было видно.

- Знаете?

- Она знала ваш голос. И когда вошёл тот, кто ждал её здесь, поняла, что это не вы. Но письмо было сложено как служебная записка из вашей канцелярии. Почерк похож. Инициалы ваши. Кто имел доступ?

- Это расследуется.

- Конечно. Как журналы, которые магистр Орн переписывает? Как браслеты, в которых вы не проверили подавление крови? Как письмо, исчезнувшее из сундука? Как Северная башня, дверь которой оказалась заранее сломана?

Каэль резко повернул голову к двери.

- Замок был сломан, когда вы пришли?

- Да.

Он выругался. Не громко, но совершенно не по-ректорски. В этом звуке впервые не было ни льда, ни величия. Только злость человека, который опоздал.

- Значит, кто-то был здесь после закрытия зала, - сказал он скорее себе, чем мне.

- Или до.

- До замок был цел.

- Вы уверены?

Он посмотрел на меня.

- Я был здесь той ночью.

Вот оно.

Я почувствовала, как внутри всё стало тихим. Даже злость на миг отступила. Не исчезла - собралась в одну острую точку.

- Повторите, ваша светлость.

Каэль понял, что сказал. Поздно. До этого момента он контролировал каждую фразу, каждую паузу. А теперь правда сама сорвалась с языка, потому что сломанный замок оказался для него важнее осторожности.

- Я был здесь после того, как вас нашли, - сказал он уже холоднее.

- После?

- Да.

- Насколько после?

- Достаточно скоро.

- Как удобно.

- Осторожнее.

- Нет. - Я шагнула к нему, забыв, что собиралась держать дистанцию. - Теперь осторожнее будете вы. В ночь моей смерти… в ночь того, что вы называете «событием», вы были в Северной башне. Вы знали, что меня могут заманить сюда. Вы предупреждали меня. Потом я оказалась здесь с браслетами, сонным составом и рукой на горле. Потом меня нашли, обвинили и выставили перед всей академией. А вы стояли в Главном зале и зачитывали приказ так, будто впервые видите последствия. Почему?

- Вы не умерли.

- Не цепляйтесь за формальность.

- Это не формальность.

- Для прежней Лианы - формальность. Для меня - тоже, возможно. Но вы прекрасно понимаете, о чём я.

Он подошёл ближе. Теперь между нами оставался один шаг. Свет кристалла делал его лицо резким, почти чужим. Я видела напряжение в скулах, в линии рта, в глазах. Ледяной ректор трещал. Не ломался ещё, но трещал. И, кажется, сам был в ужасе от того, что это происходит не в кабинете, не в протоколе, не перед Советом, а перед девушкой, которую он привык считать слабой.

- Вы хотите правды? - спросил он.

- Да.

- Правда в том, что если бы я в ту ночь сказал всё, что знал, вы бы сейчас не сидели в своей каморке с дневником под матрасом. Вас бы забрали. Не Эвелина. Не Орн. Те, кто стоит выше академии. Они бы пришли не с клеймом позора, а с печатями крови. И я не уверен, что смог бы остановить их даже как ректор.

- Зато смогли остановить лекарский осмотр? Нет. Приказ? Почти нет. Клеймо? После напоминания. Удобно, когда ваша беспомощность появляется только в отношении моей правды.

- Вы думаете, я не пытался?

- Я думаю, вы слишком привыкли пытаться так, чтобы не рисковать главным.

Он отшатнулся не телом - взглядом. Словно я ударила туда, где не было брони.

- Вы ничего не знаете о том, чем я рисковал.

- Потому что вы не говорите.

- Потому что каждое сказанное слово может убить вас.

- А молчание уже убило Лиану.

Вот здесь Каэль потерял спокойствие окончательно.

Не закричал. Не схватил меня. Не ударил по стене. Но ледяная маска исчезла, и за ней оказался не безупречный ректор, а мужчина, в котором ярость, вина и страх сцепились так крепко, что он едва держал их внутри. Воздух вокруг нас похолодел. На камнях ритуального круга выступил иней. Свет кристалла стал белым, почти ослепительным. Из его зрачков на миг ушла человеческая округлость, и в серых глазах прорезалась узкая драконья вертикаль.

- Не произносите это так, будто я не знаю, - сказал он глухо.

Я замолчала.

Не от страха. Хотя страх был. Ещё какой. Тело Лианы почти кричало: отступи, опусти глаза, не зли дракона. Но под этим страхом было другое - понимание, что я наконец коснулась настоящей раны. Не тайны. Раны.

- Тогда скажите, - тихо произнесла я. - Почему вы были здесь?

Он отвернулся. Прошёл к ритуальному кругу, остановился у того места, где лежали капли крови. Увидел, что две из них нарушены моим прикосновением, а от третьей я соскребла крошечный образец. Его губы сжались.

- Я пришёл, потому что печать в моём кабинете проснулась.

Сердце ударило сильнее.

- Та самая?

- Да.

- В ночь Северной башни?

- Да.

- От Лианы?

- От того, что сделали с её кровью.

Холод стал глубже.

- Что сделали?

Он молчал.

- Каэль.

Имя сорвалось само. Не «ваша светлость». Не «ректор». Каэль. Он повернулся ко мне так резко, будто я коснулась не имени, а открытой раны. Я и сама не ожидала, что произнесу его так. В этом не было нежности. Было требование. Отчаянное, злое, почти равное.

- Что с ней сделали? - повторила я.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом медленно сказал:

- Пытались вызвать отклик печати основания через вашу кровь. Не учебный. Не тот, что был сегодня. Настоящий.

- Зачем?

- Чтобы проверить, чья вы.

- И?

- Печать ответила.

Комната словно накренилась. Я оперлась рукой о стену.

- Значит, они узнали?

- Не полностью. Ритуал был прерван.

- Кем?

Он не ответил сразу.

- Вами? - спросила я.

- Частично.

- Что значит частично?

- Когда печать проснулась, я пришёл. Поздно. Ритуальный круг уже был активирован, вы были без сознания, браслеты держали отклик, а тот, кто проводил ритуал, успел уйти через служебный проход.

- Тот, кто? Вы не знаете?

- Лицо было скрыто. Следы зачищены. Голос искажен. На полу остались только подставные составы и ваши письма.

- Мои письма?

- Да.

Вот оно. Последний кусок обвинения. Письма Лианы принесли сюда, в ритуальный зал, чтобы сделать историю убедительной. Влюблённая девочка, приворот, ритуал, осквернение, соблазнение. Как аккуратно. Как мерзко.

- И вы позволили им использовать это против неё.

- Я пытался изъять часть.

- Часть?

- Если бы исчезло всё, стало бы ясно, что ректор вмешался до комиссии.

- А если оставить достаточно, чтобы её заклеймили позором, это было безопаснее?

Он резко повернулся.

- Я рассчитывал остановить приказ до публичного оглашения.

- Не остановили.

- Нет.

Одно слово. Без оправдания. И от этого мне хотелось ударить его сильнее.

- Почему? - спросила я. - Почему вы не сказали вчера в зале: эта девушка была жертвой ритуала? Почему не сказали комиссии? Почему не сказали мне в кабинете? Почему заставили меня самой лезть сюда ночью, трогать засохшую кровь, видеть это кусками, если вы знали?

- Потому что ритуал, проведённый здесь, не должен был быть возможен без доступа к печатям ректора.

Я замерла.

Каэль продолжил, и каждое слово давалось ему как выломанный из камня осколок:

- Если я официально заявлю, что в Северной башне был проведён такой ритуал, первый вывод Совета будет прост: либо я допустил утечку ключей, либо участвовал сам. В обоих случаях меня отстранят. Академию возьмут под внешний контроль. Вас заберут как главный объект расследования. А те, кто действительно стоял за ритуалом, получат доступ ко всему, что я пока ещё могу закрыть.

- То есть вы спасали свою должность.

Он подошёл ко мне так быстро, что я не успела отступить. Но не коснулся. Только остановился совсем близко, и холод от него прошёл по коже.

- Я спасал единственный замок между вами и людьми, которые не станут ждать, пока вы зададите язвительный вопрос.

- А Лиану кто спасал?

Вопрос вышел почти шёпотом.

Каэль побледнел. На самом деле побледнел. Не сильно, но в лунном свете и свете кристалла это было видно. Его драконьи зрачки медленно вернули человеческую форму.

- Я опоздал, - сказал он.

В этих двух словах не было ректорской власти. Только факт, голый и страшный.

На мгновение я увидела то, что, возможно, прежняя Лиана хотела бы увидеть больше всего: не ледяного недоступного ректора, а человека, которому больно. И тут же разозлилась на себя за это. Человеческая боль не отменяет чужой смерти. Вина не возвращает убитых. Красивый мужчина, который страдает из-за своей ошибки, всё равно остаётся человеком, допустившим ошибку.

- Она оставила запись, - сказала я. - «Виноват не он. Но он знает». Вы понимаете, что даже перед смертью она пыталась вас оправдать?

Он закрыл глаза.

Один раз. На секунду. Но это было больше, чем любая клятва.

- Понимаю.

- А вы оправдали её?

Он открыл глаза.

- Нет.

Правда прозвучала тихо. И от этого стала почти невыносимой.

Я отвернулась первой. Не потому, что проиграла взгляд. Потому что если бы продолжала смотреть, во мне могло появиться слишком много лишнего: жалость, понимание, желание услышать ещё. А мне нельзя было путать его вину с доверием. Не сейчас.

- Кто мог получить доступ к вашим печатям? - спросила я.

Он тоже вернулся к делу, будто ухватился за него.

- Трое: я, мой старший секретарь и магистр печатей. Теоретически - магистр дисциплины через аварийный протокол, но только при подтверждении угрозы академии.

- Орн.

- Да.

- Ваш секретарь?

- Секретарь Эйран служит дому Арденн пятнадцать лет.

- Поздравляю. Значит, если он предатель, у него большой стаж.

Каэль бросил на меня тяжёлый взгляд.

- Вы подозреваете всех.

- Я учусь у этой академии.

- Магистр печатей сейчас в столице. Его ключ хранился в ректорском сейфе.

- Который никто не мог открыть, кроме вас?

- Должен был не мочь.

- В этой истории слово «должен» уже плохо себя зарекомендовало.

Он ничего не ответил. Значит, согласен.

Я достала из кармана платок со сгоревшей лентой.

- Это было у стены. Серебряная полоса. Человек, которого видела Лиана, был в тёмной форме с такой полосой на рукаве.

Каэль взял платок, но на этот раз спросил взглядом разрешение, прежде чем коснуться. Маленькая деталь. Почти незаметная. Я кивнула. Он развернул ткань, посмотрел на обугленный кусок, и лицо его стало ещё мрачнее.

- Канцелярская лента старшего допуска.

- Ваша канцелярия?

- Ректорская, дисциплинарная, архивная. Такие ленты используют служители, имеющие право прохода в закрытые крылья.

- Очень узкий список, да?

- Достаточно узкий, чтобы его уже начали чистить.

Он завернул ленту обратно.

- Я заберу.

- Нет.

- Лиана.

- Нет. Вы уже забрали записи чаши, кристаллы, часть правды и, насколько понимаю, половину следов той ночи. Лента остаётся у меня.

- Вы не сможете её защитить.

- Зато смогу понять, если она исчезнет после встречи с вами.

Его терпение снова опасно треснуло.

- Ваше недоверие начинает мешать расследованию.

- Моему или вашему?

- Нашему, если вы наконец перестанете воевать с единственным человеком, который стоит между вами и Советом.

- Единственный человек, который стоит между мной и Советом, вчера признал, что опоздал, промолчал и позволил меня заклеймить.

Он резко вдохнул. Вокруг снова похолодало.

- Я не позволял.

- Но это случилось.

- Да.

- Тогда не требуйте от меня веры. Требуйте сделок. С ними у нас получается честнее.

Мы стояли рядом с ритуальным кругом, и в этой фразе, как ни странно, было больше близости, чем во всех прежних «Лиана», произнесённых им слишком низким голосом. Сделки честнее веры. Возможно, именно с этого и начинаются союзы между теми, кто слишком поздно понял цену доверия.

Каэль медленно протянул мне платок с лентой обратно.

- Спрячьте так, чтобы не нашли при первом обыске.

- Я уже практикуюсь.

- Не сомневаюсь.

- Кровь тоже заберу.

- Кровь нельзя хранить у вас.

- Почему?

- Потому что если она отзовётся на вашу, это заметят. И потому что если кто-то другой найдёт её, он сможет использовать след против вас.

- А если я отдам вам?

- Я смогу проверить, чья она.

- И сказать мне «не сейчас».

Он сжал челюсть.

- Я скажу вам результат, если это не убьёт вас немедленно.

- Как щедро.

- Это максимум честности, который я могу дать сейчас.

Я смотрела на него, пытаясь решить. Кровь была опаснее ленты. Я не знала, как её хранить, как скрыть, как проверить. Если оставить у себя, рискую потерять всё. Если отдать ему, рискую, что правда снова исчезнет в ректорском архиве под личной печатью. Но после видений я уже знала: она реагирует на меня. Ещё одно прикосновение могло выбить из меня такие воспоминания, что я не выйду отсюда сама.

Я достала бумажный свёрток.

- Я отдаю образец. Не доверие.

- Принято.

Он взял его очень осторожно, словно внутри была не засохшая кровь, а живой уголь. На миг наши пальцы почти коснулись. Я отдёрнула руку первой. Он заметил. Ничего не сказал.

- Теперь уходите, - сказал Каэль. - Я проведу вас до жилого крыла.

- Нет.

- Да.

- Если нас увидят вместе ночью, слухи будут хуже, чем после вашего «останетесь» в зале.

- Если вас увидят одну у Северной башни, слухи будут последним, о чём вы успеете пожалеть.

- Я добралась сюда сама.

- Обратно путь уже может быть перекрыт.

Слишком быстро ответил. Значит, знал или допускал.

- Вы кого-то ждёте? - спросила я.

- После повреждения чаши я поставил скрытые сторожевые контуры. Один из них сработал, когда вы вошли.

- Поэтому вы пришли.

- Да.

- А если сработал не только на меня?

Он посмотрел к сломанной двери.

- Именно поэтому мы уходим сейчас.

С этим спорить было трудно. Ненавижу, когда у людей, которым не доверяешь, оказываются разумные аргументы.

Каэль погасил кристалл почти полностью, оставив лишь слабое сияние, и жестом указал не на главную дверь, а на ту самую арку, откуда вышел. Служебный проход. Конечно. Я бросила последний взгляд на зал. Ритуальный круг в сером свете. Семь пустых чаш. Сломанный замок. Место, где лежали капли крови. Здесь прежняя Лиана поняла, что это не розыгрыш. Здесь её кровь пытались заставить назвать тайну. Здесь Каэль опоздал. И здесь я, возможно, впервые услышала от него достаточно правды, чтобы понять масштаб лжи.

Мы вошли в узкий проход за статуей. Там было темно, тесно и пахло холодным камнем. Каэль шёл первым, но медленно, подстраиваясь под мой шаг, хотя не оборачивался. Это раздражало почти так же сильно, как если бы он предложил руку. Забота без признания в заботе. Контроль, замаскированный под сопровождение. Или наоборот. С ним вообще всё было слишком сложно, а я не любила сложность в людях, которым пока нельзя доверять.

- Вы сказали, ритуал был прерван, - произнесла я тихо. - Чем?

- Моим вмешательством. И вашей кровью.

- Моей?

- Печать ответила не так, как ожидали. Они хотели подтверждения. Получили сопротивление.

Я вспомнила чашу Малого Призыва. Моё внутреннее «нет». Тёмно-алый цвет. Трещину.

- Лиана сопротивлялась?

- Да.

Слово прозвучало без тени сомнения.

Я закрыла глаза на один шаг. В груди стало тесно. Прежняя Лиана, добрая, послушная, влюблённая, смешная, мёртвая дурочка, всё-таки сопротивлялась. Даже в браслетах, даже под сонным составом, даже с рукой на горле. Не сломалась полностью. Не позволила им получить всё. Возможно, именно поэтому я очнулась. Возможно, её последнее «нет» оказалось дверью для меня.

- Хорошо, - прошептала я.

Каэль услышал, но не спросил.

Мы спустились по скрытой лестнице, которая вывела не к основной галерее, а в узкий коридор за старым архивным крылом. Дважды Каэль останавливался, прислушиваясь. Один раз поднял руку, и мы замерли в тени, пока за стеной прошли двое. Я слышала их голоса - приглушённые, мужские, незнакомые. Не патруль? Один сказал: «В ритуальном пусто». Второй ответил: «Значит, контур сработал на крысу». Каэль не двинулся, пока шаги полностью не стихли. Мне стало холодно уже не от камня. Значит, путь действительно могли перекрыть. Значит, кто-то ещё пришёл проверить Северную башню ночью.

Когда мы наконец добрались до боковой лестницы ученического крыла, он остановился.

- Дальше пойдёте одна. До вашей двери три коридора, патруль сейчас в южной галерее. Десять минут безопасны.

- Вы всё рассчитали?

- В отличие от вас, да.

- Не удержались.

- Даже не пытался.

Мы стояли в полумраке, и после всего сказанного эта почти обычная колкость прозвучала странно. Как напоминание, что мы всё ещё живы, всё ещё способны раздражать друг друга, а не только обмениваться кровью и признаниями у ритуального круга.

Я уже собиралась уйти, но остановилась.

- Каэль.

Он посмотрел на меня. Слишком быстро.

- Что?

- Если вы снова решите, что молчание меня защищает, вспомните сегодняшнюю ночь.

- Угроза?

- Просьба. Но я могу оформить и как угрозу, если вам так привычнее.

Он долго молчал.

- Я не могу сказать вам всё.

- Я уже поняла.

- Но я скажу больше, чем хотел.

- Когда?

- Когда буду уверен, что вы не побежите ночью проверять каждое слово на собственной крови.

- Значит, нескоро.

Впервые за ночь в его глазах мелькнуло что-то почти живое. Усталое, мрачное, но не ледяное.

- Уходите, Лиана.

Я ушла.

Последние три коридора до каморки я прошла быстрее, чем позволяли рёбра. Дважды мне казалось, что за спиной шаги, но каждый раз это оказывался собственный страх. Когда дверь наконец закрылась за мной, руки начали дрожать так сильно, что я не сразу смогла повернуть ключ. Потом прислонилась спиной к дереву и медленно сползла на пол.

В комнате было темно. Лампу я не зажигала. Не хотела видеть своё лицо. Не хотела видеть, сколько в нём осталось от Лианы, сколько от меня и сколько от той тёмно-алой крови, которую кто-то пытался заставить говорить в Северной башне. В кармане лежал платок со сгоревшей лентой. Образец крови я отдала Каэлю. В голове шумели видения. Человек с серебряной полосой. Голос: «Девочка нужна живой, пока печать не ответит». Каэль: «Я опоздал». И главное - Лиана сопротивлялась.

Я долго сидела на полу у двери, обхватив колени, пока боль в рёбрах не стала слишком сильной. Потом поднялась, спрятала ленту в подкладку другой формы, проверила дневник и только после этого легла. Сон не пришёл. Зато пришло понимание: с этой ночи всё изменилось. Не внешне. Завтра академия снова будет шептаться, Эвелина снова будет искать способ ударить, Мира снова сделает вид, что волнуется, Селеста улыбнётся, а Каэль наденет на лицо ледяную маску ректора. Но я уже видела под ней трещину.

И он видел, что я видела.

Это было опаснее любой сгоревшей ленты.

Потому что тайны, как и люди, редко прощают тех, кто застал их в момент слабости.

Глава 8. Наказание без права плакать

Утром меня вызвали не к ректору. Это уже само по себе было почти событием. После Северной башни, после крови на камне, после сгоревшей ленты и ночного разговора, в котором Каэль Арденн впервые позволил себе роскошь сказать хоть часть правды, я ожидала чего угодно: нового тайного приказа, закрытого допроса, внезапного обыска, приказа явиться в кабинет под предлогом отчёта, молчаливой записки с чёрной печатью, даже личного визита магистра Орна с тем лицом, каким чиновники всех миров сообщают, что теперь ваша жизнь будет оформлена по правилам вашего же уничтожения. Но вместо этого в дверь моей каморки постучали на рассвете, когда я только успела подняться с кровати и понять, что ночь всё-таки была не сном. На пороге стоял ученик-посыльный из дисциплинарного крыла, сонный, несчастный и старательно не смотрящий мне в глаза. В руках он держал не ректорскую записку, а лист с серой печатью академического взыскания.

Я взяла бумагу и уже по цвету печати поняла: это не просьба и не приглашение. Это кара, аккуратно обёрнутая в учебную необходимость.

«Кадетка младшего круга Лиана Вейр, допустившая нарушение ночного режима, самовольное перемещение по закрытым галереям и нахождение в ритуальной зоне без сопровождения преподавателя, направляется на дисциплинарную тренировку под руководством мастера боевой магии Гравена. Цель взыскания: восстановление дисциплинарного понимания границ допуска, укрепление физической выносливости и обучение подчинению приказу в боевых условиях. Отказ от исполнения взыскания будет расценён как признание неспособности продолжать обучение в Академии драконьей крови».

Ниже стояла подпись магистра Орна. Ровная, сухая, с таким нажимом пера, будто он не подписывал бумагу, а вдавливал меня обратно в пол Главного зала. Ректорской подписи не было.

Я перечитала приказ дважды, потом подняла глаза на посыльного.

- Кто распорядился?

Мальчик замялся.

- Взыскание оформлено дисциплинарной комиссией, кадетка.

- А кто распорядился?

Он побледнел так, будто я попросила его назвать тайного убийцу императора.

- Мне… мне велено только доставить приказ.

- Разумеется.

Я закрыла дверь прежде, чем он успел сказать что-нибудь ещё, и осталась стоять посреди каморки с листом в руках. Нарушение ночного режима. Самовольное перемещение. Ритуальная зона. Значит, Каэль не стал делать вид, что не знает о моём ночном походе. Или не смог. Или кто-то ещё действительно зафиксировал срабатывание контура, и теперь нарушение нужно было оформить, чтобы не возникло вопроса, почему позорница ночью оказалась у Северной башни и почему после этого её не наказали. С одной стороны, дисциплинарная тренировка была мягче изолятора, браслетов и нового публичного суда. С другой - слишком удобное наказание. На тренировочном дворе можно сломать ребро, вывихнуть плечо, «случайно» ударить сильнее положенного. Особенно если наказуемая уже ранена, плохо владеет телом и едва знает местную боевую магию.

Я почти услышала голос Каэля: «Они придут за вами». Он говорил о Совете, о печатях, о людях выше академии. Но у Эвелины Роан, магистра Орна и всех их мелких союзников не было необходимости ждать официального разрешения большого зла. Малое зло всегда действует быстрее, потому что не нуждается в торжественных причинах. Ему достаточно случая.

Я сложила приказ и положила на стол рядом с листами по истории. На мгновение очень захотелось сесть. Просто сесть и позволить себе устать. После Северной башни я почти не спала. Видения возвращались каждый раз, стоило закрыть глаза: тёмная форма, серебряная полоса, голос, говорящий: «Не повредите кровь», Лиана в браслетах, Каэль с лицом человека, который опоздал. Тело болело ещё сильнее, чем вчера. Видимо, ночная прогулка по винтовой лестнице и тайному проходу не входила в рекомендации магистра Лиор. Рёбра ныли, ожог на груди саднил, запястья время от времени вспыхивали горячей болью, будто кожа вспоминала чужие браслеты. Наказание без права плакать - вот что это было. Не потому, что кто-то прямо запретил слёзы. Просто слёзы здесь сразу становились доказательством слабости, а слабость - приглашением продолжить.

Я подошла к мутному зеркалу и посмотрела на себя. Лиана Вейр выглядела так, будто её следовало отправить обратно в лекарское крыло, а не на боевой двор: бледная, с тенями под глазами, с ещё не сошедшим синяком на скуле, губа заживала плохо, воротник скрывал ожог, но не мог скрыть всей общей измождённости. И всё же во взгляде уже не было той растерянной пустоты, которая смотрела на меня в первый день. Я не стала сильнее. Нет. Сила - это мышцы, магия, союзники, знание правил, возможность ошибиться и не умереть. У меня ничего этого почти не было. Но я стала опаснее для их сценариев. Они ждали сломанную девочку, а получили человека, который умеет считать, где расставлены ножи.

- Хорошо, - сказала я зеркалу. - Если они хотят тренировки, получат тренировку.

К форме пришлось подойти с практической стороны. Парадный мундир младшего круга для боевого двора не годился: стесняет плечи, цепляется за ожог, слишком заметен. В сундуке нашлась старая тренировочная куртка Лианы, потёртая на локтях, но плотная, с внутренними завязками. Я перевязала рёбра полосой ткани поверх лекарской повязки, чтобы меньше болталось при движении, затянула волосы в тугую косу, спрятала нож для писем не в рукав - там его сразу найдут, - а за узкий шов внутри сапога. Оружие почти бесполезное, зато при необходимости можно перерезать ремень, ткань или собственное чувство безнадёжности. Сгоревшую ленту из Северной башни я переложила в другое место, глубже в подкладку старой формы, и на всякий случай отметила, не сместилась ли ткань над спрятанным дневником. Всё было на месте. Маленький тыл мёртвой дурочки держался.

Когда я вышла в коридор, ученическое крыло уже гудело. Слухи о моём ночном нарушении, разумеется, проснулись раньше меня. Я ещё не дошла до лестницы, как услышала за спиной шёпот: «Вейр поймали у Северной башни», «Говорят, она снова искала ритуал», «Её отправляют к Гравену», «После вчерашней чаши?», «Может, он выбьет из неё эту дурь». Слово «выбьет» прозвучало особенно охотно. В этой академии многие, кажется, верили, что из низких людей можно выбивать всё лишнее: гордость, вопросы, неправильную кровь, память. Нужно только подобрать правильный кулак.

У лестницы меня ждал Тарен Нарв.

Не явно. Он стоял у окна с раскрытой книгой, будто просто читал на ходу, но перевернул страницу вверх ногами, что выдавало его сильнее, чем если бы он размахивал плакатом. Когда я проходила мимо, он тихо сказал, не поднимая глаз:

- Не становитесь в левый сектор двора.

Я не остановилась.

- Почему?

- Там песок рыхлый после вчерашней чистки. Нога уйдёт. Они это знают.

- Кто они?

- Сегодня с вами поставят Валтора.

Имя мне ничего не сказало, но тело Лианы отозвалось напряжением. В памяти всплыл высокий юноша из дома Вальтор, который на испытании крови дал голубую искру и силуэт драконьего хвоста. Синий знак на воротнике. Холодная родовая линия. Не главный мучитель, но из тех, кто всегда рядом, когда нужно доказать верность сильным.

- Он хороший боец?

- Он сильный, - сказал Тарен. - Хорошим его не называли даже по ошибке.

- Прекрасно.

- Вейр.

Я всё-таки замедлила шаг.

- Что?

Он наконец посмотрел на меня. Синяк под глазом у него стал желтовато-лиловым, но взгляд был ясный, злой и усталый.

- Он будет бить по правому боку. Все видели, что вы его бережёте.

Вот это было полезно. Очень.

- Спасибо.

- Я ничего не говорил.

- Конечно.

Я пошла дальше, чувствуя, как предупреждение ложится в тело новым слоем напряжения. Правый бок. Левый сектор. Валтор. Значит, наказание действительно не просто тренировка. Меня хотели поставить туда, где неудобно стоять, против того, кто знает, куда бить, и назвать всё учебным процессом. Очень академично. Очень дисциплинарно. Очень в духе магистра Орна.

Нижний боевой двор встретил влажным холодом и запахом мокрого песка. Небо было низким, серым, снег почти растаял, оставив на каменных стенах тёмные полосы. В отличие от обычной тренировки, сегодня на дворе собралось слишком много зрителей. Формально - кадеты младшего круга, ожидающие своего занятия, несколько старших, дежурные, парочка преподавателей у арки. Неформально - публика. Академия любила зрелища, особенно если можно было потом сказать, что это часть воспитания.

Мастер Гравен стоял в центре двора, в короткой боевой куртке, с руками, скрещёнными на груди. Его седые волосы были мокры от тумана, лицо хмурое, похожее на старый каменный щит. Когда я подошла, он посмотрел на меня так, как смотрят на плохо подготовленного бойца перед заведомо неприятным упражнением: без жалости, но и без удовольствия.

- Вейр.

- Магистр.

- Нарушила ночной режим?

- Так написано в приказе.

- А как было?

- Я нарушила ночной режим.

Он хмыкнул.

- Хоть не врёшь там, где бессмысленно.

- Стараюсь экономить силы.

На лице Гравена что-то дрогнуло. Возможно, ему не хотелось улыбаться при свидетелях. Или вообще.

- Силы тебе понадобятся. Дисциплинарная тренировка - не показательная казнь, что бы там ни думали некоторые любители красивых формулировок. Но и не прогулка. Ты стоишь, пока можешь стоять. Падаешь - встаёшь. Не можешь встать - говоришь. Ясно?

- Ясно.

- Плакать не запрещено, - сказал он вдруг тише, так, чтобы слышала только я. - Но не советую. Они именно за этим пришли.

Я посмотрела на него. Гравен уже отвернулся, будто ничего не говорил. Вот странный человек. Грубый, прямой, не добрый, но почему-то менее мерзкий, чем многие воспитанные магистры. Возможно, потому что не прятал удар под вежливым словом. В этом месте такая честность почти роскошь.

- Построение! - рявкнул он.

Кадеты выстроились полукругом. Я встала ближе к правому краю, нарочно не в левый сектор. Почти сразу заметила, как один из старших, стоявший у стены, едва заметно нахмурился. Значит, Тарен был прав. Меня действительно хотели поставить на рыхлый песок. Гравен тоже заметил мою позицию, скользнул взглядом по левому сектору, по старшему у стены, по мне. Ничего не сказал. Но в его глазах появилась маленькая искра понимания.

Эвелина пришла не сразу. Конечно, не сразу. Её появление должно было стать отдельной частью наказания. Она вышла из арки вместе с Мирой и Селестой, как будто просто решила посмотреть на учебную тренировку. На этот раз на ней не было алого плаща - слишком явно для боевого двора, - но родовой знак на рукаве горел ярко, будто его начистили перед выходом. Мира выглядела тревожной, Селеста - заинтересованной. Эвелина же была спокойна. И это спокойствие было хуже ярости. Значит, удар уже подготовлен.

Следом вышел Валтор.

Его звали, как выяснилось, Рейнар Вальтор. Высокий, широкоплечий, светловолосый, с синим родовым знаком у воротника и тем самым выражением лица, которое бывает у молодых людей, с детства уверенных: если они причиняют боль, значит, кто-то просто оказался недостаточно крепким. Он был красив в той гладкой, холодной манере, которая могла бы нравиться на портретах военных героев, если бы за глазами не было столько скучающей жестокости. На испытании крови его голубая искра выглядела аккуратно и послушно. Сейчас от него исходила другая сила - физическая, уверенная, привычная к победе. Я посмотрела на его руки и поняла: если он попадёт по рёбрам всерьёз, лекарское крыло может снова увидеть меня раньше вечера.

- Дисциплинарная пара, - объявил Гравен. - Вейр против Вальтора.

По двору прошёл шёпот. Кто-то не удержался от довольного смешка. Очень равная пара, ничего не скажешь: раненая кадетка младшего круга против сильного высокородного бойца. Формально, наверное, оправдание было готово: Вальтор старше, но должен работать вполсилы; Вейр наказывается не победой, а выносливостью; магистр следит, чтобы не было серьёзных травм. Фактически все понимали, зачем их поставили вместе. И именно это понимание делало сцену такой сладкой для зрителей.

Гравен бросил мне короткую тренировочную палку. Дерево, обтянутое кожей, с утяжелённым концом. Не меч, не шест, не кинжал. Оружие, с которым можно учить стойки и оставлять синяки, но трудно случайно убить. Вальтор взял такую же, только длиннее и тяжелее. Конечно.

- Правила, - сказал Гравен. - Без заклинаний выше первого боевого круга. Без ударов в голову, горло, пах, позвоночник. Без частичного оборота. Без родового пламени. Задача Вальтора - вынудить соперника сдаться или упасть трижды. Задача Вейр - продержаться. Если сдаёшься, говоришь чётко. Если молчишь, тренировка продолжается. Понятно?

- Да, магистр, - сказал Вальтор.

- Да, магистр, - сказала я.

- Начали.

Вальтор не бросился сразу. Это было бы слишком грубо. Он сделал шаг, второй, обошёл меня по дуге, оценивая. Я держала палку обеими руками, слишком напряжённо, но лучше так, чем уронить. Тело Лианы помнило базовую стойку: левая нога чуть впереди, правая - опора, плечи не поднимать, взгляд не в глаза, а на грудь противника, потому что руки лгут чаще корпуса. Но память была слабой, школьной, испуганной. Вальтор это увидел. Конечно, увидел. Его губы чуть тронула улыбка.

Первый удар пришёл слева - быстрый, лёгкий, проверочный. Я успела поставить палку, но сила всё равно прошла в плечи, заставив отступить. Второй удар был ниже, по бедру. Я не успела полностью уйти, боль вспыхнула горячей полосой. В толпе кто-то тихо сказал: «Уже». Вальтор снова улыбнулся.

- Сдашься сразу? - спросил он негромко. - Сэкономим всем время.

- Ты всем так предлагаешь или только когда боишься затянуть?

Его улыбка стала жёстче.

Третий удар он направил именно туда, куда предупреждал Тарен: в правый бок. Не прямой, замаскированный под диагональ к руке, но палка шла ниже, к рёбрам. Я была готова. Не красиво, не по-учебному, не так, как одобрил бы мастер боевой магии. Я просто не стала блокировать. Я шагнула внутрь удара, почти вплотную, позволив палке проскользнуть по спине вместо ребра, и со всей силы наступила Вальтору на подъём стопы.

Он не ожидал.

Сильные бойцы часто не ожидают от слабых простых грязных решений. Они ждут плохой защиты, паники, попытки повторить учебный приём. Но не сапога по ноге. Вальтор резко втянул воздух, удар сбился, а я ткнула концом палки ему в живот - не сильно, но точно, в тот момент, когда корпус был открыт. Он отшатнулся на полшага.

По двору прошёл звук, похожий на общий вдох.

Гравен не остановил бой. Только сказал:

- Удар засчитан. Вальтор, меньше любования собой.

Кто-то хмыкнул. Не смех ещё. Но трещина в ожидании. Я увидела, как Эвелина чуть прищурилась. Мира прижала пальцы к губам. Селеста улыбнулась.

Вальтор больше не улыбался.

Теперь он ударил серьёзнее.

Следующая минута превратилась в набор боли, песка и дыхания. Он был быстрее, сильнее, лучше обучен. Это даже не требовало доказательств. Его палка била сухо и точно, выгоняя меня с удобного места, заставляя открываться, отступать, терять равновесие. Я не успевала по-настоящему блокировать. Только сбивала направление, уходила на полшага, принимала удары на плечо, на бедро, на палку, на предплечье. Один раз он всё-таки достал правый бок, не полностью, но достаточно, чтобы в глазах вспыхнуло белым. Я едва удержалась на ногах. Толпа ожила. Вальтор сделал ещё шаг, собираясь дожать.

И тогда я бросила в него песок.

Не горстью - времени набрать не было. Просто скользнула носком по рыхлому краю, который они сами подготовили для меня, и резко подняла песок вверх. Немного. Достаточно, чтобы пыль попала ему в лицо. Он выругался, моргнул, на секунду потерял меня из вида. Я ушла в сторону и ударила палкой по его запястью. Палка в его руке дрогнула.

- Грязно! - крикнул кто-то из верхних зрителей.

Гравен рявкнул:

- На поле боя песок тоже попросит разрешения, кадет?

Шёпот стал громче. Я слышала отдельные голоса: «Она что творит?», «Это не стойка», «Это же запрещено?», «Не запрещено», «Вальтор сейчас разозлится». Последнее было правдой. Вальтор действительно разозлился. И это было плохо, но не только плохо. Злость делает сильного бойца опаснее, но и предсказуемее. Он больше не хотел красиво наказать меня под взглядами Эвелины. Он хотел ударить.

А я не собиралась побеждать.

Победить его было невозможно. Разница в силе, опыте и состоянии тела была слишком велика. Но мне и не нужно было. Мне нужно было продержаться, не заплакать, не попросить остановить, не дать им красивой картины сломанной позорницы. Нужно было превратить наказание в неудобное зрелище. Пусть я упаду. Но пусть перед этим Вальтор испачкается.

Он пошёл жёстче. Удар сверху - я поставила палку, руки онемели. Удар сбоку - по плечу, боль прошила до пальцев. Подсечка - я не успела, нога ушла, колено ударилось о песок. Первое падение. Толпа зашумела. Вальтор отступил по правилам. Гравен поднял руку.

- Раз. Вейр, встаёшь?

Я стояла на колене, дыша через сжатые зубы. Встать не хотелось. Тело кричало, что уже достаточно, что можно сказать «сдаюсь», что никто не осудит раненую девушку за отказ от избиения. Никто, кроме всех. Но даже не это было главным. Где-то в памяти поднялась прежняя Лиана: на коленях у лестницы, на коленях перед смехом, на коленях под клеймом, которое ей готовили ещё до Главного зала. Нет. На коленях можно оказаться. Нельзя соглашаться, что это твоё место.

Я встала.

Не красиво. Пошатываясь. С песком на ладонях, с болью в боку, с мокрой прядью волос, прилипшей к губе. Но встала.

- Продолжаем, - сказал Гравен.

Вальтор атаковал сразу. Теперь без пауз на слова. Он бил сериями, и я отступала, считая не удары даже, а шансы не дать правому боку раскрыться полностью. Один, два, уход, блок, боль, разворот. Я почти не видела толпу. Только его плечи, руки, палку, ноги. И вдруг среди хаоса пришло странное, трезвое воспоминание из моей прежней жизни: поздний вечер, подземный переход, мужчина, который слишком близко подошёл сзади, запах алкоголя, моя собственная сумка, ударенная ему в лицо неумело, но удачно, колено, голос: «Бей не туда, где красиво, а туда, где человек перестаёт думать». Кто это сказал? Инструктор на курсах самообороны, куда я когда-то записалась после неприятного случая? Другая жизнь, другой мир, другое тело. Но принцип остался.

Вальтор снова пошёл на правый бок. Я показала, что не успеваю. Он поверил. Вложился. И в этот момент я не стала уходить назад - я провалилась вниз, почти падая, пропустила удар над плечом и ткнула палкой ему под колено, не по уставной точке, а грязно, сбоку, туда, где нога на миг стала опорой. Он не упал, слишком сильный, но колено дрогнуло. Этого хватило, чтобы он потерял темп.

Я ударила его локтем в рёбра.

Не палкой. Локтем. Почти вплотную. Больно, неловко, совершенно неакадемически. Он выдохнул, оттолкнул меня плечом. Я отлетела, не удержалась и упала на спину. Воздух вышибло. Мир стал белым. Второе падение.

На этот раз подняться было труднее.

- Два, - сказал Гравен. Его голос был ближе, чем раньше. - Вейр?

Я пыталась вдохнуть. Не выходило. Боль в рёбрах стала такой яркой, что все мысли на секунду исчезли. Только тело, песок, холод, голоса вокруг, далёкое: «Всё, пусть сдаётся», «Да она сейчас захлебнётся», «Вальтор, добей уже», «Смотри, не плачет». Последняя фраза зацепила. Не плачет. Они действительно ждали этого. Ждали, когда из боли выжмется то, ради чего пришли. Слёзы. Просьба. Жалкая, привычная, старая Лиана.

Я перевернулась на бок и закашлялась. В горле стало солёно. Не кровь, кажется. Или немного крови. Неважно. Я встала сначала на колено, потом на одно дрожащее бедро, потом выпрямилась. Палку подняла с третьей попытки.

Гравен смотрел на меня очень внимательно.

- Можешь сказать слово, - произнёс он тихо.

Слово. Сдаюсь. Достаточно. Хватит. Одно слово, и наказание закончится. Не позор даже, формально. Все видят: раненая, избитая, против сильного высокородного. Она продержалась. Можно остановиться.

Но я посмотрела на Эвелину.

Она стояла у арки, прекрасная и неподвижная, но уже не удовлетворённая. Ей не нравилось, что Вальтор до сих пор не сделал всё чисто. Не нравилось, что толпа шумит не так, как должна. Не нравилось, что я не плачу. И вдруг я поняла: если сейчас скажу «сдаюсь», она всё равно назовёт это победой. Неважно, что было до. Ей нужен финальный жест. Моё признание, что боль сильнее воли.

Я сплюнула песок.

- Продолжаем.

Кто-то в толпе тихо выругался. Не злобно. Удивлённо.

Вальтор тоже услышал это изменение. Он понял, что начинает выглядеть не как карающая рука высокого порядка, а как здоровый парень, который слишком долго не может красиво сломать раненую девчонку. Его лицо потемнело. Теперь он хотел закончить. Быстро.

Третья схватка длилась, наверное, меньше минуты, но внутри она растянулась в целую главу боли. Он ударил по руке - пальцы едва не разжались. Я ответила палкой по бедру. Слабо. Он ударил в плечо - я ушла не полностью, и левая рука онемела. Он давил, выталкивая меня к левому сектору, к рыхлому песку, и я слишком поздно поняла: несмотря на начало, они всё равно ведут меня туда. Ещё два шага - и нога действительно ушла в мягкую просадку. Равновесие поплыло. Вальтор увидел, ударил в правый бок.

Я не успела закрыться.

Боль взорвалась так, что звук исчез. Палка ударила по повреждённым рёбрам, пусть и не всей силой, но достаточно. Мир сузился до одного белого, горячего центра. Я упала на колено. Вальтор уже разворачивался для последнего толчка - не запрещённого, конечно, просто чтобы уронить. Наказание должно было завершиться третьим падением.

И тогда я сделала самое глупое и самое правильное, что могла.

Я вцепилась в его форменную перевязь.

Не в руку, не в оружие, не в пояс, а именно в красивую синюю перевязь с родовым знаком, на которую он явно был горд смотреть в зеркало. Потянула вниз всем весом, который у меня оставался. Он не ожидал. Сделал шаг, чтобы удержаться, но нога попала в тот самый рыхлый песок. На мгновение равновесие потеряли мы оба. Он всё равно был сильнее - намного сильнее. Поэтому упала первой я. Но и он рухнул следом, на одно колено, а его палка вылетела из руки и покатилась по песку.

Тишина.

Не полная - где-то кто-то выдохнул, кто-то подавился смешком, кто-то шепнул: «Да быть не может». Но для боевого двора это была тишина. Вальтор стоял на колене передо мной, с перекошенной перевязью и лицом человека, которого не победили, нет, но заставили выглядеть смешно в момент победы. А это для таких, как он, иногда хуже пропущенного удара.

Гравен поднял руку.

- Третье падение Вейр. Бой окончен.

Вальтор резко встал, лицо его было белым от ярости.

- Она нарушила-

- Что? - спросил Гравен.

- Она схватила за перевязь!

- В правилах было сказано: не бить в голову, горло, пах, позвоночник, не применять заклинания выше первого круга, не использовать родовое пламя и частичный оборот. Про перевязи я ничего не говорил. Если не хочешь, чтобы за неё хватались, не носи её в бою как павлиний хвост.

На этот раз смех был явным. Короткий, опасный, но явный. И снова - не надо мной.

Вальтор вскинул голову, будто его ударили. Эвелина не смеялась. Мира выглядела так, словно мечтала исчезнуть. Селеста, напротив, смеялась тихо и совершенно открыто, прикрывая губы пальцами. Тарен Нарв стоял у дальнего края двора с книгой под мышкой и смотрел на меня так, будто только что увидел не победу, а упрямую математическую ошибку, которая отказывается сходиться.

Я лежала на песке и пыталась дышать.

Гравен подошёл, присел рядом.

- Вейр. Сознание есть?

- К сожалению для некоторых, - прохрипела я.

- Встать можешь?

Я честно подумала. Тело ответило: нет. Гордыня ответила: молчи и пробуй. Разум, уже начавший возвращаться, сказал: если не встанешь, тебя унесут, и это станет последним кадром. Если встанешь, возможно, упадёшь снова, но хотя бы сама. Я перевернулась на бок, упёрлась палкой в песок. Гравен не помог. И правильно. Помощь сейчас унизила бы сильнее, чем падение. Он просто сидел рядом, готовый подхватить, если я окончательно потеряю сознание, но не касался.

Я встала.

Очень медленно. Небо качнулось, двор поплыл, рёбра горели так, будто Вальтор всё-таки добрался до кости. Но я стояла. Палка в руке, песок в волосах, кровь во рту, колени дрожат. Стояла.

И вот тогда произошло то, чего я не ожидала.

Кто-то из простых кадетов - не верхний ряд, не золотое крыло, не любители родовых перевязей, а те, кто обычно стоял у стен, бегал лишние круги и молчал, когда высокие смеялись, - коротко ударил кулаком по груди. Один раз. Не громко. Военный жест уважения? Признание стойкости? Я не знала. За ним второй сделал то же самое. Потом третий. Не все. Конечно, не все. Многие отвернулись, испугавшись собственной смелости. Но несколько ударов по груди прозвучали в сыром воздухе двора как маленькие глухие колокола.

Не аплодисменты. Не восторг. Не дружба.

Уважение.

Первое настоящее уважение, которое это тело получило в академии.

От него неожиданно стало больнее, чем от удара по рёбрам. Потому что прежняя Лиана, возможно, мечтала о совсем другом: чтобы её приняли красиво, чтобы высокородные улыбнулись, чтобы ректор сказал тёплое слово, чтобы Эвелина перестала травить, чтобы Мира оказалась подругой. А уважение пришло не оттуда. Оно пришло от тех, кто тоже знал цену молчанию, синякам и необходимости вставать без права на эффектную победу.

Гравен поднялся.

- Вейр проиграла, - сказал он громко. - Но взыскание выполнено. Вальтор победил. Формально.

Последнее слово он произнёс с таким выражением, что по двору снова прокатился сдержанный смешок. Вальтор побагровел.

- Магистр-

- Свободен, Вальтор. И приведи в порядок форму. Боевой двор не место для украшений, если ты не умеешь их защищать.

Это было уже почти оскорбление. И потому почти подарок.

Эвелина развернулась первой. Ушла без слова, но так, что её молчание било сильнее крика. Мира поспешила за ней. Селеста задержалась на секунду, посмотрела на меня и медленно, почти незаметно наклонила голову. Не уважительно. Скорее признавая, что представление удалось. Я не ответила. Мне не хватило бы сил даже на вежливую ненависть.

Когда двор начал расходиться, Гравен подошёл ко мне ближе.

- К лекарю.

- Сама дойду.

- Не вопрос. Приказ.

Я хотела возразить, но он наклонился чуть ближе и тихо добавил:

- Не делай из упрямства идиотскую религию, Вейр. Ты уже показала, что нужно. Теперь дай лекарю сохранить тебе рёбра, чтобы было чем дышать на следующей глупости.

Это был самый странный способ заботы, который я слышала за последние дни, но он оказался убедительным. Я кивнула. Гравен махнул рукой одному из младших кадетов, но я успела сказать:

- Не надо сопровождать.

- Надо.

- Тогда не из золотых.

Он посмотрел на ближайшую группу.

- Нарв!

Тарен вздрогнул так, будто его вызвали на казнь.

- Проводишь Вейр к магистру Лиор. Если по дороге она упадёт, не геройствуй, зови помощь. Если кто-то попробует задержать - зовёшь меня. Понял?

- Да, магистр.

Мы пошли через двор медленно. Очень медленно. Каждый шаг был отдельной сделкой с телом. Тарен шёл рядом, не предлагая руку и за это заслужил мою почти благодарность. Только у арки, где нас уже не слышали остальные, он тихо сказал:

- Вы ненормальная.

- Сегодня мне уже говорили хуже.

- Вы могли сдаться после первого падения.

- Могла.

- Почему не сдались?

Я остановилась на секунду, потому что лестница перед нами казалась почти горой. Вдохнула осторожно.

- Потому что они пришли смотреть, как я скажу это слово.

Тарен помолчал.

- И вы решили не доставлять им удовольствия?

- Нет. Я решила, что удовольствие должно быть взаимным.

Он фыркнул. Сначала тихо, потом не удержался и почти засмеялся, но тут же сжался, будто смех в коридоре мог быть опаснее удара. Я посмотрела на него краем глаза. Лицо у него стало моложе, когда он смеялся. Не таким усталым.

- Спасибо за предупреждение про левый сектор, - сказала я.

- Я ничего-

- Да, помню. Не говорил.

Мы поднялись на первую ступень. Рёбра вспыхнули. Я остановилась, сжала перила. Тарен молчал, пока я снова не смогла двигаться. Это тоже было уважением: не торопить чужую боль и не делать из неё спектакль.

- Вальтор теперь вас возненавидит, - сказал он.

- До этого он меня любил?

- До этого вы были для него поручением.

- А теперь?

- Теперь - личным оскорблением.

- Прогресс. Я становлюсь индивидуальностью.

Тарен покачал головой, но угол его рта дрогнул.

До лекарского крыла мы добрались без новых столкновений, хотя несколько кадетов в коридорах провожали меня взглядами, в которых уже было трудно отделить злорадство от удивления. Наверное, вид у меня был ужасный: песок на форме, волосы выбились из косы, губа снова треснула, одна рука прижата к боку, на щеке свежая ссадина. Но я шла сама. Это, кажется, имело значение. В этой академии, где так много внимания уделялось крови, роду и магическому блеску, простое умение идти после падения почему-то оказалось редким зрелищем.

Магистр Лиор, увидев меня на пороге, не стала задавать вопросов. Просто закрыла глаза на одну секунду, как человек, который мысленно досчитал до десяти и понял, что этого мало.

- На кушетку, - сказала она.

- Магистр, я-

- Если вы сейчас произнесёте хоть одно остроумное слово, кадетка Вейр, я лично наложу вам немотное заклятие до вечера. На кушетку.

Я легла.

Тарен благоразумно остался у двери. Лиор разрезала завязки тренировочной куртки, осмотрела бок, плечо, бедро, колено. С каждым новым синяком её лицо становилось всё более неподвижным. Когда зелёный свет её ладоней прошёл по правым рёбрам, я всё-таки зашипела.

- Одно ребро треснуло, - сказала она. - Старое повреждение ухудшено. Плечо ушиблено. Запястье потянуто. Общий магический фон нестабилен. Кто вас поставил в пару?

- Вальтор.

- Конечно.

В этом «конечно» было больше обвинения академии, чем в целой речи.

- Формально я проиграла, - сказала я.

- Формально я сейчас напишу, что дисциплинарная комиссия подвергает раненую кадетку действиям, ухудшающим уже зафиксированные травмы.

- И что будет?

- Ничего. Но мне станет легче.

- Тогда пишите обязательно.

Она всё-таки посмотрела на меня почти с улыбкой. Почти. Потом взялась за лечение. Это было больно. Исцеляющая магия в книгах, наверное, выглядит как мягкий свет, добрые руки и мгновенное облегчение. В реальности она напоминала разговор тела с кредитором: всё, что сломано, приходится признавать, вытягивать, ставить на место, платить слабостью за восстановление. Я лежала, вцепившись пальцами в край кушетки, и не издавала звуков громче дыхания. Не потому, что Лиор ждала моих слёз. Она как раз не ждала. Но я боялась, что если начну, то не смогу остановиться.

В какой-то момент дверь приоткрылась. Я повернула голову и увидела у входа Каэля.

Он стоял на пороге, в чёрном мундире, с лицом, которое было слишком ледяным даже для него. Магистр Лиор не остановила лечение, но её плечи напряглись.

- Ваша светлость, - сказала она. - Если вы пришли проверить результат дисциплинарного воспитания, он перед вами.

- Я пришёл узнать состояние кадетки Вейр.

- Состояние кадетки Вейр ухудшено предсказуемым способом после предсказуемо неразумного взыскания.

Каэль посмотрел на меня. Я лежала на кушетке, злая, грязная, с обнажённым до повязки боком, и очень пожалела, что не могу сесть ровнее. Но и отворачиваться не стала.

- Кто поставил вас против Вальтора? - спросил он.

- Академическая судьба. В этой академии она, как правило, носит подпись магистра Орна.

Его глаза чуть сузились.

- Вы должны были отказаться.

Я рассмеялась. Тихо, потому что громко было больно.

- Ваша светлость, вы правда иногда говорите так, будто недавно прибыли в Академию драконьей крови и не знаете местных развлечений. Отказ был бы признанием неспособности продолжать обучение. Это было написано в приказе. Очень аккуратно. Очень законно. Почти красиво.

Он перевёл взгляд на Лиор.

- Заключение.

- Через час будет на вашем столе. С подробностями. Неприятными.

- Хорошо.

- Не уверена, что вы так скажете, когда прочтёте.

Каэль снова посмотрел на меня. В его взгляде было то, что он тщательно прятал: злость. Не на меня. Или не только на меня. Но я слишком устала, чтобы испытывать благодарность за его запоздалую ярость.

- Вы довольны? - спросил он тихо.

- Чем именно? Треснувшим ребром или тем, что Вальтор встал на колено при свидетелях?

Лиор резко выдохнула, Тарен у двери закашлялся, скрывая смех. Каэль не улыбнулся.

- Вы превращаете каждую угрозу в сцену.

- Нет. Это они превращают мою жизнь в сцену. Я просто порчу им жанр.

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то быстрое, почти болезненно живое. Возможно, понимание. Возможно, раздражение. Возможно, оба сразу.

- Отдыхайте, - сказал он.

- Это приказ?

- Просьба.

Я моргнула. Лиор тоже на мгновение остановила руки. Слово прозвучало непривычно. Не потому, что Каэль не умел его произносить. Он умел. Вчера в кабинете произнёс «пожалуйста» как угрозу. Сейчас же в нём угрозы почти не было. Это было странно. И оттого опасно.

- Тогда постараюсь, - ответила я после паузы.

Он кивнул магистру Лиор и вышел.

Дверь закрылась. Несколько секунд в лекарском крыле было тихо.

- Вы с ректором, - произнесла Лиор наконец, не глядя на меня, - разговариваете так, будто оба мечтаете пережить друг друга назло.

- Пока это самый здоровый формат наших отношений.

- Не уверена, что слово «здоровый» применимо к чему-либо в вашей жизни, кадетка Вейр.

- Зато честно.

Лиор закончила с рёбрами, заставила меня выпить обезболивающую настойку и велела лежать до конца дня. Я не спорила. Во-первых, сил не было. Во-вторых, иногда нужно позволять союзникам думать, что их распоряжения разумны и исполнимы. Тарен ушёл после короткого кивка, но перед уходом оставил на табурете мою палку с боевого двора. Оказывается, принёс. Не знаю зачем. Может быть, чтобы я не потеряла единственное оружие, с которым проиграла достойно. Может быть, потому что в его мире вещи тоже имели память.

Когда я осталась одна, боль наконец отпустила настолько, что мысли стали яснее. Я закрыла глаза и снова увидела двор. Вальтор на колене. Эвелина, не смеющая. Простые кадеты, бьющие кулаком в грудь. Гравен, произносящий: «Формально». Каэль у дверей лекарского крыла, слишком поздно злой. Маленькие, почти незаметные сдвиги. Не победа. Но уже не полный разгром.

Прежняя Лиана хотела, чтобы её приняли сверху.

Я, кажется, начинала понимать, что опора может прийти снизу.

От тех, кто стоит у стен. От тех, кто знает рыхлый песок. От тех, кто не смеётся, когда ты падаешь, потому что сам падал достаточно. От грубого мастера, который не даст тебе победы, но и не позволит назвать казнь тренировкой без единого замечания. От лекарки, которая пишет бесполезные заключения, потому что иногда бесполезная правда всё равно нужна. От архивного мальчишки, который говорит, что ничего не говорил, но всё равно предупреждает.

Я проиграла Вальтору.

Но если смысл наказания был в том, чтобы я заплакала, признала своё место и снова стала удобной позорницей, наказание провалилось.

Я лежала в лекарском крыле, под горьким запахом трав и зелёным светом исцеляющих нитей, и впервые за долгое время чужое тело казалось мне не только слабым. Оно было избитым, да. Уставшим, да. Неуклюжим в бою, не обученным грязной магии этого мира, слишком тонким против Вальтора и слишком больным после ночной башни. Но оно вставало. Снова и снова. Возможно, это была не драконья сила великих домов. Не тень крыльев, не пламя, не родовой рык, от которого дрожат стёкла.

Но иногда для начала войны достаточно не крыла.

Достаточно позвоночника.

Глава 9. Слуга архива

В архив меня, разумеется, не пускали. Не то чтобы я сильно удивилась. После треснувшей чаши, ночной Северной башни, дисциплинарной тренировки и слишком заметного интереса ректора моя жизнь в академии окончательно превратилась в череду дверей, на которых было написано «нельзя», «рано», «не вашего уровня», «опасно», «по распоряжению комиссии» и «в целях вашей же безопасности». Последнее раздражало сильнее всего. В этой формулировке была особая, почти утончённая жестокость: тебя ограничивают, запирают, лишают доступа к собственной правде, а потом ещё требуют благодарности за то, что клетку называют защитой. Мне оставили занятия, столовую, лекарское крыло, каморку и возможность ходить по академии теми маршрутами, где меня легче всего было наблюдать. Всё остальное - старший архив, ритуальные залы, закрытые каталоги, записи о печатях основания, дела служащих при академии, журналы допуска Северной башни - оказалось спрятано за печатями, ключами и лицами магистров, которые одинаково умели смотреть сквозь человека.

Но запрет - странная вещь. Для послушных он действительно дверь. Для тех, кого уже однажды пытались убить, - указатель.

После наказательной тренировки я два дня провела в состоянии, которое магистр Лиор называла «восстановлением», а я - «организованным раздражением в горизонтальном положении». Она настояла, чтобы меня освобождали от физической нагрузки и боевых занятий, но, как человек, давно живущий внутри академического механизма, прекрасно понимала: полное освобождение выставит меня ещё более удобной мишенью. Поэтому я сидела на теории, ходила на историю, записывала древнеимперские склонения, делала вид, что не замечаю шёпота, и каждый вечер приходила в лекарское крыло, где Лиор с мрачным видом проверяла мои рёбра. Треснувшее ребро заживало, но не прощало резких движений. Синяки расцветали по телу, как карта чужих решений. На правом боку проступило лилово-жёлтое пятно от удара Вальтора; на плече - тёмная полоса; на бедре - синяк, из-за которого я хромала первые полчаса после сна. Запястья медленно светлели, но стоило мне подумать о Северной башне, как следы от браслетов начинали ныть, будто память крови находилась не в голове, а под кожей.

Слухи за эти два дня тоже успели зажить собственной жизнью. Говорили, что я вызвала на испытании тёмного дракона, но ректор успел его запечатать. Говорили, что чаша треснула не от моей крови, а потому что я заранее подлила туда запрещённый состав. Говорили, что Вальтор из жалости бил вполсилы, а я всё равно устроила грязную сцену и теперь изображаю героиню для низших. Говорили, что Каэль Арденн лично запретил исключать меня, потому что хочет допросить о Северной башне. Говорили даже, что я любовница ректора, проклятая наследница, подставная шпионка Совета крови, безумная полукровка и служаночья дочь, которая просто очень удачно падает в нужных местах. Академия не знала меры в ненависти и фантазии, зато прекрасно сочетала их в один напиток.

Эвелина меня не трогала. В открытую - нет. И это было хуже, чем если бы она снова попыталась поставить меня на колени. После двора и провала с Вальтором она стала осторожнее. Её взгляд в коридорах оставался прежним: алый, холодный, обещающий. Но она больше не бросала фраз через зал, не подсылала девочек с ведрами, не устраивала мелких сцен при магистрах. Она ждала. Или собирала что-то крупнее. Мира иногда попадалась мне на пути и каждый раз выглядела так, будто вот-вот скажет что-то важное, но не решается. Один раз она даже шагнула ко мне после грамматики, губы у неё дрогнули, глаза наполнились тем самым мягким, опасным сочувствием, но тут же в конце коридора появилась Селеста, и Мира отвернулась, будто всего лишь искала потерянную ленту. Селеста, напротив, не пряталась. Она улыбалась мне в столовой, иногда едва заметно кивала, как знакомой участнице интересного спектакля, а однажды, проходя мимо, тихо сказала: «На твоём месте я бы проверила, кто переплёл твой учебник по родовой магии». И ушла прежде, чем я успела спросить, почему.

Я проверила. Конечно, проверила. В переплёте не оказалось письма, но внутри корешка нашлась тонкая полоска серого воска, пахнущая сиренью и железом. Тем самым запахом, который Лиана описывала в дневнике рядом с подложенным флаконом. Я завернула воск в бумагу и спрятала. Селеста знала слишком много и выдавала слишком мало, но её намёки, как занозы, уже начинали складываться в карту.

Тарен после боевой тренировки исчез. Не буквально, конечно. Я видела его на занятиях, в столовой, у двери архива, однажды - у лекарского крыла с кипой свитков. Но он не подходил. Не смотрел дольше положенного. Не оставлял записок. Даже когда я проходила мимо, он делал вид, что занят собственными мыслями. Я не обижалась. Это было бы глупо. После того как он предупредил меня о левом секторе и проводил к Лиор, его положение наверняка стало ещё опаснее. В этой академии рядом со мной начинали получать синяки даже те, кто всего лишь говорил правду. И всё же без него я не могла двигаться дальше. Нужен был архив. Не учебная история, очищенная от неудобных ветвей. Не лекции магистра Тервина, где седьмой дом исчезал так же аккуратно, как исчезали записи в журналах. Нужны были старые списки, служебные дела, легенды, запрещённые родовые описания, всё, что могло объяснить почти чёрный алый цвет крови и реакцию печатей.

Вечером третьего дня после тренировки я получила шанс.

На занятии по древнеимперскому магистр задала переписать отрывок из старого договора о распределении академических земель между домами-основателями. В учебной копии, которую нам раздали, после шестого имени стоял странный разрыв: текст шёл ровно, потом вдруг на полстроки обрывался, и следующая фраза начиналась так, будто предыдущую вырезали не ножом, а самой памятью. Я подняла руку и спросила, почему в договоре нарушена грамматика согласования числа. Магистр посмотрела на меня с таким выражением, будто я плюнула чернилами в кафедру. Ответ был короткий: «Редакторская правка старого документа. Не относится к теме». Я записала: «Не относится к теме = относится к жизни». После занятия, когда все стали расходиться, Тарен, проходя мимо моего стола, уронил листок. Сделал это неловко, почти нарочито, но никто не заметил: у двери как раз Вальтор громко спорил с кем-то из младших о правилах зачёта. Я наклонилась, подняла листок и увидела всего одну строку: «Старый архив, третий нижний зал, после вечернего звона. Если придёте - без героизма».