Глава 1. Временная женщина

Валерия Михайловна Соколова стояла перед зеркальной стеной бизнес-центра «Руднев Плаза» и пыталась не смотреть на собственное отражение слишком долго.

Не потому, что боялась увидеть возраст. Возраст она знала наизусть. Сорок четыре года не прячутся в складках шарфа, не исчезают от дорогой помады, не становятся вежливо незаметными из-за удачно подобранного жакета. Они сидят в лице иначе: не морщинами даже, не усталостью, а какой-то особой собранностью черт, будто жизнь уже успела несколько раз провести по тебе ладонью — то грубо, то почти ласково, — и каждый раз оставила на коже не след, а знание. Валерия не боялась своего возраста. Она боялась того взгляда, которым на него смотрели другие.

В отражении была женщина в строгом тёмно-бордовом жакете, белой блузке и юбке до колена, достаточно элегантная, чтобы не выглядеть отчаявшейся, и достаточно сдержанная, чтобы не показаться той, кто слишком старается. Волосы, недавно подстриженные в ровное каре, лежали прилично; помада держалась; тонкий шарф скрывал шею не хуже уверенности; туфли, купленные три года назад для конференции, всё ещё производили впечатление дорогих, если не знать, что каблук правой туфли вчера вечером Валерия подклеивала сама, сидя на кухне съёмной однушки и слушая, как за стеной чей-то ребёнок учит таблицу умножения.

Она могла бы не приходить.

Эта мысль сопровождала её от самой станции метро, ползла рядом по мокрому мартовскому тротуару, поднималась с ней в сияющий стеклянный холл, стояла у плеча, пока охранник лениво сверял паспорт с электронной заявкой. Валерия могла бы не приходить. Могла бы ещё неделю отправлять резюме в компании помельче, где не задавали слишком много вопросов о перерыве в стаже. Могла бы согласиться на должность администратора в медицинском центре у подруги Наташи, где обещали белую зарплату, кофе из автомата и спокойное «ну зато без нервов». Могла бы позвонить сестре и сказать, что всё, сдаётся, больше не может изображать взрослую женщину, которая справляется.

Но взрослая женщина тем и отличалась от девочки, что сдаваться ей было некому.

Валерия поправила ремешок сумки на плече и направилась к стойке ресепшен. Мраморный пол отражал потолочные линии света, зелёные растения в высоких кадках выглядели так, будто их поливали не водой, а корпоративным благополучием, и даже воздух здесь пах не людьми, а системой вентиляции, дорогим парфюмом и чужими возможностями. Когда-то она ходила по таким холлам быстро, не оглядываясь, с ноутбуком под мышкой, пропуском на груди и ощущением, что у неё впереди не просто карьера, а целая территория, которую ещё предстоит завоевать. Тогда ей было тридцать четыре. Тогда её фамилия в письмах значила что-то. Тогда она умела говорить на совещаниях так, что мужчины в костюмах переставали листать телефоны.

Потом был проект «Северный берег».

Потом была ошибка, которую записали на неё.

Потом — служебная проверка, сухое уведомление, две недели унизительной тишины в отделе и вежливая формулировка «по соглашению сторон», которая в реальности означала: уходи, пока мы не сделали хуже.

Валерия остановилась у стойки.

— Доброе утро. Я на собеседование. Соколова Валерия Михайловна. К Артёму Владиславовичу Рудневу.

Девушка на ресепшен подняла глаза. Молодая, гладкая, с идеальной кожей и таким выражением лица, которое появляется у людей, привыкших делить посетителей на тех, кому можно улыбаться, и тех, кому достаточно указать направление. Взгляд скользнул по Валерии — по жакету, сумке, волосам, лицу, снова по жакету — и задержался ровно на ту долю секунды, которая ничего не доказывала, но всё объясняла.

— Паспорт, пожалуйста.

Валерия протянула документ.

Девушка что-то проверила в компьютере, выдала временный пропуск и, уже не глядя, произнесла:

— Тридцать второй этаж. Приёмная генерального директора. Лифт справа. Вас встретят.

«Вас встретят» оказалось преувеличением.

На тридцать втором этаже Валерия вышла в длинный коридор, где тишина была не пустой, а дорогой. За стеклянными перегородками двигались люди, мерцали экраны, кто-то говорил по телефону негромко и быстро, кто-то нёс папки, прижимая их к груди с выражением, будто внутри были не документы, а донорское сердце. На стене, возле матово-серых дверей, серебрились буквы: РУДНЕВ ГРУПП. Строительство, девелопмент, инвестиции, консалтинг — слова, которыми большие деньги любили объяснять собственное размножение.

Приёмная генерального директора встретила её хаосом, плохо замаскированным под рабочий процесс.

За широким столом сидела женщина лет тридцати пяти в светлом костюме и говорила одновременно по телефону и с невидимым собеседником в мессенджере. На столе лежали три стопки документов, две чашки кофе, открытая косметичка, планшет с треснувшим углом и букет белых роз, начавших вянуть, как будто даже цветы здесь работали сверхурочно. У стены стоял курьер с коробкой, рядом нервно переминался мужчина в сером пальто, а молодая брюнетка с бейджем «HR» пыталась найти что-то в папке и делала вид, что всё под контролем.

— Соколова? — спросила брюнетка, едва взглянув на Валерию.

— Да.

— Вы на десять тридцать?

— На десять.

Брюнетка моргнула, посмотрела в расписание, потом на телефон, потом куда-то в сторону закрытой двери.

— Артём Владиславович задерживается.

— Насколько?

— Ненадолго.

Это слово Валерия знала. «Ненадолго» в корпоративном языке могло означать десять минут, сорок минут, два часа или «уходите, мы вам перезвоним». Она кивнула и села на край кожаного дивана. Диван был низкий, неудобный, рассчитанный на людей, которые приходят не сидеть, а ждать чужого решения. Валерия положила сумку на колени и сцепила пальцы поверх неё.

Ей не хотелось показывать, что она нервничает.

За последний год она слишком часто нервничала на людях. В банке, где ей объясняли просрочку по кредитной карте. В МФЦ, где бывший муж, небрежно улыбаясь, подписывал документы так, будто делал ей одолжение. В кабинете юриста, где сухая женщина в очках сказала: «Вы же понимаете, что раздел имущества — это не вопрос справедливости, а вопрос доказательств». В очередях, в маленьких офисах, на собеседованиях, где ей улыбались очень вежливо, а потом спрашивали: «Валерия Михайловна, а почему такой перерыв?», «Вы готовы работать под руководством более молодого начальника?», «Вам будет комфортно в динамичной команде?», «Вы не планируете в ближайшее время менять семейный статус?»

Последний вопрос ей задали две недели назад в рекламном агентстве, где арт-директор с бородой и кольцом в ухе был младше её племянника.

Валерия тогда улыбнулась и ответила, что семейный статус она уже поменяла, всем выжившим спасибо.

Её не взяли.

Она сидела в приёмной Руднева и слушала, как вокруг разваливается чужой день.

— Нет, Ольга уволилась, — шёпотом говорила женщина за столом в телефон, хотя шёпот у неё был такой, что слышали все. — Нет, не в отпуск, совсем уволилась. Да, вчера вечером. Да, с доступами. Нет, пароль от календаря она не оставила. Я не знаю, как она могла не оставить пароль, Света, я не её мама.

Курьер переступил с ноги на ногу.

Мужчина в пальто кашлянул.

HR-брюнетка наконец нашла нужный лист, посмотрела на Валерию и улыбнулась вымученно.

— Валерия Михайловна, пока ожидаем, можно я уточню? Вы готовы рассматривать позицию именно личного помощника генерального директора? У нас в резюме указано, что вы претендовали на маркетинговые и административно-проектные позиции.

— Я готова рассматривать работу, — сказала Валерия.

— Да, конечно, понимаю. Просто позиция сложная. Очень интенсивный график, высокая вовлечённость, стрессоустойчивость, гибкость.

Слово «гибкость» за последний год Валерия слышала так часто, что оно стало похоже на резиновую перчатку, которой ей пытались закрыть рот.

— Я ознакомилась с требованиями.

— И вы понимаете, что это, скорее всего, временно? До подбора постоянного кандидата. У Артёма Владиславовича довольно высокие требования.

— У меня тоже.

Брюнетка снова моргнула. Видимо, ответ не входил в допустимый диапазон реакций женщины сорока четырёх лет, пришедшей просить работу после перерыва. Женщины в таком положении должны были благодарно кивать, быстро соглашаться, демонстрировать готовность задерживаться, учиться, терпеть, вписываться и не создавать проблем. Валерия всё это умела. Слишком хорошо умела. Десять лет брака с Игорем научили её искусству не создавать проблем так глубоко, что однажды она обнаружила: проблем нет только у всех остальных. У неё же остались долги, бессонница и зеркало, в котором она сама себе казалась чужой.

Дверь кабинета резко открылась.

Сначала Валерия увидела мужчину с папкой, почти вылетевшего наружу. Он был бледен, зол и старательно сохранял выражение лица человека, который не был только что размазан по стене. За ним вышел второй — высокий, в тёмном костюме, с телефоном у уха и с таким видом, будто весь этаж принадлежал ему не по документам, а по естественному праву.

Артём Владиславович Руднев.

Валерия узнала его сразу.

Не по фотографиям в деловых изданиях, хотя она их видела. Не по коротким интервью о рынке коммерческой недвижимости, не по сухим цитатам про «дисциплину капитала» и «жёсткую управленческую вертикаль». Она узнала его так, как узнают человека, чья фамилия однажды оказалась на бумаге, после которой твоя жизнь пошла под откос. Лицо изменилось: стало жёстче, старше, дороже, как будто время не истощало его, а полировало. В волосах появилась седина, на висках — серебро, у рта — складки человека, который редко улыбается без причины. Но взгляд остался тем же: холодный, быстрый, оценивающий, привыкший за секунду понимать цену помещения, сделки, человека.

Десять лет назад Валерия видела его мельком, на финальном совещании по «Северному берегу». Он тогда ещё не был владельцем большой группы, а только входил в совет инвесторов — молодой, резкий, уверенный, в идеально сидящем костюме. Он почти не говорил. Просто просмотрел папку, поставил подпись на одном из решений и ушёл раньше окончания встречи. Для него это была одна бумага среди десятков. Для Валерии — начало конца.

Теперь он стоял в трёх метрах от неё и не узнавал.

Разумеется, не узнавал.

Такие мужчины не запоминают людей, которых ломают походя. Они запоминают только тех, кто ломает что-то в ответ.

— Перенесите Орлова на пятницу, — говорил Руднев в телефон. — Нет. Не интересует. Пусть хоть в приёмной живёт, я его сегодня не приму. По «Северному мосту» документы на стол через двадцать минут. И найдите мне уже человека, который умеет вести календарь, а не изображать трагедию федерального масштаба из-за уволенной секретарши.

Женщина за столом вздрогнула.

HR-брюнетка выпрямилась, словно на неё нажали кнопку.

Руднев закончил звонок, опустил телефон и только тогда заметил Валерию. Его взгляд прошёлся по ней быстро, точно и без малейшего стеснения. Не мужской взгляд даже — управленческий. Возраст, одежда, лицо, осанка, сумка, руки. Валерия физически почувствовала, как её оценивают, примеряют к функционалу, ищут срок годности.

Она не отвела глаз.

— Это кто? — спросил Руднев.

Не «здравствуйте», не «вы ко мне», не «прошу прощения за ожидание». Именно «это кто», будто в приёмную занесли предмет мебели, назначение которого неочевидно.

HR-брюнетка поспешила вперёд.

— Артём Владиславович, это Валерия Михайловна Соколова, кандидат на позицию временного личного помощника. Резюме у вас было в подборке, я отправляла утром.

— Утром мне отправляли сорок семь писем, три претензии, два проекта договора и фотографию затопленного паркинга в «Лазурном». Что именно из этого я должен был запомнить?

Брюнетка покраснела.

Валерия поднялась с дивана.

— Доброе утро, Артём Владиславович.

Он посмотрел на неё внимательнее. Не добрее — именно внимательнее.

— Доброе, — после короткой паузы ответил он. — Проходите.

Кабинет оказался большим, но не показным. Здесь не было золотых статуэток, кожаных диванов цвета коньяка и картин, кричащих о вкусе владельца громче, чем положено картинам. Стекло, графит, дерево, длинный стол для совещаний, рабочая зона у панорамного окна, за которым город лежал серым и дорогим. На подоконнике стояла бронзовая модель крана, на стене — большая карта с отмеченными объектами, а возле стола — стопка папок, явно принесённых в последний час и уже ненавидимых хозяином кабинета.

Руднев сел не сразу. Сначала подошёл к столу, открыл ноутбук, что-то проверил, поставил телефон экраном вниз и только потом указал Валерии на кресло напротив.

— Садитесь.

Она села.

Он взял её резюме из папки, пробежал глазами и слегка нахмурился.

— Соколова Валерия Михайловна. Сорок четыре года.

— Это не профессиональный навык, но да.

Руднев поднял глаза.

Пауза получилась тонкой и неприятно живой.

— Юмор приветствуется после испытательного срока, — сказал он.

— Тогда считайте это стрессовой реакцией.

Он снова посмотрел в резюме. Уголок его губ почти незаметно дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее система отметила: кандидат не совсем мёртвый.

— Последнее официальное место работы — агентство «МедиаКонтур», руководитель административных проектов. Потом перерыв почти год.

— Да.

— Причина?

Валерия ожидала этот вопрос. Конечно, ожидала. Она даже репетировала ответ дома, стоя у окна с чашкой остывшего чая: «Семейные обстоятельства, сейчас полностью решены», «Занималась урегулированием личных вопросов», «Был период восстановления после развода, но на профессиональную эффективность это не влияет». Все эти формулировки были приличными, нейтральными, безопасными. Ложь, упакованная в деловой этикет.

— Развод, — сказала она.

Руднев не изменился в лице.

— Развод обычно занимает меньше года.

— Сам развод — да. Разбор последствий иногда дольше.

Он откинулся на спинку кресла, всё ещё держа её резюме. На руке блеснули часы — дорогие, тяжёлые, спокойные. Такие часы носили мужчины, у которых время принадлежало им даже тогда, когда они опаздывали.

— Валерия Михайловна, я скажу прямо. Мне нужен человек помоложе, гибче и без возрастных привычек.

Вот оно.

Произнесено без грубости, почти без эмоции. Даже вежливо. Но от этого не легче. Валерия за последний год поняла: по-настоящему больные вещи чаще всего говорят спокойным голосом. Не криком, не оскорблением, не базарной яростью. Спокойно. Рационально. Так, будто тебе объясняют погоду.

Она могла бы спросить, что именно он называет возрастными привычками. Желание получать зарплату вовремя? Умение читать договоры до подписи? Неспособность восхищаться начальником за сам факт его существования? Но собеседования выигрывают не те, кто отвечает красиво, а те, кто помнит, зачем пришёл.

— Понимаю, — сказала Валерия.

— Сомневаюсь.

— В чём именно?

— В том, что вы понимаете объём работы. Мой помощник — это не женщина, которая красиво отвечает на звонки и приносит кофе. Это расписание, документы, встречи, напоминания, фильтр людей, контроль поручений, конфиденциальность и способность выдерживать мой темп.

— Кофе я тоже умею приносить, если понадобится.

— Мне не нужна горничная.

— А мне не нужна должность, где гордость мешает подать чашку, если это часть рабочего процесса.

Он замолчал.

Валерия видела, что раздражает его. Не сильно, но достаточно. Он привык к кандидатам, которые либо тушуются, либо пытаются понравиться, либо продают себя набором правильных фраз. Она не делала ни того, ни другого. Она сидела перед ним прямо, не цепляясь за кресло, не оправляясь каждые полминуты, не улыбаясь лишний раз. Внутри у неё при этом всё было натянуто, как провод. Деньги заканчивались. Аренда была через десять дней. Игорь вчера прислал сообщение: «Лера, не затягивай с документами, мне тоже надо жить». Соседка по прежней квартире, та самая, к которой он ушёл, выложила утром фотографию из их бывшей кухни с подписью: «Наконец-то дома спокойно». Валерия увидела случайно, потому что не успела заблокировать все пути, по которым прошлое просачивалось в настоящее.

Ей нужна была эта работа.

Но просить так, чтобы это услышали как слабость, она больше не собиралась.

Руднев снова опустил взгляд в резюме.

— Вы работали в маркетинге.

— Да.

— Почему идёте в помощники?

— Потому что работа в маркетинге сейчас не идёт ко мне.

Он поднял глаза.

— Честно.

— А вы предпочитаете, чтобы я сказала про желание развиваться в новой динамичной среде?

— Ненавижу эту фразу.

— Я тоже.

Он положил резюме на стол и некоторое время смотрел на неё молча. Валерия впервые успела рассмотреть его не как подпись из прошлого, не как фигуру из деловых новостей, а как мужчину. Крепкий, собранный, явно не из тех, кто стареет мягко. У таких возраст превращается не в усталость, а в дополнительное давление. Он мог бы выглядеть привлекательным, если бы Валерия пришла сюда не с папкой, долгами и памятью десятилетней давности. Впрочем, привлекательность мужчин его типа всегда была частью проблемы: им слишком часто прощали то, что они умели входить в комнату так, будто она уже согласилась быть их территорией.

— Вы понимаете, что должность временная? — спросил он наконец.

— Мне об этом сказали.

— Моя помощница уволилась вчера. Без предупреждения. До этого я за три месяца сменил двух. Одна ушла в декрет, хотя на собеседовании уверяла, что в ближайшие пять лет собирается любить только карьеру. Вторая решила, что личный помощник генерального директора — это социальный лифт в личную жизнь генерального директора.

— А третья?

— Третьей ещё нет.

— Значит, у меня есть преимущество. Я не собираюсь ни в декрет, ни в вашу личную жизнь.

Фраза вышла резче, чем Валерия планировала.

Руднев медленно прищурился.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно сэкономить время.

— У вас всегда такой стиль общения с потенциальными работодателями?

— Нет. Обычно я мягче.

— Почему сегодня исключение?

Валерия посмотрела на его руки. На резюме. На край стола, за которым он сидел так уверенно, как сидят люди, чья подпись открывает и закрывает двери. В памяти вспыхнул зал совещаний десятилетней давности, белый проекторный свет, чужие лица, папки, её собственный голос, пытающийся объяснить, что стратегия была изменена без согласования отдела, что сроки сдвинуты не по их вине, что данные искажены. Никто не слушал. Все уже знали, кого будут отдавать на съедение. А потом секретарь внесла документ. Руднев, тогда ещё почти молодой, быстро пробежал глазами, спросил у Ланского: «Юристы смотрели?» Получил кивок. Подписал. Даже не поднял головы.

Валерия тогда не знала, что запомнит этот наклон головы на десять лет.

— Потому что я устала казаться удобнее, чем есть, — сказала она.

Что-то в его лице изменилось. Почти незаметно. Не сочувствие. Интерес.

— Не самая безопасная стратегия на собеседовании.

— Безопасные стратегии не всегда работают.

— Зато позволяют получать зарплату.

— Иногда позволяют десять лет объяснять себе, почему ты молчала.

Он смотрел на неё теперь уже без прежней ленивой оценки. В кабинете стало тихо. За стеклом город двигался, машины ползли по мокрым улицам, где-то далеко мелькали огни. На столе вибрировал телефон, но Руднев не взял его.

— У вас есть претензии к мужчинам с властью, Валерия Михайловна? — спросил он.

— У меня есть претензии к людям, которые считают власть заменой компетентности.

— Смело.

— Временно.

Он усмехнулся. На этот раз почти по-настоящему.

— Хороший ответ.

— Я не готовила.

— Тем хуже. Спонтанная дерзость хуже отрепетированной.

— Для кого?

— Для начальника.

— Значит, у вас будет возможность потренировать управленческую гибкость.

Телефон снова завибрировал. Руднев наконец взял его, посмотрел на экран, сбросил звонок и резко поднялся.

— Сейчас проверим вашу гибкость на практике.

Он нажал кнопку селектора.

— Марина, занесите мне всё, что оставила после себя Ольга. Ноутбук, доступы, список встреч, переписки, распечатки, хоть салфетки с паролями. И кофе. Нет, не мне. Валерии Михайловне. Она у нас сейчас будет принимать решение, насколько ей нужна работа.

Валерия не шелохнулась.

— Я уже приняла.

— Да? И какое?

— Что кофе я выпью.

Он посмотрел на неё так, будто пытался решить, раздражает она его окончательно или всё же забавляет.

Через минуту дверь открылась, и в кабинет внесли последствия бегства прежней помощницы. Ноутбук с наклейкой на крышке, толстый ежедневник, две папки, стопку распечатанных писем, коробку с какими-то визитками и маленький блокнот в цветочек, настолько неуместный в кабинете Руднева, что Валерия почти пожалела Ольгу. Женщина, которая три месяца пыталась упорядочить жизнь этого человека, имела право хотя бы на блокнот в цветочек.

Руднев указал на стол для совещаний.

— У меня через сорок минут встреча с финансовым блоком. В двенадцать должен быть созвон с юристами по «Северному мосту». В три — инвесторы, которых я не хочу видеть, но, вероятно, придётся. В четыре тридцать — департамент строительства, если они переживут утро. Календарь не синхронизируется. Половина встреч задвоена. Доступ к почте Ольги заблокирован безопасностью, потому что она вчера в сердцах написала нашему IT-директору, что он “цифровой импотент”. Мне нужен рабочий день, а не некролог процессам.

Он говорил быстро, без пауз, проверяя её не резюме, а реальностью.

Валерия открыла ежедневник. Почерк у Ольги был округлый, нервный, полный восклицательных знаков и маленьких стрелочек. Встречи записаны в трёх местах, часть зачёркнута, часть обведена красным, возле фамилии «Орлов» нарисован череп. Валерия перевернула страницу, нашла вклеенный стикер с паролем от какого-то сервиса, поморщилась и аккуратно отложила. Открыла ноутбук. Пароль, конечно, не подошёл.

— Доступ к её рабочему компьютеру можно восстановить через администратора домена, — сказала она. — Но быстрее сейчас не это. Дайте мне ваш актуальный список приоритетов на день.

— Я только что дал.

— Нет. Вы дали список раздражителей. Приоритеты — это то, что нельзя сорвать без последствий.

Руднев остановился возле окна.

Марина, принесшая кофе, задержалась у двери на одну лишнюю секунду.

— Финансовый блок, юристы, инвесторы, — сказал он после паузы. — Строителей можно сдвинуть, если они будут ныть недостаточно убедительно.

Валерия кивнула, взяла чистый лист из папки, быстро разделила его на три колонки.

— Финансовый блок. Кто главный?

— Петров.

— Телефон?

— В справочнике.

— Мне нужен сейчас.

Он назвал номер. Валерия записала.

— Юристы по «Северному мосту». Внешние или внутренние?

— И те, и другие.

— Значит, нужен один созвон, а не два параллельных спектакля. Кто принимает решение?

— Я.

— Кто готовит материалы?

— Воронцов.

— Он знает, что готовит?

Руднев усмехнулся.

— Сомневаюсь.

— Тогда он будет первым, кому я позвоню после Петрова.

Валерия говорила и чувствовала, как внутри неё, под слоем усталости, тревоги, обиды, унижения, начинает шевелиться старая, почти забытая часть. Рабочая. Собранная. Та, которая не думала о возрасте, бывшем муже, долгах, седине у висков и чужих взглядах. Та, которая видела хаос и автоматически превращала его в последовательность действий. Найти ключевое. Отсечь лишнее. Назначить ответственных. Зафиксировать сроки. Не верить словам без подтверждения. Не ждать, пока мужчины в дорогих костюмах перестанут сердиться и начнут формулировать мысли.

Руднев наблюдал за ней.

Сначала с сомнением. Потом — с осторожным вниманием.

Через десять минут Валерия уже разговаривала с финансовым директором таким тоном, каким давно не говорила на работе: вежливо, спокойно, без просьбы о снисхождении.

— Сергей Ильич, доброе утро. Валерия Соколова, приёмная Артёма Владиславовича. Через тридцать минут встреча по вашему блоку. Мне нужна финальная версия повестки и перечень решений, которые вы хотите получить от генерального. Нет, не презентация на сорок слайдов. Перечень решений. Да, письмом. В течение пяти минут. Если у вас нет перечня решений, встречу придётся перенести, потому что Артём Владиславович не проводит терапевтические беседы с таблицами.

Руднев поднял бровь.

Марина за дверью, кажется, перестала дышать.

— Да, Сергей Ильич, именно так и передайте вашему аналитику, — продолжала Валерия. — Спасибо.

Она положила трубку и посмотрела на Руднева.

— Финансовый блок через пять минут пришлёт повестку. Если пришлют не то, я сокращу до трёх вопросов.

— Вы только что сообщили моему финансовому директору, что я не провожу терапевтические беседы с таблицами?

— Вы проводите?

— Нет.

— Значит, я не исказила позицию руководства.

Руднев некоторое время молчал. Потом сказал:

— Продолжайте.

К двенадцати часам день, который утром выглядел аварией, приобрёл скелет. Не красоту, не порядок — до порядка было далеко, — но скелет. Валерия восстановила часть календаря через приглашения в почте других сотрудников, добилась от IT временного доступа к служебным папкам Ольги, обнаружила, что встреча с инвесторами назначена в двух переговорных одновременно, перенесла строительный департамент на завтра под предлогом уточнения данных, а созвон с юристами объединила так, что внутренний и внешний контур впервые за неделю оказались в одном письме.

Руднев почти не вмешивался. Он уходил на короткие звонки, возвращался, бросал на неё новые фамилии и документы, смотрел, как она не путается, и молчал всё дольше.

Кофе остыл нетронутым.

Валерия вспомнила о нём только тогда, когда стрелки часов перевалили за двенадцать, а в кабинете вдруг стало слишком тихо. Она подняла голову и увидела, что Руднев стоит у стола, держа в руках распечатку с обновлённым расписанием.

— Это вы сделали за полтора часа? — спросил он.

— За час сорок.

— Принципиальная разница?

— В моём возрасте начинаешь ценить даже десять минут.

Он посмотрел на неё поверх листа.

— Вы часто возвращаетесь к возрасту.

— Нет. Это делают окружающие. Я просто экономлю им силы.

Руднев положил расписание на стол.

— Валерия Михайловна, вы понимаете, что я по-прежнему считаю вас неподходящим кандидатом на постоянную позицию?

— Разумеется.

— Вы слишком прямолинейны.

— Это лечится зарплатой?

— Сомневаюсь.

— Тогда придётся вам привыкнуть временно.

Он медленно обошёл стол, остановился напротив неё. Теперь между ними не было барьера резюме. Только воздух, рабочий день и странное ощущение, что собеседование давно закончилось, хотя ни один из них не произнёс этого вслух.

— Я беру вас на месяц, — сказал он. — Временно. Пока HR ищет постоянного помощника. Испытательный срок — две недели. Зарплата по верхней границе вилки, потому что, судя по первым полутора часам, нижнюю границу вы воспримете как личное оскорбление.

— Я восприму её как неправильную оценку рынка.

— Ещё хуже.

— Да.

— График ненормированный.

— В пределах Трудового кодекса?

Он прищурился.

— Вы серьёзно?

— Я разведена, Артём Владиславович, а не беззащитна.

На этот раз он улыбнулся. Коротко, едва заметно, но в лице вдруг проступил мужчина, которого жизнь, возможно, не только ожесточила, но и научила ценить редкие случаи сопротивления. Эта улыбка была опасной. Не потому, что обещала что-то личное. Наоборот, пока не обещала ничего. Но Валерия слишком хорошо знала: первое человеческое выражение на лице сильного мужчины часто действует на женщину хуже грубости. Грубость мобилизует. Человечность расслабляет.

А расслабляться она не собиралась.

— Хорошо, — сказал Руднев. — Оформляйтесь у HR. Марина покажет рабочее место. С сегодняшнего дня вы в приёмной.

Слова были простыми. Даже будничными. Но внутри Валерии что-то тихо опустилось на место. Не радость. Радость была бы слишком лёгкой, слишком молодой, слишком доверчивой. Скорее облегчение, перемешанное с горечью и странной, почти злой собранностью. Она получила работу. Временно. У человека, которого десять лет считала одним из виновников своей профессиональной смерти. У мужчины, который смотрел на неё как на временную меру, на неудобную женщину с резюме, перерывом и возрастными привычками.

Что ж.

Временные меры иногда спасают конструкции от обрушения.

Она поднялась.

— Благодарю за предложение. Я приступаю.

— Уже приступили.

— Тогда благодарю за то, что заметили.

Руднев наклонил голову, будто признавая удар.

Валерия взяла сумку, но у двери задержалась. Это было неразумно. Она понимала. На новом месте не стоит начинать с фраз, которые могут испортить только что полученную должность. Но вся её прошлая жизнь слишком долго строилась на молчании в нужных местах. Она молчала, когда Игорь впервые сказал при друзьях: «Лера у нас карьеристка, дома только ночует». Молчала, когда свекровь вздохнула: «Женщина должна понимать, что после сорока главное — сохранить семью». Молчала, когда на собеседовании девочка двадцати семи лет спрашивала, не тяжело ли ей будет учиться у более молодых коллег. Молчала десять лет назад, когда её вывели из проекта, а мужчины за столом уже решили, что она удобная точка сброса.

Достаточно.

Она обернулась.

— Артём Владиславович.

— Да?

— Я действительно временно. Но это не значит, что со мной можно обращаться как с черновиком.

Он замер.

Секунда. Вторая.

— Я не обращаюсь с людьми как с черновиками, Валерия Михайловна.

Она посмотрела на него спокойно.

— Возможно, вы просто не всегда читаете то, что подписываете.

И вышла.

В приёмной всё ещё пахло кофе, бумагой и лёгкой паникой. Марина подняла на неё глаза с надеждой человека, которому только что прислали подкрепление, пусть даже в виде женщины с временным пропуском и слишком прямой спиной. HR-брюнетка уже улыбалась иначе — осторожнее, внимательнее, с поправкой на то, что кандидат каким-то образом пережил кабинет Руднева и вышел не уничтоженным.

— Ну что? — спросила она. — Артём Владиславович принял решение?

Валерия посмотрела на временный пропуск в своей руке. Пластик был тонкий, белый, без фотографии. На нём значилось: ГОСТЬ.

Гость.

Очень точное слово для женщины, которую жизнь целый год держала на пороге. В собственной квартире — гостья, потому что муж привёл туда другую раньше, чем успели остыть её чашки. В прежней профессии — гостья, потому что перерыв в стаже оказался длиннее памяти бывших коллег. В возрасте — гостья, потому что общество с удивительной настойчивостью намекало: после сорока четырёх женщине положено уступать место тем, кто свежее, мягче, дешевле в надеждах и дороже в иллюзиях.

Валерия сжала пропуск пальцами.

— Да, — сказала она. — Я временно остаюсь.

Марина выдохнула так, будто услышала не о временной помощнице, а о прибытии пожарной команды.

— Слава богу.

Валерия едва заметно улыбнулась.

Нет, бог тут был ни при чём.

Она сама дошла. На подклеенном каблуке, с долгами, разводом, чужой подписью в прошлом и сорока четырьмя годами, которые сегодня снова попытались предъявить ей как недостаток.

Она сама вошла в этот стеклянный офис.

Сама села напротив человека, чьё имя когда-то стало частью её падения.

Сама не попросила снисхождения.

И сама согласилась остаться.

Не ради мести. Месть была слишком горячим чувством для женщины, которая научилась выживать в холодной воде. Не ради того, чтобы доказать Рудневу, что он ошибается. Мужчины вроде него и так ошибались ежедневно, просто их ошибки называли стратегическими решениями.

Валерия осталась ради другого.

Ради тихого, взрослого, почти безжалостного решения: больше никогда не отдавать право определять её стоимость тем, кто смотрит на женщину и видит срок годности.

В кабинете за её спиной коротко зазвонил телефон, затем раздался голос Руднева — низкий, резкий, привычно командующий. Рабочий день продолжался. Временная женщина положила сумку возле нового стола, сняла жакет, включила компьютер и открыла чистый лист для расписания.

Вверху она написала: Руднев. Приоритеты. День первый.

Потом подумала, взяла ручку и рядом, маленькими буквами, только для себя, добавила:

Не забыть: он не помнит.

И ниже, ещё мельче:

А я — помню.

Глава 2. Кабинет с видом на чужую жизнь

Рабочее место Валерии оказалось не столом, а передовой линией.

Она поняла это не сразу, а через пятнадцать минут после того, как Марина с облегчением человека, передавшего тяжёлую сумку чужим рукам, показала ей кресло в приёмной генерального директора, временный корпоративный логин, телефон с пятью мигающими линиями и стопку документов, возле которой на стикере нервным почерком было написано: «СРОЧНО!!!». Под стикером лежал договор, датированный позавчерашним днём, два письма без подписи, распечатка календаря с пересекающимися встречами, чужая визитка, счёт на оплату переговорной площадки и служебная записка, где кто-то из департамента строительства просил «согласовать вопрос в оперативном порядке», не уточняя ни вопрос, ни порядок, ни даже того, кто именно должен это согласовать.

Марина стояла рядом и смотрела на Валерию почти виновато.

— Тут, конечно, немного накопилось.

Валерия открыла верхнюю папку.

— Немного — это когда человек не вымыл чашку после кофе. А это уже археологический слой.

Марина нервно хихикнула, затем быстро прикрыла рот ладонью, словно в приёмной Руднева смех мог быть нарушением трудовой дисциплины.

— Ольга последние дни была… ну… не совсем в ресурсе.

— Она уволилась вчера вечером?

— Да. В восемь сорок написала в общий чат, что благодарит за опыт и просит больше её не искать. Потом удалилась из всех рабочих групп. А утром выяснилось, что у неё были завязаны на себя почти все напоминания Артёма Владиславовича.

— Прекрасно.

— Это плохо?

— Это человечески понятно и профессионально преступно.

Марина снова посмотрела на неё с новым выражением. Сначала в глазах секретаря была только надежда: пришла взрослая женщина, может, хотя бы телефон снимет. Теперь к надежде добавилась осторожность. Валерия видела этот взгляд. Его часто получали люди, которые внезапно оказывались не тем, чем их сочли при первом осмотре. В приёмной утром она была «кандидатка сорок четыре, временно, после развода, неизвестно зачем её вообще позвали». Сейчас, не успев подписать трудовой договор, она уже делила документы на группы, смотрела на хаос без паники и говорила о профессиональных преступлениях так, будто имела право судить.

Именно это право Валерия собиралась себе вернуть.

Она сняла жакет, повесила на спинку кресла, расправила манжеты белой блузки и села за стол. Кресло оказалось слишком низким, а монитор стоял под неудобным углом — очевидно, Ольга была выше или просто терпеливее. Валерия подкрутила высоту, подвинула клавиатуру, достала из сумки очки, которые обычно надевала только для работы с мелким текстом, и открыла чистый файл.

— Марина, мне нужен список всех, кто имеет право заходить к Артёму Владиславовичу без предварительного согласования.

— Таких много.

— Тогда начнём с тех, кто думает, что имеет.

Марина моргнула, потом быстро кивнула.

— Хорошо. Сейчас пришлю.

— Не пришлёте. Продиктуете. Так быстрее.

Валерия взяла ручку.

И в этот момент телефон на её столе ожил.

Не зазвонил — взорвался. Сразу три линии начали мигать, как тревожные огни на пульте диспетчера. Марина инстинктивно сделала шаг назад, словно телефон был не аппаратом связи, а маленьким разъярённым животным, которое она только что удачно передала новой хозяйке.

Валерия сняла первую трубку.

— Приёмная Артёма Владиславовича Руднева, добрый день.

— Наконец-то! — рявкнул мужской голос. — Девушка, соедините меня с Артёмом. Срочно.

Слово «девушка» она пропустила мимо себя, как дождевую каплю по стеклу.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Это Орлов. Он ждёт моего звонка.

Марина за спиной Валерии беззвучно округлила глаза и замотала головой, показывая всеми доступными средствами, что Орлова соединять нельзя, не надо, опасно, взорвётся.

— Андрей Павлович, Артём Владиславович сейчас недоступен.

— Он всегда недоступен, когда надо отвечать за собственные обещания. Соединяйте.

— Я передам, что вы звонили.

— Вы вообще знаете, кто я?

Валерия поставила ручку на бумагу.

— Пока знаю только, что вы звоните в приёмную генерального директора и отнимаете время у человека, который может передать ваше сообщение. Хотите, чтобы я передала именно это?

На другом конце провода повисла тишина.

Марина перестала моргать.

— Передайте, — после паузы сказал Орлов уже ниже, но злее, — что если он сегодня не подпишет приложение к договору, завтра у него будет не встреча с инвесторами, а пожар.

— Слово «пожар» я записала. Это метафора или юридически значимая угроза?

— Что?

— Мне важно корректно оформить сообщение.

Он выдохнул в трубку так, будто хотел прожечь ей ухо.

— Скажите Рудневу, что Орлов требует звонка до двух. Он поймёт.

— Записала. Хорошего дня.

Она положила трубку и тут же сняла вторую.

— Приёмная Артёма Владиславовича Руднева, добрый день.

К обеду Валерия узнала, что приёмная большого начальника — это не место, где отвечают на звонки. Это место, где реальность пытается прорваться к человеку, спрятанному за дверью, а ты стоишь между ним и реальностью с телефоном, календарём, вежливым голосом и почти полным отсутствием права на ошибку. Каждому звонившему казалось, что его вопрос единственный срочный. Каждый считал себя исключением. Каждый был уверен, что дверь Руднева должна открыться именно перед ним, потому что «мы договаривались», «он в курсе», «это пять минут», «скажите, что я от Виктора Сергеевича», «у меня личный вопрос», «это не телефонный разговор», «я уже внизу».

Валерия сортировала людей так же, как документы: срочные, важные, шумные, опасные, бесполезные, потенциально полезные, притворяющиеся опасными, притворяющиеся важными, ошибочно считающие себя срочными. Шумных она охлаждала. Бесполезных переносила. Опасных записывала отдельно. С теми, кто мог быть действительно важен, говорила мягче, но не уступчивее. В какой-то момент она поймала на себе взгляд Марины, потом взгляд девочки из HR, потом взгляд стажёрки Алины, которая забежала за подписью и осталась стоять у двери, забыв, зачем пришла.

Они смотрели уже не на временную женщину.

Они смотрели на человека, который не спрашивал у хаоса разрешения навести порядок.

В половине первого Руднев вышел из кабинета, держа в руке телефон и тёмно-синюю папку. Его лицо не обещало ничего хорошего ни рынку, ни человечеству, ни конкретно тем людям, которые должны были сейчас попасться ему на глаза.

— Почему у меня Петров исчез из календаря? — спросил он, даже не поздоровавшись с приёмной.

Валерия подняла голову от таблицы.

— Потому что встреча с финансовым блоком перенесена на четырнадцать тридцать.

— Я её не переносил.

— Я перенесла.

Марина возле шкафа с папками сделала такое лицо, будто Валерия только что нажала красную кнопку запуска ракет.

Руднев медленно повернулся к ней.

— Вы перенесли мою встречу?

— Да.

— На каком основании?

— На том, что Петров прислал повестку из восьми пунктов, из которых пять не требуют вашего участия, два требуют предварительной сверки с юристами, а один сформулирован как «обсудить ситуацию». Обсуждать ситуацию без материалов — это не управление, а групповая тревожность.

Марина уронила папку.

Руднев не посмотрел на папку. Он смотрел на Валерию.

— И вы решили, что имеете право менять мой календарь в первый день работы?

— Нет. Я решила, что имею обязанность не пускать к вам людей, которые сами не знают, зачем идут.

— Это мне решать.

— Тогда вам придётся каждый раз решать самому, а помощник вам не нужен.

Слова прозвучали ровно. Без вызова в голосе. И именно поэтому ударили сильнее, чем если бы она повысила тон. В приёмной на несколько секунд наступила такая тишина, что стало слышно, как в коридоре за стеклянной стеной кто-то смеётся по телефону, не подозревая, что в трёх метрах от него сейчас проверяется прочность новой сотрудницы.

Руднев прищурился.

— Валерия Михайловна, вы очень быстро освоились.

— Я ещё даже не начинала.

Он сделал шаг ближе к её столу и положил перед ней папку.

— Договор с «Альтаир Девелопмент». Должен быть у меня через двадцать минут с приложением по срокам. Оригинал потеряли. Электронная версия неполная. Юристы утверждают, что в пятницу передавали его Ольге. Ольга, как вы понимаете, теперь где-то на свободе и, вероятно, счастлива. Найдите.

— Полное название договора?

— Вы издеваетесь?

— Пока работаю.

Он назвал. Быстро, будто бросил камень.

Валерия записала.

— Контрагент, дата, кто готовил, кто визировал?

— Спросите у юристов.

— Я спрашиваю у вас, потому что вы хотите получить результат через двадцать минут, а не через три служебные переписки.

На лице Руднева появилось выражение человека, который одновременно злится и вынужден признать логику собеседника. Это выражение оказалось неожиданно приятным. Валерия не дала себе времени его рассмотреть.

— Готовил Воронцов, визировал Климов, первоначально договор пришёл от Ланского, — резко сказал он. — Дата — двадцать шестое февраля. Или двадцать восьмое. Не помню.

— Спасибо.

— Через двадцать минут.

— Через пятнадцать скажу, жив ли пациент.

— Мне нужен не диагноз, а договор.

— Тогда не мешайте врачу.

Марина тихо кашлянула, скрывая что-то между ужасом и восторгом.

Руднев задержал на Валерии взгляд, потом неожиданно коротко усмехнулся — без тепла, скорее с раздражённым признанием, что новая помощница не собирается падать в обморок от каждого приказа.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — И, Валерия Михайловна…

— Да?

— Если договор найдётся у меня на столе, потому что вы решили, что он потерян только метафорически, я буду недоволен.

— Если он найдётся у вас на столе, Артём Владиславович, я буду недовольна первой.

Он ушёл в кабинет, не хлопнув дверью, но закрыв её достаточно выразительно.

Приёмная выдохнула.

— Вы… — начала Алина, та самая стажёрка, и не закончила.

— Я что?

— Вы ему так отвечаете.

Валерия открыла служебную почту Ольги, доступ к которой IT наконец восстановил в ограниченном режиме.

— У него есть заболевание, при котором от прямого ответа наступает немедленная смерть?

Алина прыснула, потом испуганно посмотрела на дверь кабинета.

Марина шёпотом сказала:

— Лучше не надо. Он слышит иногда.

— Прекрасно. Значит, меньше придётся повторять.

Но шутка шуткой, а договор был проблемой настоящей.

За пятнадцать минут Валерия успела сделать то, что десятью годами раньше делала почти автоматически: восстановить цепочку движения документа по следам, оставленным людьми, которые были уверены, что следов не оставляют. Сначала она проверила входящие Ольги по названию контрагента. Ничего. Потом по слову «Альтаир». Нашла три письма, но без вложений. Потом по фамилии Воронцова. Слишком много. По дате. Ещё больше. Тогда она открыла папку «распечатать», созданную Ольгой с какой-то очаровательной канцелярской наивностью, и нашла там письмо от юристов с вложением, которое называлось не договором, а «Фин_версия_АР_сроки_правки_Климов_НЕПЕЧАТАТЬ».

Валерия посмотрела на название файла и закрыла глаза на секунду.

Люди могли строить небоскрёбы, управлять миллиардами, заключать сделки на сотни миллионов, но назвать файл так, чтобы его потом можно было найти, человечество всё ещё не научилось.

Файл оказался почти тем, что нужно. Почти — потому что в нём не было приложения по срокам. Валерия открыла переписку ниже, нашла сообщение от Климова с фразой: «Оль, приложение в бумаге, РАВ не хочет светить в электронке до встречи». РАВ — Руднев Артём Владиславович. Значит, бумага была. Бумага поступила к Ольге. Ольга должна была передать её Рудневу или оставить в приёмной.

Валерия поднялась.

— Марина, где Ольга хранила документы, которые нельзя светить в электронке?

Марина задумалась.

— В сейфе.

— Код?

— Я не знаю.

— Кто знает?

— Руднев.

— А кроме Руднева?

— Ольга.

— Ольга на свободе и счастлива, это мы уже выяснили.

Марина виновато пожала плечами.

Валерия посмотрела на шкафы, на тумбы, на стол Ольги, теперь уже свой, на коробку с визитками, на вазу с увядающими розами, на подставку под бумаги. Женщина, уходящая в ярости, могла забрать с собой многое. Но если документ должен был попасть к Рудневу утром, скорее всего, она оставила бы его в зоне, которую считала очевидной. Только очевидность у людей разная. У Ольги был блокнот в цветочек и стикеры с тремя восклицательными знаками. Значит, её очевидность могла быть эмоциональной.

Валерия взяла блокнот в цветочек. Листать чужие записи было неприятно, но корпоративные секреты редко лежали там, где удобно морали. На последних страницах, среди обрывков: «позвонить маме», «купить корм Мусе», «РАВ бесит», «Климов козёл», «Орлов череп», она нашла запись: «Альтаир — серый конверт — не забыть!!!»

Серый конверт.

Валерия повернулась к Марине.

— У вас есть серые конверты?

— Для внутренних документов? Да. В шкафу.

В шкафу было семь серых конвертов. Два пустые, один с рекламными макетами, три со служебными записками, один с надписью «РАВ лично». Внутри лежало приложение по срокам к договору с «Альтаир Девелопмент».

Валерия посмотрела на часы.

Прошло одиннадцать минут.

Она сделала копию, отсканировала документ, вложила оригинал в новую папку, сверху положила распечатанную версию договора, отметила стикером пункты, где сроки не совпадали с письмом Воронцова, и постучала в кабинет Руднева.

— Войдите.

Он сидел за столом и говорил по телефону.

— Нет, мне не интересно, что он считает. Он может считать дома обои. Здесь он выполняет обязательства.

Увидев Валерию с папкой, Руднев замолчал на полуслове. Потом сказал в трубку:

— Перезвоню.

И сбросил.

— Нашли? — спросил он.

Валерия положила папку на стол.

— Оригинал приложения был в сером конверте «лично». Электронная версия договора в почте Ольги названа так, будто её прятали от прокуратуры, здравого смысла и будущих поколений. Я распечатала полный комплект, сделала скан и отметила три расхождения по срокам. Если подпишете без сверки, через два месяца получите конфликт по этапу сдачи.

Руднев открыл папку. Его взгляд быстро прошёл по документам, остановился на стикерах.

— Вы успели проверить сроки?

— Да.

— За одиннадцать минут?

— За двенадцать. Одиннадцать ушло на поиск.

Он поднял на неё глаза.

— Вы считаете?

— Всегда.

— Нервная привычка?

— Профессиональная.

Руднев откинулся в кресле, держа в руке приложение. На секунду Валерии показалось, что он хочет спросить что-то не о договоре. Кто она такая. Почему пришла именно сюда. Почему в её ответах слишком много старого металла. Почему она смотрит на него иногда так, будто знает версию его самого, которую он не помнит.

Но он не спросил.

— Останьтесь, — сказал он вместо этого.

— В каком смысле?

— В прямом. Сейчас будет созвон с юристами. Будете фиксировать решения.

— Это входит в обязанности помощника?

— Сегодня в ваши обязанности входит всё, что не успели сжечь до вашего прихода.

— Понятно.

Она села за малый стол у стены, открыла ноутбук и приготовилась записывать.

Созвон длился сорок минут и напомнил Валерии старый театр, где актёры давно ненавидят пьесу, но всё равно выходят на сцену в костюмах. Внутренний юрист Климов говорил длинно, осторожно и так, чтобы любая фраза могла потом означать противоположное. Внешний консультант из дорогой фирмы постоянно произносил «в рамках применимого регулирования», что, по мнению Валерии, было профессиональным способом сказать «мы сами не уверены». Воронцов из проектного блока молчал так выразительно, что его молчание требовало отдельного протокола. Руднев слушал, перебивал, задавал вопросы коротко и жестко, а через двадцать минут начал злиться — не громко, но так, что даже через экран у юристов изменились лица.

— Климов, я спрашиваю не о вашей личной драме, а о рисках подписания.

— Артём Владиславович, если говорить строго юридически…

— А до этого вы говорили как? Лирически?

Валерия печатала, не поднимая головы. «Решение: сверить пункт 4.2 с приложением по срокам. Ответственный: Климов. Срок: сегодня, 17:00». «Решение: запросить у “Альтаира” подтверждение по этапу Б. Ответственный: Воронцов. Срок: сегодня, 16:00». «Решение: не подписывать комплект до получения письменного заключения». Она убирала из протокола эмоции, оставляла действия. Это успокаивало. Когда всё вокруг превращается в амбиции, раздражение и страх ответственности, протокол становится почти лекарством: кто, что, когда, чем подтверждено.

В конце созвона Руднев резко сказал:

— Валерия Михайловна, зачитайте решения.

Юристы затихли.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё испытующе, почти с вызовом. Очевидно, ожидал, что она начнёт листать заметки, сбиваться, уточнять фамилии, оправдываться: «секунду, я сейчас». Она не стала.

— Первое. Подписание комплекта с “Альтаир Девелопмент” переносится до согласования расхождений между приложением по срокам и электронной версией договора. Ответственный Климов, письменное заключение до семнадцати ноль-ноль. Второе. Воронцов направляет контрагенту запрос по этапу Б и получает письменное подтверждение сроков сегодня до шестнадцати ноль-ноль. Третье. Внешние консультанты до восемнадцати ноль-ноль дают правку формулировки пункта 4.2 в двух вариантах: жёстком и компромиссном. Четвёртое. До получения всех трёх документов договор не уходит на подпись Артёму Владиславовичу. Пятое. Повторный короткий созвон в восемнадцать тридцать, если хотя бы один из ответственных не выполнит срок.

Она замолчала.

В кабинете стало тихо.

Руднев смотрел на неё несколько секунд, потом перевёл взгляд на экран.

— У всех совпадает с тем, что вы услышали?

Юристы подтвердили. Быстро. Почти послушно.

После звонка Руднев закрыл ноутбук и некоторое время сидел молча.

— У вас хорошая память, — сказал он.

— У меня хорошие записи.

— Не скромничайте.

— Это не скромность. Скромность — вредная привычка, которой женщин моего поколения учили вместо переговорных навыков.

Он задержал взгляд на её лице.

— И вы от неё избавились?

— Работаю над рецидивами.

— Успешно.

— Сегодня — да.

Он хмыкнул, поднялся и прошёл к окну. За стеклом город уже начал подсвечиваться дневным серебром. Машины внизу казались насекомыми, люди — точками. С этой высоты чужая жизнь всегда выглядела аккуратнее. Валерия подумала, что кабинет Руднева создан именно для такого обмана: отсюда можно было смотреть на город и верить, что всё под контролем, потому что снизу не слышно ни ссор, ни плача, ни чужих кредитных напоминаний, ни женского голоса в трубке: «Ваше резюме нам интересно, но мы остановились на другом кандидате».

Кабинет с видом на чужую жизнь.

На жизнь, где у людей были панорамные окна, помощники, водители, совещания, подписи, власть назначать встречи и отменять чужую надежду одним росчерком пера. Жизнь, в которой Руднев, наверное, чувствовал себя хозяином. А она — женщиной с временным пропуском и прошлым, которое лежало между ними незримой папкой без названия.

— Почему вы ушли из маркетинга? — вдруг спросил он.

Валерия не сразу ответила.

Вопрос был задан почти небрежно, но в нём уже не было того утреннего сухого отбора персонала. Он видел, что она умеет работать. Теперь его интересовало, почему человек, умеющий работать так, оказался в его приёмной на временной должности. Нормальный вопрос. Опасный.

— Не ушла, — сказала она. — Меня ушли.

Он обернулся.

— За что?

Она могла бы сейчас сказать. Могла бы назвать «Северный берег», Ланского, служебную проверку, подпись, после которой её карьера пошла под откос. Могла бы увидеть, как изменится его лицо, если он вообще вспомнит. Могла бы бросить ему прошлое на стол, как найденный договор: вот, Артём Владиславович, ознакомьтесь, здесь три расхождения по срокам и одна сломанная жизнь.

Но она не сказала.

Не потому, что испугалась. Просто не время. Старые раны нельзя вытаскивать в первый рабочий день, как дешёвую улику. Особенно перед человеком, который ещё не заслужил ни правды, ни обвинения.

— За удобство, — сказала Валерия.

— Это как?

— Когда нужно быстро найти виноватого, выбирают того, кого удобнее всего убрать.

Руднев смотрел внимательно.

— И вы позволили?

Вот теперь она улыбнулась. Не весело.

— Мне было тридцать четыре. Я думала, что если объяснить правду достаточно хорошо, честные люди услышат.

— А сейчас?

— Сейчас я сначала смотрю, есть ли в комнате честные люди.

Он не ответил сразу.

Телефон на его столе завибрировал. Потом ещё раз. Он не взял.

— Вы неприятный собеседник, Валерия Михайловна.

— Для собеседований — возможно.

— Для начальства тоже.

— Значит, вам не скучно.

— Я не для развлечения вас нанял.

— Это взаимно. Я пришла не за впечатлениями.

Он коротко рассмеялся. Не вслух даже, больше выдохом. Но смех был настоящим, и потому на секунду кабинет стал менее холодным. Валерия тут же почувствовала это и внутренне отступила. Она не хотела видеть в нём человека. С людьми сложнее ненавидеть. С людьми сложнее держать дистанцию. А ей нужна была дистанция. Ровная, деловая, безопасная.

— Идите, — сказал он наконец. — У вас, насколько я понимаю, теперь моя приёмная в заложниках.

— Скорее, на реабилитации.

— Не обольщайтесь. Приёмная неизлечима.

— Посмотрим.

Она вышла.

За дверью Марина и Алина сделали вид, что не прислушивались. Получилось плохо. Девочка из HR, имя которой Валерия наконец увидела на бейдже — Ксения, — сидела у свободного стола и что-то печатала, но при появлении Валерии быстро подняла голову.

— Всё в порядке? — спросила она так, будто ждала рассказа о катастрофе.

— Созвон завершён. Договор найден. Финансовый блок перенесён. Строители не умрут до завтра. Кто у нас следующий просит доступ к телу?

Марина издала смешок и уже смелее сказала:

— Там Орлов опять звонил. Два раза. И ещё Кристина Андреевна оставила сообщение.

При имени Кристина Андреевна в приёмной стало немного иначе. Не напряжённее, нет. Скорее — аккуратнее. Как будто кто-то произнёс имя, требующее поправить спину.

— Кто это? — спросила Валерия.

Ксения с явным удовольствием человека, которому есть что рассказать, но он пока соблюдает приличия, ответила:

— Вересова. Партнёр по одному из проектов. И… ну… близкий человек Артёма Владиславовича.

— Родственница?

— Нет.

— Тогда степень близости для календаря несущественна. Что передала?

Ксения открыла рот, закрыла, потом посмотрела на Марину. Марина пожала плечами с выражением: сама напросилась, рассказывай.

— Она сказала, что Артём обещал перезвонить утром.

— В котором часу?

— Не уточнила.

— Значит, обещание не подтверждено.

— Но это Кристина Андреевна.

— Я уже поняла, что не дворник.

Марина снова засмеялась, на этот раз не скрываясь. Ксения улыбнулась, но осторожно — видимо, ещё не решила, является ли Валерия союзником, угрозой или временным природным явлением.

Дальше день пошёл быстрее.

Валерия не успевала смотреть на часы, но время всё равно дробилось на звонки, письма, поручения, возражения и короткие появления Руднева в дверях. Он выходил из кабинета неожиданно, бросал новые задачи, иногда менял только что согласованные решения, проверял, помнит ли она сказанное полчаса назад, раздражался, когда она задавала уточняющие вопросы, и ещё больше раздражался, когда выяснялось, что без этих вопросов он сам не сформулировал задачу до конца.

— Отмените встречу с «Гранитом», — сказал он в два пятнадцать, появившись у двери с планшетом.

— На сегодня или совсем?

— А это имеет значение?

— Если на сегодня — предложу три слота. Если совсем — подготовлю письмо с формулировкой, после которой они поймут, что дверь закрыта.

Он замолчал.

— На сегодня.

— Причина?

— Я так решил.

— Для письма причина должна выглядеть цивилизованнее.

— Напишите: изменение рабочего графика.

— Пустая формулировка. Они решат, что их понизили в приоритете.

— А они не понизились?

— Понизились, но говорить об этом вслух невыгодно.

Он посмотрел на неё как на досадно полезный предмет.

— Напишите сами.

— Уже пишу.

В три он велел поднять все материалы по «Северному мосту» и через семь минут спросил, почему их ещё нет.

— Потому что “все материалы” — это четыреста мегабайт хаоса в пяти папках, — ответила Валерия. — Вам нужны финансовые, юридические, технические или те, которые кто-то назвал “финал-финал-новый2”?

— Технические и юридические.

— Тогда будут через десять минут.

— Через пять.

— Через пять будут не те.

Он сжал губы.

— Через десять.

В четыре он потребовал список всех встреч на следующую неделю, потом через три минуты сказал, что следующая неделя его не интересует, нужно завтра, потом через минуту — что завтра тоже неважно, потому что до вечера всё изменится.

Валерия спокойно открыла таблицу.

— Тогда я сделаю три слоя: подтверждённые, плавающие и те, которые вы отмените в припадке ясности.

Марина подавилась водой.

Руднев медленно повернул голову.

— Что я сделаю?

— Отмените в припадке ясности.

— Вы считаете это уместной формулировкой?

— Для внутренней таблицы — да. В календаре напишу “под вопросом”.

Он посмотрел на Марину. Марина тут же нашла на своём столе что-то невероятно важное.

— Валерия Михайловна, — сказал он тихо, и в этом тоне человек с более нежной нервной системой уже мог бы услышать предупреждение. — Вы испытываете границы дозволенного?

— Нет. Я их картографирую.

— Опасная привычка.

— Полезная для навигации.

На секунду Валерии показалось, что он сейчас взорвётся. Но Руднев только посмотрел на неё долгим взглядом, в котором раздражение перемешивалось с чем-то почти живым, и ушёл обратно в кабинет.

К вечеру приёмная изменилась.

Не внешне — цветы всё так же вяли в вазе, телефон звонил, люди входили и выходили, документы множились, как грибы после ядерного дождя. Но внутри хаоса появилась ось. Встречи были разложены по приоритетам. Папки подписаны. На стене возле стола Валерия прикрепила лист с тремя колонками: «сегодня», «ждём ответа», «не трогать без крови». Последнюю колонку Марина сначала попыталась переименовать, но потом признала, что так понятнее. На почте Ольги были заведены фильтры. У Руднева в календаре впервые за сутки исчезли дубли. Курьеры перестали стоять в приёмной бесхозными памятниками чужой неорганизованности. Орлову отправили сухое письмо с предложением конкретного окна для разговора, и он, к всеобщему удивлению, подтвердил. Кристине Андреевне поставили звонок на семь десять вечера с пометкой «личное / по подтверждению РАВ», что Ксения встретила взглядом, полным уважительного ужаса.

— Она обычно сама выбирает время, — тихо сказала она.

— Прекрасно. Сегодня попробует новую эмоцию.

— Какую?

— Ожидание.

Ксения посмотрела на неё уже совсем иначе. Утром в этом взгляде было снисхождение, потом удивление, потом осторожный интерес. Теперь там появилось то, что Валерия знала и ценила гораздо выше симпатии: признание компетентности. Не любви, не дружбы, не солидарности. Просто понимание, что перед ними не возрастная случайность, не женщина, которой повезло пережить собеседование, а профессионал, способный взять чужой бардак за горло и заставить его отвечать по пунктам.

В шесть сорок Руднев вышел из кабинета снова.

На этот раз без папки, без телефона у уха и без немедленного приказа. Он остановился у стола Валерии и оглядел приёмную. Его взгляд прошёл по подписанным папкам, обновлённому расписанию, списку звонков, таблице на экране, Марине, которая впервые за день сидела не с лицом обречённого диспетчера, а с выражением человека, которому дали кислород.

— Что это? — спросил он.

— Приёмная, — ответила Валерия.

— Я помню, как она называется. Почему она выглядит так, будто здесь работали?

— Потому что здесь работали.

Марина уткнулась в монитор.

Руднев взял со стола распечатку его календаря на завтра. Посмотрел. Перевернул. Посмотрел на список отменённых и перенесённых встреч.

— Вы убрали Корнилова.

— Да.

— Почему?

— Он хотел обсудить вопрос, который уже закрыт вашим письмом от прошлого четверга. Если он его не понял, ему нужен не генеральный директор, а повторное чтение.

— Смело.

— Экономно.

— Вы поставили Ланского на девять утра.

— Да.

— Я не просил.

— Он трижды сегодня звонил вам напрямую, дважды через Марину и один раз через водителя. Человек либо опасен, либо очень хочет казаться опасным. В обоих случаях лучше увидеть его до обеда, пока день не успел испортиться окончательно.

При фамилии Ланского что-то коротко промелькнуло в лице Руднева. Настолько быстро, что Валерия могла бы не заметить, если бы не умела замечать такие вещи. Не злость. Не раздражение. Скорее усталое признание неприятной необходимости.

— Вы знаете Ланского? — спросил он.

— Нет.

— Тогда откуда вывод?

— Из поведения. Люди, которые уверены в своём доступе, не звонят через водителя. Они заходят.

Руднев смотрел на неё. Долго. Непозволительно долго для разговора о расписании.

— Вы наблюдательны.

— Я безработной была, не слепой.

Он опустил взгляд на её руки. На ручку, лежащую рядом с клавиатурой. На аккуратно сложенные документы. Валерия вдруг остро почувствовала усталость. Не ту драматичную усталость, при которой хочется заломить руки и произнести что-то красивое, а обычную, тяжёлую: боль в спине от непривычного кресла, сухость в глазах от экрана, голод, потому что обед она пропустила, тугой обруч вокруг головы. Первый день ещё не закончился, а она уже прожила в нём маленькую рабочую жизнь.

Но показывать это было нельзя.

Впрочем, Руднев, кажется, всё равно увидел.

— Вы ели сегодня? — спросил он неожиданно.

Валерия подняла глаза.

— Это часть оценки эффективности?

— Это вопрос.

— Кофе.

— Кофе не еда.

— Спорное утверждение для офисной культуры.

— Валерия Михайловна.

Его голос стал ниже. Не мягче, нет. Но в нём впервые за день появилось нечто, что можно было принять за человеческое недовольство не работой, а её состоянием.

Она резко не захотела этого слышать.

— Я поем после завершения срочных задач.

— Срочные задачи не заканчиваются. Они размножаются.

— Тогда я приспособлюсь к экосистеме.

— Марина, — сказал Руднев, не отводя взгляда от Валерии, — закажите что-нибудь нормальное. На всех, кто ещё здесь.

Марина оживилась.

— На всех — это…

— На всех, кто слышит мой голос и выглядит так, будто сейчас начнёт есть бумагу.

— Поняла.

Валерия хотела сказать, что не надо. Что она не голодная. Что она сама. Что она не маленькая. Что забота приказом — это всё ещё приказ, а ей сегодня уже хватило мужских решений о том, что для неё лучше. Но слова застряли. Потому что Руднев уже отвернулся к двери кабинета, будто вопрос закрыт. Он не ждал благодарности. Не улыбался. Не делал из этого жеста сцены. Просто распорядился едой так же, как распоряжался созвонами, договорами и переносами встреч.

Это должно было раздражать.

И раздражало.

Но где-то под раздражением, глубоко и совсем некстати, шевельнулось усталое человеческое облегчение.

— Артём Владиславович, — сказала она.

Он обернулся.

— Да?

— У вас в семь десять звонок Кристине Андреевне. Подтверждаете?

На лице Руднева возникло что-то вроде досады.

— Кто поставил?

— Я.

— Почему?

— Она оставила сообщение, что вы обещали перезвонить утром. Утро закончилось. Обещание лучше либо выполнить, либо официально отменить.

Марина снова спряталась за монитором.

Руднев медленно подошёл обратно к её столу.

— Валерия Михайловна, вы теперь будете контролировать мои личные звонки?

— Только те, которые проходят через рабочую приёмную и создают административный шум.

— Административный шум?

— Да.

— Кристина Андреевна — административный шум?

— Для меня — пока да. Хотите изменить статус, внесите её в список исключений.

В комнате стало тихо так же, как утром, когда она впервые перенесла его встречу. Только теперь тишина была другой. Менее испуганной. Все уже поняли, что Валерия не грубит ради грубости. Она просто называла вещи так, как они функционировали в системе. И если чья-то бывшая, нынешняя или потенциальная женщина звонила в рабочую приёмную и требовала внимания генерального директора вне расписания, с точки зрения приёмной это действительно был шум.

Руднев смотрел на неё с выражением, которое уже почти не скрывало раздражённого интереса.

— Вы понимаете, что большинство людей предпочитает не лезть в такие зоны?

— Большинство людей предпочитает потом разгребать последствия.

— А вы?

— Я предпочитаю правила. Даже если они неприятные.

— Особенно если неприятные?

Валерия выдержала его взгляд.

— Особенно если одинаковые для всех.

Он ничего не сказал. Только взял ручку с её стола, на полях распечатки календаря зачеркнул звонок в семь десять и написал: «сам».

— Статус изменён? — спросила Валерия.

— Временно.

— Понимаю.

Он положил ручку обратно, но не сразу ушёл.

— Вы часто говорите это слово.

— Какое?

— Временно.

Она посмотрела на временный пропуск, лежащий возле клавиатуры. Марина уже оформила документы, но постоянный пропуск обещали выдать только завтра, после подписи службы безопасности. Белый пластик всё ещё сообщал миру, что Валерия здесь гостья.

— Сегодня оно довольно уместно.

— Вам неприятно?

— Что именно?

— Быть временной.

Вопрос оказался слишком точным.

Валерия могла бы отшутиться. Сказать, что неприятно быть без зарплаты, а временность — вопрос философский. Могла бы вернуть ему что-нибудь колкое про то, что все мы временные, Артём Владиславович, особенно в кабинетах с панорамными окнами. Но усталость сделала её честнее, чем следовало.

— Неприятно, когда временность используют как способ платить человеку меньшим уважением.

Он молчал.

— Я запомню, — сказал он наконец.

— Не уверена, что это было поручение.

— А я не уверен, что вы умеете говорить без поручений.

Это было почти попадание.

Валерия отвернулась к монитору, чтобы закрыть разговор. У неё на экране висело письмо Климова, уже приславшего правки с опозданием на восемь минут, и эти восемь минут вдруг показались спасительно простыми по сравнению с мужским взглядом, который в упор рассматривал не её возраст, не резюме, не временный статус, а что-то живое, упрямое и слишком личное.

— Климов прислал заключение, — сказала она. — С опозданием. И, судя по первому абзацу, надеется, что вы не дочитаете до второго.

— Почему?

— Потому что во втором он признаёт риск.

Руднев взял лист, который она протянула.

— Вы уже прочитали?

— Да.

— Когда успели?

— Пока вы меня спрашивали, неприятно ли быть временной.

Он снова усмехнулся. Но на этот раз в усмешке было меньше раздражения.

— Вы невозможная женщина, Валерия Михайловна.

— Это не помешало мне найти договор.

— Это пока единственная причина, по которой я терплю вашу невозможность.

— Хорошо, что причина документально подтверждена.

Он ушёл в кабинет, но дверь оставил приоткрытой.

К восьми вечера в приёмной пахло доставленной едой, горячим картоном, остывшим кофе и первым днём, который удалось пережить. Марина ела лапшу из контейнера с выражением тихого счастья. Ксения, давно закончившая свои HR-дела, почему-то всё ещё сидела рядом и помогала Валерии вносить данные в таблицу кандидатов на постоянную должность помощника, хотя по логике должна была мечтать поскорее уйти домой. Алина носила распечатки, преисполненная важности, как человек, посвящённый в тайный орден.

— Валерия Михайловна, — сказала Марина, осторожно ковыряя вилкой овощи, — а вы правда думаете, что останетесь только на месяц?

Вопрос был задан слишком невинно.

Валерия не подняла головы.

— А что?

— Просто… вы за день сделали больше, чем мы тут за последнюю неделю.

— Это не значит, что я нужна навсегда. Это значит, что неделя была тяжёлая.

— Нет, правда, — вмешалась Ксения. — Вы как-то… ну… не боитесь.

— Кого?

Ксения глазами указала на дверь кабинета.

Валерия посмотрела туда. За приоткрытой дверью был виден край стола Руднева, его рука с часами, свет монитора, часть окна, за которым город окончательно ушёл в вечер. Мужчина в кабинете говорил по телефону, негромко, но по интонации было ясно: кому-то на другом конце провода сейчас объясняют устройство мира в неприятных выражениях.

— Боюсь, — сказала Валерия.

Марина и Ксения одновременно посмотрели на неё с удивлением.

— Просто не считаю его тон достаточной причиной делать ошибки.

Ксения медленно улыбнулась.

— Надо записать.

— Запишите лучше телефон Воронцова в быстрый доступ. Он завтра понадобится.

В девять десять Валерия наконец выключила компьютер. Первый рабочий день официально закончился два часа назад, фактически — ещё не думал заканчиваться, но она решила, что если не уйдёт сейчас, то врастёт в этот стол и завтра станет частью офисной мебели. Она собрала сумку, проверила список задач на утро, оставила Марине короткую памятку на случай ранних звонков и надела жакет.

Дверь кабинета Руднева открылась.

— Уходите? — спросил он.

В голосе не было ни упрёка, ни разрешения. Просто констатация. Но всё равно прозвучало так, будто её уход — тоже часть его расписания.

— Да.

— Завтра в восемь тридцать.

— В договоре указан рабочий день с девяти.

— У меня в восемь сорок созвон с подрядчиками.

— Тогда в восемь тридцать вы будете на созвоне без помощника.

Марина застыла с контейнером в руках.

Ксения перестала печатать.

Руднев очень медленно положил ладонь на дверной косяк.

— Валерия Михайловна.

— Артём Владиславович.

— Я не люблю повторять.

— Я тоже. Поэтому напомню один раз: ненормированный график не означает, что рабочий день начинается до его начала просто потому, что вы привыкли раньше злиться.

Секунду казалось, что воздух в приёмной станет физически плотным.

Руднев смотрел на неё. Уже без деловой маски. Раздражённо. Внимательно. Почти зло. И Валерия вдруг поняла: он не привык к этому. Не к отказам вообще — ему, конечно, отказывали, иногда, редко, осторожно, с оговорками и извинениями. Он не привык к отказам без страха. К спокойному «нет», после которого женщина не начинает тут же смягчать удар улыбкой, оправданием, обещанием компенсировать. Он ждал, что она добавит: «Но если очень нужно, я, конечно, приеду». Она не добавила.

— Вы же понимаете, — сказал он тихо, — что пока у вас испытательный срок.

— Понимаю.

— И должность временная.

— Помню.

— Тогда почему вы говорите так, будто я не могу передумать?

Валерия поправила сумку на плече.

— Потому что если вы передумаете из-за того, что сотрудник не хочет бесплатно начинать рабочий день на полчаса раньше, проблема будет не в сотруднике.

Марина закрыла глаза.

Ксения посмотрела в стол.

Руднев молчал.

Валерия уже почти пожалела, что сказала это вслух. Не потому, что считала себя неправой. А потому, что усталость делала её слишком прямой, а первый день — слишком важным. Ей нельзя было потерять эту работу. Нельзя. У неё не было финансовой подушки, богатого родственника, запасного мужа, доброй феи с предложением в маркетинговый отдел. Была только она сама, её опыт и этот мужчина, который сейчас мог одним словом превратить её маленькую победу в очередное «мы вам перезвоним».

Но именно поэтому она не отвела глаз.

Если начинать новую жизнь с прежнего страха, это будет не новая жизнь, а просто другой офис.

Руднев наконец сказал:

— В девять.

Она кивнула.

— Спасибо.

— Но материалы к созвону должны лежать у меня на столе в восемь сорок.

— Они уже отправлены вам на почту. В теме письма: «Подрядчики. Утренний созвон. Кратко, чтобы не злиться раньше времени».

Ксения издала странный звук и тут же закашлялась.

Руднев несколько секунд смотрел на Валерию так, будто пытался решить, уволить её, повысить или вызвать врача для себя. Потом в его глазах мелькнуло то самое раздражённое, почти неохотное веселье.

— До завтра, Валерия Михайловна.

— До завтра, Артём Владиславович.

Она вышла из приёмной с прямой спиной, хотя в лифте спина почти сразу попросила пощады. Двери закрылись, отрезая от неё стеклянный этаж, дорогой свет, Маринино восхищённое лицо, Ксенино любопытство и Руднева, оставшегося в дверях своего кабинета с видом человека, чью жизнь сегодня не столько упорядочили, сколько незаконно вторглись на его территорию и начали переставлять мебель.

В лифтовом зеркале Валерия снова увидела себя.

Та же женщина, что утром. Сорок четыре года. Бордовый жакет. Усталые глаза. Помада стерлась. Волосы чуть выбились из укладки. На шее проступила тонкая красная полоска от шарфа. Ничего победительного, если смотреть поверхностно. Скорее женщина, пережившая длинный рабочий день и теперь думающая, успеет ли купить кефир в магазине у дома.

Но внутри что-то изменилось.

Утром она вошла в этот бизнес-центр как соискательница, которую можно взять временно, потому что другие варианты закончились. Вечером уходила как человек, без которого завтра в восемь сорок у Руднева всё равно будут материалы на столе. Это была маленькая разница. Почти незаметная для большого мира. Но для Валерии она значила больше, чем хотелось бы признавать.

На первом этаже охранник равнодушно забрал её временный пропуск и выдал гостевой талон на выход.

— Завтра постоянный получите, — сказал он, даже не посмотрев.

— Посмотрим, — ответила Валерия.

На улице было темно и мокро. Город шумел, пах бензином, весенней грязью и дорогими ресторанами на первых этажах деловых зданий. Валерия застегнула пальто, достала телефон и увидела два пропущенных от Игоря.

И одно сообщение.

Лера, нам надо нормально поговорить. Не веди себя как обиженная девочка.

Она смотрела на экран несколько секунд. Потом заблокировала телефон и убрала его в сумку.

Не сегодня.

Сегодня она уже достаточно разговаривала с мужчинами, уверенными, что их тон автоматически становится законом.

Валерия пошла к метро, чувствуя боль в ногах, пустоту в желудке и странную, осторожную силу. Где-то наверху, за стеклянными стенами тридцать второго этажа, остался кабинет с видом на чужую жизнь. Кабинет мужчины, который считал её временной, слишком прямой, неудобной, неподходящей и невозможной.

Может быть, он был прав.

Может быть, она действительно была невозможной.

Просто раньше это почему-то называли недостатком.

Глава 3. Женщина с просроченным резюме

Утро второго рабочего дня началось с того, что постоянный пропуск Валерии не был готов.

В этом не было ничего удивительного. В больших компаниях пропуск часто становился первым документальным доказательством того, что человек вроде бы уже существует, но система пока не решила, на каких правах. Охранник на стойке долго искал её фамилию в списке, хмурился в монитор, звонил куда-то на тридцать второй этаж, слушал короткие ответы, потом снова смотрел в монитор с лицом врача, которому принесли анализы без подписи. За спиной Валерии образовалась очередь из молодых мужчин с ноутбуками, девушки в бежевом пальто и курьера с термосумкой. Мужчины переглядывались, девушка проверяла помаду в отражении телефона, курьер тяжело дышал и пах утренней пиццей, что в половине девятого казалось личным вызовом всем законам организма.

— У вас пока гостевой статус, — наконец сообщил охранник, будто вынес приговор.

— Мне вчера сказали, что сегодня будет постоянный.

— Служба безопасности не подтвердила.

— А служба безопасности знает, что я уже работаю?

Охранник поднял на неё глаза. Взгляд был пустой, служебный, привычный к людям, которым кажется, что их частный дискомфорт имеет значение для турникетов.

— Я могу выдать временный.

Валерия посмотрела на белую пластиковую карточку, которую он положил перед ней. На ней снова было напечатано: ГОСТЬ.

Смешно.

Вчера это слово ещё резало. Сегодня оно уже начинало раздражать. Она пришла вовремя, хотя Рудневу вчера пришлось официально отступить от идеи вызвать её к половине девятого. Более того, она пришла за двадцать минут до начала рабочего дня, потому что не была настолько глупа, чтобы путать защиту собственных границ с профессиональным саботажем. Материалы к утреннему созвону действительно лежали у Руднева в почте с вечера, но приёмная требовала раннего включения: проверить, кто уже звонил, кто передумал, кто проснулся с новой проблемой и кто решил, что проблема станет убедительнее, если отправить её сразу в трёх письмах с пометкой «СРОЧНО».

Но система, равнодушная и прозрачная, снова называла её гостем.

— Выдавайте, — сказала Валерия.

Охранник протянул карточку.

Она взяла её, приложила к турникету и прошла в холл, стараясь не слышать за спиной тихого смешка девушки в бежевом пальто. Может быть, девушка смеялась не над ней. Может быть, ей просто прислали забавное сообщение. Может быть, у неё вообще была прекрасная жизнь, где сорокачетырёхлетняя женщина с гостевым пропуском не являлась объектом наблюдения. Но Валерия за последний год слишком хорошо изучила этот вид смеха — короткий, невесомый, ничем не доказуемый, зато липнущий к коже.

Лифт поднял её на тридцать второй этаж вместе с тремя сотрудниками коммерческого отдела. Двое были моложе неё лет на пятнадцать, третий — примерно ровесник, но из тех мужчин, которые считают, что седина делает их солидными, а женщину — уставшей. Они вошли, продолжая обсуждать какую-то сделку, и сначала почти не заметили Валерию. Потом один из молодых, высокий, в слишком узком пиджаке, бросил взгляд на её временный пропуск и сказал другому вполголоса, но достаточно громко, чтобы она услышала:

— Это новая в приёмную к РАВ?

— Вроде да, — ответил второй. — Кризисный вариант.

Ровесник усмехнулся.

— Зато опытная. Такие раньше в советских НИИ весь отдел держали.

Они засмеялись. Не громко. Не так, чтобы можно было обернуться и сказать: «Повторите». Именно так, как смеются люди, уверенные в безнаказанности полутона.

Валерия смотрела на цифры этажей.

Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий.

Вчерашняя маленькая сила, с которой она вышла из бизнес-центра, никуда не исчезла, но утром оказалась покрыта тонкой коркой бытового унижения. Она знала: если сейчас ответит резко, станет «сложной тёткой». Если промолчит, они решат, что попали. Если улыбнётся, сама себе будет неприятна. Жизнь после сорока научила её не только отвечать, но и выбирать, на какую мелочь тратить патроны. В лифте, с тремя коммерсантами и временным пропуском на груди, ей показалось, что патронов сегодня может понадобиться много.

На тридцать втором они вышли вместе. Мужчины направились к стеклянному коридору, а Валерия — к приёмной. Уже почти у дверей ровесник, тот самый любитель НИИ, обогнал её и с нарочитой любезностью придержал дверь.

— Проходите, Валерия Михайловна, — сказал он, растягивая отчество так, будто оно было музейным экспонатом. — Нам теперь к вам на поклон ходить.

Она остановилась на секунду.

Молодые за его спиной снова заулыбались.

Валерия посмотрела на него спокойно. Мужчина был ухоженный, с лёгким животом под дорогой рубашкой, гладким подбородком и глазами человека, который в жизни чаще шутил вниз, чем вверх. На бейдже значилось: Семёнов Павел Игоревич. Коммерческий департамент.

— Не на поклон, Павел Игоревич, — сказала она. — По записи.

Улыбки у молодых слегка сместились.

— Строго у нас теперь? — хмыкнул Семёнов.

— У вас — не знаю. У Артёма Владиславовича — да.

Она прошла мимо него в приёмную и услышала, как за спиной кто-то из молодых тихо присвистнул. Не восторженно даже. Скорее с тем удивлением, которое появляется у людей, случайно наступивших не на половик, а на живую кошку.

В приёмной Марина уже была на месте и выглядела заметно бодрее, чем вчера. На столе стояли две чашки кофе, аккуратно разложенные папки и маленькая вазочка с конфетами, появление которой Валерия восприняла как первый признак восстановления цивилизации. Алина, стажёрка, сидела у бокового стола и с важным лицом подписывала цветные стикеры для внутренних папок. Ксении из HR видно не было, зато на диване расположилась девушка в кремовом брючном костюме, с гладким хвостом, дорогими туфлями и лицом, на котором профессиональная приветливость была нанесена так же ровно, как тональный крем.

Валерия узнала тип сразу. Не человека — тип. В каждой крупной компании такие девушки появлялись возле кабинетов власти, как декоративные, но прекрасно обученные хищники. Они улыбались мягко, говорили негромко, знали, как поставить чашку перед мужчиной, чтобы рукав приоткрыл запястье, и умели произносить слово «Артём Владиславович» так, будто оно принадлежало к их личному языку. Впрочем, осуждать их Валерия не собиралась. Каждая эпоха выживала как могла. Просто в отличие от мужчин, любивших рассуждать о женской конкуренции, она давно поняла: женщины чаще всего не рождаются соперницами. Их расставляют по разным клеткам и потом с интересом смотрят, кто кого укусит.

— Доброе утро, — сказала Марина с облегчением. — Я уже думала, вас на проходной задержали.

— Меня там почти признали иностранным агентом.

Алина прыснула.

Девушка на диване подняла глаза. Взгляд скользнул по Валерии, как утром у ресепшен: быстро, точно, с остановкой на возрасте, жакете, гостевом пропуске. Только в этом взгляде было больше воспитания и меньше наивности.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы Валерия Михайловна?

— Да.

— Я Олеся. Из департамента сопровождения сделок. У меня встреча с Артёмом Владиславовичем в девять пятнадцать.

Валерия повесила пальто.

— В девять пятнадцать у Артёма Владиславовича созвон с подрядчиками.

— Да? — Олеся красиво удивилась. — Странно. Мне Ольга на прошлой неделе подтвердила.

Ольга, отсутствующая и свободная, продолжала жить в приёмной как призрак, виновный во всех пересечениях календаря.

— Ольга больше не ведёт расписание Артёма Владиславовича, — сказала Валерия, садясь за стол. — Покажите подтверждение.

Олеся протянула телефон. Валерия посмотрела на письмо. Действительно, Ольга подтверждала. Правда, письмо было старым, без финальной перепроверки, а встреча значилась как «по возможности».

— Встреча не подтверждена окончательно, — сказала Валерия. — Я могу предложить вам слот в одиннадцать сорок или завтра в десять двадцать.

Олеся улыбнулась чуть шире.

— Мне нужно буквально пять минут. Я думаю, Артём Владиславович не будет против.

— Когда узнаю его мнение, скажу.

— Я могу сама спросить.

— Нет.

Марина возле своего стола старательно смотрела в монитор.

Олеся перестала улыбаться только глазами. Рот ещё держал форму любезности, но взгляд стал холоднее.

— Простите, а вы давно работаете с Артёмом Владиславовичем?

Вот оно. Первый мягкий укол дня. Не «кто вы такая», конечно. Слишком грубо. А вот это — «давно ли вы здесь, чтобы мне отказывать?» — вполне по-офисному, вполне прилично, с запахом дорогой пудры.

— Достаточно, чтобы понимать разницу между подтверждённой встречей и желанием пройти без очереди.

Алина уронила стикер.

Олеся несколько секунд смотрела на Валерию. Потом заблокировала телефон и поднялась.

— Одиннадцать сорок подойдёт.

— Я пришлю подтверждение.

— Благодарю.

Она вышла из приёмной так ровно, что даже дверная ручка, казалось, не посмела скрипнуть.

Марина тихо сказала:

— Она обычно проходит.

— Сегодня получит новый опыт.

— Вы скоро всем обеспечите новый опыт.

— Это называется адаптация к изменениям.

В девять без трёх минут дверь кабинета Руднева открылась. Он появился так же, как вчера: внезапно, без приветственного буфера, уже в рабочем состоянии, с телефоном в одной руке и планшетом в другой. Тёмный костюм, белая рубашка, отсутствие галстука, лицо человека, который, кажется, проснулся недовольным ещё до того, как мир успел что-то испортить.

— Материалы по подрядчикам? — спросил он.

— В почте со вчерашнего вечера, распечатка на столе, краткая выжимка на первой странице, спорные пункты отмечены красным, вопросы для созвона — синим.

Он остановился.

Очевидно, ожидал, что она начнёт искать.

— Доброе утро, Артём Владиславович, — добавила Валерия.

Руднев посмотрел на неё.

— Доброе. Почему Олеся уже написала мне, что её не пустили в мой кабинет?

— Потому что я её не пустила в ваш кабинет.

— Причина?

— У вас созвон в девять. Её встреча не была подтверждена окончательно. Она получила два альтернативных слота и выбрала одиннадцать сорок.

— Она написала, что вы были резки.

— Она ошиблась. Я была кратка.

На лице Руднева дрогнуло что-то едва заметное. Он перевёл взгляд на Марину. Марина немедленно занялась чашкой, будто никогда в жизни не видела более интересного предмета.

— Олеся ведёт важный блок.

— Тогда ей особенно полезно приходить по подтверждённому времени.

— Вы решили перевоспитать департамент сопровождения сделок?

— Нет. Только вашу приёмную.

— Амбициозно.

— Временно.

Он усмехнулся. Слово, которое вчера было между ними почти болезненным, сегодня прозвучало как маленький внутренний пароль. Валерия заметила это и тут же разозлилась на себя за то, что заметила.

— В девять двадцать пять напомните мне про Петрова, — сказал Руднев. — В девять сорок соедините с Климовым. И найдите, где завис договор аренды по «Лайтхаусу». Мне сказали, что он у коммерсантов.

— Уже ищу.

— Я ещё не дал поручение.

— Вы вчера внесли «Лайтхаус» в список рисков на утро. Коммерческий департамент подтвердил получение договора, но не подтвердил передачу юристам. Семёнов заходил десять минут назад, видимо, по этому поводу, но решил начать с комментариев о советских НИИ.

Руднев медленно поднял глаза от планшета.

— О чём?

— Неважно. Договор запрошен.

— Семёнов комментировал вас?

— Скорее историческую роль женщин с опытом в документообороте.

Марина закрыла лицо ладонью.

Руднев смотрел на Валерию очень внимательно.

— Мне вмешаться?

Она не сразу поняла, что он говорит серьёзно.

Вопрос был короткий, сухой, почти деловой. Но в нём не было снисхождения. Не было даже особой заботы. Скорее он спрашивал как руководитель, обнаруживший, что на его территории кто-то решил развлекаться за счёт человека, который вчера доказал свою полезность. И это почему-то задело Валерию сильнее, чем если бы он попытался её защитить красивым мужским жестом.

— Нет, — сказала она. — Я не настолько хрупкая.

— Я не спрашивал, хрупкая ли вы. Я спросил, надо ли вмешаться.

— Не надо.

— Уверены?

— Если понадобится, я скажу.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил он и ушёл в кабинет.

Дверь закрылась.

Марина выдохнула:

— Он бы реально вмешался.

— Зачем?

— Ну… потому что Семёнов иногда позволяет себе.

— Значит, однажды ему позволили.

Марина хотела что-то сказать, но не успела: зазвонил телефон, пришло сразу два письма, Алина протянула распечатку с вопросом, а из коридора показался сам Семёнов, уже не такой весёлый, как в лифте. Видимо, запрос договора дошёл до коммерческого отдела быстрее, чем ему хотелось.

— Валерия Михайловна, — произнёс он тем же школьно-вежливым тоном, заходя в приёмную. — Вы договор по «Лайтхаусу» ищете?

— Уже нашла место, где он должен быть.

— Он у нас на доработке.

— С какого числа?

— Ну… мы смотрим.

— Павел Игоревич, договор поступил к вам четыре рабочих дня назад. Юристы ждут его со вчерашнего утра. Руднев внёс объект в утренние риски. Что именно вы смотрите четыре дня?

Семёнов усмехнулся.

— Валерия Михайловна, вы же только пришли. Не всё так просто.

Она посмотрела на него.

Эта фраза была универсальным офисным щитом посредственности. «Вы же только пришли». «Вы не знаете контекста». «У нас так принято». «Это сложившийся процесс». «Не всё так просто». За такими фразами годами жили задержки, ошибки, маленькие власти, привычка к безответственности и право мужчин вроде Семёнова снисходительно смотреть на женщин, если те задавали неудобные вопросы.

— Поэтому я и уточняю, — сказала Валерия. — Объясните сложность.

Он кашлянул.

— Там нужно согласование по ставке.

— У кого?

— У Ланского.

Фамилия снова прошла по комнате лёгкой тенью. Валерия отметила это. Марина опустила глаза. Алина перестала шуршать бумагой.

— Запрос Ланскому отправлен?

— Мы планировали.

— Когда?

— Сегодня.

— До какого времени?

— Послушайте, — Семёнов чуть наклонился к её столу, сохраняя улыбку, но голос стал ниже. — Я понимаю, вы хотите показать себя в первый день. Точнее, во второй. Но не надо устраивать бурю из-за рабочего момента. Мы все здесь давно работаем.

Валерия сняла очки. Очень медленно положила их на стол.

— Павел Игоревич, договор по объекту, который генеральный директор внёс в риски, четыре дня лежит у вас без запроса согласования. Вы называете это рабочим моментом. Я называю это причиной, по которой в одиннадцать часов Артём Владиславович спросит с вас лично. Хотите, я передам, что вы все здесь давно работаете?

Семёнов перестал улыбаться.

— Не надо драматизировать.

— Тогда пришлите договор, статус согласования и причину задержки письменно. До десяти пятнадцати.

— Вы мне сроки ставите?

— Нет. Сроки ставит ситуация. Я просто экономлю вам неприятный разговор.

Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел не возраст, а препятствие.

— Хорошо, — сказал он. — Пришлю.

— Благодарю.

Он вышел.

Алина смотрела на Валерию с почти детским восторгом.

— Вы его сделали.

— Нет, — сказала Валерия, надевая очки. — Я попросила прислать договор.

— Но как попросили!

— Алина, запомните. В офисе половина власти держится на том, что люди боятся уточнить срок и ответственного. Уточняйте — и магия исчезает.

Марина тихо сказала:

— Надо это тоже записать.

Но если утро начиналось с небольших побед, то к обеду офис решил напомнить Валерии, что победы в чужой системе редко остаются без наблюдателей.

Сначала она услышала своё имя в кухонной зоне.

Вернее, не имя — отчество.

— Валерия Михайловна, — сказала какая-то девушка за перегородкой, растягивая слова с той же интонацией, что и Семёнов утром. — Так смешно. Как учительница.

— Зато Руднев вчера её до девяти держал, — ответила другая. — Может, ему нравится винтаж.

— Ой, перестань. Ему? Он же с Вересовой.

— Ну мало ли. Кризис среднего возраста у мужчин бывает странный.

— Кризис среднего возраста — это спорткар и молодая любовница, а не тётя с папками.

Они засмеялись.

Валерия стояла перед кофемашиной, держа чашку. Машина громко молола зёрна, давая девушкам иллюзию, что их не слышно. Или они знали, что слышно, и это было частью удовольствия. Она не видела их лиц — перегородка закрывала столик у окна, — но по голосам определила: одна, кажется, из юридического, вторая из HR или сопровождения. Молодые, быстрые, уверенные в собственной отсрочке от времени. Они говорили так, как в двадцать пять говорят почти все, кому ещё кажется, что сорок четыре — это другой биологический вид, а не адрес, куда поезд уже идёт без остановок.

Кофе тонкой струёй лился в чашку.

Валерия смотрела на него и вдруг чувствовала не злость, а усталость. Глухую, старую, неприлично тяжёлую. Она могла бы выйти к ним. Могла бы сказать что-нибудь точное. Могла бы заставить их покраснеть. Но зачем? Они всё равно не поймут. Не сейчас. Сейчас у них гладкая кожа, чужие мужчины кажутся вечными, резюме свежими, а жизнь — пространством, где каждая следующая версия себя будет только лучше предыдущей. Им ещё не объясняли на собеседованиях, что опыт — это слишком дорого, а возраст — слишком заметно. Их ещё не бросали ради соседки так буднично, словно заменили старую бытовую технику. Их ещё не называли «сложными» за то, что они хотят равного разговора.

Кофемашина пискнула.

Валерия взяла чашку.

И только тогда одна из девушек произнесла:

— А резюме у неё, говорят, вообще с дырой. Год без работы. Кто её взял-то?

Валерия вышла из-за перегородки.

За столиком сидели две сотрудницы. Одну она видела утром возле переговорной, вторую не знала. Обе замерли. У первой в руке был йогурт, у второй — телефон. Лица у них изменились почти синхронно: сначала испуг, потом попытка сделать вид, что ничего не произошло, потом раздражение от того, что их застали не в лучшем виде.

Валерия подошла к раковине, взяла салфетку, аккуратно вытерла случайную каплю кофе с блюдца и сказала:

— Дыра в резюме, девушки, это когда человек год не работал. Дыра в воспитании — когда он обсуждает это за спиной в двух метрах. Первое можно объяснить. Второе обычно видно без резюме.

Она не стала ждать ответа.

Просто ушла.

За спиной было тихо.

Когда Валерия вернулась в приёмную, Марина сразу посмотрела на неё и всё поняла. Возможно, по лицу. Возможно, по тому, как Валерия поставила чашку на стол: слишком аккуратно, почти беззвучно, как ставят вещи люди, которые очень хотят не разбить что-нибудь живое.

— Всё нормально? — спросила Марина.

— Да.

— Точно?

— Марина, если каждая офисная сплетня будет считаться чрезвычайной ситуацией, нам придётся открывать штаб.

Марина не улыбнулась.

— Они просто… ну… здесь так бывает. Особенно когда кто-то новый рядом с Рудневым.

— Я не рядом с Рудневым. Я у его календаря.

— Для некоторых разница неочевидна.

Валерия сделала глоток кофе. Он был горький и слишком горячий, но именно это сейчас и требовалось.

К двум часам она уже почти забыла кухонную сцену. Не потому, что стало всё равно, а потому, что работа не оставляла ей роскоши долго пережёвывать чужую мелочность. Семёнов прислал договор по «Лайтхаусу» в десять двадцать семь, с опозданием на двенадцать минут, но прислал. Ланский неожиданно подтвердил согласование одним сухим письмом. Руднев провёл два созвона, один короткий личный звонок, после которого вышел из кабинета с таким лицом, что никто не рискнул спросить, был ли это разговор с Кристиной Андреевной, и одну встречу с Петровым, закончившуюся фразой: «Я не хочу видеть эту таблицу, пока она не перестанет притворяться финансовой моделью».

Валерия протоколировала, сортировала, отвечала, переносила, фильтровала и постепенно чувствовала, как второй день работы перестаёт быть боевым крещением и превращается в обычную осаду. Осада была ей понятна. В осаде главное — не героизм, а распределение сил. Не погибнуть красиво в первой атаке, а дожить до вечера с работающей почтой, списком задач и минимальным количеством разрушенных мостов.

В половине третьего в приёмную вошла Ксения.

Сегодня она выглядела не как растерянная HR-девушка вчерашнего дня, а как официальное лицо системы: строгий светлый костюм, планшет, гладкая причёска, улыбка, в которой доброжелательность была смешана с должностной осторожностью.

— Валерия Михайловна, можно вас на минуту?

Валерия подняла глаза.

— Если именно на минуту.

— Постараюсь.

Они отошли к маленькой переговорной возле приёмной. Стеклянные стены, матовая полоса посередине, стол на четыре человека, графин с водой, которым, судя по уровню, никто никогда не пользовался. Ксения закрыла дверь и села напротив с видом человека, которому поручили неприятное, но он хочет выполнить это максимально корректно.

— Как у вас проходит адаптация? — спросила она.

Валерия посмотрела на неё.

— Вы действительно хотите это знать или заполняете чек-лист?

Ксения чуть смутилась.

— И то, и другое.

— Тогда напишите: адаптация проходит в условиях частичной управляемости хаоса.

— Это вряд ли подойдёт для формы.

— Зато честно.

Ксения улыбнулась, но быстро вернула официальное выражение.

— Валерия Михайловна, я хотела уточнить несколько моментов. Позиция, как вы понимаете, временная. Мы продолжаем поиск постоянного личного помощника Артёма Владиславовича. Ваш выход очень помог закрыть острый период, и все это ценят.

«Все это ценят» обычно означало, что сейчас скажут что-то, что ценностью не пахнет.

— Но? — спросила Валерия.

— Но я бы хотела, чтобы у нас с вами не возникло недопонимания по ожиданиям. У Артёма Владиславовича сложный график, высокие требования, и не каждый человек готов в долгую работать в таком темпе. Особенно если ранее профессиональный фокус был другой.

— «Другой» — это маркетинг?

— В том числе. И… административная работа на таком уровне тоже требует определённой гибкости.

Валерия почти физически почувствовала, как слово снова ложится на стол между ними. Гибкость. Мягкое, удобное, резиновое слово, которым женщины чаще всего должны были обозначать способность проглатывать лишнее.

— Ксения, скажите прямо.

HR-девушка вздохнула.

— Не стоит слишком обживаться.

Фраза была произнесена негромко, почти бережно. От этого она не стала лучше.

Валерия откинулась на спинку кресла.

— Интересная формулировка.

— Поймите меня правильно. Я не хочу вас задеть. Просто у нас уже были случаи, когда временные сотрудники воспринимали выход в приёмную генерального директора как шаг к постоянной роли, а потом болезненно реагировали, когда находился основной кандидат. Я считаю честным проговорить это заранее.

— Вы считаете честным сообщить мне на второй день работы, что я не должна перепутать рабочее место с правом на него?

Ксения покраснела.

— Не совсем так.

— Именно так. Просто вы сказали вежливее.

— Валерия Михайловна, я на вашей стороне.

— У меня пока нет сторон. У меня есть задачи, договор, испытательный срок и рабочий стол, за который я села не потому, что мечтала о чужом кабинете, а потому что ваша компания не справлялась без помощника.

Ксения опустила взгляд в планшет.

— Я понимаю.

— Нет. Пока не понимаете. Но однажды, возможно, поймёте. Особенно если лет через пятнадцать какая-нибудь молодая HR-специалистка скажет вам не слишком обживаться там, где вы уже успели за сутки вытащить половину процессов из болота.

Слова вышли жёстче, чем Валерия собиралась. Ксения подняла глаза, и в них вдруг мелькнуло не раздражение, а что-то похожее на боль. Не личную, нет. Скорее стыд. Тот редкий стыд человека, который неожиданно услышал собственную фразу со стороны.

— Простите, — сказала Ксения тихо. — Я правда не хотела так.

Валерия посмотрела на неё и устало потерла переносицу.

Можно было добить. Легко. Сказать, что намерения не отменяют смысла. Что офисная вежливость часто бывает формой насилия. Что женщины слишком часто передают друг другу чужие правила, даже не замечая, как становятся их служительницами. Но Ксения была молода, не глупа и, кажется, впервые за день не играла роль. А Валерия слишком устала от войны на каждом квадратном метре.

— Я знаю, — сказала она мягче. — Просто не надо говорить взрослой женщине, чтобы она не обживалась. Мы и так половину жизни проводим, доказывая, что имеем право занимать место.

Ксения кивнула.

— Я учту.

— Спасибо.

— И… постоянный пропуск будет сегодня. Я ускорю.

— Это будет очень символично.

Ксения улыбнулась — уже по-настоящему.

Когда Валерия вернулась в приёмную, на её столе мигал мобильный телефон.

Не рабочий. Личный.

Экран светился именем: Игорь.

Она остановилась.

Два пропущенных вчера. Один утром, когда она была в лифте. Теперь снова. Игорь обладал удивительной способностью появляться именно тогда, когда Валерия начинала собирать себя обратно. Он будто чувствовал, когда она вставала на ноги, и приходил напомнить: у тебя есть прошлое, Лера, не делай вид, что можешь просто уйти.

Телефон продолжал вибрировать.

Марина деликатно отвернулась.

Алина ушла к принтеру, хотя принтер ничего не печатал.

Валерия взяла трубку и вышла в коридор возле запасной лестницы. Там было тихо, пахло краской, вентиляцией и чужими перекурами, хотя курить в здании запрещалось. Она закрыла за собой дверь и ответила:

— Да.

— Наконец-то, — сказал Игорь. — Ты что, специально не берёшь?

Голос бывшего мужа был таким знакомым, что у Валерии на секунду заболело не сердце даже, а тело. Этот голос жил в её кухне, в спальне, в машине, в выходных, в привычке покупать его любимый сыр, хотя самой он ей не нравился. Этот голос когда-то говорил: «Лер, ты у меня умница», а потом всё чаще: «Лер, не начинай», «Лер, ты опять драматизируешь», «Лер, с тобой невозможно спокойно», «Лер, ну кому ты что доказываешь?» И наконец: «Так получилось. Я не хотел тебя ранить».

Как будто измена была погодой.

— Я работаю, — сказала она.

— Где?

— Игорь, что тебе нужно?

— Нормально поговорить. Я вчера написал.

— Я видела.

— И?

— Не ответила. Это тоже форма ответа.

Он раздражённо выдохнул.

— Слушай, давай без твоих этих новых интонаций. Нам нужно подписать документы по квартире. Я договорился с юристом на завтра, в одиннадцать.

Валерия посмотрела на серую стену перед собой.

— Завтра в одиннадцать я работаю.

— Лера, ну ты же понимаешь, что это важно.

— Понимаю. Поэтому предлагала согласовать время заранее.

— Я не могу подстраиваться под твой новый офис.

— А я не могу исчезать с работы, потому что ты договорился с юристом, не спросив меня.

Пауза.

Она знала эту паузу. Сейчас он сменит тон. Сначала будет усталость. Потом снисхождение. Потом обвинение.

— Ты стала какая-то… — начал он.

— Какая?

— Колючая. Неприятная. Я с тобой нормально разговариваю.

— Нет. Ты сообщаешь мне решение и ждёшь, что я подстроюсь.

— Потому что вопрос общий!

— Общий вопрос решают двое.

— Лера, хватит. Нам обоим надо жить дальше. Я хочу закрыть эту историю без скандалов. Ты же взрослая женщина.

Вот. Взрослая женщина. В устах Игоря это всегда означало: уступи, не устраивай неудобств, прими реальность, где тебе оставили меньше, чем обещали, и назови это зрелостью.

— Именно поэтому я не поеду завтра в одиннадцать к юристу, о котором узнала постфактум.

— Ты специально тянешь?

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что ты продолжаешь вести себя так, будто моё время принадлежит тебе.

Он тихо рассмеялся.

Не весело. Раздражённо.

— Ого. Сильно. Это тебя на новой работе так научили разговаривать?

Валерия закрыла глаза.

— На новой работе мне платят за время. Ты этим никогда не занимался.

— Не начинай про деньги.

— Почему? Они внезапно стали неприличной темой?

— Потому что ты прекрасно знаешь, что я не бросал тебя на улице. Я оставил тебе…

— Что ты оставил мне, Игорь? Половину мебели, кредитку с долгом и год ощущения, что я должна быть благодарна за то, что ты не выгнал меня из моей же жизни быстрее?

— Опять драматизируешь.

Слово ударило точно.

Не сильно — привычно. Как старый синяк, который вроде бы прошёл, но стоит нажать, и боль вспоминает форму пальцев.

Валерия открыла глаза.

— Я не приеду завтра в одиннадцать.

— Тогда когда?

— Отправь мне контакты юриста. Я сама согласую время.

— Я уже всё согласовал.

— Согласуй заново.

— Лера, ты понимаешь, что я могу решить вопрос через суд?

— Решай.

Он замолчал. Вот этого он не ожидал. Прежняя Валерия начинала объяснять, просить, предлагать компромисс, искать способ не довести до войны. Новая — или, скорее, старая, которую он слишком долго не видел, — просто сказала: решай.

— Ты пожалеешь, — произнёс он тихо.

Она даже не удивилась.

— Возможно. Но не сегодня.

И сбросила.

Несколько секунд Валерия стояла в коридоре с телефоном в руке. На экране отразилось её лицо: бледное, жёсткое, с напряжённой складкой между бровями. Рука дрожала. Неприятно, предательски, мелко. Она зажала телефон сильнее, но дрожь только перешла в пальцы.

Глупо.

Всего лишь разговор. Всего лишь бывший муж. Всего лишь человек, с которым она прожила десять лет и который всё ещё знал, куда нажать, чтобы внутри у неё что-то сжалось до размера испуганной девочки. Она ведь была права. Она ответила правильно. Не сорвалась, не закричала, не согласилась. Значит, победила.

Почему же тогда хотелось сесть прямо на пол у запасной лестницы и минуту не быть взрослой?

Валерия глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Воздух был сухой, пах техническим помещением и металлом. Где-то за стеной гудела вентиляция. Её рабочий день продолжался. Руднев через двадцать минут должен был получить обновлённый список вопросов по «Лайтхаусу». Семёнов прислал письмо с формулировками, которые надо было перевести с коммерческого на человеческий. Ксения обещала пропуск. Марина ждала от неё решения по встрече Олеси. Мир, конечно, не собирался останавливаться только потому, что Игорь снова попытался залезть в её жизнь с грязными ботинками.

Она вернулась в приёмную.

И почти справилась.

Почти — потому что на пороге стола у неё из рук выскользнула папка.

Бумаги разлетелись по полу с сухим, противным шелестом. Ничего страшного. Обычная папка. Обычные листы. Алина сразу бросилась помогать, Марина поднялась, Ксения как раз выходила из лифта с карточкой постоянного пропуска и замерла, увидев Валерию.

— Не надо, — сказала Валерия слишком резко. — Я сама.

И сама же поняла, что голос подвёл.

Он стал тоньше. Не слабым даже, а натянутым до той звенящей грани, где любая помощь кажется угрозой, потому что если кто-то сейчас прикоснётся к тебе добрым словом, ты можешь рассыпаться окончательно.

Она присела, начала собирать бумаги. Листы путались. Один зацепился за каблук. На другом отпечаталась тонкая серая полоса с пола. Валерия видела перед собой только белизну бумаги и собственные пальцы, которые всё ещё дрожали.

— Валерия Михайловна… — тихо сказала Марина.

— Всё нормально.

— Но…

— Я сказала, всё нормально.

В этот момент дверь кабинета Руднева открылась.

Конечно.

Жизнь обладала подлым чувством драматургии.

Он вышел с телефоном в руке, явно собираясь что-то приказать, но остановился. Его взгляд быстро охватил картину: бумаги на полу, замершая Марина, испуганная Алина, Ксения с пропуском в руке, Валерия на корточках возле стола, слишком прямая даже в неудобной позе, слишком бледная, слишком сердитая для человека, у которого всего лишь упала папка.

— Что случилось? — спросил Руднев.

— Ничего, — сказала Валерия, не поднимая головы.

— Я спросил не у мебели.

Марина открыла рот и тут же закрыла.

Валерия подняла одну пачку листов, выровняла края.

— Папка упала.

— Папки не устраивают всем приёмным траурную минуту.

Она наконец посмотрела на него.

Ошибка.

Потому что Руднев увидел.

Она поняла это сразу. Увидел не слёзы — их не было. Не истерику — её тоже не было. Он увидел трещину. Ту самую, которую она всю жизнь училась зажимать так быстро, чтобы никто не успевал заметить. Мужчины вроде Игоря замечали такие трещины, чтобы давить. Мужчины вроде Руднева, по её мнению, должны были замечать их, чтобы отбраковывать. Слабое место, недостаточная устойчивость, эмоциональные риски, возрастные привычки, женская нестабильность — сколько угодно красивых управленческих слов можно было поставить рядом с женщиной, которая на второй день работы не сумела удержать папку.

Руднев посмотрел на Марину.

— Выйдите все.

— Артём Владиславович… — начала Ксения.

— Все.

Тон был негромкий. Спорить с ним не стали.

Марина быстро собрала часть бумаг и положила на стол. Алина почти побежала к выходу. Ксения молча оставила пропуск у края стола и вышла последней, осторожно закрыв дверь в коридор. В приёмной остались только Валерия, Руднев и рассыпанные листы, которые теперь выглядели ещё глупее.

Валерия поднялась. Спина отозвалась болью.

— Если вы собираетесь провести беседу о стрессоустойчивости, давайте позже. Сейчас у вас…

— У меня через семнадцать минут встреча, — сказал он. — Я знаю.

— Тогда я подготовлю…

— Сядьте.

— Не надо.

— Это не предложение.

Она посмотрела на него зло.

— Артём Владиславович, если вы думаете, что командный тон сейчас поможет…

— Сядьте, Валерия Михайловна.

И вдруг она села.

Не потому, что подчинилась. Просто ноги действительно были ватными, а спорить стоя с мужчиной, который занимал слишком много пространства, было утомительно. Она села на своё кресло и сцепила руки под столом, чтобы скрыть дрожь. Руднев не подошёл ближе. Не навис. Не стал изображать заботу. Он остался у двери своего кабинета, будто намеренно держал дистанцию, и это почему-то было правильнее всего.

— Личное? — спросил он.

— Вас не касается.

— Значит, личное.

— Гениальный вывод.

— Бывший муж?

Она резко подняла глаза.

— Марина сказала?

— Нет. Вы сказали.

— Я ничего не говорила.

— У вас лицо женщины, которая только что разговаривала не с начальником, не с банком и не с врачом. С человеком, который считает, что имеет право заходить без стука.

Валерия молчала.

В груди было горячо и пусто одновременно. Ей хотелось сказать что-нибудь ядовитое. Что он слишком много на себя берёт. Что его психологические наблюдения можно оформить отдельным документом и отправить Климову на согласование. Что не всякая женщина, у которой дрожат руки, нуждается в диагнозе от мужчины с кабинетом выше облаков. Но слова не складывались в остроумие. А это было хуже всего.

— Я работоспособна, — сказала она наконец.

— Я не спрашивал.

— Но подумали.

— Я подумал, что если сейчас продолжу бросать вам задачи, вы выполните их из чистой злости, а потом сделаете вид, что ничего не было.

Она отвернулась к монитору.

— Отличный план.

— Плохой план. На нём долго не живут.

Эта фраза прозвучала неожиданно. Слишком спокойно. Слишком не по-рудневски. Валерия снова посмотрела на него и увидела не сочувствие — сочувствие, наверное, оскорбило бы её сейчас, — а что-то более сухое и странное. Узнавание? Нет. Скорее опыт человека, который сам когда-то строил дни на злости, пока злость не стала единственным топливом, а потом обнаружил, что двигатель горит изнутри.

Руднев посмотрел на часы.

— У вас пять минут.

— На что?

— На личный конец света.

Она не поняла.

— Что?

— Пять минут. Умыться, выдохнуть, позвонить адвокату, мысленно убить бывшего мужа, что у вас там по плану. Потом возвращаетесь и работаете. Встречу по «Лайтхаусу» я сдвину на десять минут.

Валерия моргнула.

— Это должно быть поддержкой?

— Это должно быть расписанием. Поддержка у меня получается хуже.

Она вдруг почти рассмеялась. Почти. Смех застрял где-то в горле и стал тяжёлым выдохом.

— Заметно.

— Я знаю.

— Вы всегда так… помогаете людям?

— Я не помогаю людям. Я предотвращаю обрушение процессов.

— Разумеется.

— Валерия Михайловна.

— Да?

— Пять минут — это не метафора.

Она смотрела на него. Он стоял всё там же, у двери, с часами на руке, в дорогом костюме, слишком собранный, слишком холодный, слишком уверенный. Человек, который вчера взял её временно. Человек, чья подпись десять лет назад стала частью её падения. Человек, который сегодня мог добить её одной фразой о неприемлемой эмоциональности и слабой устойчивости к стрессу.

Он не добил.

Он дал ей пять минут.

Сухо. Приказом. Без мягкости. Без лишних вопросов. Без попытки вытащить из неё признание или стать свидетелем её боли. И от этого трещина внутри, странным образом, не расширилась, а чуть-чуть остановилась.

— Хорошо, — сказала Валерия.

Она встала, взяла сумку и пошла к выходу. Уже у двери остановилась.

— Артём Владиславович.

— Да?

— Я не собираюсь превращать личные проблемы в рабочие.

— Я заметил. Вы предпочитаете превращать их в броню.

Она не нашлась что ответить.

Он посмотрел на неё спокойно.

— Это мешает двигаться быстрее.

— Без брони больнее.

— Не спорю.

И всё.

Он ушёл в кабинет.

Валерия вышла в коридор и дошла до туалетной комнаты почти автоматически. Там было пусто, светло, пахло дорогим жидким мылом и свежими полотенцами. Она поставила сумку на полку, включила холодную воду и долго держала под струёй запястья. Потом подняла голову и посмотрела в зеркало.

Лицо было всё ещё бледным. Помада почти стерлась. Глаза блестели, но слёз не было. Она не плакала. Не потому, что была сильной. Просто слёзы требовали доверия к пространству. А у неё пока не было такого пространства.

Она достала телефон.

От Игоря уже пришло сообщение.

Ты бросила трубку. Очень зрело.

Валерия посмотрела на экран. Потом открыла список контактов и нашла юриста, с которым консультировалась во время развода. Написала коротко: «Анна Сергеевна, добрый день. Нужна консультация по оставшимся документам по квартире. Бывший супруг давит со сроками. Можете принять на этой неделе?»

Отправила.

Потом заблокировала Игоря на час. Не навсегда. Пока не было сил на навсегда. Но на час — было.

Она умылась, поправила помаду, пригладила волосы и вернулась ровно через пять минут. Не через семь, не через десять. Пять. Иногда власть над собой начиналась с мелочи: тебе дали пять минут, ты взяла их полностью и не украла у себя ни секунды стыда.

Когда она вошла в приёмную, Марина, Алина и Ксения уже вернулись, но делали вид, что ничего не произошло. Бумаги были собраны и аккуратно разложены на её столе. Рядом лежал постоянный пропуск. На нём была её фотография, сделанная вчера службой безопасности, фамилия, имя, должность: временный личный помощник генерального директора.

Временный.

Но уже не гость.

Валерия провела пальцем по пластику.

— Поздравляем, — тихо сказала Марина.

— С чем?

— С легализацией.

Валерия улыбнулась краем губ.

— Спасибо. Это почти гражданство.

Ксения подошла ближе.

— Валерия Михайловна, я… если что-то надо будет по документам или графику, скажите.

Валерия посмотрела на неё и поняла: Ксения говорит не только о рабочих документах. Возможно, сама ещё не понимает этого до конца, но говорит.

— Спасибо, — сказала Валерия. — Пока всё под контролем.

Из кабинета вышел Руднев.

— Это неправда, — сказал он, будто слышал весь разговор, хотя дверь была закрыта. — Под контролем у нас примерно сорок процентов. Остальное делает вид.

— Я как раз занимаюсь перевоспитанием оставшихся шестидесяти, — ответила Валерия и села за стол.

Марина улыбнулась.

Ксения опустила глаза, но тоже улыбнулась.

Руднев задержал взгляд на Валерии. Коротко, но внимательно. Он, видимо, отметил помаду, ровное лицо, возвращённый голос, постоянный пропуск у клавиатуры. Ничего не сказал о случившемся. Не спросил, лучше ли ей. Не поинтересовался, кто звонил. Не предложил помощь. Просто положил на её стол папку.

— «Лайтхаус». Через десять минут.

— Встреча была сдвинута? — спросила Валерия.

— На десять минут.

— Значит, личный конец света официально повлиял на календарь генерального директора.

— Не злоупотребляйте катастрофами.

— Постараюсь планировать их заранее.

Он посмотрел на неё так, будто это должно было бы его разозлить, но почему-то не разозлило до конца.

— У вас опасное чувство юмора.

— У меня безопасного не осталось.

— Жаль.

— Почему?

— С безопасным было бы проще.

Валерия открыла папку, чтобы не смотреть на него слишком долго.

— Проще — это не всегда эффективнее.

— Вы сегодня философствуете?

— Нет. Возвращаюсь к работе.

Он ушёл, но перед дверью кабинета остановился.

— Валерия Михайловна.

— Да?

— Семёнов прислал договор?

— Да. С опозданием на двенадцать минут и попыткой спрятать отсутствие согласования за тремя абзацами деловой воды.

— Перешлите мне.

— Уже.

— Когда?

— Пока у вас был мой личный конец света.

Руднев медленно выдохнул, и на этот раз в его лице почти открыто мелькнуло то самое раздражённое удовольствие, которое начинало становиться для Валерии опасно узнаваемым.

— Вы невозможная женщина.

— Вы уже говорили.

— Видимо, вчера я не осознавал масштаб.

Он закрыл дверь.

К вечеру сплетни не исчезли. Они просто стали тише.

Валерия замечала взгляды в коридоре, короткие паузы при её появлении возле кофемашины, сообщения, которые слишком быстро закрывали на экранах. Олеся прошла мимо неё с идеально ровным лицом и сказала: «Добрый день, Валерия Михайловна» — уже без прежней мягкой попытки продавить границу. Семёнов отправил второе письмо строго по форме, с ответственными и сроками, и даже позвонил, чтобы уточнить, получила ли она файл. Девушки с кухни больше не смеялись при ней вслух, хотя одна из них покраснела так сильно, что Валерия почти пожалела о своей утренней фразе про дыру в воспитании.

Почти.

Рабочий день продолжал идти, и в нём Валерия снова становилась собой. Не полностью. Не сразу. Но по кускам. Каждая найденная ошибка, каждый вовремя перенесённый звонок, каждый человек, который сначала говорил с ней снисходительно, а потом начинал отвечать по существу, возвращали ей не гордость даже — опору. Она не переставала быть женщиной после развода. Не переставала иметь долги. Не переставала бояться будущего, документов по квартире, звонков Игоря, чужого смеха и собственной усталости. Но всё это больше не занимало в ней всё пространство.

Оставалось место для работы.

Для голоса.

Для ответа.

В шесть вечера Руднев вышел из кабинета с пиджаком в руке. По расписанию у него была внешняя встреча, после неё — ужин с инвесторами, на который он, судя по выражению лица, предпочёл бы отправить врага.

— Меня не будет до конца дня, — сказал он. — Срочное — в мессенджер. Несрочное — в почту. Семёнова не пускать к договору без Климова. Олеся пусть присылает материалы письменно. Ланскому подтвердите завтрашнее девять ноль-ноль.

— Уже подтверждено.

— Кристина Андреевна?

— Перенесла разговор на завтра. Сказала, что вы поймёте.

Его лицо стало чуть неподвижнее.

— Понятно.

— Это считать административным шумом или личной грозой?

Марина закашлялась.

Руднев посмотрел на Валерию, и в глазах у него появилось тёмное предупреждение.

— Валерия Михайловна.

— Да, я поняла. Зона без картографии.

— Учитесь.

— Стараюсь.

Он надел пиджак, но не ушёл сразу.

— Как ваш… — он сделал паузу, словно подбирал слово, которое не звучало бы ни слишком заботливо, ни слишком грубо, — вопрос?

— Личный?

— Катастрофический.

Валерия удивилась. Не самому вопросу — он был почти формальным, — а тому, что он всё-таки его задал. После всего рабочего шума, после встреч, договоров, звонков, после собственного расписания, которое грозило раздавить любого человека менее упрямого, он вспомнил.

Это было неудобно.

Потому что неприязнь требует простоты. А Руднев всё никак не оставался простым.

— На паузе, — сказала она. — До консультации с юристом.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Вы не знаете, хорошо это или нет.

— Знаю. Когда юрист появляется раньше эмоций — это почти всегда хорошо.

Она невольно усмехнулась.

— Звучит как девиз вашей семейной жизни.

— У меня её нет.

Фраза прозвучала резко. Закрыто. Окончательно.

Валерия поняла, что случайно наступила на территорию, где картография действительно запрещена.

— Простите, — сказала она.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто не ожидал извинения.

— Ничего.

И ушёл.

Валерия осталась в приёмной с Мариной, Алиной, остатками документов и странным чувством, что день закончился не там, где начался. Утром её снова называли гостьей. В лифте — кризисным вариантом. В кухне — тётей с папками. В HR — временной, которой не стоит обживаться. По телефону — бывшей женой, которая должна явиться туда, куда назначил мужчина из прошлой жизни. Каждое из этих слов пыталось определить её место: сбоку, ниже, ненадолго, по остаточному принципу, без права на собственное время.

А потом один из тех мужчин, которых ей было проще считать врагами, увидел её слабость — и не использовал.

Это не было добротой в привычном смысле. Руднев не стал мягким. Не превратился в рыцаря. Не сказал ничего утешительного. Даже пять минут дал так, будто утверждал служебное окно для аварийных работ. Но, может быть, именно поэтому она не почувствовала себя униженной. Он не пожалел её сверху. Не назвал бедной. Не попытался заглянуть туда, куда она не приглашала.

Он просто заметил обрушение и поставил подпорку.

Временную.

Валерия усмехнулась своим мыслям, открыла ежедневник и внесла последние задачи на завтра. Затем взяла постоянный пропуск и прикрепила к жакету вместо гостевого.

На пластике её фотография получилась строгой, почти недовольной. Женщина на ней не выглядела милой. Не выглядела удобной. Не выглядела свежей, молодой, гибкой и лишённой возрастных привычек.

Она выглядела так, будто уже однажды пережила конец света и теперь очень внимательно относилась к расписанию следующих.

Марина, собравшаяся уходить, остановилась у её стола.

— Валерия Михайловна, вы домой?

— Сейчас.

— Вы правда в порядке?

Валерия посмотрела на неё и впервые за день ответила почти честно:

— Нет. Но это не мешает мне быть эффективной.

Марина грустно улыбнулась.

— Жаль, что у нас это считается нормой.

— У нас многое считается нормой, пока кто-нибудь не начинает называть вещи своими именами.

— Вы будете?

Валерия выключила монитор.

— Иногда. Когда хватит сил.

Она вышла из бизнес-центра уже в темноту. На этот раз охранник не забирал у неё пропуск. Турникет пискнул коротко и деловито, признавая её право пройти. Снаружи моросил мелкий дождь, город расплывался в свете фар, люди спешили к метро, к машинам, к домам, где их ждали или не ждали. Валерия остановилась под козырьком и достала телефон.

От юриста пришёл ответ: «Добрый вечер, Валерия. Могу принять вас в четверг в 18:30. Не подписывайте ничего без консультации».

Валерия прочитала сообщение дважды. Потом сохранила время в календарь.

Игорь был заблокирован ещё на двенадцать минут.

Она могла разблокировать раньше. Могла ответить. Могла снова попытаться объяснить ему, что она не обиженная девочка, не капризная бывшая жена, не женщина, которой надо быть разумнее, удобнее, взрослее в его понимании этого слова.

Но не стала.

Дождь падал на козырёк, шуршал по стеклу бизнес-центра. Где-то наверху, на тридцать втором этаже, светился кабинет Руднева — или ей просто казалось, что именно его окно она различает среди других. Кабинет с видом на чужую жизнь. Кабинет, откуда легко было смотреть на город и думать, что всё можно решить приказом, подписью, переносом встречи или пятиминутным окном для личного конца света.

Валерия спрятала телефон в сумку и пошла к метро.

Сегодня она всё ещё была женщиной с просроченным резюме. С бывшим мужем, который не умел уходить красиво. С возрастом, который окружающие видели раньше компетентности. С временной должностью, о которой ей уже успели напомнить несколько раз. С руками, которые дрожали в коридоре после одного телефонного разговора.

Но на её жакете теперь висел постоянный пропуск.

Маленькая пластиковая карточка не меняла жизни.

И всё-таки, когда турникет признаёт твоё право войти, иногда этого достаточно, чтобы завтра вернуться.

Глава 4. Подпись десятилетней давности

На третий день Валерия пришла раньше не потому, что Руднев попросил, и не потому, что хотела кому-то что-то доказать.

Она пришла раньше, потому что в доме было слишком тихо.

Тишина в съёмной однушке оказалась вещью более тяжёлой, чем одиночество. Одиночество хотя бы можно было назвать, обидеться на него, надеть пальто и выйти. Тишина же просто лежала вокруг, как холодная вода: на подоконнике, где стояла чашка с недопитым чаем; на складном диване, который Валерия по утрам превращала обратно в подобие взрослой жизни; на стопке документов по разводу, которую она убрала в нижний ящик, но всё равно каждый раз знала, где именно она лежит. Тишина не задавала вопросов и не требовала ответов, но именно этим была невыносима. В ней слишком хорошо слышались мысли.

Игоря она разблокировала вечером, потому что взрослые люди, как она сама себе сказала, не решают юридические вопросы через блокировку контакта. Он тут же прислал три сообщения подряд, сначала раздражённые, потом снисходительные, потом почти примирительные. «Лера, ну не усложняй». «Я не враг тебе». «Мы же можем нормально разойтись». Валерия прочитала, не ответила и поставила телефон экраном вниз. У неё была назначена консультация с юристом на четверг, и впервые за долгое время это простое действие — не спорить, не оправдываться, а передать часть войны профессионалу — показалось ей роскошью почти неприличной. Как будто она позволила себе не тащить всё одной рукой.

Но ночью всё равно спала плохо.

Проснулась в пять сорок две, долго лежала с открытыми глазами, слушала, как за стеной кто-то кашляет, как гудят трубы, как город просыпается без всякого уважения к её усталости. Потом встала, сварила кофе, который получился крепче, чем следовало, выгладила блузку, хотя она была почти не мятая, и вышла из дома так рано, что на улицах ещё было то серое предутреннее время, когда женщины с сумками идут на работу, дворники курят возле подъездов, а жизнь кажется честнее, потому что ещё не успела накраситься.

В бизнес-центр она вошла в восемь пятнадцать.

На этот раз турникет признал её сразу. Карточка пискнула деловито, зелёная стрелка зажглась коротким разрешением, и Валерия испытала смешное, почти детское удовлетворение. Маленькая пластиковая власть: входить без объяснений. Не ждать, пока тебя найдут в списке. Не стоять под взглядом охранника, доказывая, что ты существуешь. Конечно, это было ничто. Конечно, настоящий доступ к жизни выдавался не карточками. И всё же она провела большим пальцем по краю пропуска, когда шла к лифтам, и почему-то подумала: иногда человек начинает возвращать себя именно с таких ничтожных предметов.

На тридцать втором этаже было почти пусто.

Приёмная без людей выглядела иначе — не полем боя, а сценой до начала спектакля. Мониторы спали чёрными прямоугольниками, кофемашина молчала, в вазе Марина вчера заменила цветы на свежие жёлтые тюльпаны, и теперь они казались в этом графитовом, стеклянном мире странным поступком против отчаяния. За дверью кабинета Руднева света не было. Самого хозяина этажа тоже не было: в календаре значилось, что он с утра уехал на встречу с городским комитетом по строительству, затем должен был заехать на объект и появиться в офисе только после одиннадцати.

У Валерии было почти три часа относительной свободы.

Она сняла пальто, включила компьютер, проверила почту, отметила ночные письма. Воронцов прислал обновлённую таблицу по «Лайтхаусу» в два тридцать ночи, явно надеясь, что героический час отправки компенсирует три ошибки в расчётах. Климов ответил по «Альтаиру» так обтекаемо, что его письмо можно было использовать как образец юридического тумана. Олеся из сопровождения сделок прислала материалы к своей встрече, аккуратные, красивые, но с отсутствующим приложением. Семёнов, к удивлению Валерии, отправил всё строго по списку, с ответственными и сроками, словно вчерашний разговор всё-таки оставил на нём не только обиду, но и пользу.

Она сделала пометки, отправила три коротких запроса, перенесла одну встречу, подтвердила другую и уже почти вошла в привычный рабочий ритм, когда увидела в списке задач пункт, оставленный себе вчера вечером: «Архив Ольги. Старые проекты. Проверить папки РАВ — приоритетные риски».

Пункт был рабочий. Абсолютно законный. Руднев сам велел навести порядок в документах прежней помощницы и восстановить доступ к старым проектам, которые всплывали в текущих сделках. Приёмная должна была знать, где лежат договоры, приложения, исторические справки, решения совета, переписка с ключевыми контрагентами. Вчерашний потерянный договор показал, что архив Ольги был не хранилищем, а кладбищем намерений. Разобрать его было необходимо.

И всё же, когда Валерия открыла шкаф с нижними секциями, ей стало неуютно.

Не из-за пыли. Пыли как раз почти не было. Папки стояли аккуратно, хотя и без единой логики, понятной живому человеку. «Объекты 2022». «Согласования». «Ланский лично». «РАВ старое». «Не выбрасывать». «После отпуска». Последняя надпись вызвала у Валерии короткую, печальную усмешку: сколько человеческих надежд в офисах хранилось под названием «после отпуска», хотя никакой отпуск уже не мог исправить ни документы, ни людей, ни тех, кто эти документы оставил.

Она начала с верхней полки.

К девяти разобрала две стопки: актуальное — к себе на стол, устаревшее — в коробку для проверки, сомнительное — отдельной группой, потому что в больших компаниях слово «устаревшее» часто означало «всплывёт в самый неудобный момент». В девять тридцать пришла Марина, удивилась, что Валерия уже в архиве, принесла кофе, получила список поручений и без лишних вопросов включилась в день. В десять появилась Алина, сонная, но исполненная готовности к подвигам. Ей досталась задача заносить в таблицу названия папок, даты и краткое содержание. Стажёрка сначала отнеслась к этому как к скучной работе, но уже через пятнадцать минут, обнаружив в одной папке три разных версии одного и того же соглашения с пометками «финал», «точно финал» и «финал не отдавать», прониклась уважением к археологии корпоративной жизни.

— Валерия Михайловна, а почему люди так называют файлы? — спросила она, глядя на распечатанный список вложений.

— Потому что надеются никогда к ним не возвращаться.

— Но ведь возвращаются.

— В этом и трагедия.

Марина у стола тихо рассмеялась.

Работа двигалась. Медленно, но уверенно. Папка за папкой. Год за годом. Объекты, сделки, согласования, претензии, служебные записки, письма, которые кто-то распечатывал зачем-то, хотя электронные версии были надёжнее. Руднев в этих документах присутствовал как подпись, как резолюция, как короткое «согласен», «отклонить», «ко мне», «проверить», «почему не сделано». Его почерк оказался резким и угловатым, как будто даже ручкой он не писал, а отдавал приказ бумаге. Валерия ловила себя на том, что узнаёт его манеру: минимум слов, максимум давления. Иногда на полях встречались короткие пометки, и по ним можно было восстановить целый характер. «Не верю цифрам». «Кто отвечает?» «Слишком красиво. Проверить». «Ланский, лично». «Юристов не слушать без финансов».

Руднев был в этих папках не человеком, а функцией власти.

И, может быть, именно поэтому следующая находка ударила так сильно.

Сначала Валерия увидела название случайно, на корешке тёмно-синей папки, стоявшей в нижнем ряду за коробкой с рекламными каталогами. Надпись была сделана не рукой Ольги — почерк был другой, более старый, ровный, почти канцелярский.

«Северный берег. Маркетинговый блок. Итоговая проверка. 2014»

Мир не остановился.

Кофемашина в приёмной щёлкнула, завершая цикл промывки. Где-то в коридоре проехала тележка курьера. Алина перелистывала документы за соседним столом, шурша бумагой. Марина говорила по телефону с кем-то из бухгалтерии. Компьютер Валерии тихо пикнул новым письмом. Всё продолжало двигаться, как ни в чём не бывало.

Только у неё внутри что-то провалилось вниз так резко, будто пол под ногами исчез на один этаж.

Она стояла перед открытым шкафом и смотрела на корешок папки.

Северный берег.

Десять лет.

Десять лет она не произносила это название вслух без внутреннего усилия. Не то чтобы оно мучило её каждую ночь. Нет. Жизнь милосердно замазывает даже сильные удары бытовой пылью. Потом был Игорь, ипотека, смена работы, попытки начать заново, семейные праздники, ссоры, простуды, отпуск в Сочи, разбитая кружка, мамино давление, чужие новости, цены, усталость, пандемия, снова работа, потом развод. Человек не может десять лет жить одной раной — он бы не выжил. Рана уходит глубже, становится частью ткани, иногда почти не болит.

Пока кто-то не произнесёт имя.

Или пока ты сама не увидишь его на корешке старой папки.

— Валерия Михайловна? — позвала Алина. — Эту коробку тоже в таблицу?

— Да, — ответила Валерия.

Голос прозвучал нормально. Она даже удивилась. Внутри у неё уже начал подниматься шум, а голос всё ещё умел быть ровным. Великая школа взрослой женщины: можно гореть изнутри и одновременно отвечать на вопрос о коробке.

Она достала папку.

Пальцы вдруг стали холодными.

Папка была тяжёлая. Не метафорически — буквально. Плотный картон, металлический зажим, множество вложенных документов. На обложке наклеен старый регистрационный лист: проект, период, ответственный, примечания. В графе «ответственный за маркетинговую стратегию» стояло её имя.

Соколова В. М.

Валерия провела взглядом по буквам.

Тогда она ещё была не Валерия Михайловна с чужой интонацией в офисных коридорах. Не бывшая жена Игоря, не женщина с перерывом в резюме, не временный личный помощник генерального директора. Тогда она была Валерией Соколовой, руководителем группы стратегических коммуникаций. У неё была команда из пяти человек, три рабочих чата, плотный график, хорошая репутация и странная, почти неприличная уверенность в том, что профессиональная честность имеет значение. Она приходила домой поздно, снимала туфли у двери, падала на диван, а Игорь, тогда ещё внимательный и гордый её успехом, говорил: «Лерка, ты у меня железная». И она смеялась, потому что железной быть приятно, пока тебя не начинают использовать как гвоздь.

«Северный берег» должен был стать крупным комплексным проектом на окраине города: жильё, коммерческие площади, набережная, общественные пространства, красивая легенда о новом районе для новой жизни. Валерия делала стратегию позиционирования. Не просто рекламу с улыбающимися семьями на фоне рендеров, а большую коммуникационную историю: как вывести проект после нескольких спорных градостроительных решений, как снять напряжение жителей соседних районов, как объяснить транспортные изменения, как не пообещать того, чего застройщик не собирается выполнять. Она помнила, как спорила на совещаниях: нельзя продавать людям парк, если в реальном плане благоустройства вместо парка предусмотрен «перспективный зелёный контур без обязательств по срокам». Нельзя обещать школу в первой очереди, если финансирование не подтверждено. Нельзя строить доверие на картинках, которые юристы потом назовут «визуализацией, не являющейся публичной офертой».

Тогда ей казалось, что она защищает проект.

Позже ей объяснили, что она тормозила продажи.

Она открыла папку.

Первый блок: презентации, распечатки слайдов, таблицы по аудиториям, старые медиапланы. Валерия узнавала свою работу сразу. По структуре, по формулировкам, по аккуратным замечаниям на полях. Вот сегментация: молодые семьи, инвесторы, предприниматели, жители прилегающих районов. Вот риск-карта: транспорт, социальная инфраструктура, экология, правовой статус части земли. Вот её красная пометка на полях: «Не выводить в публичное поле до подтверждения сроков школы».

Она помнила этот день.

Помнила переговорную на четырнадцатом этаже старого офиса «МедиаКонтура», где кондиционер дул так сильно, что все женщины сидели в жакетах, а мужчины всё равно жаловались на духоту. Помнила Ланского — тогда представителя инвестора, гладкого, спокойного, всегда чуть улыбающегося. Он сидел напротив и говорил, что рынок не ждёт идеальной честности, Валерия Михайловна, рынок ждёт уверенности. Помнила, как ответила: рынок может ждать что угодно, но люди, купившие квартиры из-за обещанной школы, придут не к рынку, а к нам. Помнила, как кто-то усмехнулся. Не Руднев. Руднева на том совещании не было. Он появился позже.

Её стратегия была принята с правками.

Потом правки начали множиться.

Сначала убрали осторожные формулировки. Потом заменили «планируется» на «будет создано». Потом визуализации стали ярче, обещания — смелее, сроки — короче, а юридические сноски — мельче. Валерия сопротивлялась. Писала письма. Поднимала вопросы. Требовала фиксировать замечания. Её начали называть сложной. Потом нервной. Потом недостаточно командной. Потом проект провалился не сразу, а так, как проваливаются большие проекты: сначала трещина в одном документе, потом задержка с разрешением, потом журналисты, потом недовольные жители, потом инвесторы, потом внутреннее расследование, которому срочно нужен был виновный с подписью под маркетинговым блоком.

Валерия перевернула страницу.

Служебная записка.

«О несоответствии публичной коммуникационной кампании фактическим параметрам проекта “Северный берег”»

Она сама писала её черновик. Только в архиве лежала не её версия. В этой версии исчезли её предупреждения, но остались её инициалы в списке участников подготовки. На полях стояла чья-то резолюция: «Передать в проверку. Ланский».

Ланский.

Имя, которое уже несколько раз всплывало в приёмной Руднева тихо и неприятно. Человек, к которому Семёнов отправлял согласование. Человек, которого Руднев поставил на утро, хотя явно не хотел. Человек, чья тень лежала и здесь, в папке десятилетней давности.

Валерия села.

Не за свой стол — за маленький стол у шкафа, где они с Алиной разбирали архив. Папка легла перед ней как тело, которое слишком долго считалось похороненным.

Она листала дальше.

Протокол совещания. Её фамилия. Напротив — «ответственная за предоставление корректных коммуникационных материалов». Ниже — формулировка о том, что маркетинговый блок «не обеспечил должного уровня проверки утверждений, использованных в рекламных материалах». Ещё ниже — перечень материалов, где содержались спорные обещания. Валерия знала эти материалы. Она помнила, как отказывалась их согласовывать. Помнила письмо, отправленное в одиннадцать сорок вечера: «В текущей редакции не подтверждаю. Требуется юридическое и проектное уточнение». Помнила, как на следующий день ей сказали, что согласование прошло на уровне выше, а её задача — не блокировать запуск.

В архивной папке этого письма не было.

Не было её отказа.

Не было цепочки, где она предупреждала о рисках.

Зато были документы, где её фамилия стояла так удобно, что любая комиссия могла сказать: вот ответственный человек. Вот блок. Вот провал. Вот решение.

Она листала быстрее.

Руки уже не были холодными. Теперь они стали слишком горячими. Бумага шуршала резко, почти зло. Где-то на краю сознания Валерия понимала, что не должна так углубляться в старое дело без прямого поручения. Она здесь не следователь собственного прошлого. Она временный помощник, разбирающий архив. У неё рабочие задачи, текущие сделки, календарь Руднева, люди за дверью. Но папка держала её сильнее любого поручения. Десять лет молчания вдруг получили материальную форму, и эта форма лежала перед ней на столе.

Потом она нашла документ, который помнила лучше всего.

Решение о выводе части ответственности на подрядчика по маркетинговому сопровождению и внутреннюю проектную группу. Та самая бумага. Копия, конечно. Оригинал давно где-то в юридическом архиве. Но копия была достаточно хороша, чтобы снова увидеть всё.

Текст, сухой до бесчеловечности.

«В связи с выявленными нарушениями процедур согласования коммуникационных материалов…»

«…зафиксировать ненадлежащее исполнение обязанностей со стороны ответственных представителей подрядчика…»

«…рекомендовать прекращение сотрудничества с Соколовой В. М. в рамках проекта…»

Валерия не сразу дошла до последней страницы.

Ей вдруг стало тридцать четыре.

Она стояла в коридоре старого офиса, держа сумку на плече, а коллеги старались не смотреть ей в глаза. Кто-то сочувствовал, кто-то радовался, что виновной стала не он, кто-то уже писал сообщения новым руководителям, чтобы вовремя отделить свою репутацию от её. Игорь тогда приехал за ней на машине. Молча забрал коробку с личными вещами, поставил в багажник, всю дорогу говорил, что «всё наладится», а вечером, когда она наконец расплакалась на кухне, сказал: «Лер, может, тебе правда надо было меньше спорить?» Она тогда простила ему эту фразу. Даже почти поняла. Ему было страшно. Он не знал, как утешать сильную жену, которую вдруг выбросили из её силы. Но фраза осталась. Как заноза.

Потом были собеседования, где ей задавали слишком много вопросов о скандальном проекте. Потом знакомые, которые обещали «посмотреть варианты» и исчезали. Потом маленькая должность ниже прежнего уровня. Потом медленное выгорание. Потом брак, в котором она всё чаще уступала, потому что уже устала доказывать, что её голос что-то значит. Если одна большая система однажды убедила тебя, что ты неудобная и лишняя, второй системе — семейной — легче продолжить работу.

Она перевернула страницу.

Подписи.

Ланский Б. В.

Климов С. А.

Ещё несколько фамилий.

И внизу, под резолюцией инвесторского комитета, размашистая, резкая, знакомая уже по нынешним папкам подпись:

А. В. Руднев.

Валерия смотрела на неё долго.

Странно, но в первый момент не было взрыва. Не было даже злости. Была тишина — такая же, как утром в съёмной квартире, только теперь она стояла не вокруг, а внутри. Подпись была реальной. Не воспоминанием. Не обидой, которую можно было бы со временем объявить искажённой. Не женской драмой, как сказал бы Игорь. Вот она. Чёрные чернила на копии документа. Угловатый росчерк человека, который тогда, возможно, спешил на другое совещание. Возможно, спросил: «Юристы смотрели?» Возможно, получил кивок от Ланского. Возможно, даже не знал её лица. Не знал, что за инициалами Соколова В. М. стоит женщина, которая неделю не спала, пытаясь спасти проект от лжи. Не знал, что после этой подписи её выведут из переговорной, а в профессиональной среде ещё долго будут произносить её фамилию с осторожным оттенком: «Да, это та самая, с “Северного берега”».

Может быть, не знал.

И это почему-то было почти хуже.

Если бы он был злодеем, если бы помнил её и намеренно уничтожил, ненавидеть было бы проще. Чёрное удобнее серого. Чёрное не требует разбирательства. Но перед Валерией лежала подпись не демона, а человека из механизма. Человека, который мог даже не заметить, кого перемололи шестерни после его резолюции. Для системы она была строкой. Для него — пакетом документов. Для Ланского — удобной фигурой. Для комиссии — ответственным лицом. Для рынка — шумом. Для мужа — поводом сказать, что надо было меньше спорить.

А для себя?

Кем она стала для себя после этого?

Валерия закрыла глаза.

И увидела прежнюю себя — не сразу сломанную, нет. Тогда она ещё сопротивлялась. Ходила к руководству. Писала письма. Собирала переписку. Пыталась доказать, что материалы были изменены после её отказа. Ей отвечали вежливо. Говорили, что ситуация сложная, что сейчас не время усугублять, что лучше уйти тихо и сохранить возможность рекомендаций. Один знакомый юрист тогда посмотрел документы и сказал: «Формально вы можете спорить, но против инвесторского блока и внутреннего комитета шансов мало. Они вас задавят сроками и деньгами». Она не стала судиться. Не потому, что была виновата. Потому что не было сил, денег и человека рядом, который сказал бы: «Я с тобой, будем биться».

Игорь сказал: «Может, правда проще отпустить?»

Она отпустила.

Точнее, думала, что отпустила.

— Валерия Михайловна?

Она вздрогнула.

Алина стояла рядом с листом в руках и смотрела на неё с тревогой.

— Простите. Я звала, вы не слышали.

— Да, Алина?

— Марина спрашивает, папки до две тысячи пятнадцатого тоже в таблицу или отдельным блоком?

Валерия посмотрела на открытую папку, затем на стажёрку. Алина, конечно, ничего не знала. Для неё 2014 год был почти детством. Тогда она, наверное, ходила в школу, переписывалась с подругами, переживала из-за контрольных и даже представить не могла, что где-то взрослые люди подписывают бумаги, которые через десять лет всё ещё способны разрушить чужое утро.

— Отдельным блоком, — сказала Валерия. — Старые проекты. С пометкой: возможная связь с текущими контрагентами.

— Хорошо.

Алина ушла.

Валерия снова посмотрела на подпись.

А. В. Руднев.

Теперь у этой подписи был голос. Низкий, резкий, раздражённый. У неё были часы на запястье, привычка задавать вопросы без вступления, способность давать пять минут на личный конец света и не спрашивать лишнего. У неё было лицо мужчины, который вчера заметил её слабость и не использовал. У неё была рука, положившая папку на её стол. У неё была тень в глазах, когда она случайно упомянула семейную жизнь. У неё были собственные закрытые территории, куда он никого не пускал.

Это было несправедливо.

Она хотела бы ненавидеть бумагу, а не человека. Или человека, а не бумагу. Но жизнь, как всегда, не предлагала чистых вариантов. Подпись лежала перед ней не как финальная истина, а как начало вопросов, от которых становилось только хуже.

Он знал?

Он не знал?

Если не знал, освобождает ли это от вины?

Если человек с властью подписывает решение, не понимая, кого оно уничтожит, становится ли он менее виновным? Или именно в этом и есть самая страшная вина власти — в праве не знать? В возможности не запоминать лиц тех, чьи биографии превращаются в «кадровые последствия»?

Валерия аккуратно вынула копию решения из файла.

Нет.

Она не имела права забирать документ. Это архив компании. Но она могла сделать служебную копию? Технически — для разбора. Для восстановления цепочки старого проекта. Для анализа пересечений с текущими сделками. Она посмотрела на сканер, потом на открытую дверь приёмной, потом снова на папку. Внутри поднялось что-то опасное: не месть ещё, нет. Скорее желание наконец увидеть всю правду, не ту обрезанную версию, которую ей дали десять лет назад.

Она стала искать дальше.

И чем дальше листала, тем яснее понимала: дело было грязнее, чем она помнила.

В папке отсутствовали не только её предупреждающие письма. Исчезла целая цепочка согласований, где проектный блок подтверждал задержку по школе и парковой зоне. Зато появилась служебная сводка, составленная уже после скандала, где говорилось, что маркетинговая группа «не запросила достаточных подтверждений». Неправда была не грубой. Грубая неправда не живёт долго. Эта была умной, канцелярской, собранной из умолчаний. В ней никто не писал: «Соколова виновата во всём». Нет. Её просто постепенно ставили в центр схемы, убирая вокруг неё тех, кто принимал реальные решения. Как на фотографии, где всех остальных стерли, оставив одну фигуру под прожектором.

И снова — Ланский.

Резолюция Ланского. Комментарий Ланского. Отдельная записка Ланского о «необходимости оперативного кадрового решения для снятия репутационного напряжения». Валерия читала и чувствовала, как старое дело начинает соединяться с нынешним офисом. Ланский был не прошлым. Он был здесь. Встречи с ним стояли в календаре Руднева. Договоры зависели от его согласований. Сотрудники произносили его фамилию так, как произносят фамилии людей, с которыми лучше не спорить без страховки.

Может быть, Руднев десять лет назад действительно не знал всего.

А Ланский?

Ланский знал.

Она помнила его глаза.

Спокойные. Светлые. Без злости. Люди часто думают, что опасные мужчины обязательно злятся, кричат, давят голосом. Нет. Самые опасные умеют быть доброжелательными, потому что им не нужно повышать тон: система и так стоит на их стороне. Ланский тогда улыбался ей на совещании и говорил: «Валерия Михайловна, вы слишком драматизируете риски». Потом, когда проверка уже началась, он позвонил ей лично и посоветовал «не делать резких движений», потому что «профессиональная среда тесная». Она ещё поблагодарила за звонок. Какая молодая была. Какая глупая в своей вере, что если человек говорит спокойно, он не держит нож.

Телефон на её столе зазвонил.

Валерия не сразу отреагировала. Марина взяла трубку первой.

— Приёмная Артёма Владиславовича, добрый день… Да, Борис Викторович… Артём Владиславович ещё на внешней встрече… Нет, его возвращение ожидается после одиннадцати… Да, встреча у вас подтверждена на завтра, девять ноль-ноль… Конечно, передам.

Борис Викторович.

Ланский.

Имя, только что прочитанное на старых бумагах, вдруг прозвучало в живом телефоне в трёх метрах от неё. Валерия почти физически почувствовала, как прошлое и настоящее щёлкнули вместе, как две детали механизма, который десять лет лежал разобранным, а теперь неожиданно оказался рабочим.

Марина положила трубку.

— Ланский просил передать, что завтра будет с материалами по новому объекту, — сказала она. — И что Артём Владиславович поймёт, о чём речь.

— Конечно, поймёт, — тихо сказала Валерия.

Марина посмотрела на неё.

— Что?

— Ничего.

Она закрыла папку, но не убрала. Не могла. Внутри неё уже работал другой ритм, не офисный. Вчера она защищала свои границы от бывшего мужа и сплетен. Позавчера — своё право не быть временной вещью. Сегодня перед ней лежало нечто большее: доказательство, что её прошлое не было просто неудачей. Что её падение не было случайностью. Что та история, которую она десять лет носила в себе как болезненную, но якобы закрытую, на самом деле имела документы, подписи, пропуски, отсутствующие письма, чьи-то решения и, возможно, продолжение.

Она включила сканер.

Сделала копии не всего — только описи, решения, служебной записки Ланского и листа с подписью Руднева. Формально — для внутренней систематизации старых проектов. Неформально — потому что больше не собиралась оставаться женщиной, у которой когда-то отняли документы вместе с правом на версию событий.

Потом аккуратно разложила листы обратно. Каждый на своё место. Никаких следов. Никакой драматичной поспешности. Она уже знала: настоящие войны начинаются не с крика, а с аккуратного сканирования.

К одиннадцати приёмная наполнилась людьми. Олеся принесла материалы и вела себя безупречно. Семёнов прислал уточнение по договору и даже позвонил Марине, а не напрямую Валерии, что было мелкой, но забавной формой мести. Ксения забежала с уточнением по кандидатам на постоянного помощника и, говоря об этом, выглядела уже менее уверенно, чем вчера. Алина ушла относить коробку документов в архивную комнату. Марина принимала звонки, время от времени бросая на Валерию настороженные взгляды: она явно чувствовала, что с той что-то не так, но была достаточно умна, чтобы не задавать вопросов при всех.

Валерия работала.

Она действительно работала. Отвечала, редактировала, помечала, согласовывала, переносила, проверяла. Но часть её всё время оставалась рядом с синей папкой, лежащей теперь в отдельной стопке под названием «старые проекты / проверка связи». Папка будто испускала холод. Или это просто память так действовала на тело.

В одиннадцать двадцать Руднев вернулся.

О его появлении приёмная узнала раньше, чем он вошёл: сначала в коридоре резко смолк чей-то разговор, потом открылись двери лифта, потом быстрые шаги, потом голос Руднева, говорящего кому-то по телефону:

— Нет, меня не устраивает “почти согласовано”. “Почти” — это слово для прогнозов погоды и семейных обещаний, а не для разрешительной документации.

Он вошёл в приёмную, на ходу снимая пальто. Лицо у него было жёстким, как после плохой встречи, но глаза работали быстро. Он заметил Олесю у дивана, кивнул, бросил Марине: «Через семь минут ко мне Петрова на линию», положил на стол Валерии папку из машины и только потом задержал взгляд на стопках старых документов.

— Архив? — спросил он.

— Да.

— Нашли что-нибудь полезное?

Вопрос был обычный.

Валерия подняла на него глаза.

Можно было сказать: нет, пока систематизирую. Можно было сказать: несколько старых проектов требуют проверки. Можно было даже сразу назвать «Северный берег» и посмотреть, изменится ли его лицо. Но при Олесе, Марине, звонящем телефоне и открытой двери это было бы не разговором, а взрывом без цели. Она сдержалась.

— Нашла несколько старых папок, связанных с текущими контрагентами, — сказала она.

— Какими?

— «Лайтхаус», «Альтаир», «Северный берег».

Руднев уже повернулся к кабинету, но на последнем названии остановился.

Не резко. Не театрально. Но остановился.

— «Северный берег»? — переспросил он.

— Да.

Его лицо стало почти неподвижным.

— Это старое дело.

— Старые дела иногда плохо закрываются.

Олеся на диване деликатно опустила глаза в телефон, но Валерия была уверена: слышит. Марина, наоборот, подняла взгляд на Руднева. Видимо, название знала и она.

Руднев посмотрел на часы.

— Папку ко мне после Петрова.

— Хорошо.

— И краткую выжимку.

— Сделаю.

Он ушёл в кабинет.

Дверь закрылась.

Валерия выдохнула только тогда, когда поняла, что задерживала дыхание.

После Петрова. Значит, разговор будет. Не сейчас. Не в коридоре. Не между звонками. После Петрова. У неё было время собрать себя. Подготовить выжимку. Решить, что именно она хочет сказать и что пока говорить нельзя.

Она открыла документ и начала писать.

«Северный берег. Архивная папка. Предварительный обзор»

Пальцы быстро двигались по клавиатуре.

Состав папки. Год. Ответственные. Связанные лица. Ланский Б. В. Климов С. А. Руднев А. В. Маркетинговый блок: Соколова В. М. Выявленные несоответствия: отсутствует часть переписки по согласованию коммуникационных материалов; присутствуют документы, фиксирующие ответственность маркетингового блока; есть резолюции Ланского о кадровом решении; решение инвесторского комитета с подписью Руднева. Возможная связь с текущими контрагентами: Ланский участвует в нынешних согласованиях, Климов в юридическом контуре, ряд объектов имеет схожую структуру документооборота.

Она писала сухо. Чем холоднее текст, тем легче держаться. Если бы она позволила себе написать «это дело разрушило мою карьеру», документ превратился бы в исповедь. А исповеди в офисах используют против того, кто их произносит. Поэтому только факты. Только структура. Только то, что можно положить на стол и не дать эмоциям затопить комнату.

В двенадцать десять Петров вышел из кабинета Руднева красный и молчаливый.

— Жив? — тихо спросила Марина, когда он прошёл мимо.

— Финансово — не уверен, — шепнула Алина.

Валерия взяла синюю папку, вложила сверху подготовленную выжимку и пошла к кабинету.

На секунду перед дверью она остановилась.

Смешно. Она не боялась Руднева вчера, когда отказывалась приходить раньше. Не боялась утром, когда отвечала Семёнову. Не боялась даже в первый день, когда сказала ему про подписи, которые он не всегда читает. А сейчас сердце билось неприятно сильно. Потому что за этой дверью сидел не просто начальник. За этой дверью сидел человек, чьё имя было на бумаге, лежащей у неё в руках. И она сама пока не знала, хочет ли услышать от него оправдание, признание, равнодушие или тот страшный ответ, который подозревала сильнее всего: «Не помню».

Она постучала.

— Войдите.

Руднев стоял у окна, спиной к двери, с телефоном в руке. На столе лежали свежие документы, чашка кофе, недопитая, и распечатка какой-то финансовой схемы. Он обернулся, увидел папку и кивнул на стол.

— Кладите.

Валерия положила папку, но не села.

Он заметил.

— Садитесь.

— Я постою.

— Валерия Михайловна.

— Мне так удобнее.

Он посмотрел на неё внимательнее. И, кажется, впервые за день действительно увидел, что перед ним не просто помощница с архивной папкой. Что-то в её лице выдавало больше, чем она хотела. Может быть, слишком ровная спина. Может быть, пальцы, чуть сильнее обычного сжавшие край папки. Может быть, взгляд, который она не успела убрать с его руки, когда он потянулся к документам.

Руднев открыл папку.

Прочитал выжимку. Быстро, но не поверхностно. На фамилии Ланского чуть нахмурился. На фамилии Климова не отреагировал. На строке «Маркетинговый блок: Соколова В. М.» его взгляд остановился.

Очень ненадолго.

Но Валерия увидела.

Он перевёл глаза на неё.

— Соколова В. М.

— Да.

— Это вы?

— Да.

Тишина стала плотнее.

Руднев медленно закрыл выжимку пальцами, не убирая руки с листа.

— Вы работали на «Северном берегу»?

— Работала.

— В каком статусе?

— Руководитель группы стратегических коммуникаций от подрядчика.

Он молчал.

Она видела, как он ищет в памяти. Не её лицо — лица, вероятно, не было. Название проекта, скандал, решения, последствия. В его голове, наверное, поднимались не чувства, а файлы: «Северный берег», проблемный объект, репутационный провал, инвесторский комитет, Ланский, проверка. Где-то среди этих файлов была она. Не женщина. Строка. Инициалы.

— Почему вы не сказали? — спросил он.

— На собеседовании?

— Да.

— Вы спрашивали, почему я ушла из маркетинга. Я сказала: меня ушли.

— Вы не сказали, что это был мой проект.

— Он был не ваш. Он был большим, общим и поэтому ничьим, когда начались проблемы.

Руднев посмотрел на неё резко.

— Осторожнее с формулировками.

— Я как раз очень осторожна.

Он откинулся на спинку кресла, но взгляд не смягчился.

— Что именно вы нашли?

— Папку по итоговой проверке. В ней отсутствует часть переписки, где я не согласовывала финальные рекламные материалы. При этом присутствуют документы, где ответственность аккуратно смещена на маркетинговый блок. Есть записка Ланского о кадровом решении. Есть решение инвесторского комитета.

— С моей подписью, — сказал он.

Не вопрос.

— Да.

Он открыл папку дальше. Дошёл до последней страницы. Увидел.

Валерия смотрела не на документ, а на его лицо.

Вот сейчас, думала она. Сейчас он скажет что-то. Скажет, что не помнит. Что таких решений были десятки. Что документы готовил Ланский. Что подпись была формальной. Что спустя десять лет поздно выяснять, кто что должен был проверить. Что она смешивает личную обиду и рабочий процесс. Что она, временный помощник, не имеет права копаться в старом деле.

Он долго молчал.

Потом поднял глаза.

— Почему это дело вас так заинтересовало?

Фраза прозвучала резко. Холодно. Почти как обвинение.

И всё, что Валерия держала весь день — утренний пропуск, офисные сплетни, кухонный смех, Игоря, папку, подпись, воспоминания о собственной коробке с вещами, — на секунду поднялось в ней волной. Но она не позволила ей прорваться. Только расправила плечи и посмотрела на него так же прямо, как в первый день, когда сидела напротив с резюме, разводом, долгами и чужой подписью в прошлом.

— Потому что десять лет назад, Артём Владиславович, это дело заинтересовало вашу компанию настолько, что под ним поставили мою карьеру.

Руднев не отвёл взгляда.

В кабинете было тихо.

За панорамным стеклом город жил своей обычной жизнью, маленькой и далёкой. Машины ползли по улицам, люди спешили туда, где их ждали документы, встречи, чужие решения, свои ошибки. С высоты тридцать второго этажа всё это выглядело управляемым. Почти красивым.

Валерия стояла перед столом Руднева и впервые за десять лет видела не просто подпись.

Она видела человека, которому теперь придётся её прочитать.

Глава 5. Не ваше дело, Артём Владиславович

Руднев не ответил сразу.

Он сидел за своим столом, положив ладонь на синюю архивную папку, и впервые с момента их знакомства казался не просто раздражённым или недовольным, а остановленным. Не растерянным — нет, растерянность, наверное, была чувством, которое он давно запретил себе испытывать при свидетелях. Именно остановленным. Как человек, который на полной скорости вошёл в комнату, уже приготовив приказ, вопрос, решение, а там обнаружил не рабочую проблему, а старую мину, о существовании которой не знал или предпочитал не вспоминать.

Валерия стояла напротив и смотрела на его руку.

На ту самую руку, которой он вчера бросал ей папки, отдавал распоряжения, зачёркивал звонок Кристине Андреевне, писал короткие резолюции на полях и, возможно, десять лет назад вот так же быстро, без лишней паузы, поставил подпись под решением, после которого её профессиональная жизнь сломалась с сухим щелчком, как тонкая ветка под чужим каблуком. Рука была обычной мужской рукой: широкая ладонь, короткие аккуратные ногти, часы у запястья, несколько едва заметных вен под кожей. Ничего демонического. Никакого клейма. Вот в этом и была особая несправедливость: люди, причинившие тебе боль, редко выглядят вблизи как чудовища. Чаще всего у них просто усталое лицо, дорогой костюм, срочная встреча через двадцать минут и право не помнить.

— Повторите, — сказал он наконец.

Голос был низким, ровным, но в нём уже не было утренней рабочей сухости. Там появилась сталь, которой обычно режут не бумагу, а разговор.

— Что именно? — спросила Валерия.

— Последнюю фразу.

Она понимала, что он делает. Не полностью, может быть, не сознательно, но делает. Заставляет её произнести снова. Проверяет, дрогнет ли голос. Смотрит, было ли это эмоциональным выпадом или она действительно готова стоять перед ним с этим старым делом, с этим обвинением, с этой подписью. Мужчины его типа часто путали повторение с доказательством власти: скажите ещё раз, объясните подробнее, назовите факты, уточните формулировку, не уходите в эмоции. Они требовали точности именно в тот момент, когда сами когда-то позволили себе роскошь не быть точными.

Валерия не дрогнула.

— Десять лет назад, Артём Владиславович, проект «Северный берег» стал причиной моего увольнения из «МедиаКонтура». Формально — из-за ненадлежащего контроля маркетингового блока. Фактически — потому что кому-то нужно было быстро вывести ответственность с людей, принимавших реальные решения. В архивной папке вашей компании лежит версия событий, где моя вина выглядит очень удобно. Моих предупреждений там нет. Моих отказов согласовывать спорные материалы там нет. Зато есть служебная записка Ланского, итоговое решение и ваша подпись.

Он смотрел на неё неподвижно.

— Вы обвиняете меня?

— Я описываю документы.

— Не уходите в протокол. Вы сейчас не протокол ведёте.

— А вы не совещание проводите.

Его взгляд стал тяжелее.

— Валерия Михайловна.

— Артём Владиславович.

Пауза после обмена именами вышла почти грубой. Вчера это могло бы прозвучать как их привычное столкновение — сухое, колкое, почти рабочее. Сегодня имена вдруг стали оружием. Не фамилии даже, не должности, а именно имена с отчествами, за которыми стояли возраст, статус, прошлое, право на тон. Руднев не был для неё просто Рудневым, и она для него в эту минуту уже перестала быть просто временной помощницей, которая слишком быстро научилась управлять его календарём.

Он закрыл папку. Медленно. Пальцы легли на картон так, будто он не хотел, чтобы документ между ними продолжал говорить громче них обоих.

— Почему вы полезли в этот архив? — спросил он.

— Потому что вы сами поручили разобрать старые проектные папки.

— Я поручил восстановить рабочий архив приёмной. Не проводить личное расследование.

— Я его не проводила.

— Тогда как называется то, что вы сделали?

— Нашла папку с проектом, в котором была указана моя фамилия, и изучила документы, чтобы понять их связь с текущими контрагентами.

— Очень аккуратная формулировка.

— Я старалась. Вы цените аккуратность в документах.

— Не в тех случаях, когда за аккуратностью прячут мотив.

Валерия усмехнулась. Слишком холодно даже для себя.

— Забавно слышать это от человека, чья компания десять лет назад прекрасно спрятала мотив за аккуратными документами.

Вот теперь его лицо изменилось.

Не сильно. Руднев вообще не был человеком больших внешних реакций. Но в кабинете словно температура упала на несколько градусов. Он поднялся из-за стола — не резко, без театра, но сам факт, что он встал, сразу изменил расстановку сил. Пока он сидел, между ними была поверхность стола, папка, документы, хоть какая-то иллюзия служебного разговора. Теперь перед ней стоял высокий мужчина, привыкший занимать пространство не телом даже, а решением. Она невольно почувствовала это давление, но не отступила.

— Моя компания? — переспросил он.

— Да.

— Тогда это была не моя компания.

— Но подпись ваша.

— Вы понимаете разницу между участником инвесторского комитета и человеком, который формирует проверочные материалы?

— Понимаю.

— Судя по вашему тону, не до конца.

— А судя по вашей реакции, вы прекрасно знаете, что подпись под решением — это не декоративный элемент.

Он сделал шаг в сторону, прошёл к окну, будто ему нужно было отойти не от неё, а от собственной вспыхнувшей злости. За стеклом город был слишком светлым, слишком будничным для этой сцены. Днём кабинет Руднева терял часть своей ночной кинематографичности: вместо огней — серые крыши, окна соседних башен, поток машин, некрасивая деловая жизнь, где каждая чужая трагедия издалека выглядела всего лишь пунктом в отчёте.

— Я не помню вас в этом проекте, — сказал он.

Вот оно.

Фраза, которую она ждала и боялась услышать.

Не помню.

Два слова. В них не было прямого оскорбления. Наоборот, он произнёс их небрежно только внешне, а на самом деле жёстко, честно, без попытки соврать. И от этой честности стало хуже. Потому что какая-то часть Валерии, глупая, униженная, всё ещё молодая внутри, десять лет носила его подпись как личный знак. Ей казалось, что если когда-нибудь он окажется перед ней, то между ними будет хотя бы узнавание. Пусть не лица — ситуации. Пусть не боли — последствия. Пусть хотя бы слабое: да, я помню, там была женщина, которую сделали виноватой.

А он не помнил.

Для него её не существовало.

Она почувствовала, как злость, которую весь день удавалось держать в холодной форме, вдруг становится горячей. Не истеричной, нет. Опасной. Такой злостью можно говорить очень спокойно и потом жалеть только о том, что сказала слишком мало.

— Разумеется, не помните, — произнесла она. — Я ведь не была в вашей зоне видимости. Я была строкой в решении.

Он обернулся.

— Не драматизируйте.

Фраза ударила так неожиданно, что Валерия почти рассмеялась.

Игорь говорил точно так же.

Не тем голосом, конечно. Игорь произносил это устало, с раздражением человека, которому мешают чувствовать себя порядочным. Руднев — резко, как управленец, не терпящий эмоционального перегрева в кабинете. Но смысл был тем же. Не драматизируйте. Уменьшите боль до приемлемого для собеседника размера. Сделайте её удобнее. Переведите в факты. Снизьте громкость. Не заставляйте мужчину чувствовать ответственность за то, что ему неприятно рассматривать.

Валерия медленно вдохнула.

— Не говорите мне этого.

Он нахмурился.

— Чего именно?

— Что я драматизирую.

— Если вы превращаете архивную находку в обвинительный акт…

— Не ваше дело, Артём Владиславович.

Он замолчал.

В этой фразе было больше, чем отказ. Граница. Та самая, которой он, возможно, не ожидал в своём кабинете, на своей территории, от женщины, которую сам нанял временно и которую по всем правилам корпоративной логики мог сейчас поставить на место. Но Валерия сказала это не как подчинённая, пойманная на лишнем любопытстве. Она сказала это как человек, у которого только что попытались отнять право на размер собственной раны.

— Что именно не моё дело? — спросил он очень тихо.

— Оценивать, насколько драматичны последствия решений, которые вы не помните.

Он смотрел на неё долго.

— Вы сейчас переходите границу.

— Нет. Я возвращаю её на место.

— Вы работаете у меня.

— Я работаю в вашей компании. Это не одно и то же.

— Вы получили доступ к внутреннему архиву через моё поручение.

— И обнаружила в нём собственное имя.

— После чего сняли копии?

Валерия не ответила сразу.

Он заметил. Конечно, заметил. Руднев был слишком внимателен к паузам. В этом кабинете пауза была почти подписью под признанием.

— Сняли, — сказал он уже не вопросом.

— Да.

— На каком основании?

— Для систематизации старого проекта.

— Не лгите мне.

— Я не лгу.

— Тогда не прикрывайтесь канцеляритом. Вы сняли копии, потому что это касается вас лично.

— Да.

Слово прозвучало так просто, что Руднев, кажется, не сразу нашёл, куда направить следующую атаку. Он ожидал оправданий. Она не оправдывалась. Он ожидал, возможно, что она начнёт объяснять, что случайно, что не подумала, что хотела разобраться только по работе. Она не стала. Впервые за много лет Валерия почувствовала странное спокойствие от того, что не нужно юлить вокруг очевидного.

— Да, — повторила она. — Потому что это касается меня лично. Потому что в папке лежит решение, после которого меня сделали виноватой за чужие обещания. Потому что там нет документов, которые могли бы меня защитить. Потому что люди, чьи фамилии стоят в этих бумагах, до сих пор участвуют в ваших проектах. И потому что я больше не оставляю документы, которые касаются моей жизни, в руках людей, привыкших решать, что мне можно знать.

Он стоял у окна, и свет падал так, что лицо его стало резче. Валерия вдруг подумала, что в сорок девять он, вероятно, тоже не был тем человеком, которым был десять лет назад. Но эта мысль только разозлила её сильнее. Ей не хотелось усложнять его. Не сейчас. Сложность врага мешает праведной злости, а праведная злость иногда единственное, что удерживает человека на ногах.

— Вы хоть понимаете, что я по внутренним правилам должен сейчас сделать? — спросил Руднев.

— Уволить меня.

— Для начала — отстранить от доступа к документам и передать службе безопасности факт несанкционированного копирования архивных материалов.

— Тогда сделайте.

Она сказала это слишком быстро.

Он прищурился.

— Вы хотите, чтобы я это сделал?

— Я хочу понять, насколько за десять лет изменилась ваша система.

Фраза вышла почти жестокой.

Он резко усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Моя система? Вы пришли сюда с готовым приговором.

— Я пришла сюда за работой.

— Не верю.

— Ваше право.

— Вы знали, куда идёте.

— Да.

— Знали, что это моя компания.

— Да.

— Знали, что я связан с «Северным берегом»?

— Знала, что вы поставили подпись под решением, которое перечеркнуло мою репутацию.

— И всё равно пришли.

— Да.

— Зачем?

Вопрос прозвучал резко, но под ним было нечто большее, чем служебное подозрение. Руднев смотрел на неё как на задачу, не сходящуюся по цифрам. Женщина, которая считает его причастным к своему старому падению, приходит к нему на собеседование, принимает временную должность, спокойно налаживает работу приёмной, спорит, держит удар, находит старую папку и только теперь открывает часть правды. В его мире такие вещи требовали мотива. Месть, расчёт, шантаж, расследование, чужой заказ. Просто человеческая необходимость работать рядом с болью казалась слишком неуправляемой причиной, чтобы ей доверять.

— Потому что мне нужна была работа, — сказала Валерия.

— Не самая убедительная причина.

— Для человека с вашим кабинетом — возможно.

Он резко поднял голову.

— Осторожнее.

— Я весь разговор очень осторожна.

— Нет. Вы хотите ударить.

— А вы хотите, чтобы я говорила так, будто меня здесь ничего не касается.

— Я хочу факты.

— Факты у вас в папке. Моя жизнь к ним не прилагается отдельным приложением.

Он сжал челюсть.

— Если вы считаете, что десять лет назад было совершено нарушение, почему не подняли вопрос официально?

Валерия почти физически почувствовала, как за этой фразой открывается пропасть.

Официально.

Сколько раз ей говорили это слово. Официально обжалуйте. Официально подайте. Официально подтвердите. Официально опровергните. Официально запросите. Официальный мир был прекрасен для тех, у кого хватало денег, времени, статуса и нервов, чтобы ждать, пока бумага признает очевидное. Для всех остальных официальность часто была лабиринтом, где тебя сначала лишали сил, потом доказательств, потом голоса, а потом спрашивали: почему вы молчали?

Она подошла ближе к столу и положила ладони на его край. Не театрально. Просто нужно было за что-то держаться.

— Потому что мне было тридцать четыре, Артём Владиславович. Потому что против меня стояли инвесторский комитет, юристы, внутренние проверяющие и люди, которые заранее договорились, где будет крайняя. Потому что из переписки исчезли важные письма. Потому что мой работодатель предпочёл сохранить отношения с крупным заказчиком, а не мою репутацию. Потому что знакомый юрист сказал мне, что формально можно бороться, но это займёт годы и деньги, которых у меня не было. Потому что мой муж тогда сказал, что, может быть, мне действительно стоило меньше спорить. Потому что все вокруг называли это деловой ситуацией, а для меня это была жизнь. Достаточно официально?

Он молчал.

Валерия сама услышала, как много сказала.

Слишком много.

Она выпрямилась и отступила от стола. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось сухим. Ей внезапно стало стыдно. Не за правду — за то, что правда прозвучала слишком голо. В офисе нельзя показывать, сколько слоёв боли лежит под одной архивной папкой. Здесь принято говорить о рисках, процедурах, нарушениях доступа, компетенциях, но не о том, как один документ потом входит в твою кухню, в твой брак, в твой голос, в твоё резюме, в каждый взгляд молодой HR-девушки, которая просит не слишком обживаться.

— Это было личнее, чем я планировала, — сказала она. — Прошу исключить из протокола.

Руднев не улыбнулся.

— Здесь нет протокола.

— Тогда тем более.

Он медленно подошёл к столу, сел, открыл папку снова. Несколько секунд листал документы. Валерия не понимала, ищет ли он конкретную страницу или просто даёт себе время. Его лицо стало закрытым, почти жёстким. Не тем злым, управленческим лицом, с которым он выходил к Семёнову или Петрову. Другим. Более старым.

— Ланский готовил материалы, — сказал он наконец.

— В папке это видно.

— Я не помню деталей проверки.

— Я уже поняла.

Он поднял глаза.

— Не надо слышать в этом то, чего я не сказал.

— А что вы сказали?

— Что не помню деталей. Не что мне всё равно.

Эта фраза выбила у неё почву на полсекунды.

Она хотела бы ответить холодно. Сказать, что разницы нет. Что равнодушие и забывчивость власти часто производят одинаковый результат. Что ей не нужно его запоздалое «не всё равно», потому что десять лет назад его отсутствие уже сделало свою работу. Но он сказал это без попытки смягчить её, без красивого раскаяния, без просьбы признать его не таким уж виноватым. Просто обозначил границу своего незнания и, возможно, впервые в разговоре не стал прятаться за должностью.

Это раздражало. Потому что честность врага всегда неудобна.

— Тогда что вам не всё равно? — спросила Валерия.

— Что в моём архиве может лежать сфальсифицированная проверка.

— Может?

Он посмотрел на неё резко.

— Валерия Михайловна, я не буду на основании вашего эмоционального интереса объявлять документы сфальсифицированными.

— Моего эмоционального интереса?

— Да.

— Вы удивительно быстро возвращаетесь к удобным словам.

— А вы удивительно быстро требуете от меня признать вину по делу десятилетней давности, которое я сейчас вижу впервые за много лет.

— Я не требую признать вину.

— Нет, требуете. Просто называете это иначе.

— Я требую не делать вид, что подпись ничего не значит.

— Я никогда так не говорил.

— Но жили так достаточно долго.

Он встал снова, на этот раз резко.

— Вы не знаете, как я жил.

— А вы не знаете, как жила я.

— Именно поэтому я не делаю выводов о вашей жизни.

Валерия почти рассмеялась.

— Вы сделали их ещё на собеседовании. Помоложе, гибче, без возрастных привычек. Помните?

Он замолчал.

Попала.

Не потому, что фраза была главной. Она была всего лишь одним из множества мелких унижений, с которыми женщина её возраста сталкивалась почти ежедневно. Но теперь она ложилась в один ряд с другим — с тем старым, большим, документальным. Руднев увидел это. Возможно, не полностью, но увидел, как для Валерии его слова не были отдельной грубостью. Они были продолжением системы, где сильный мужчина оценивает, годится ли женщина для использования, и называет это профессиональным отбором.

— Да, — сказал он после паузы. — Помню.

— Удобно, что хотя бы это.

Он сдержался. Валерия видела, как сдержался. Ему хотелось ответить резко, поставить её на место, напомнить, что кабинет его, должность её временная, доступ к архиву был служебным, а разговор давно вышел за рамки. Но он не сделал этого сразу. И эта задержка почему-то была важнее любой вежливости.

— Вы пришли ко мне с претензией, — сказал он наконец. — Но не раскрываете документы, на которые ссылаетесь. Говорите, что переписка исчезла, но не показываете копий. Обвиняете Ланского, намекаете на мою компанию, связываете это с текущими проектами. И при этом утверждаете, что не проводили расследование. Как вы думаете, что я должен с этим делать?

— Не знаю.

— Неправда.

— Хорошо. Знаю. Вы должны проверить.

— Почему?

— Потому что это ваша компания.

— Сейчас — да.

— Вот именно.

Он сел обратно, медленно. Как будто фраза зацепила его глубже, чем он хотел показать.

Сейчас — да.

В этом «сейчас» было всё. Десять лет назад он мог быть участником комитета, одним из подписантов, частью чужой схемы, человеком с неполной информацией или с нежеланием в неё углубляться. Сейчас он был владельцем, генеральным, хозяином системы, в которой продолжали работать те же люди и те же методы. Сейчас незнание уже нельзя было продать как обстоятельство. Сейчас папка лежала на его столе.

— Вы понимаете, что если я начну проверку по старому проекту, всплывёт не только то, что касается вас? — спросил он.

— Предполагаю.

— Там могут быть люди, которые сейчас работают здесь.

— Я уже заметила.

— Там могут быть обязательства, старые сделки, решения, которые юридически давно закрыты, но репутационно — нет.

— Какая неприятность. У документов, оказывается, есть последствия.

Он посмотрел на неё мрачно.

— Вы сейчас не помогаете.

— Я не обязана помогать вам чувствовать себя лучше.

— Я не прошу.

— Тогда не жалуйтесь, что правда неудобная.

Он резко захлопнул папку.

— Достаточно.

Голос ударил по кабинету, как ладонь по столу, хотя он даже не повысил его до крика. Валерия замолчала. Не потому, что испугалась. Потому что почувствовала: ещё один шаг — и разговор сорвётся туда, откуда уже не вернуться к рабочим отношениям. А ей, как ни странно, всё ещё нужна была эта работа. И не только из-за денег. Теперь уже — из-за папки. Из-за Ланского. Из-за исчезнувших писем. Из-за того, что прошлое вдруг оказалось не мёртвым, а просто плохо архивированным.

Руднев прошёлся по кабинету. Один раз. Второй. Потом остановился у стола, не садясь.

— Где копии?

— У меня.

— Где именно?

— В служебной папке по систематизации архива.

— И ещё?

Валерия молчала.

Он смотрел на неё.

— Валерия Михайловна.

— Я сохранила копию себе.

— На личный носитель?

— Нет.

— На личную почту?

— Нет.

— Тогда где?

— В закрытой папке на рабочем диске. Доступ только у меня.

— Вы серьёзно думаете, что в корпоративной системе бывает “доступ только у меня”?

— Нет. Но мне нравилась иллюзия.

Он выдохнул. Почти с усталостью.

— Служба безопасности за такое устраивает людям очень неприятные дни.

— Я в курсе.

— И всё равно сделали.

— Да.

— Почему не пришли сразу ко мне?

Валерия посмотрела на него.

— Потому что вы не были для меня человеком, к которому идут с этим сразу.

Он принял фразу молча. Она была жестокой, но не несправедливой.

— А сейчас? — спросил он.

— Сейчас я здесь.

— Не по собственной инициативе. Я вас застал с папкой.

— Вы спросили. Я не соврала.

— Полдня спустя.

— Вы тоже десять лет не спешили.

Он прикрыл глаза на секунду, будто считал про себя. Возможно, до десяти. Возможно, до увольнения.

— Вы понимаете, что по моим собственным правилам вас надо уволить.

— Понимаю.

— Вы на испытательном сроке.

— Помню.

— У вас был несанкционированный личный интерес к архивным материалам.

— Согласна.

— Вы сделали копии.

— Да.

— Вы разговариваете со мной так, будто я уже признан виновным.

— Я разговариваю с вами так, будто больше не обязана быть удобной.

— Это разные вещи.

— Не всегда.

Он смотрел на неё с такой злостью, что при других обстоятельствах она могла бы посчитать разговор законченным. Но за злостью было ещё что-то. Не мягкость. Не сочувствие. Даже не доверие. Скорее неприятное, вынужденное понимание: перед ним не сотрудница, пойманная на нарушении. Не обиженная женщина, которая нашла старый документ и решила устроить сцену. Не шантажистка. Не случайная истеричка. Перед ним человек, который десять лет жил с последствиями решения, лежащего сейчас на его столе, и всё равно за три дня успел сделать для его приёмной больше, чем несколько удобных сотрудников до неё.

Руднев ненавидел намёки и полутона. Это уже было ясно. Он хотел, чтобы мир формулировался точно: срок, ответственный, риск, решение. Валерия же принесла ему папку, в которой риск был старым, ответственных было слишком много, срок истёк, но последствия продолжались. Невыносимый формат для человека контроля.

— Что вы хотите? — спросил он.

Валерия устала от этого вопроса ещё до того, как он был задан. Мужчины часто спрашивали «чего ты хочешь?» в тот момент, когда на самом деле хотели услышать сумму, условие, срок, удобный список требований, после выполнения которого можно закрыть тему. Чего она хотела? Вернуть десять лет? Убрать из памяти тот коридор, где коллеги не смотрели ей в глаза? Забрать обратно уверенность, которую потом годами выедали работа ниже уровня, чужие вопросы, брак, где её всё чаще называли сложной? Заставить Руднева прожить хотя бы один день с её фамилией в профессиональном шёпоте? Увидеть Ланского без спокойной улыбки? Услышать от кого-то с властью: да, с тобой поступили грязно?

Список был слишком большим для кабинета генерального директора.

— Пока — ничего, — сказала она.

— Не верю.

— Это уже традиция.

— Вы не могли поднять это просто так.

— Я не поднимала. Я нашла папку.

— И теперь?

— Теперь вы знаете.

— Это ответ?

— На сегодняшний день — да.

Он усмехнулся.

— Удобно.

— Нет. Удобно было бы промолчать. Я умею. Долго тренировалась.

Эта фраза почему-то погасила часть его раздражения. Или просто изменила его направление.

Руднев вернулся к столу, сел, снова открыл папку и достал лист с собственной подписью. Рассматривал его так, будто видел не документ, а старую фотографию себя, на которой не нравился себе, но не имел права отвернуться.

— Я не помню этого решения, — сказал он медленно. — Помню проект. Помню скандал. Помню, что Ланский тогда принёс пакет документов и говорил, что маркетинговый подрядчик сорвал контур согласования. Помню, что юристы подтвердили процедуру. Помню, что нужно было закрывать репутационный пожар до выхода второго материала в прессе.

Валерия слушала, не перебивая.

Каждое «помню» было ножом и лекарством одновременно. Он не помнил её, но помнил механизм. Помнил пожар, документы, Ланского, юристов. Значит, история не была плодом её обиды. Она существовала и в его памяти, пусть без её лица.

— Вы подписали, — сказала она.

— Да.

— Не проверив?

Он поднял глаза.

— Проверив так, как тогда считал достаточным.

— И ошиблись.

Он молчал.

Для Руднева, кажется, это слово было почти физически неприятным. Ошиблись. Не «были введены в заблуждение», не «доверились процедуре», не «действовали в рамках доступных данных». Просто ошиблись. В его мире ошибки признавали после анализа, по фактам, с планом исправления и минимальным ущербом. А здесь ущерб стоял перед ним живой женщиной в бордовом жакете и смотрел слишком спокойно.

— Возможно, — сказал он.

Валерия почти улыбнулась.

— Какая щедрость.

— Не давите.

— Почему? Вам неприятно?

— Потому что если я скажу “да, ошибся” без проверки, это будет не признание, а жест.

— А вы не делаете жестов.

— Редко.

— Только еду на всех заказываете, когда люди выглядят так, будто начнут есть бумагу.

Он неожиданно посмотрел на неё с чем-то почти усталым.

— Вы сейчас зачем это сказали?

Валерия и сама не знала.

Возможно, потому что разговор стал слишком тяжёлым, и ей понадобилось на секунду вспомнить, что между ними есть не только подпись десятилетней давности. Есть вчерашние пять минут. Есть еда в приёмную. Есть его странное, сухое «не злоупотребляйте катастрофами». Есть то, что он, при всей своей резкости, не отдал её сразу службе безопасности, хотя мог. И именно это делало ситуацию ещё более злой: он не был тем удобным чудовищем, которого можно без сомнения ненавидеть.

— Не знаю, — честно сказала она. — Возможно, чтобы напомнить себе, что вы иногда умеете быть человеком.

Он усмехнулся, но коротко и без удовольствия.

— Сомнительный комплимент.

— Это не комплимент.

— Я понял.

В кабинете снова стало тихо.

Телефон на его столе завибрировал. На экране высветилось имя, которое Валерия успела заметить: Ланский Б. В. Руднев посмотрел на экран, но не взял трубку. Звонок прекратился. Через секунду пришло сообщение. Он не открыл.

Валерия смотрела на телефон.

— Он звонил сегодня в приёмную, — сказала она.

— Знаю. Марина передала.

— Завтра в девять у вас встреча.

— Я помню.

— Отмените?

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь тем более хочу его увидеть.

В этой фразе было что-то, от чего Валерия впервые за разговор почувствовала не только злость, но и холодный интерес. Руднев мог уйти в защиту. Мог отмахнуться. Мог закрыть тему. Мог сказать, что старое дело не имеет отношения к текущей работе. Вместо этого он оставил встречу с Ланским и произнёс «теперь тем более» так, что стало ясно: папка задела не только её.

— Вы ему скажете? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не идиот.

Она неожиданно почти рассмеялась. На этот раз смех вышел тихим, коротким и усталым.

— Это обнадёживает.

— Не привыкайте.

— Не собиралась.

Он посмотрел на неё пристально.

— Вот что будет дальше. Вы передаёте мне все копии, которые сделали.

— Нет.

— Это не просьба.

— Я услышала.

— Валерия Михайловна.

— Я не отдам единственные копии документов, которые касаются моей истории, человеку, чья подпись стоит под этой историей.

— Вы только что сказали, что копии на рабочем диске.

— Именно.

— Я могу получить их без вашего согласия.

— Можете.

— Но хотите, чтобы я не делал этого?

— Я хочу, чтобы вы хотя бы раз не взяли документ силой только потому, что можете.

Он замолчал.

Фраза была опасной. Она понимала. Но уже сказала.

Взгляд Руднева стал не злым, а очень внимательным. Так он смотрел вчера на договор, где не сходились сроки. Так он смотрел на людей, когда пытался понять, кто лжёт. Теперь этим взглядом он смотрел на неё.

— Вы умеете бить точно, — сказал он.

— Научилась у тех, кто бил первым.

— И это должно оправдать всё?

— Нет. Просто объясняет почерк.

Он медленно кивнул, будто признал ответ не приятным, но точным.

— Хорошо. Копии остаются на рабочем диске. Доступ не расширяете, на личные носители не выводите, никому не пересылаете. Любое движение по этим документам — через меня. Если увижу попытку вынести материалы за контур компании, разговор закончится не так.

— Угроза?

— Правило.

— Правила у вас появляются удивительно вовремя.

— А у вас удивительно вовремя появляется принципиальность.

— Она у меня была и десять лет назад. Просто тогда это называли проблемой.

Руднев сжал губы, но не ответил.

— Я инициирую внутреннюю проверку старого пакета, — сказал он после паузы. — Неофициально. Пока. Без службы безопасности. Без рассылок. Без привлечения Ланского. Сначала подниму юридический архив и переписку комитета. Если там действительно отсутствуют документы или есть несоответствия, будем смотреть дальше.

Валерия не сразу поверила, что услышала.

— Зачем?

— Потому что если в моей компании действующий управленец десять лет назад перекладывал ответственность через подчищенный архив, я хочу знать, делает ли он это сейчас.

— То есть дело не во мне.

— Дело в компании.

Она усмехнулась.

— Спасибо за ясность.

— Не передёргивайте. Если я скажу, что дело в вас, вы решите, что я пытаюсь быть благородным. Если скажу, что не в вас, вы услышите равнодушие. Поэтому оставим рабочую формулировку: дело в том, что документы не сходятся.

Она посмотрела на него.

Возможно, это был самый честный ответ, на который он был способен сейчас. Не извинение. Не раскаяние. Не признание. Рабочая формулировка. Документы не сходятся. Для Руднева это, может быть, и было началом морального беспокойства. Не «я причинил боль», а «в системе несоответствие». У других людей совесть начиналась с жалости. У него, похоже, с нарушения процедуры. Смешно. Неприятно. Но лучше, чем ничего.

— Хорошо, — сказала Валерия.

— Это не значит, что вопрос с вашим доступом закрыт.

— Я поняла.

— Вы нарушили границу.

— Да.

— И вы это признаёте.

— Да.

— Почему мне не уволить вас сегодня?

Он спросил это не риторически. Действительно хотел услышать.

Валерия могла бы сказать: потому что я хорошо работаю. Потому что за три дня навела порядок там, где у вас разваливались процессы. Потому что завтра вам нужен человек, который знает календарь, документы и слабые места приёмной. Потому что увольнение сейчас будет выглядеть как попытка избавиться от неудобной свидетельницы. Потому что вы сами уже понимаете, что папка важнее моего нарушения. Всё это было бы правдой.

Но она устала от правильных ответов.

— Потому что вы не хотите, — сказала она.

Руднев прищурился.

— Самоуверенно.

— Нет. Практично. Если бы хотели, уже вызвали бы безопасность.

— Может, я просто люблю сначала поговорить.

— Не похоже.

Он почти улыбнулся. Почти.

— И почему же я не хочу?

— Потому что я вам полезна. Потому что теперь знаю слишком много, чтобы тихое увольнение выглядело умным решением. Потому что вы сами хотите понять, что в этой папке. И потому что, как бы вам ни было неприятно, вы уже видите: перед вами не сотрудница, которая решила покопаться в архиве от скуки.

Он слушал, не перебивая.

— А ещё, — добавила Валерия тише, — потому что если вы уволите меня сегодня, то станете для меня ровно тем человеком, каким я считала вас десять лет.

Вот это задело.

Она увидела по лицу. Не потому, что он испугался её мнения. Руднев не был человеком, которого легко испугать чужой оценкой. Но иногда чужая оценка попадает в ту точку, где у человека уже есть собственное подозрение о себе. Возможно, он и сам боялся оказаться тем, кто подписывает, не читая. Тем, кто давит процедурой. Тем, кто убирает неудобное, потому что так быстрее.

— Вы переоцениваете значение своего мнения для моих кадровых решений, — сказал он холодно.

— Возможно.

— Но недооцениваете, как сильно меня раздражают ваши формулировки.

— Это взаимно.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом вдруг сказал:

— Вы остаётесь.

Валерия не изменилась в лице, хотя внутри что-то осторожно, почти болезненно выдохнуло.

— На каких условиях?

— На прежних. Плюс одно новое: старые проекты — только после согласования со мной. Любые архивные папки, где встречаются ваши прежние места работы, мои подписи, Ланский, «Северный берег» или что-то, что может вызвать у вас желание устроить археологический бунт, приносите ко мне. Не разбираете в одиночку.

— Археологический бунт?

— Не придирайтесь к формулировке. У вас заразно.

— Я не обещаю не читать документы, которые попадают ко мне по работе.

— Я не прошу не читать. Я требую не вести личное расследование за моей спиной.

— Тогда не прячьте документы за моей.

Он поднял бровь.

— Это что значит?

— Пока ничего.

— Опять намёк.

— Да. Неприятно?

— Очень.

— Теперь вы понимаете, каково это — жить с недосказанностью десять лет.

Руднев медленно выдохнул.

— Вы сегодня испытываете моё терпение на промышленную прочность.

— Оно пока держится.

— Не обольщайтесь.

— Не планировала.

Он закрыл папку и забрал её к себе на сторону стола. Этот жест Валерии не понравился. Слишком многое в ней поднялось протестом: опять забирают, опять документ уходит туда, куда у неё нет полного доступа, опять её история лежит на чужом столе под чужой рукой. Руднев, кажется, заметил.

— Папка останется у меня, — сказал он.

— Разумеется.

— Не потому что я хочу её похоронить.

— А потому что вы хотите контролировать.

— Да.

Ответ был настолько прямой, что Валерия даже не нашла, чем ударить.

— Я контролирую вещи, которые могут взорваться, — добавил он.

— Людей тоже?

— Иногда.

— Со мной не получится.

— Я уже заметил.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было слишком много всего для кабинета, где через двадцать минут должна была состояться встреча по инвестиционному графику. Неприязнь. Злость. Старый счёт. Новое уважение, которого оба не просили. И ещё что-то едва заметное, раздражающее именно потому, что появлялось не вовремя: ощущение, что они, при всей несовместимости, говорят на одном языке силы. Разном, конфликтном, но всё же языке. Он требовал фактов. Она приносила факты вместе с болью. Он ненавидел полутона. Она сама стала для него полутоном, который нельзя списать одной резолюцией.

— Можете идти, — сказал Руднев.

Вот теперь она усмехнулась почти по-настоящему.

— Спасибо, что не добавили “пока”.

— Пока, Валерия Михайловна.

— Очень смешно.

— Я учусь у вас опасному юмору.

Она взяла свою пустую папку, уже без синей архивной, и направилась к двери. У самого выхода остановилась. Не потому, что хотела. Потому что какой-то внутренний узел всё ещё не позволял ей уйти так, будто разговор завершён рабочим решением.

— Артём Владиславович.

— Да?

Она не обернулась сразу. Смотрела на дверную ручку, на матовый металл, на собственные пальцы.

— Я пришла не мстить.

За спиной было тихо.

— Тогда зачем вы пришли? — спросил он.

Она всё-таки повернулась.

— Вы уже спрашивали.

— А вы не ответили.

— Ответила. Мне нужна была работа.

— Это не весь ответ.

Нет. Не весь.

Она могла бы сказать: пришла, потому что жизнь прижала. Потому что в объявлениях о работе возраст не пишут в графе «причина отказа», но всегда читают между строк. Потому что после развода ей надо было платить аренду. Потому что она увидела фамилию Руднева и решила, что если судьба настолько цинична, пусть хотя бы платит зарплату. Потому что какая-то часть её хотела проверить, дрогнет ли он, если увидит её имя. Потому что другая часть хотела доказать себе, что может войти в здание, связанное с болью, и не рассыпаться. Потому что третья — самая честная и самая стыдная — хотела однажды оказаться рядом с прошлым не на коленях, а на каблуках, с документами в руках и голосом, который больше не просит разрешения.

Но это было не для него.

Пока.

— Остальное не ваше дело, Артём Владиславович.

Фраза прозвучала уже иначе, чем в начале разговора. Не как удар. Как закрытая дверь.

Он это понял.

— Хорошо, — сказал он.

Она вышла.

В приёмной было слишком светло и слишком людно после его кабинета. Марина разговаривала по телефону, но, увидев Валерию, сразу сбилась на полуслове. Алина сидела за компьютером с таким видом, будто всю жизнь мечтала стать невидимой. Ксения стояла у стола с планшетом и явно ждала какого-то решения, но по лицу Валерии поняла, что подходить сейчас не стоит.

— Всё нормально? — тихо спросила Марина, прикрыв трубку ладонью.

Валерия положила пустую папку на стол.

— Нет.

Марина растерялась.

Валерия включила монитор, открыла почту и добавила:

— Но мы работаем.

Марина кивнула. Очень серьёзно. Без лишних вопросов. За это Валерия была ей благодарна больше, чем могла показать.

Рабочий день снова попытался стать обычным, но обычным уже не был. Руднев несколько раз выходил из кабинета, отдавал поручения, разговаривал с ней ровно, даже подчеркнуто ровно, как говорят люди, договорившиеся не выносить войну в общий коридор. Но между каждым его словом и её ответом теперь лежала синяя папка. Он говорил: «Перенесите встречу с Воронцовым». Она отвечала: «На какой день?» — и оба слышали под этим нечто другое. Он спрашивал: «Климов прислал заключение?» Она говорила: «Нет, напомню» — и в её голове всплывала фамилия Климова под старым решением. Он бросал: «Ланский завтра в девять, не забудьте». Она отвечала: «В календаре подтверждено» — и чувствовала, как воздух вокруг этого имени становится плотнее.

В три часа Ксения всё-таки подошла с резюме кандидаток на постоянную должность помощника.

— Валерия Михайловна, я хотела согласовать время для первичных собеседований. Артём Владиславович просил, чтобы вы тоже посмотрели график, потому что часть функций сейчас на вас.

Валерия взяла планшет.

На экране были фотографии. Молодые лица, гладкие резюме, английский upper-intermediate, стрессоустойчивость, гибкость, высокий уровень коммуникации, опыт работы с первыми лицами, готовность к ненормированному графику. Девушки двадцати шести, двадцати девяти, тридцати одного. Одна — тридцать пять, и в её резюме почему-то уже стояла пометка «обсудить соответствие темпу». Валерия задержала взгляд на этой пометке.

— Кто написал? — спросила она.

Ксения смутилась.

— Я.

— Уберите.

— Почему?

— Потому что “соответствие темпу” в резюме тридцатипятилетней женщины часто означает “проверить, не слишком ли она взрослая для наших предрассудков”.

Ксения покраснела.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю. Поэтому и говорю сейчас, а не на совещании.

Ксения молча удалила пометку.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Валерия вернула планшет.

— Ставьте собеседования блоками. Но не на утро завтра.

— Из-за Ланского?

Валерия подняла глаза.

Ксения поняла, что сказала лишнее.

— Просто я видела в календаре.

— Из-за плотного графика, — сказала Валерия.

— Конечно.

Девушка ушла.

Валерия посмотрела на закрытую дверь кабинета Руднева.

Новые кандидатки. Постоянные. Молодые, гибкие, свежие, без старых папок в прошлом и чужих подписей в памяти. Возможно, одна из них действительно придёт, сядет за этот стол, улыбнётся Марине, быстро выучит календарь, будет вовремя приносить документы, не спорить с Рудневым о границах власти и не превращать архивные папки в личные землетрясения. Возможно, так и должно быть. Валерия временная. Она сама это знала. Ей не надо было обживаться. Ксения же предупреждала.

Но после сегодняшнего разговора слово «временная» снова изменило вкус.

Теперь она была временной не потому, что её можно заменить. А потому, что её присутствие здесь само по себе стало событием с ограниченным сроком до взрыва.

К шести вечера Руднев вызвал её к себе коротким сообщением: «Зайдите».

Она вошла, ожидая продолжения разговора о папке, но на столе лежали текущие документы. Никакого «Северного берега». Синяя папка исчезла — вероятно, в сейф или в один из ящиков стола. Валерия отметила это молча.

— Завтрашний день, — сказал он. — Пройдёмся.

Он говорил деловым тоном. Она отвечала так же. Встреча с Ланским в девять. Созвон с юристами в десять. Собеседования помощниц после обеда. Инвесторы перенесены. Кристина Андреевна оставила сообщение, но Руднев велел не ставить в календарь. Семёнов прислал корректировки. Воронцов опять напутал с приложением, что уже переставало удивлять.

Десять минут они были почти нормальными.

Почти.

Когда Валерия уже собиралась выйти, Руднев сказал:

— Валерия Михайловна.

Она остановилась.

— Да?

— Завтра на встрече с Ланским вы присутствовать не будете.

Она ожидала этого. И всё равно внутри что-то сжалось.

— Разумеется.

— Не “разумеется”. Это не наказание.

— А что?

— Ограничение риска.

— Моего или вашего?

— Обоих.

Она повернулась к нему.

— Вы боитесь, что я не выдержу?

— Я думаю, что встреча с человеком, которого вы считаете причастным к уничтожению вашей карьеры, в кабинете вашего нынешнего начальника, чья подпись стоит рядом, — не лучшая площадка для проверки вашей выдержки.

Формулировка была настолько точной, что возразить сразу не получилось.

— Я бы выдержала, — сказала она.

— Возможно.

— Но вы не проверите.

— Нет.

— Потому что контролируете вещи, которые могут взорваться.

— Именно.

Она кивнула.

Это было разумно. И всё равно обидно. Не как недоверие даже, а как отстранение от собственной истории. Она опять стояла за дверью, пока мужчины будут говорить о документах, где была её фамилия. Разница только в том, что теперь один из мужчин хотя бы знал, что она существует.

— Хорошо, — сказала она.

— Но вы подготовите мне краткую справку по Ланскому. По текущим проектам и пересечениям со старыми папками.

— До утра?

— До восьми тридцать.

— Рабочий день с девяти.

Он посмотрел на неё.

Валерия посмотрела на него.

После секунды паузы Руднев сказал:

— До десяти вечера сегодня. В рабочее время.

Она неожиданно улыбнулась.

— Прогресс.

— Не злоупотребляйте.

— Я же обещала планировать катастрофы заранее.

— Это не катастрофа.

— Посмотрим.

Он покачал головой.

— Идите работать.

Она вышла из кабинета с ощущением странного, почти неприличного облегчения.

Он оставил её.

По своим правилам — не должен был. По корпоративной логике — не должен был. По инстинкту контроля — тем более. Временная сотрудница на испытательном сроке, личный интерес, копии архивных документов, конфликт с руководителем, прямые обвинения — такого обычно хватало, чтобы человек исчез из системы быстрее, чем его пропуск успели бы заблокировать. Руднев мог сделать это легко. Не жестоко даже. Просто процедурно. Служба безопасности, акт, расторжение, «не прошла испытательный срок». И всё. Ещё одна аккуратная бумага в аккуратной системе.

Он не сделал.

Валерия не хотела быть благодарной. Благодарность была бы здесь неправильной, почти унизительной. Она не должна благодарить человека за то, что он не повторил старое зло в новой форме. И всё же факт оставался фактом: сегодня он мог закрыть дверь, а вместо этого оставил её внутри.

Может быть, не из благородства.

Может быть, из расчёта.

Может быть, потому что ему нужна была справка по Ланскому.

Может быть, потому что ему самому стало интересно, насколько гнилая доска лежит в фундаменте его нынешней компании.

Но дверь осталась открытой.

Валерия села за свой стол, открыла новый документ и написала заголовок:

«Ланский Б. В. — текущие проекты, архивные пересечения, риски»

Пальцы замерли над клавиатурой.

В приёмной было тихо. Марина ушла относить документы в бухгалтерию. Алина собирала распечатки у принтера. За стеклом коридора проходили сотрудники, у каждого была своя маленькая срочность, своя должность, своё представление о том, как устроена компания. Никто из них не знал, что сегодня под поверхностью обычного дня вскрылась старая трещина. Никто не знал, что в кабинете Руднева лежит синяя папка с подписью десятилетней давности. Никто не знал, что временная помощница, которую ещё утром можно было назвать женщиной с просроченным резюме, теперь сидит в центре нитей, ведущих не только к календарю генерального директора, но и к людям, привыкшим управлять чужими судьбами через документы.

Она начала печатать.

Ланский Борис Викторович.

Должность. Проекты. Согласования. Стиль взаимодействия. История присутствия в «Северном береге». Текущие зависимости по «Лайтхаусу», «Альтаиру», «Северному мосту». Повторяющиеся признаки: контроль узких мест, согласования без прозрачной цепочки, личный доступ к Рудневу, обход стандартных процедур, склонность оставлять устные договорённости там, где должны быть письменные.

Документ постепенно рос.

И вместе с ним росло ощущение, что пятая глава её новой жизни уже не будет о работе, разводе или временной должности. Она будет о другом: о том, как однажды человек поднимает старую бумагу и понимает, что прошлое не закончилось, потому что никто не заставил его закончиться правильно.

В семь двадцать в приёмную вышел Руднев.

— Вы ещё здесь.

— Вы сами поставили срок до десяти.

— Я не говорил, что надо сидеть до десяти.

— А я не говорила, что уйду в семь.

Он подошёл к её столу, посмотрел на экран.

— Уже начали?

— Да.

— Нашли что-нибудь новое?

— Пока только подтверждение старого.

— То есть?

Валерия подняла на него глаза.

— Борис Викторович Ланский очень любит места, где решение принимается без свидетелей, а ответственность потом оформляется с подписями.

Руднев ничего не сказал.

Но его лицо стало таким, что Валерия поняла: завтрашняя встреча в девять утра уже перестала быть обычной.

— Отправьте мне, когда закончите, — сказал он.

— Отправлю.

Он сделал шаг к кабинету, потом остановился.

— Валерия Михайловна.

— Да?

— Сегодняшний разговор не повторится в таком тоне.

Она посмотрела на него внимательно.

— С вашей стороны или с моей?

— С обеих.

— Договорились. В следующий раз будем взаимно вежливы, пока вскрываем чужие гробы.

Он посмотрел на неё так, будто снова пожалел, что не уволил.

— Вы невозможная женщина.

— Это уже почти должностная характеристика.

— Не мечтайте.

— Не обживаюсь, Артём Владиславович. Помню.

Он хотел ответить, но не ответил.

Только коротко кивнул и ушёл в кабинет.

Валерия снова посмотрела на экран.

Справка по Ланскому ждала продолжения. Работа ждала. Прошлое ждало. Завтрашнее утро ждало. И где-то между всем этим, неприятно и настойчиво, жило новое понимание: Руднев не стал её союзником. Не стал другом. Не стал искупителем. Он всё ещё был человеком с подписью на старом решении, начальником с тяжёлым характером, мужчиной, привыкшим контролировать и командовать.

Но теперь он уже не был просто подписью.

А это, как ни странно, усложняло всё гораздо сильнее, чем ненависть.

Глава 6. Проверка на прочность

Утро началось с Ланского.

Точнее, с его отсутствия.

В девять ноль-ноль, когда встреча должна была начаться, Борис Викторович Ланский ещё не появился, и именно это, как ни странно, сказало о нём больше, чем своевременный приход. Люди, которые опаздывают из беспорядка, оставляют после себя следы суеты: звонят, извиняются, шлют сообщения, обвиняют пробки, секретарей, навигатор, лифты, внезапные обстоятельства. Люди, которые опаздывают из власти, молчат. Они позволяют ожиданию работать вместо себя. Каждая минута их отсутствия будто напоминает собеседнику: у меня есть право заставлять тебя смотреть на часы.

Валерия сидела за столом в приёмной и не смотрела на часы демонстративно.

Справку по Ланскому она отправила Рудневу вчера в двадцать один сорок семь. Не в десять вечера, как могла бы, не в последнюю минуту, чтобы доказать собственное трудолюбие, а тогда, когда документ стал достаточно точным. Никаких эмоций, никаких личных оценок, никакого «возможно, этот человек уничтожил мою карьеру». Только структура. Текущие проекты. Старые пересечения. Повторяющиеся управленческие привычки. Узкие места. Документы, которые проходят через него и почему-то задерживаются там, где должна быть прозрачная цепочка. Формулировки, в которых решение будто бы принято коллективно, а ответственность потом оседает на ком-то ниже. Валерия перечитала справку три раза, прежде чем отправить. Потом закрыла ноутбук, долго сидела в пустой приёмной и слушала, как за стеной Руднев говорит по телефону, не повышая голоса, но так, что даже через стекло чувствовалось: человек на другом конце провода хотел бы оказаться в другом городе.

Утром он не сказал о справке ни слова.

Вышел из кабинета в восемь пятьдесят, уже полностью собранный, в тёмно-сером костюме, с белой рубашкой и лицом, на котором ночь, если и была, не оставила никаких видимых прав. Положил на её стол несколько документов, спросил, подтвердил ли Ланский встречу, получил ответ, кивнул и ушёл обратно. Ни «прочитал», ни «есть вопросы», ни «вы хорошо поработали», ни даже привычного «неплохо». Руднев вообще умел молчать так, что молчание становилось отдельным распоряжением. Валерия уже почти привыкла к этому, но после вчерашнего разговора каждое его невысказанное слово будто имело второе дно.

Ланский появился в девять семь.

Не запыхавшийся, не виноватый, не спешащий. Просто вошёл в приёмную так, как входят люди, которые не опаздывают, а меняют расписание своим появлением. Высокий, сухой, безупречно одетый, с серебристо-серой шевелюрой, аккуратной бородой и лицом, на котором доброжелательность была отшлифована до опасной гладкости. В руках — кожаная папка. На губах — лёгкая улыбка. В глазах — ничего лишнего.

Валерия узнала его сразу.

Время обошлось с ним мягче, чем ей хотелось бы. В нём не было той усталой тяжести, которая появляется у людей, вынужденных жить с последствиями своих решений. Наоборот, Ланский выглядел так, будто последствия всегда оставались у кого-то другого. Десять лет назад он улыбался ей примерно так же: вежливо, внимательно, почти сочувственно, когда говорил, что не стоит драматизировать коммуникационные риски. Теперь он стоял в приёмной Руднева и смотрел на неё без узнавания.

Разумеется.

Она была не лицом. Она была строкой, сноской, фамилией в чужой проверке. Ланский, возможно, помнил проект. Возможно, помнил скандал. Возможно, даже помнил, что какая-то женщина из маркетинга тогда сопротивлялась. Но вряд ли эта женщина имела в его памяти черты, голос, сегодняшнее каре, бордовый жакет и должность временного личного помощника генерального директора.

— Доброе утро, — произнёс он.

Голос был тот же. Мягкий. Суховатый. Уверенный в том, что его будут слушать.

— Доброе утро, Борис Викторович, — ответила Валерия. — Артём Владиславович ожидает вас.

Она поднялась, подошла к двери кабинета и постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Валерия открыла дверь.

— Борис Викторович Ланский.

Руднев стоял у стола, не садясь. На его лице не было ничего, кроме рабочей сосредоточенности, но Валерия уже успела заметить, как он посмотрел на Ланского: быстро, точно, без прежней автоматической привычки. Вчерашняя синяя папка изменила оптику. Возможно, только на несколько градусов, но иногда именно несколько градусов меняют траекторию выстрела.

— Борис Викторович, — сказал Руднев. — Проходите.

Ланский вошёл.

У двери он на секунду задержал взгляд на Валерии. Не узнавая — оценивая. Как оценивают новых людей на входе в чужой кабинет: уровень доступа, степень влияния, опасность, полезность.

— Новый помощник? — спросил он у Руднева, но смотрел на неё.

— Временный, — ответил Руднев.

Слово ударило неожиданно.

Валерия не изменилась в лице. Даже не моргнула. Но внутри что-то коротко сжалось, словно её снова поставили на место тем самым, уже привычным, почти официальным способом: временная. Не закреплённая. Не имеющая корней. Не та, с кем надо считаться всерьёз.

Ланский улыбнулся чуть заметнее.

— Понимаю.

И вот это «понимаю» было хуже самого «временный». В нём звучало не понимание, а вывод: значит, не фигура. Значит, фон. Значит, можно не запоминать.

Руднев перевёл взгляд с Ланского на Валерию.

На одну секунду.

И Валерия, к собственному раздражению, поняла: он заметил. Не мог не заметить. Но ничего не сказал. Не исправил. Не добавил, что она сейчас ведёт его приёмную. Не дал ей веса при человеке, перед которым вес был бы важен. Возможно, из расчёта. Возможно, чтобы Ланский недооценил её. Возможно, потому что по должности она действительно была временной. Какая разница? Слова всё равно ложились на кожу одинаково.

Она закрыла дверь.

Встреча длилась сорок пять минут.

Из кабинета почти ничего не было слышно. Руднев, когда хотел, умел говорить так, что даже стены становились лояльными. Иногда до приёмной долетали отдельные слова: «согласование», «риски», «сроки», «комитет», «финансовый блок». Один раз голос Ланского стал чуть громче, но тут же снова опустился до гладкой деловой тональности. Валерия работала, отвечала на письма, перенесла встречу Олеси, отправила Климову напоминание по заключению, но часть её внимания всё равно оставалась за закрытой дверью. Там, в кабинете, двое мужчин говорили о настоящем, и между ними невидимо лежала её прошлая жизнь.

Когда Ланский вышел, лицо у него оставалось спокойным.

Слишком спокойным.

— Валерия Михайловна, — сказал он, проходя мимо её стола.

Она подняла глаза.

Он всё-таки прочитал бейдж.

Или Руднев произнёс её имя внутри кабинета.

— Борис Викторович.

— Надеюсь, Артём Владиславович не слишком вас перегружает. У него сложный ритм.

Фраза была вежливой. Почти доброжелательной. Но Валерия услышала под ней другое: вы здесь ненадолго, деточка, не ломайтесь раньше срока.

Она улыбнулась.

— Ритм сложный, но внятный. Сложнее с людьми, которые создают паузы там, где должны быть документы.

Ланский посмотрел на неё чуть внимательнее.

Улыбка осталась.

— Остроумно.

— Рабочее наблюдение.

— Значит, вы быстро осваиваетесь.

— Временно, — сказала она.

И сама удивилась, как холодно это прозвучало.

Ланский кивнул, будто сделал внутреннюю пометку, и ушёл. Без спешки. Без лишних вопросов. Но Валерия почувствовала: теперь он её заметил. Не узнал, нет. Это ещё впереди — если впереди вообще будет. Но заметил как возможную помеху. Иногда для начала достаточно и этого.

Через минуту дверь кабинета Руднева открылась.

— Ко мне, — сказал он.

Валерия взяла блокнот и вошла.

Синей папки на столе не было. На поверхности лежали только текущие документы, свежая распечатка и папка Ланского, оставленная после встречи. Руднев стоял у окна, спиной к кабинету. Он молчал несколько секунд, и в этом молчании Валерия ясно почувствовала: встреча прошла не так, как он ожидал.

— Вашу справку я прочитал, — сказал он наконец.

— Я поняла.

— Почему?

— Потому что Борис Викторович вышел из кабинета с лицом человека, которому не задавали привычные вопросы.

Руднев обернулся.

— Вы много позволяете себе для временного помощника.

— Это сегодня основная тема утра?

— Не цепляйтесь к слову.

— Тогда не используйте его там, где оно работает как крючок.

Он посмотрел на неё хмуро, но не стал спорить. Возможно, потому что и сам понял, как прозвучало его «временный» при Ланском. Возможно, потому что сейчас были вопросы важнее. Он взял со стола папку и протянул ей.

— Через два дня презентация для инвесторов по «Северному мосту» и двум связанным объектам. Материалы собирали финансовый, коммерческий, проектный и сопровождение. Сегодня в шестнадцать внутренний прогон. Мне нужна итоговая версия к пятнадцати.

Валерия взяла папку.

Она была тяжёлая, но не архивная. Новая, глянцевая, с цветной обложкой: рендеры, логотипы, красивый мост, стеклянные фасады, зелёная набережная, счастливые маленькие люди на переднем плане. Всё выглядело дорого, уверенно и немножко лживо уже на уровне картинки.

— Кто готовил? — спросила она.

— Все.

— Плохой знак.

— Именно.

— Что требуется от меня?

— Собрать финальную версию. Проверить структуру. Убрать мусор. Свести правки. Проследить, чтобы презентация не выглядела как результат коллективного преступления против смысла.

— А цифры?

— Цифры проверяли профильные отделы.

Валерия посмотрела на него.

Руднев понял взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Говорите.

— Вы действительно хотите, чтобы я проверила только запятые и слайды?

— Я хочу, чтобы к пятнадцати у меня была презентация, которую не стыдно показать людям с деньгами и адвокатами.

— Это разные задачи.

— Объясните.

— Красивую презентацию можно собрать за три часа. Презентацию, за которую не будет стыдно перед людьми с адвокатами, нужно проверять на стыках. Особенно если её готовили все.

Он молчал.

— Финансовый блок, коммерческий и проектный часто говорят о разных реальностях, — продолжила Валерия. — Один продаёт обещание, второй считает затраты, третий знает, что обещание физически не помещается в срок. Если слайды красивые, это не значит, что они согласованы между собой.

— У вас было три дня в компании, и вы уже ставите диагноз моим отделам?

— Нет. Я ставлю диагноз презентациям, которые готовят коллективно.

— Вы успеете?

— Нет.

— Валерия Михайловна.

— Если проверять по-настоящему — нет. Если сделать вид, что проверяю, — успею.

Он смотрел на неё так, будто снова выбирал между раздражением и признанием рациональности.

— У вас до пятнадцати.

— Тогда мне нужен доступ к исходным таблицам, а не только к слайдам. И контакты ответственных по каждому блоку. И право задавать им неприятные вопросы без предварительного согласования с их самолюбием.

— Самолюбие отделов не входит в перечень охраняемых активов.

— Хорошо.

— Но не устраивайте войну.

— Тогда скажите им отвечать с первого раза.

Он почти усмехнулся.

— Мечтайте скромнее.

— В моём возрасте скромность уже не выглядит добродетелью.

Фраза вылетела сама, и оба на секунду замолчали. После вчерашнего разговора любое упоминание возраста звучало теперь не как обычная шпилька, а как напоминание о целом слое их конфликта. Руднев отвёл взгляд первым — не потому, что уступил, а потому что решил не трогать.

— Материалы у вас на диске, — сказал он. — Марина даст доступы. Если кто-то не отвечает — пишите мне.

— Не буду.

— Почему?

— Если каждый отдел увидит, что я бегу к вам за каждой дверью, они будут разговаривать не со мной, а с вашей тенью.

— И что вы предлагаете?

— Сначала я попробую сама.

— А если не выйдет?

— Тогда вы узнаете по шуму.

Он посмотрел на неё ещё несколько секунд.

— Идите.

Она вышла с папкой, чувствуя, как рабочий день резко сменил жанр. Утром — Ланский, вчера — старое дело, позавчера — бывший муж и офисные сплетни. Теперь презентация. Казалось бы, обычная корпоративная суета. Но после синей архивной папки Валерия уже не могла смотреть на презентации как раньше. Слайды были не просто картинками. Слайды становились обещаниями, которые потом могли лечь на договоры, рекламные кампании, продажи, претензии, проверки и чьи-то карьеры. Красивые пустые формулировки редко оставались безобидными. Они просто ждали момента, когда за них придётся платить.

На её столе к тому времени уже лежала флешка с материалами и ссылка на общую папку. Марина, как всегда, поняла всё без лишних объяснений.

— Большая презентация? — спросила она.

— Судя по весу файлов — коллективная исповедь без раскаяния.

— Помочь?

— Да. Мне нужен список ответственных. Финансы, коммерция, проектный, сопровождение, юридический. И телефоны, по которым они действительно отвечают, а не те, что указаны в справочнике.

Марина вздохнула.

— Это два разных списка.

— Поэтому я спрашиваю у вас.

— Поняла.

Через десять минут у Валерии было всё: контакты Петрова и его аналитика, Семёнова и его заместителя, Воронцова, Олеси, Климова и ещё двух людей, которые, по словам Марины, «ничего не решают, но знают, где лежит правда». Последняя категория была самой ценной. В любой компании настоящая информация редко жила на уровне тех, кто выступал на совещаниях. Она жила у специалистов, которые сводили таблицы, готовили приложения, считали сроки и знали, какие цифры в презентации являются реальными, а какие — политически удобными.

Валерия открыла презентацию.

Первый слайд был великолепен.

Мост в вечернем свете, отражение в воде, городская панорама, слоган: «Северный мост: новая точка роста». Золото, синий, графит, уверенная типографика. Второй слайд — карта связанных объектов. Третий — инвестиционная привлекательность. Четвёртый — прогноз доходности. Пятый — календарь реализации. Всё выглядело дорого, гладко и подозрительно уверенно. Слишком уверенно для проекта, где ещё вчера Воронцов не мог прислать приложение без ошибки.

Она начала не с текста, а с цифр.

Открыла финансовую модель. Потом коммерческие прогнозы. Потом проектный график. Через двадцать минут у неё появилась первая пометка. Через сорок — пятая. Через час — отдельный файл с названием: «Несостыковки. Срочно».

Доходность в презентации считалась из сценария продаж, где коммерческий отдел закладывал запуск второй очереди на три месяца раньше, чем проектный блок указывал в графике работ. Затраты на инфраструктуру в финансовой модели проходили по оптимистичному варианту, а в юридическом заключении был пункт о возможном увеличении обязательств при изменении требований города. На одном слайде инвесторам обещали «минимальный регуляторный риск», а в приложении Климова говорилось о двух нерешённых согласованиях. В блоке по арендным потокам цифры не сходились с площадями, указанными в техническом приложении. В одном месте зелёная зона называлась «общественным парком», в другом — «элементом благоустройства без отдельного объекта капитального строительства». Валерия прочитала последнюю формулировку и почувствовала, как старый «Северный берег» словно поднял голову внутри неё.

Парк.

Опять парк.

Опять красивая картинка и юридическая осторожность в глубине файла.

Она глубоко вдохнула и заставила себя не переносить прошлое на новый проект без оснований. Похожие формулировки ещё не означали злой умысел. В больших проектах такие вещи могли возникать от хаоса, спешки, трусости, желания выглядеть лучше перед инвесторами. Но иногда именно хаос и спешка становились удобной средой для тех, кто умел убирать ответственность в сторону.

В одиннадцать тридцать она позвонила аналитику Петрова.

— Дмитрий, добрый день. Валерия Соколова, приёмная Артёма Владиславовича. По презентации инвесторам. Мне нужна версия финансовой модели, из которой взят слайд четыре.

— Она в папке.

— В папке версия от понедельника. Слайд четыре собран по другой цифре EBITDA.

Пауза.

— Сейчас уточню.

— Уточните не позже чем через десять минут.

— У нас тут много задач…

— Дмитрий, через четыре часа внутренний прогон у Руднева. Если цифра на слайде не подтверждается моделью, вопрос будет задан не мне.

Через восемь минут он прислал новую таблицу.

В ней цифра тоже не сходилась.

Валерия позвонила снова.

— Дмитрий, у меня теперь две модели и ни одной, которая подтверждает презентацию.

— Возможно, коммерция дала обновлённый прогноз.

— Прекрасно. Почему финансовый блок не пересчитал модель?

— Нам не присылали официально.

— А в презентацию цифра попала неофициально?

Пауза стала длиннее.

— Я уточню у Сергея Ильича.

— Уточните. И письменно.

Следующим был Семёнов.

Он взял трубку не сразу, а когда взял, в голосе уже слышалась осторожная оборона.

— Валерия Михайловна, если по «Лайтхаусу», я всё отправил.

— Сейчас не по «Лайтхаусу». По презентации инвесторам. На слайде четыре прогноз продаж второй очереди стоит на три месяца раньше проектного графика. Это ваша цифра?

— Наша.

— На каком основании?

— По рыночному окну.

— Рыночное окно согласовано с проектным блоком?

— Мы обсуждали.

— Письменно?

— Валерия Михайловна, не все рабочие вопросы требуют письменного…

— Требуют, если на их основании инвесторам показывают доходность.

Он замолчал.

— Вы сейчас хотите сказать, что мы рисуем цифры?

— Я хочу сказать, что у меня перед глазами три документа, и они рассказывают три разные истории. Мне нужна одна.

— Проектный блок всегда перестраховывается.

— А коммерческий всегда продаёт будущее так, будто его уже построили?

— Вы опять начинаете.

— Я ещё не начинала, Павел Игоревич. Пришлите письменное подтверждение основания прогноза или корректировку слайда.

— До какого времени?

— До двенадцати тридцати.

— Это невозможно.

— Тогда напишите, что коммерческий блок не может подтвердить собственный прогноз до внутреннего прогона у Руднева. Я приложу к материалам.

— Не надо утрировать.

— Я экономлю время.

К двенадцати десяти Семёнов прислал письмо. Не идеальное, но уже с осторожной формулировкой: прогноз носит предварительный характер и требует сверки с проектным графиком. Валерия положила его в папку «риски».

Воронцов оказался хуже.

Он говорил громко, быстро и обиженно.

— Валерия Михайловна, вы понимаете, что проектный график — это живой документ?

— Живой документ не должен противоречить презентации для инвесторов.

— Он не противоречит, он отражает консервативный сценарий.

— А презентация отражает какой?

— Целевой.

— Где написано, что он целевой?

— Это подразумевается.

— Инвесторы не читают подразумевается. Они читают даты.

— Слушайте, я не могу сейчас переподнимать весь график из-за вашей придирки.

Слово было ожидаемым.

Придирка.

Так назывались предупреждения, пока они не превращались в последствия.

— Хорошо, — сказала Валерия.

Воронцов, видимо, решил, что победил.

— Вот и отлично.

— Я отмечу в сводке, что проектный блок считает расхождение по датам несущественным и не требует корректировки до прогона.

— Я не это сказал.

— Тогда скажите письменно то, что сказали.

— Валерия Михайловна…

— Да?

— Вы очень неудобно работаете.

— Я знаю.

— Это не комплимент.

— Я тоже.

К часу дня стол Валерии покрылся распечатками, стикерами, пометками и пустой чашкой кофе. Марина несколько раз пыталась принести ей что-нибудь поесть, но Валерия только отмахивалась, пока Марина не поставила перед ней контейнер с салатом и сказала:

— Это не забота. Это предотвращение обрушения процессов.

Валерия подняла глаза.

Марина смотрела серьёзно, но в уголках губ пряталась улыбка.

— Вы учитесь у плохих людей, — сказала Валерия.

— У эффективных.

— Тонкая грань.

— Ешьте.

Она съела три вилки салата, не чувствуя вкуса, и вернулась к слайдам.

К двум у неё была новая версия презентации. Не красивая в прежнем смысле — прежняя была глаже, увереннее, продавала лучше. Новая стала честнее. На слайде с доходностью появились два сценария: базовый и целевой. На графике сроков — примечание о зависимости второй очереди от согласований. Формулировка про парк была заменена на более точную, пусть и менее сияющую. Блок регуляторных рисков перестал притворяться открыткой и начал выглядеть как деловой документ. Красота немного потускнела, зато смысл перестал скользить между пальцами.

В два пятнадцать Руднев вышел из кабинета.

— Статус?

— Презентация собрана. Несостыковки вынесены отдельно. Часть правок подтверждена письменно, часть отделы оспаривают, но не могут подтвердить документально.

— Какие отделы?

— Коммерческий и проектный. Финансы пока ищут модель, которая объяснит собственный слайд.

Он посмотрел на неё.

— Это шутка?

— К сожалению, нет.

— Покажите.

Она развернула к нему монитор и открыла файл с несостыковками. Руднев стоял рядом, чуть наклонившись к экрану. Слишком близко для обычного просмотра, но у Валерии не было времени реагировать на близость. Она чувствовала только запах его парфюма — холодный, древесный, дорогой — и раздражалась на себя за то, что вообще его заметила.

— Здесь, — сказала она, указывая на таблицу, — коммерческий прогноз продаж второй очереди сдвинут на три месяца вперёд относительно проектного графика. Если оставить как есть, доходность выглядит выше. Здесь — расходы на инфраструктуру взяты по оптимистичному сценарию, хотя юридический блок пишет о возможном расширении обязательств. Здесь — регуляторный риск в презентации назван минимальным, но два согласования не закрыты. Здесь — арендный поток не бьётся с площадями. Разница не катастрофическая, но вопрос неприятный. Если инвесторы увидят первыми, будет хуже.

Руднев молчал.

Потом сказал:

— Вы финансовую модель смотрели?

— Да.

— Вы не финансист.

— Нет.

— Тогда осторожнее с выводами.

Валерия повернула к нему голову.

— Я осторожна с выводами. Поэтому и прошу профильные отделы подтвердить цифры. Они не подтверждают.

— Может быть, потому что вы требуете невозможное в короткий срок.

— Нет. Потому что красивая презентация собиралась быстрее, чем согласовывалась реальность.

Он выпрямился.

— Вы всегда так драматизируете слайды?

— Только когда слайды могут стать будущими служебными записками о виноватых.

Фраза повисла между ними.

Руднев понял, откуда она. Конечно, понял. «Северный берег» стоял в кабинете невидимо, как третий участник разговора. Он раздражённо провёл рукой по подбородку.

— Не привязывайте каждый документ к старой истории.

— Тогда не повторяйте старые ошибки в новых документах.

— Вы не знаете, повторяются ли они.

— Я знаю, что цифры не сходятся.

Он посмотрел на неё резко.

— Валерия Михайловна, у вас есть три часа опыта в этой презентации.

— И пятнадцать лет опыта в том, как презентации врут.

На этот раз он не ответил сразу.

Марина у своего стола, кажется, решила стать частью мебели.

Руднев снова посмотрел на экран. Медленно прокрутил файл. Открыл исходную модель. Вернулся к слайдам. Валерия видела, что он всё ещё не принимает её замечания полностью. Не потому, что они слабые. Потому что принять их означало признать: временная помощница за несколько часов увидела то, что профильные отделы либо не увидели, либо предпочли сгладить. А Руднев не любил, когда система, которую он считал жесткой, вдруг оказывалась мягкой в самых опасных местах.

— В шестнадцать на прогоне будете присутствовать, — сказал он.

Валерия подняла глаза.

— В каком качестве?

— В качестве человека, который поднял вопросы.

— Чтобы отделы могли коллективно объяснить мне, что я не понимаю контекста?

— В том числе.

— Звучит заманчиво.

— Не язвите. Если вы правы, мне нужно услышать это при всех. Если нет — тоже.

— То есть проверка на прочность.

— Считайте как хотите.

Он ушёл обратно в кабинет.

Валерия смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри поднимается неприятное напряжение. Одно дело — звонить Семёнову, спорить с Воронцовым, вылавливать цифры в таблицах. Другое — сидеть на внутреннем прогоне перед руководителями отделов, которые не любят, когда чужой человек, да ещё временный помощник, показывает их несостыковки на экране. Это уже не рабочая проверка. Это маленький суд. Без официального обвинения, но с очень понятным распределением ролей: они — опытные руководители, она — женщина с чужой должностью, слишком недавно появившаяся и слишком много себе позволяющая.

В четыре без пяти переговорная была уже почти полной.

Большой стеклянный зал на том же этаже назывался «Нева», хотя никакой Невы в городе не было. Корпоративная мода на географические названия, как подозревала Валерия, существовала для того, чтобы люди могли говорить «встречаемся в Неве» и чувствовать себя чуть менее запертыми в офисной коробке. Длинный стол, экран во всю стену, графин с водой, двадцать кожаных кресел, панорамное окно. На одном конце стола сел Руднев. Справа от него — Петров с аналитиком Дмитрием. Слева — Воронцов, уже раздражённый заранее. Семёнов устроился чуть дальше, рядом с Олесей. Климов, как юрист, выбрал место ближе к выходу, что Валерия мысленно одобрила: профессиональная деформация. Марина вошла с ноутбуком для протокола, но Руднев сказал:

— Протокол ведёт Валерия Михайловна. Марина, вы свободны.

Марина бросила на Валерию быстрый взгляд — сочувствующий и немного восхищённый — и вышла.

Валерия села не рядом с Рудневым, а ближе к экрану. Положила перед собой блокнот, открыла презентацию, подключила ноутбук. На экране появился первый слайд с вечерним мостом и уверенным слоганом.

Слишком красивый, чтобы не подозревать.

— Начинаем, — сказал Руднев. — Цель — финальная сверка перед инвесторами. Валерия Михайловна подняла ряд вопросов по материалам. Сейчас проходим по ним. Без защиты ведомственной чести. Только факты.

Воронцов усмехнулся.

— Артём Владиславович, с уважением, но если помощник за несколько часов нашёл вопросы, которые профильные департаменты ведут месяцами, возможно, часть вопросов связана не с проектом, а с непониманием внутренней логики.

Вот он. Первый удар.

Очень предсказуемый.

Валерия даже не подняла голову.

Руднев посмотрел на Воронцова.

— Возможно. Для этого вы здесь.

Семёнов откинулся на спинку кресла, явно ожидая спектакля.

Валерия включила второй слайд, потом сразу перешла к четвёртому.

— Первый вопрос — прогноз доходности. На слайде указана целевая доходность, рассчитанная исходя из запуска второй очереди в третьем квартале следующего года. В проектном графике, версия от вчера, запуск второй очереди стоит в четвёртом квартале. Расхождение — три месяца. Коммерческий блок подтверждает прогноз как целевой, проектный — не подтверждает срок как рабочий. Финансовая модель, предоставленная финансовым блоком, не совпадает с цифрой на слайде.

Она говорила ровно. Без обвинения. Без старой злости. Только факты. Её голос в переговорной звучал непривычно даже для неё самой: не как голос помощницы, не как голос женщины, защищающей своё прошлое, а как голос специалиста, который много лет назад умел держать комнату и вдруг вспомнил, что это не магия, а навык.

— Сергей Ильич, — Руднев повернулся к Петрову, — модель.

Петров поправил очки.

— Мы получили обновлённый коммерческий прогноз вчера вечером, но не успели полностью пересчитать сценарий. В презентацию попала цифра из целевого сценария, который… э-э… предполагался к подтверждению.

— Предполагался? — переспросил Руднев.

— Да.

— Дмитрий? — обратился он к аналитику.

Молодой аналитик побледнел.

— Мы взяли предварительную цифру по письму коммерции. Я думал, Сергей Ильич согласовал.

Петров медленно повернул голову к Дмитрию.

Дмитрий понял, что только что сделал шаг на тонкий лёд.

Семёнов вмешался:

— Коллеги, это рабочая версия. Для инвесторов мы бы, конечно, сверили…

— Когда? — спросила Валерия.

Семёнов посмотрел на неё.

— Что когда?

— Когда бы вы сверили? Прогон сегодня. Встреча с инвесторами послезавтра. Материалы должны уйти на предварительное ознакомление завтра утром. Если бы я не подняла вопрос, в какой момент цифра перестала бы быть предварительной?

В переговорной стало тихо.

Семёнов улыбнулся, но улыбка была натянутой.

— Валерия Михайловна, вы формулируете так, будто кто-то намеренно пытался…

— Я формулирую так, будто цифра в презентации должна иметь подтверждённый источник.

Руднев не вмешался.

И это было важно.

Он позволил ей держать вопрос.

Воронцов наклонился вперёд.

— Проектный график консервативный. Если город согласует изменения быстрее, запуск возможен в третьем квартале.

— Тогда на слайде должен быть сценарий “при ускоренном согласовании”, — сказала Валерия. — Сейчас он выглядит как базовый.