Валентина Лебедева
Герой важнее человека

В конце февраля их мир изменился навсегда. Когда по телевизору объявили о начале специальной военной операции, Маша почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Но она гнала от себя дурные мысли, пока спустя несколько недель в дверь их квартиры не постучали.

Маша была в ванной, когда услышала тяжелые шаги в коридоре. Выйдя, она увидела на пороге двух военных. Она сразу всё поняла. Андрей стоял к ней спиной, принимая повестку. Когда дверь закрылась, Маша бросилась к нему, вырывая бумагу из рук.

— Ты что делаешь?! Ты с ума сошел? Зачем ты открыл?! — её голос срывался на крик. — Андрей, посмотри на меня! У нас Матвей, ему два! Какие сборы? Ты должен был не подходить, мы могли уехать к родителям, спрятаться, придумать что-то!

— Маша, успокойся, — Андрей говорил тихо, но в его глазах была такая решимость, что ей стало страшно.

— Не успокоюсь! Я лягу перед тобой, но не пущу тебя, слышишь?! Никуда ты не пойдешь! — она закричала, срываясь на истерику, и начала колотить кулаками ему по груди. — Ты понимаешь, что это значит? Ты идешь туда, где стреляют! Давай позвоним моему брату, он поможет, он знает, как откупиться, как отсрочку сделать…

— Хватит, — он перехватил её руки, крепко сжав их в своих ладонях. — Я мужик, я не буду бегать! Я не трус, чтобы прятаться. Если Родина позвала — я пойду! Это мой долг, Маша.

— А как же мы? — она почти зарыдала, вцепившись в его рубашку, чувствуя, как рушится их привычная жизнь.

— Я именно о вас и думаю, — он прижал её к себе, и его голос дрогнул. — Чтобы вы могли жить спокойно, я должен быть там. Позаботься о Матвее. Воспитай его мужчиной, чтобы он тоже не бегал, когда придет его время.

Она оттолкнула его, тяжело дыша. В соседней комнате проснулся сын и тихонько захныкал, но Маша не могла отвести взгляда от мужа.

— Ты что, ослеп? Ты не видишь, что происходит?! — она ткнула пальцем в сторону телевизора, который работал фоном. — Ты не видишь, что там показывают? Ты не видишь, что в Луганске и на Донбассе творится? Люди годами живут в подвалах, в страхе, под бесконечными обстрелами! Ты хочешь, чтобы наш сын рос без отца? Чтобы я осталась одна?

Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза, полные отчаяния.

— Андрей, я не хочу, чтобы ты погибал за жизни чужих мне людей! Я их знать не знаю и не хочу знать! Почему ты должен отдавать свою жизнь и наше будущее, за то, что происходит там, где нас никогда не было? Это не наша война, Андрей! Не наша!

Андрей молчал. Он смотрел на жену, на её дрожащие руки, на слезы, которые уже покатились по щекам, но внутри него уже что-то надломилось. Он не мог объяснить ей, что дело было не в политике и не в чужих людях. Он просто чувствовал, что если сейчас спрячется, если купит себе право на жизнь ценой собственного достоинства, то он перестанет быть тем человеком, которого она когда-то полюбила.

— Я не могу иначе, — тихо сказал он, обнимая её за плечи. — Если я спрячусь, я уже не буду прежним.

Маша зарыдала, уткнувшись ему в плечо, понимая, что никакие доводы, никакие мольбы и никакие связи её брата уже не изменят того, что было запущено в тот момент, когда он поставил свою подпись на повестке. В квартире стало трудно дышать, и этот момент изменил их жизнь навсегда.

На сборы дали меньше суток. Утром следующего дня он уже стоял в военкомате.

А корни этой твёрдости уходили в детство. Андрей рос без отца — тот ушёл, когда мальчик был совсем маленьким. Его мама, Анастасия Александровна осталась одна, и ей приходилось крутиться, чтобы сын ни в чём не нуждался. Она работала на двух работах: днём торговала на рынке нижним бельём, а по вечерам мыла полы в местном доме культуры. Платили мало, концы с концами сводили с трудом, но она не сдавалась. И при этом всё равно находила силы гладить Андрею рубашку перед школой, зашивать дырки на джинсах и строго говорить:

— Ты у меня должен вырасти человеком.

Андрей будто нарочно испытывал её терпение. Вечно попадал в передряги: лазил с пацанами по гаражам, убегал от дворовых собак, возвращался домой с синяками и ссадинами. То ввязывался в драку с задирами, то, движимый каким-то своим, мальчишеским азартом, пробирался в колхозные поля. Анастасия Александровна только вздыхала, когда он, тяжело дыша, вываливал на кухонный стол добычу: то кочан капусты, то пару морковок, то молодую картошку, то россыпь мелких, но невероятно ароматных яблок, которые он притащил в подоле рубахи.

Лицо матери мгновенно темнело. Она вовсе не радовалась «добыче», а наоборот — сильно огорчалась.

— Опять? — её голос звучал сухо и жестко. — Андрей, я сколько раз тебе говорила? Мы люди небогатые, но честные! Всё, что на столе — должно быть заработано своим трудом, а не украдено из-под полы. Ты что, вором у меня хочешь вырасти? Я не так тебя воспитывала!

— Мам, ну какие мы воры… — Андрей сбивчиво оправдывался, вытирая грязной ладонью пот со лба. — Там же всё равно всё пропадает! Яблоки на земле гниют, капусту в поле никто не собирает, а картошка… ну она же мелкая! Да и колхоз не обеднеет от одной-то капусты, правда? Я же не для себя, я просто хотел, чтобы ты щи сварила. Или компот наварила из яблок.

— Не смей мне оправдывать воровство такой «заботой»! — отрезала она, доставая пузырек с перекисью. — Мне не нужны щи или компот, приправленный стыдом. Ты думаешь, я не вижу, как ты рискуешь? А если сторож с ружьем? А если милиция? Ты меня в могилу раньше времени сведёшь своими «подарками». Колхоз не обеднеет, говоришь? А совесть у тебя есть?

Она грубо, но бережно начала промывать ссадину на его локте. Андрей морщился, не столько от жжения, сколько от обиды. Он ведь так старался, так хотел принести в дом хоть немного радости, чтобы мама перестала так грустно смотреть на пустые полки.

— Это в последний раз, Андрей, — она подняла на него строгий, почти ледяной взгляд. — Слышишь меня? Мне сын-вор не нужен! Я воспитывала тебя совсем по-другому. Мы будем есть пустую кашу, но зато с чистой совестью и добытую честным трудом. Понял?

Она видела, как он старается быть мужчиной, как пытается взять на себя часть их общей нужды, и гнев в её сердце сменялся быстро на жалость. Она знала, что завтра он снова сорвется с места, поддавшись зову приключений, и снова притащит какой-нибудь «трофей».

— Иди умойся, — тихо сказала она, отворачиваясь к плите. — И чтобы я больше этого не видела.

Когда смутное время понемногу стало отступать, жизнь начала налаживаться. Андрей подрос, с трудом окончил школу, но вскоре стал зарабатывать первые деньги — устраивался на разные подработки, хватался за любую возможность. В тот период он брался за всё, где платили: помогал на стройках, разгружал фуры, а ещё часто подменял на смене дядю Васю — своего соседа и бывшего школьного трудовика.

Он прошёл Афган и вернулся оттуда будто наполовину стёртым, с такой усталостью в глазах, которую не смывали ни выходные, ни праздники. В школе он умел найти подход даже к самым отвязным мальчишкам: не орал, не ставил двойки, а если что-то не получалось, сажал рядом, показывал, как правильно держать стамеску, и говорил:

— Руки у тебя золотые, Андрей. Главное — чтобы не для драки они были, а для дела.

Он был хорошим преподавателем труда в школе, дети его любили, но надолго он там не задержался. Молодой коллектив учителей быстро выжил его.

— Василий Петрович, вы не вписываетесь в наш формат, — говорили ему коллеги, — да и предмет ваш — пережиток прошлого, не особо важный для современной программы.

Его попросили уйти, а он не стал спорить. Так он и устроился сторожем на какой-то никому не нужный объект. Ценного там давно ничего не осталось, но по документам охрана должна была быть. Начальству было глубоко плевать, кто именно сидит в будке, лишь бы кто-то числился. Платили одну ставку на двоих, и руководство это вполне устраивало: им не нужно было оформлять лишнего человека, а как Василий делил эту копеечную зарплату с Андреем — их не волновало. Андрей не задавал лишних вопросов, просто приходил на смену, охранял не понятно что и уходил под утро домой. В конце месяца дядя Вася отсчитывал ему небольшую сумму и Андрей брал их скорее из уважения, чем из нужды.

Весь же двор относился к Василию Петровичу с какой-то особой теплотой. Все знали, что у него израненная душа, и прощали ему его странности. Он был добрейшим человеком: мог часами сидеть на лавке, болтая со случайными прохожими, которые, завороженные его рассказами, забывали о времени и задерживались во дворе на час, а то и дольше. Но чаще его видели в гаражах или у подъезда, где он возился с мальчишками. Он часами помогал им чинить велосипеды, учил делать скворечники и давал мудрые мужские советы. В их дворе у многих ребят не было отцов: кто-то не вернулся из Афгана, кто-то сложил голову в Чечне, а кто-то просто ушел из семьи, оставив матерей тянуть детей в одиночку. Вася был им что-то вроде наставника, но стоило зайти разговору о войне, как он мрачнел.

— Ты ещё молод, Андрей, — отрезал он, туша окурок о край стола. — Тебе это не нужно. Война — это грязь и кровь. Забудь про это, живи своей жизнью. Найди любовь, помогай маме, построй дом. Хватит с тебя этих расспросов, нечего там искать.

Андрею же очень хотелось знать про Афган. Хотелось услышать рассказы про доблестных мужиков, которые там были, про то, как они держались друг за друга, как выживали, как били врага. Он хотел возразить, сказать, что уже не мальчик и что всё понимает, поэтому он осторожно подбирал слова, понимая, что дядя Вася ничего толком не расскажет — по крайней мере, не сейчас и не сегодня. Единственное, что он решился спросить:

— Дядь Вась, а тебе страшно было?

Василий Петрович долго молчал, глядя в одну точку, а потом глухо ответил:

— Те, кто говорит, что им не было страшно — те просто врут. Все боятся. А кто кричит на каждом углу, что не боялся, тот либо там не был, либо сидел в каком-нибудь пригретом месте, вдали от настоящего пекла. А тот, кто по-настоящему прошёл через ад, про свою храбрость не кричит. Потому что за всякой храбростью прячется: море пролитой крови, лица товарищей, которые не вернутся… и тишина.

Он запнулся, будто оказался снова там, и сжал губы так, что они побелели.

— Эта тишина… она хуже всего. Ты ждёшь подвоха каждую секунду и даже когда ничего не происходит, ты всё равно вжимаешься в землю, будто она может тебя спрятать. К этой тишине не привыкнуть, Андрей. Она обманчивая, в ней всегда прячется опасность. Если она пришла, значит, сейчас случится что-то страшное или уже случилось.

Дядя Вася помолчал ещё немного после этих слов, затем выдохнул и вдруг резко перевёл тему:

— Всё, хватит этих разговоров! Не надо тебе туда заглядывать! Ты лучше скажи, ты доделал тех мишек из дерева, что к восьмому марта маме хотел?

Андрей чуть смущённо потёр затылок.

— Да вот… не очень получается. У одного мордашка кривая, а у другого лапа никак не выходит. Всё ломается! Я думал, справлюсь, да не выходит… Не выходит! Лучше я пойду в магазин и куплю цветов каких-нибудь. У меня деньги отложены, мама на завтраки как раз давала… Куплю, и ладно! Хоть это сделаю нормально.

— Не психуй, малой! Ты лучше значит, завтра приходи. Вместе посидим, подправим. Дерево терпения требует. И цветы — тоже неплохая идея. Если есть возможность, купи цветы, а мишек мы с тобой доделаем. И то, и другое — всё от сердца будет.

Андрей опустил глаза, будто стыдясь своей вспышки гнева, а потом снова поднял их на дядю Васю и тихо кивнул:

— Ладно. Завтра приду.

Прошло время. Однажды, возвращаясь с очередной подработки, Андрей снова увидел его спящим на скамейке у подъезда. Поза была неудобной, он сползал набок, прикрывшись какой-то потрёпанной газеткой. Он подошёл тихо и остановился в паре шагов. Василий Петрович вдруг дёрнулся во сне, пробормотал что-то неразборчивое, потом выдохнул и снова затих. И тут снова прорвалось:

— Первый… первый… Юпитер подбит, уходим к зелёнке…

— Дядь Вась… Эй, дядь Вась, — негромко позвал он, чуть тронув за рукав.

Василий не открыл глаза, только дёрнулся и пробормотал что-то совершенно невнятное — не слова даже, а обрывки звуков.

— Ну давай, дядь Вась, ну ещё чуть-чуть. Вставай! Давай я тебя до квартиры доведу.

На этот раз дядя Вася резко дёрнул плечом. Веки дрогнули. Он приподнялся, тяжело дыша, и вдруг вытолкнул из себя хрипло, с такой злостью, будто перед ним стоял не Андрей, а кто-то чужой:

— Чего надо? Чего лезешь? Пёс ты что ли? Иди своей дорогой!

— Дядь Вась, это я, Андрей. Ты на скамейке спишь, а уже темнеет! Давай я тебя до постели доведу, ладно?

Он подсунул плечо под руку дяди Васи и обхватил его. Тот вдруг снова дёрнулся, будто хотел вырваться:

— Да пусти! — выдохнул он хрипло, а потом вдруг сорвался на чужой язык: — Там зелёнка… по нам бьют… не стой на виду!

Он не отпустил. Держал крепко. Они двинулись к подъезду — медленно и неровно. Каждый шаг давался тяжело: дядя Вася то будто хотел упасть, то вдруг дёргался, что-то мычал, потом снова дёргался, будто хотел сбросить с себя Андрея:

— Пусти! Что вам всем от меня надо? Хватит меня трогать! Отстань от меня, шакал блудливый! У нас трёхсотый… надо вытащить… Нитка под ударом… где коробочка?

— Давай просто дойдём, ещё немного.

Дядя Вася глухо застонал и снова забормотал:

— Чёрный тюльпан… не пускай его пустым… пусть хоть кто-то вернётся… Шурави должны возвращаться…

Они добрались до квартиры. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Андрей тихо толкнул её, та скрипнула, и они оказались в прихожей, где пахло въевшимся табаком и старым деревом. Андрей даже не удивился, ведь у дяди Васи она годами так стояла. Говорили, он просто не видел смысла запираться: будто после того, что он навидался за речкой, любой обычный человеческий страх уже не брал, а воров он и вовсе не боялся — говорил, что у него и брать-то нечего.

В комнате Андрей аккуратно опустил дядю Васю на кровать. Тот ещё раз дёрнулся и что-то непонятное пробормотал. Он стянул с него тяжёлые ботинки, те глухо стукнули об пол и в ту же минуту он уже укрыл его старым потрёпанным одеялом.

— Тебе, Андрюха… баба нужна, — прохрипел он. — Не возись ты с чужим дядькой! Ты молодой, тебе жить надо!

Он сглотнул, будто во рту пересохло, и тихо с теплотой добавил:

— Была бы Зиночка моя… Я бы другим человеком был. Совсем другим. А она… не дождалась… Красивая была и такая спокойная, всё с рук мне сходило, а когда меня в Афган отправили, она так тяжело это переживала… Так много мне писала: «Я буду ждать. Хоть год, хоть десять. Ты только вернись». А потом заболела. Туберкулёз. На поздней стадии уже нашли, когда лекарства почти не помогали. Она и писать перестала… А я там, за речкой, голову ломал: думал, нашла себе кого-то, раз молчит. Думал, просто разлюбила. А когда вернулся… узнал, что её уже нет. Я тогда сам наполовину умер. А теперь… теперь стыдно.

Андрей не стал перебивать. Он краем уха слышал эти обрывки от соседей, знал, что у дяди Васи была любимая, что умерла она, когда он сам ещё маленьким бегал по двору, но толком ничего не помнил. Он сел на край стула и спокойно заговорил:

— Зинаида Никитична, если бы видела вас сейчас, она бы не одобрила. Ни этого пьянства, ни того, как вы себя губите! Пора с этим делом завязывать, дядь Вась! Дурное это дело. Гиблое!

Дядя Вася чуть шевельнул рукой, будто хотел махнуть — мол, что ты понимаешь, — но махать не было сил. Сон накрыл его быстрее, чем он успел возразить. Веки опустились и он быстро уснул.

Андрей посидел ещё минуту, а потом пошёл к двери, тихо её прикрыл и вышел на улицу. На улице уже совсем стемнело. Андрей постоял у подъезда, глубоко вдохнул холодный воздух и достал сигарету. Сейчас ему нужно было просто постоять вот так, в темноте, под фонарём, и дать себе минуту, чтобы всё уложить в голове. Вскоре он бросил окурок, затоптал его ботинком и пошёл прочь.

Прошло ещё несколько лет и он устроился экскаваторщиком на стройке. Платили немного, но стабильно — и этого хватало на самое нужное, на редкие развлечения, на то, чтобы помогать маме. Впервые за долгое время у него появилось чувство опоры: он не просто перебивался случайными деньгами, а приносил домой зарплату, на которую можно было что-то планировать.