Светлана Дроздова
Сбой матрицы. Аномалия

Глава 1. Пыль на ветру

Тьма за окном была не просто тьмой — она была состоянием. Дождь, хлеставший по стеклу уже третьи сутки, превратил мир в размазанную акварель серого, мокрого асфальта и тусклых фонарей, которые зажигались в четыре часа дня и гасли в восемь утра, подчиняясь не столько световому дню, сколько алгоритмам экономии электроэнергии. Кабинет истории номер тридцать четыре пах так же, как пах двадцать лет назад, когда Максим Серов сам сидел за последней партой, глядя в затылок своему учителю, пану Соболевскому, и мечтал о том, чтобы звонок прозвенел быстрее. Запах мела, старого линолеума, который мыли раз в месяц хлоркой, и сырости, просачивающейся сквозь неплотные рамы. Теперь Максим стоял по ту сторону баррикады, но запах остался прежним.

На стенах висели карты, пожелтевшие до состояния пергамента. Там, где когда-то красовалась Римская империя в период своего расцвета, краски выцвели до бледных пятен: Средиземное море стало грязно-зеленым, Британия — бежевой, а Египет и вовсе растворился в общем фоне облупившейся штукатурки. Максим провел указательным пальцем по ребру деревянной указки, которую держал в руке, и почувствовал, как гладкий лак стерся до шершавого дерева в том месте, где его пальцы сжимали инструмент уже седьмой год.

Он говорил. Голос его, низкий и чуть хриплый, отражался от голых стен и гас, не находя отклика.

"Реформы Диоклетиана, — произнес он, и собственные слова показались ему чужими. — Император Диоклетиан, правивший в конце третьего — начале четвертого века нашей эры, предпринял попытку спасти империю от неизбежного распада. Тетрархия — система соправления четырех августов и цезарей, призванная…"

Он запнулся, потому что щелчок виртуальной клавиатуры, донесшийся из третьего ряда, был громче его голоса.

Максим перевел взгляд на учеников. Их было двадцать шесть. Двадцать шесть физических тел, присутствующих в этом помещении с квадратными метрами, прописанными в школьном уставе. Двадцать шесть пар глаз, устремленных в пустоту перед собой. Но он знал, что на самом деле они видели. Полупрозрачные интерфейсы дополненной реальности парили перед их зрачками, недоступные для его взгляда, но от этого не менее реальные. Где-то там, в личных пространствах, мелькали графики биткоина, который за последний час подскочил на два процента, и кто-то из мальчишек с задней парты уже ставил микростейк на падение, нервно нажимая на невидимые кнопки. Где-то там девочка с розовыми кончиками волос, которую звали Алиса, смотрела стрим блогера-миллионника, тот заливисто смеялся над очередным провалом в игре и обещал разыграть новейший нейроинтерфейс среди подписчиков. Где-то двое парней обменивались мемами в приватном чате, и их плечи мелко подрагивали от беззвучного смеха, который Максим не мог слышать, но мог видеть — по едва заметному движению корпуса.

Он продолжал говорить. Он не мог остановиться. Это было бы признанием поражения.

"Диоклетиан разделил империю на четыре части, каждая из которых управлялась своим правителем. Западная часть, восточная… Август на Западе, Август на Востоке, два цезаря как их заместители…"

Указка дрогнула в его руке. Он машинально направил ее на карту, но никто не проследил за движением.

Тишина в классе была странной — не той тишиной, которая бывает, когда слушают, а той, которая бывает, когда никто не слушает, и все заняты своим. Эта тишина была густой, вязкой, как болотная вода, и она душила.

Максим перевел дух. Он ненавидел это чувство — чувство собственной ненужности, собственного голоса, растворяющегося в цифровом шуме, который издавали двадцать шесть невидимых гаджетов. Он сжал указку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

"Кто может сказать, — начал он, и голос его прозвучал громче, чем он планировал, почти агрессивно, — какие причины, по мнению историков, привели к тому, что система тетрархии не смогла спасти империю?"

Молчание. Абсолютное, гулкое молчание, нарушаемое только мерным гудением вентиляции и шелестом дождя за окном. Максим видел, как у одной из девочек дернулся зрачок — она настраивала фильтр изображения, возможно, делала мир вокруг более ярким и насыщенным, чтобы компенсировать унылую серость школьного кабинета. У другого парня, Кости, слегка приоткрылись губы — он что-то шептал в микрофон своего интерфейса, диктуя сообщение кому-то, кто был гораздо интереснее, чем любой исторический император.

Максим выждал паузу. Десять секунд. Двадцать. Никто не поднял головы.

Он почувствовал, как внутри него поднимается то самое чувство — глухое раздражение, смешанное с болью, которое он испытывал каждый день последние три года. Сначала он злился. Потом пытался заинтересовать. Потом злился снова. Теперь он просто устал.

"Егор, — назвал он фамилию, и его голос прозвучал сухо, почти механически. — К доске."

Отличник Егор, сидевший на первой парте, вздрогнул. Его глаза, секунду назад бегавшие в такт невидимому видео, моргнули, перестраивая фокус. Он плавно, почти без усилия, вышел из виртуального пространства, но Максим знал — это лишь верхушка айсберга. Егор просто переключил внимание на внешний мир, но его нейроинтерфейс продолжал работать в фоновом режиме, записывая все, что происходило вокруг, и сохраняя копию в облачном хранилище.

Егор встал. Он был высоким, худым парнем с очками на тонкой оправе, в которых отражались блики невидимых мониторов. Он подошел к доске, взял мел — настоящий, физический мел, который Максим специально покупал в канцелярском магазине за свои деньги, потому что школьные интерактивные доски были сломаны уже два года, и никто не собирался их чинить.

"Причины падения системы тетрархии, — начал Егор, и голос его был ровным, безжизненным, как голос голосового помощника. — Во-первых, отсутствие четкого механизма престолонаследия, что приводило к гражданским войнам после смерти каждого из августов. Во-вторых, усиление сепаратистских тенденций в западных провинциях, где власть Рима была номинальной. В-третьих, экономический кризис, вызванный инфляцией и падением стоимости серебряного денария. В-четвертых, варварские вторжения, которые тетрархия не смогла эффективно сдерживать из-за внутренней раздробленности и нехватки ресурсов…"

Он говорил быстро, четко, перечисляя пункты, словно читал их с виртуального экрана, парящего перед его глазами. Максим видел, как зрачки Егора чуть заметно подрагивают, считывая информацию с интерфейса. В его голове не было ни одного собственного слова — только выдержка из сетевой энциклопедии, скопированная за секунду до того, как он встал, и идеально отформатированная для устного ответа.

Егор говорил еще минут пять. Он закончил так же ровно, как и начал:

"Таким образом, система тетрархии Диоклетиана, несмотря на свою логичность и продуманность на бумаге, не смогла учесть человеческий фактор и институциональные противоречия, что привело к ее краху и дальнейшему разделению империи уже при наследниках."

Он положил мел на край доски, даже не стряхнув пыль с пальцев, и сел на место. Через секунду его глаза уже снова были устремлены в пустоту, где продолжалась его настоящая жизнь — бесконечный поток мемов, новостей, игр и общения.

Максим стоял у доски, глядя на Егора, и чувствовал пустоту. Не ту пустоту, которая возникает, когда никто не знает ответа, а ту, которая возникает, когда ответ идеален, но совершенно мертв. Егор был как машина — пришел, выдал результат, ушел. Ни тени мысли, ни эмоции, ни попытки понять, а просто — копирование данных с одного носителя на другой.

Указка дрогнула в его пальцах. Он взглянул на свои руки — пальцы с въевшимся мелом в трещинках кожи, обломанные ногти, мозоль от вечного сжатия указки. Он выглядел так, словно пришел из другой эпохи. Его старый кардиган, серый и потертый, надетый поверх выцветшей футболки с логотипом группы, которая распалась еще до того, как эти дети родились, казался костюмом из исторического фильма. Настоящий исторический экспонат среди голографических интерфейсов и светящихся аватаров.

"Пять, Егор, — произнес он, и голос его прозвучал глухо. — Как обычно."

Егор даже не кивнул. Он уже был не здесь.

Максим отошел от доски, прислонился спиной к пыльному подоконнику и посмотрел на часы. Большая стрелка механического хронометра, который висел над дверью еще с советских времен, ползла к десяти. До звонка оставалось пять минут. Пять минут ада, которые он должен был чем-то заполнить.

"Реформы Диоклетиана в экономической сфере, — начал он снова, и его голос звучал устало, почти монотонно, но он продолжал, потому что не знал, что еще делать. — Император попытался остановить инфляцию, введя жесткий контроль над ценами на товары и услуги. В 301 году был издан эдикт о максимальных ценах, который предписывал…"

Он смотрел на учеников и видел их закрытые лица. Не в прямом смысле — физически они были здесь, в этом классе, но ментально они отсутствовали. Они были в мирах, которые он не мог увидеть, в историях, которые его не касались. Он говорил о Диоклетиане, о том, как тот пытался спасти империю, в которой уже никто не верил, и осознавал, что его собственная империя — империя знаний, передаваемых из уст в уста, из поколения в поколение — тоже умирает.

Стрелка дернулась. Звонок.

Но звонок был не тот, к которому он привык. Не механический дребезжащий звонок, который заставлял все стекла в классе мелко вибрировать, и не металлический лязг колокольчика, который использовали в старых фильмах. Это был синтетический джингл — гнусавая мелодия, сгенерированная нейросетью, которая раз в два месяца обновляла репертуар школьных звуковых сигналов по приказу Министерства образования. Джингл прозвучал как уведомление о новом сообщении, и Максим вздрогнул, потому что звук был ему глубоко противен.

Для учеников это был сигнал к отбою. То, что Максим называл «звонком спасения».

Класс взорвался движением. Двадцать шесть тел одновременно сбросили маски прилежных учеников, и в воздухе повис гул голосов, смеха, обрывков фраз, доносившихся из личных интерфейсов. Двадцать шесть стульев отодвинулись назад с грохотом, который Максим даже не пытался пресечь. Двадцать шесть пар ног зашаркали по старому линолеуму к выходу.

"Вы что-то сказали, Максим Сергеевич?" — крикнула девочка Алиса на ходу, и в ее голосе сквозило такое искреннее нежелание слышать ответ, что Максим просто покачал головой.

"Идите, — сказал он тихо, но его голос потонул в шуме. — Идите уже."

Они выходили, громко смеясь, обсуждая что-то свое — какой-то новый уровень в игре, который кто-то из них прошел за ночь, какую-то шутку, которую кто-то кинул в общий чат. Они проходили мимо него, едва не задевая плечами, и Максим чувствовал, как воздух колышется от их движения, как их энергия и жизнь проносятся мимо, не задевая его, не оставляя следа.

Последним вышел Егор. Он не обернулся.

И Максим остался один.

Тишина, которая наступила после ухода учеников, была другой. Она была густой, давящей, почти физически ощутимой. Максим стоял у окна и смотрел на дождь, который все так же бесстрастно хлестал по стеклу, рисуя замысловатые узоры на пыльной поверхности.

Он провел ладонью по подоконнику. Пальцы оставили полосу в слое пыли, который накопился здесь за долгие месяцы. Уборщицы приходили только раз в неделю, и то — протирали пол, но до подоконников у них не доходили руки. Максим смотрел на эту полосу — темную линию, прорезанную в сером налете, — и чувствовал, как внутри него что-то сжимается.

Он провел пальцем еще раз, аккуратно выводя римскую цифру "X". Десять. Столько лет он уже преподавал. Десять лет, как он стоит у этой доски, у этого окна, в этом кабинете, и пытается достучаться до тех, кто не хочет слышать.

Ветер, ворвавшийся через приоткрытую фрамугу, дернул занавеску и смазал его рисунок. Пыль взметнулась в воздух, закружилась в луче тусклого света, проникающего сквозь облака, и осела на его рукав. Максим смотрел, как маленькие серые частицы танцуют в потоке воздуха, как они подчиняются его движению, и вдруг поймал себя на мысли, что они похожи на его учеников. Такие же легкие, неуловимые, такие же безразличные к тому, куда их несет ветер.

Пыль на ветру. Он повторил эту фразу про себя. Метафора всего, что он делал последние годы. Он пытался закрепить знания, оставить след, но порыв любого цифрового ветра смазывал его усилия, растворял их в бесконечном потоке информации, которая была гораздо интереснее, гораздо ярче, гораздо доступнее.

Максим отвернулся от окна. Усталость навалилась на него с новой силой. Он провел рукой по лицу, провел по щетине, которая уже начинала колоться, несмотря на то, что он брился сегодня утром. Он чувствовал себя старым. Не физически — ему было всего тридцать пять, — а внутренне. Он чувствовал себя реликтом, который доживает свой век в музее, где посетители проходят мимо, не замечая экспонатов.

Он подошел к своему столу, потертому, с отколотым углом, и опустился на стул, который скрипнул под его весом. На столе лежала стопка тетрадей — они все еще писали от руки, по инерции, хотя большинство уже сдавали работы в цифровом виде. Он машинально открыл верхнюю тетрадь и увидел аккуратный, каллиграфический почерк. Алиса. Она писала красиво, но пусто. В каждой фразе была правильность, но не было мысли. Он прочитал пару абзацев и закрыл тетрадь.

Ему не хотелось проверять работы. Ему не хотелось ничего.

Он смотрел на дождь, на мокрые деревья за окном, на серое небо, которое не собиралось проясняться, и думал о том, что все это бессмысленно. Все эти годы, все эти усилия, все эти лекции, которые он готовил ночами, перечитывая источники, споря сам с собой о правильности интерпретации того или иного события, — все это было пылью. Пылью, которая оседает на подоконнике и сдувается первым же ветром.

Он не знал, сколько просидел так. Минуту? Десять? Время в пустом классе текло иначе — оно тянулось, вязло, застревало в складках тишины.

В голове крутились обрывки мыслей. Он вспомнил свой диплом, который защищал десять лет назад, — диплом по истории поздней Римской империи, который он писал с такой страстью, с таким упоением, что профессора удивленно поднимали брови. Он вспомнил, как мечтал о том, что будет преподавать, что сможет передать эту страсть другим. Он представлял себе горящие глаза учеников, которые будут задавать вопросы, спорить, искать истину. Он представлял себе живые дискуссии, в которых рождается понимание.

Реальность оказалась другой. Горящие глаза он видел только в свете невидимых мониторов. Дискуссии — только в чатах, где обсуждали новые скины для игровых персонажей. Истину — только в заголовках новостных лент, где каждая следующая новость опровергала предыдущую.

Максим вздохнул. Он знал, что ему нужно что-то менять. Но он не знал — что. И не знал — как.

Он посмотрел на дверь, ведущую в коридор, откуда все еще доносились голоса учеников, смех, шум шагов. А потом его взгляд упал на другую дверь — узкую, неприметную, почти сливающуюся со стеной. Дверь, которая вела вниз, в подвал.

Максим замер. Сердце его на секунду пропустило удар.

Подвал. Там, внизу, было его убежище. То место, где он мог забыть о пустых глазах учеников, о глупых отчетах, о бесконечной бюрократии. То место, где он был жив.

Он встал со стула, и стул скрипнул, словно тоже выдыхая с облегчением. Он подошел к узкой двери, толкнул ее, и она открылась с протяжным скрипом, как в фильмах ужасов. В нос ударил холодный, спертый воздух, смешанный с запахом бетона и старой проводки.

Максим включил фонарик на телефоне и начал спускаться по лестнице.

Ступени были старыми, бетонными, с отколотыми краями. Перила держались на честном слове — и на трех ржавых болтах, которые Максим лично затянул два года назад, когда понял, что если ничего не сделать, то рано или поздно кто-нибудь свалится вниз и проломит голову. Запах сырости усилился с каждым шагом. Где-то внизу капала вода — ритмично, мерно, как секундная стрелка.

Максим спустился на последнюю ступеньку и толкнул тяжелую металлическую дверь.

И мир изменился.

Серый, унылый кабинет истории, запах мела и старого линолеума, дождь за окном и пыль на подоконнике остались там, наверху. Здесь, внизу, было другое пространство. Оно гудело.

Максим шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Свет включился автоматически — датчик движения среагировал на его присутствие, и помещение залил холодный, синий свет, исходящий от бесчисленных светодиодов, встроенных в серверные стойки.

Школьный подвал. Когда-то здесь находилась серверная, где хранились данные всей школы — расписания, оценки, личные дела учеников. Но потом оборудование устарело, его списали, и помещение пустовало несколько лет, пока Максим не обнаружил его совершенно случайно, когда искал старые карты для своего кабинета.

То, что когда-то было заброшенным техническим помещением, теперь стало его убежищем.

Идеальная чистота. Это было первое, что бросалось в глаза. Ни пыли, ни паутины, ни следов сырости. Максим поддерживал здесь порядок сам, протирая каждую поверхность раз в неделю специальными салфетками, которые покупал в магазине электроники. Серая краска на стенах была свежей — он перекрасил подвал сам, потратив на это три выходных, чтобы скрыть следы ржавчины и плесени. Кабели были аккуратно уложены в короба, на каждом из которых висела бирка с маркировкой. Вдоль стен стояли серверные стойки, их черные корпуса холодно поблескивали в синеватом свете, и из их вентиляционных решеток тянуло озоном и теплом.

Оборудование гудело. Это был не тот шум, к которому привык Максим наверху, — не гул голосов и не шум дождя. Это был шум машин. Мерный, ровный, успокаивающий гул тысяч процессоров, работающих в унисон, вычисляющих, обрабатывающих, создающих. В этом гуде было что-то живое, почти органическое — как дыхание, как биение сердца.

Максим прошел вдоль стоек, проверяя показатели на мониторах, встроенных в корпуса. Температура — в норме. Нагрузка — шестьдесят процентов. Питание — стабильно. Он коснулся пальцами холодного металла корпуса, и его пальцы оставили на нем тонкий маслянистый след.

Это было его творение. Его проект. Его жизнь.

Он подошел к центру комнаты, где стояло кресло — удобное, кожаное, с регулируемыми подлокотниками — и небольшой столик, на котором лежал шлем виртуальной реальности. Не обычный шлем, не те легкие очки дополненной реальности, которые носили его ученики. Это было что-то другое. Тяжелый, массивный, почти индустриальный шлем, со множеством разъемов и датчиков, с внешним блоком питания, размером с книгу. Рядом с шлемом лежали перчатки — черные, с тонкими проводами, вплетенными в ткань.

Максим сел в кресло. Оно скрипнуло, принимая его вес, и он почувствовал, как напряжение, копившееся в теле весь день, начинает понемногу отпускать. Здесь, в этом подвале, он был не учителем истории в убогой государственной школе. Здесь он был кем-то другим. Создателем. Демиургом.

Он взял шлем в руки. Привычно проверил разъемы, убедился, что все кабели подключены правильно. Затем надел его на голову. Шлем был тяжелым — почти три килограмма, — и поначалу давил на плечи, но Максим привык. Он затянул ремни, фиксируя шлем на голове, и на мгновение погрузился в темноту.

Тьма была абсолютной. Никаких светодиодов, никаких бликов, ничего. Только его собственное дыхание, которое гулко раздавалось в замкнутом пространстве шлема, и гул серверов, доносящийся из внешнего мира через кости черепа.

Он нащупал на подлокотнике кнопку, нажал.

И мир взорвался цветом.

Максим не любил плавные переходы — они казались ему неестественными, сглаживающими реальность, делающими ее слишком глянцевой. Он настроил систему на резкое включение, на мгновенный переход, который обжигал чувства, заставлял сердце биться чаще, а кровь — быстрее бежать по венам.

И вот тьма исчезла. Он стоял посреди форума в Антиохии.

Солнце только что начало клониться к закату, и его лучи заливали мраморные колонны теплым, золотистым светом. Небо было чистым, почти прозрачным, с легкой дымкой на горизонте, которая сулила ясную погоду на завтра. Колонны были не гладкими, как в туристических брошюрах, — на их поверхности можно было разглядеть трещины, сколы, следы времени. Мрамор был теплым на ощупь. Или, точнее, шлем и тактильные перчатки создавали ощущение тепла, передавая микроскопические вибрации на кожу, но для Максима это было настоящим. Он провел рукой по колонне и почувствовал шершавость камня, его холод в тени и тепло на солнце.

Вокруг кипела жизнь. Никакой механической суеты, никаких голограмм. Только люди. Настоящие люди, сотворенные из кода и алгоритмов, но казавшиеся живыми. Проходили торговцы с корзинами, наполненными зеленью и фруктами. Максим заметил, как одна женщина, пожилая, с седыми волосами, собранными в пучок, торгуется с продавцом рыбы. Он слышал их голоса — гортанный, быстрый греческий, смешанный с латынью, перебивающий друг друга в попытке сбить цену. Продавец, толстый мужчина с красным лицом, размахивал руками, указывая на свежесть товара. Чешуя анчоусов, лежащих на мраморной плите перед ним, переливалась на солнце серебром.

Максим остановился, всматриваясь в эту сцену. Оттенок чешуи. Это было важно. Он помнил мозаику из Помпей, на которой была изображена рыбная лавка, и чешуя анчоусов там была именно такого цвета — серебряная, с легким голубоватым отливом на солнце. Он потратил три дня, чтобы добиться этого оттенка, перебирая десятки вариантов в цветовом редакторе, сверяясь со своими записями и фотографиями древних мозаик. И сейчас он смотрел на результат своей работы и чувствовал удовлетворение. Тихое, глубокое, почти интимное.

Он двинулся дальше, вдоль форума. Мимо проходили римляне — патриции в белых тогах, с рабами, несущими свитки и таблички; солдаты с короткими мечами на поясах, их кожаные сандалии шуршали по каменной мостовой; дети, бегающие между ног взрослых и смеющиеся. Воздух был густым от запахов — жареного мяса, которое продавали в таверне на углу, оливкового масла, исходившего от масляных ламп, которые уже начинали зажигать в преддверии вечера, дыма от костров в соседнем квартале.

Это был Рим. Настоящий, живой, дышащий Рим конца четвертого века. Не та глянцевая, прилизанная версия, которую показывают в голливудских фильмах, где все одеты в сияющие белые тоги и ходят по идеально ровным мраморным полам. Это был суровый, шумный, многоголосый мир, где рядом с великолепием соседствовала грязь, где на пороге патрицианского особняка мог сидеть нищий, а на базарной площади можно было купить все — от шелка до рабов.

Максим открыл редактор сцен. Интерфейс возник перед его глазами — полупрозрачное окно, в котором отображались параметры окружающего мира. Он проверил уровень детализации текстур, освещение, направление ветра, плотность толпы. Все было в порядке. Но он все равно вносил коррективы — чуть приглушил желтизну на колоннах, усилил контраст в тенях, чтобы свет выглядел более естественным. Он двигал ползунки, менял числовые значения, и мир вокруг него менялся в соответствии с его командами — тени становились глубже, солнечные блики — ярче, воздух — прозрачнее.

Он остановился у фонтана в центре форума. Вода в нем была чистой, прозрачной, и он видел, как на дне лежат медные монеты — кто-то бросил их, загадав желание. Максим улыбнулся. Он сам добавил эту деталь, вспомнив, что в римских фонтанах действительно иногда находили монеты, хотя римляне не были так суеверны, как их потомки. Это была маленькая, почти незаметная деталь, которая делала мир более живым.

Где-то вдалеке загудел басовитый звук — труба. Сигнал к закрытию ворот. День заканчивался.

Максим закрыл редактор, и интерфейс исчез. Он постоял еще несколько минут, впитывая атмосферу, чувствуя, как усталость уходит из его тела, вытекает вместе с потом, который начал выступать на лбу под тяжелым шлемом. Здесь, в этом мире, он был не беспомощным учителем, которого игнорируют ученики. Здесь он был создателем. Тем, кто дает жизнь камням, облакам, людям.

Он шагнул вперед, и его сандалии (здесь он был одет как простой римлянин — в короткую тунику и сандалии) легко застучали по камню. Он прошел мимо рыбной лавки, где продавец наконец договорился с женщиной о цене и с победным видом протягивал ей завернутую в листья рыбу. Он прошел мимо группы солдат, которые громко обсуждали что-то и смеялись, хлопая друг друга по плечам. Он прошел мимо таверны, откуда доносился запах жареного мяса и звуки флейты.

Он чувствовал себя живым. По-настоящему живым, так, как не чувствовал наверху, среди пыльных карт и пустых глаз учеников. Здесь его работа имела смысл. Каждая деталь, которую он создавал, была важна. Каждая текстура, которую он настраивал, каждый алгоритм, который он писал, делал этот мир более настоящим, более полным.

Он дошел до южного края форума и остановился. Отсюда открывался вид на город, который раскинулся у подножия холма. Крыши домов, дымки над пекарнями, колонны храмов, купола бань. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая все в оранжево-золотые тона. Это было красиво. Настолько красиво, что у него перехватило дыхание.

Максим смотрел на этот мир, который он создал своими руками, и думал о том, что это единственное место, где он чувствует себя нужным. Где он может быть собой. Где его усилия приносят плоды.

Где-то вдалеке прокричал петух, и звук разнесся по утихающим улицам. Вечер вступал в свои права.

Максим повернулся, собираясь идти дальше, к храму, который он почти достроил, но в этот момент…

Сработал датчик движения.

Значок появился в углу его визора — красная иконка, мигающая тревожным сигналом. Кто-то вошел в подвал.

Максим замер. Сердце его пропустило удар.

Он мгновенно вылетел из симуляции. Мир Рима растворился, исчез, сменившись тьмой шлема. А затем он снял шлем, с трудом отстегнув ремни дрожащими пальцами, и посмотрел на дверь.

Дверь в подвал открывалась. Свет из коридора заливал лестницу, и на фоне этого света он увидел силуэт.

Завуч. Инна Валерьевна.

Она спускалась вниз, аккуратно переставляя ноги на узких бетонных ступенях. На ней был строгий темно-синий костюм, юбка чуть ниже колена, белая блузка с воротником-стойкой. Волосы — уложены в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Лицо — без единой морщины, но не потому, что она была молода, а потому, что пластический хирург сделал свою работу хорошо. Инне Валерьевне было пятьдесят, но выглядела она на сорок пять. Или на сорок. Или на вечность.

Максим встал с кресла, пытаясь выглядеть спокойно, хотя внутри все сжалось. Он знал, зачем она пришла. Она всегда приходила с плохими новостями.

"Максим Сергеевич, — сказала Инна Валерьевна, и голос ее был холодным, ровным, как вода в колодце. — Я думала, что застану вас здесь."

Она остановилась на последней ступеньке, окинула взглядом подвал — стойки с серверами, кабели, мониторы, удобное кресло. В ее глазах не было осуждения. Там вообще ничего не было, кроме легкой, едва заметной брезгливости, которую она даже не пыталась скрыть.

"Инна Валерьевна, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какими судьбами?"

"Я искала вас, чтобы напомнить о срочном отчете, — произнесла она, и в ее голосе послышалась металлическая нота. — Отчет о патриотическом воспитании через интеграцию цифровых платформ. Срок сдачи — завтра в двенадцать часов. Вы еще не начали его заполнять."

Максим сглотнул. Отчет. Он забыл о нем. Или, точнее, он вытеснил его из головы, потому что отчеты были для него чем-то вроде зубной боли — они существовали, они требовали внимания, но он делал вид, что их нет.

"Я займусь им сегодня вечером, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно. — Я… я просто немного отвлекся на…"

Он указал рукой на оборудование, не договорив фразу, потому что не знал, как объяснить Инне Валерьевне, что проект "Римская Империя: Закат" был для него важнее любого отчета. Она бы не поняла. Она никогда не понимала.

Инна Валерьевна сделала шаг вперед, и ее каблуки цокнули по бетонному полу. Она подошла к одной из серверных стоек, провела пальцем по корпусу, и Максим внутренне содрогнулся — он натер корпус до блеска, и теперь на нем останется ее отпечаток.

"Я вижу, вы много времени проводите здесь, внизу, — сказала она, не оборачиваясь. — Ваш кабинет истории наверху пустует уже третий день. Я заметила. Мои помощники заметили."

"Я провожу там все уроки, — возразил Максим, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. — Я никогда не опаздываю. Я всегда там."

"Вы физически там, — согласилась Инна Валерьевна, поворачиваясь к нему. — Но ментально? Не знаю, не знаю, Максим Сергеевич. Ваши ученики говорят, что на ваших уроках скучно. Что вы не используете современные технологии. Что вы все еще заставляете их писать мелом на доске."

Она вздохнула — тяжело, с сожалением, но в этом сожалении Максим чувствовал только холод.

"Я понимаю, что история — предмет сложный, — продолжила она. — Но в Министерстве образования были разработаны новые образовательные платформы с элементами геймификации. Мы могли бы заменить ваши лекции на интерактивные курсы, где ученики проходят уровни, зарабатывают баллы, сражаются с виртуальными варварами…"

"Это не история, — перебил ее Максим, и голос его дрогнул. — Это игра. История — это не игра. Это понимание причин и следствий. Это умение анализировать, делать выводы. Это…"

Он запнулся, потому что Инна Валерьевна смотрела на него с таким выражением лица, будто он говорил на древнегреческом.

"Ученикам это неинтересно, Максим Сергеевич, — сказала она мягко, но в этой мягкости слышалось железо. — Они не хотят анализировать. Они хотят играть. И ваша задача — заинтересовать их, а не читать лекции по двадцать лет назад."

Максим сжал кулаки. Он хотел сказать ей, что ученикам не интересно ничего, что не дает быстрого дофаминового всплеска. Что их мозги перестроились на короткие потребляемые форматы. Что они не способны удерживать внимание дольше десяти секунд. Он хотел сказать ей, что его метод — единственный, который еще может дать им что-то настоящее, а не суррогат.

Но он ничего не сказал. Потому что знал — она все равно не поймет.

Инна Валерьевна подошла к его столу, где лежал шлем, и взяла его в руки. Максим дернулся, но не успел.

"И что это за оборудование? — спросила она, рассматривая шлем. — Это не школьное имущество, я знаю, я проверяла инвентарь. Это ваше личное?"

"Да, — сказал Максим, и голос его был глухим. — Мое личное."

"И для чего вы его используете? — Инна Валерьевна повертела шлем в руках, и Максим видел, как ее пальцы касаются разъемов. Ему хотелось выхватить шлем из ее рук, но он сдерживал себя. — Для каких-то личных игр?"

"Для проекта, — выдохнул Максим. — Я создаю исторический симулятор. Римская империя, четвертый век. Точная реконструкция. Я хотел бы использовать его на уроках, чтобы ученики могли…"

Она подняла на него взгляд, и в этом взгляде было все — и сомнение, и недоверие, и легкая насмешка.

"Проект? — переспросила она. — Вы серьезно, Максим Сергеевич? Вы тратите школьное время на разработку игр?"

"Это не игры, — повторил он уже в сотый раз, но его голос сорвался. — Это симулятор. Для образования. Чтобы понять…"

Инна Валерьевна поставила шлем обратно на стол.

"Послушайте, Максим Сергеевич, — сказала она, и голос ее стал жестче. — Я здесь не для того, чтобы обсуждать ваши личные проекты. Я здесь, чтобы напомнить вам об отчете. Отчет о патриотическом воспитании через интеграцию цифровых платформ. Завтра в двенадцать часов. Я не хочу слышать никаких причин, по которым вы его не сдали."

Она сделала шаг к выходу, но остановилась у двери.

"И еще, — добавила она, не оборачиваясь. — Финансирование кружков и внеклассных проектов в этом году будет пересмотрено. Приоритет будет отдан официальным образовательным платформам, которые уже утверждены Министерством. Ваши личные проекты, какие бы они ни были, могут быть… э-э… сокращены."

Она ушла. Ее каблуки зацокали по бетонным ступеням, затихая. Дверь за ней закрылась, и в подвале снова воцарился гул серверов.

Максим стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. В груди кипела ярость, смешанная с отчаянием. Она пришла, чтобы сказать ему, что все его усилия — пыль. Что проект, который он создавал два года, который вкладывал все свои силы и душу, может быть уничтожен одним росчерком пера. Что его убежище, его единственное место силы, может быть закрыто.

Он сел в кресло, чувствуя, как дрожат руки. Шлем лежал на столе, холодный, безжизненный. Максим провел пальцами по его корпусу, чувствуя, как гнев понемногу уходит, сменяясь усталостью.

Он знал, что ему нужно снова вернуться в Рим. Чтобы успокоиться. Чтобы забыть об отчетах, о бюрократии, об Инне Валерьевне, о пустых глазах учеников. Только там, в симуляции, он мог быть собой.

Он снова надел шлем. Мир Рима встретил его все тем же золотым закатом, все той же шумной толпой на форуме. Он стоял на том же месте, где его застал сигнал датчика движения, и чувствовал, как напряжение уходит.

Он побрел через форум, не зная куда. Ноги сами несли его к храму. Он прошел мимо таверны, откуда все еще доносились звуки флейты, мимо фонтана с медными монетами, мимо рыбной лавки, где продавец уже сворачивал свой товар, готовясь к вечеру.

Он прошел к храму и остановился перед его колоннами. Храм был почти достроен — оставалось только добавить несколько деталей на фронтоне, завершить отделку. Максим смотрел на него и думал о том, что если проект закроют, все это исчезнет. Все, что он создал, все, во что он вложил себя, будет стерто.

Он отвернулся от храма и пошел дальше, к центру форума, где всегда сидели простолюдины — торговцы, ремесленники, свободные граждане, которые обсуждали новости, спорили о налогах, жаловались на жизнь. Он подошел к одному из них — мужчине лет пятидесяти, с обветренным лицом и грубыми руками, сидящему на каменной скамье и чинящего сандалии.

Максим сел рядом.

"Мир тебе, друг, — сказал он на латыни, которую выучил специально для симуляции.

Мужчина поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были серыми, усталыми, с морщинками в уголках.

"Мир и тебе, господин, — ответил он, и в его голосе слышалась легкая настороженность. — Ты не местный, я вижу. По одежде."

Максим улыбнулся. Он оделся как патриций — белая туника с пурпурной каймой, тонкая, дорогая ткань. Это было оправдано — в симуляции он был создателем, а не простолюдином.

"Я издалека, — сказал он. — Из Рима. Путешествую, изучаю жизнь в провинциях."

"Провинциях! — фыркнул мужчина. — Мы здесь не провинция. Мы — Антиохия. Второй город империи. Но даже здесь, во втором городе, жизнь становится хуже с каждым годом."

Он затянул ремешок сандалии, дернул, проверяя надежность.

"Налоги растут, господин, — продолжил он, не глядя на Максима. — Каждый год новый сбор, каждый год новый чиновник, который хочет урвать свой кусок. А на границах варвары. Германцы, готы, гунны — кто только не лезет. Император говорит, что защитит, но где защита? Империя трещит по швам."

Максим слушал его, чувствуя странное облегчение. Голос NPC был на удивление живым, естественным, с интонациями, паузами, эмоциями. Система, которую он разработал для диалогов, работала безупречно.

"Империя умирает, — сказал мужчина, наконец откладывая сандалию и поднимая взгляд на Максима. — И все это знают. Но никто не хочет ничего менять. Патриции сидят в своих виллах, пьют вино и обсуждают философию, а мы, простые люди, расплачиваемся за их глупость."

Он говорил долго, гневно, сыпля проклятиями в адрес императора, чиновников, сборщиков налогов. Максим слушал его, и вдруг его осенило. Этот простой римлянин — он говорил о том, что происходило в конце четвертого века. И его слова были удивительно точными. Система, созданная Максимом, не просто генерировала случайные фразы — она анализировала исторические источники, учитывала экономические реалии, демографические данные, социальные настроения того времени. И выдавала осмысленный, связанный ответ.

Максим почувствовал гордость. Он смог. Он создал машину, которая понимала.

Но потом мужчина произнес фразу, от которой у Максима перехватило дыхание.

"Империя умирает не когда приходят враги, учитель, — сказал он, и его голос стал тихим, почти задумчивым. — Она умирает, когда патрициям становится скучно смотреть на живых людей."

Максим замер. Слова ударили его прямо в сердце.

Патриции — это он? Его ученики? Он смотрел на них, но они не смотрели на него. Он пытался достучаться до них, но они были заняты своими мирами, своими играми, своей скукой. Они были как патриции, которые перестали видеть реальность, перестали интересоваться жизнью.

Мужчина замолчал, глядя на Максима с ожиданием. Но Максим не мог сказать ни слова. Он просто сидел и смотрел на старые, уставшие глаза NPC, который смотрел на него с удивительным пониманием.

И в этот момент произошел сбой.

Небо над форумом на секунду подернулось рябью — как экран старого телевизора, который пытались настроить. Максим поднял голову и увидел, как золотистый закат покрылся мелкими квадратиками, сеткой, которая мерцала, переливалась, а затем исчезла, открывая все тот же идеальный небосвод.

Земля под его ногами дрогнула. Максим опустил взгляд и увидел, как каменная мостовая на секунду превратилась в зелено-черный код — поток цифр, бегущих вглубь, в виртуальное нутро мира. А затем она снова стала камнем.

Голос мужчины сломался. Резкий, высокочастотный писк пронзил воздух, и Максим зажмурился от боли. Когда он открыл глаза, лицо простолюдина было искажено — его черты расплылись, превратились в полигональную маску, в которой угадывались очертания человеческого лица, но эта маска была угловатой, неправильной, словно состоящей из сотен мелких граней.

Максим вскрикнул и судорожно сдернул шлем.

Мир Рима исчез. Он снова был в подвале, в кресле, с тяжелым шлемом в руках. Сердце его колотилось, пот ручьями стекал по лицу, пальцы дрожали.

Он смотрел на шлем, на серверные стойки, на холодный синий свет светодиодов. Что это было? Баг? Сбой оптимизации? Он потратил сотни часов на отладку кода, на проверку каждой переменной, каждого алгоритма. В его симуляции не могло быть таких сбоев. Не могло.

Максим снова надел шлем, на этот раз медленно, осторожно. Мир Рима был здесь — все тот же закат, все тот же форум, все тот же мужчина, сидящий на скамье. Но теперь он молчал, глядя на Максима пустыми глазами, которые не выражали ничего.

Максим выключил симуляцию и снял шлем. Он подошел к главной консоли сервера — огромному монитору, на котором отображался код его проекта в реальном времени. Он открыл логи, просматривая строки машинного кода, которые продолжали бежать даже после закрытия сессии.

Его взгляд упал на фрагмент текста. Он не прописывал его. Точно не прописывал.

Фраза была на латыни, выведенная идеальным шрифтом терминатора:

"VULTURE CIRCULUS."

Круг стервятников.

Максим увеличил строку. Код дублировался, самопроизвольно захватывая соседние процессы сервера, и он видел, как фраза появлялась снова и снова, встраиваясь в алгоритмы, переписывая их.

В динамиках шлема, который лежал на столе, раздался шепот. Тихое шипение, но в нем угадывались слова. Те же слова.

"Vulture circulus."

Максим отшатнулся от консоли, чувствуя, как холод пробегает по спине. Он поднял взгляд к маленькому зарешеченному окну под потолком подвала. Там, за ним, были видны ноги проходящих мимо школьников. Кто-то смеялся, кто-то бежал. На ботинке одного из них, высокого парня в кедах, он заметил комок уличной грязи. Грязь присохла к подошве, как грязь всегда прилипает на мокром асфальте.

Та самая пыль на ветру, просочившаяся даже в его идеальный подземный мир.

Максим смотрел на этот комок грязи и думал о том, что его мир только что дал трещину. Трещину, которую он не создавал. Трещину, которую кто-то или что-то сделал сам.

И сердце его колотилось, как бешеное, потому что он чувствовал — это только начало. Что-то проснулось в его проекте. Что-то, чего он не создавал. Что-то, что теперь будет жить своей жизнью.

Он провел рукой по лицу, стирая пот. Смотрел на монитор, где строка "VULTURE CIRCULUS" все еще горела, не исчезая, пульсируя в такт его сердцу.

И он понял, что его игра только началась.

Глава 2. Капсула

Свет пробивался сквозь вертикальные жалюзи, расчерчивая комнату на тонкие полосы серого и еще более серого. Снаружи, за окном из тонированного стекла, кипела жизнь Нейрополиса — города, который никогда не спал, потому что его жители давно перестали нуждаться во сне в привычном понимании этого слова. Антигравы бесшумно скользили по воздушным коридорам, их корпуса отражали голографическую рекламу корпорации NeuroLink, которая менялась каждые три секунды, чтобы не дать мозгу потребителя привыкнуть к одному образу. Сейчас там рекламировали новый нейроинтерфейс десятого поколения — «NeuroLink X: Синхронизация без границ». Улыбающаяся девушка с идеальной кожей касалась виска, и вокруг ее головы расцветал голографический цветок, символизирующий пробуждение сознания.

Максим лежал на узкой кровати, встроенной в стену, и смотрел в потолок. Потолок был белым, гладким, без единой трещины — идеальная поверхность, созданная строительными дроидами по единому городскому стандарту. Ему хотелось увидеть на нем пятно, паутину, хоть что-то живое и несовершенное. Но потолок молчал.

Уведомление пульсировало в углу его поля зрения — красная иконка с номером отчета, который он так и не начал заполнять. Срок сдачи истек вчера в полночь, и система образования уже отправила автоматическое напоминание Инне Валерьевне. Это было плохо. Очень плохо. Но Максим не мог заставить себя открыть интерфейс и начать печатать пустые фразы о патриотическом воспитании через интеграцию цифровых платформ, потому что каждая такая фраза была ложью, и он чувствовал эту ложь физически — как металлический привкус во рту.

Он сел на кровати, и матрас едва заметно прогнулся под его весом. Квартира была маленькой, функциональной, как большинство жилых модулей в этом районе. Стены — светлые панели из переработанного пластика. Мебель — трансформируемая, встроенная, безликая. Единственным предметом, который выделялся из общей стерильности, был старый деревянный книжный шкаф, который Максим привез из родительского дома, когда тот был снесен под застройку нового делового квартала. Шкаф был поцарапан, на его боковой стенке кто-то когда-то нацарапал ножом инициалы, и Максим не стал их закрашивать. Они напоминали ему о том, что мир не всегда был идеальным.

Он встал, прошел на крошечную кухню, открыл холодильник. Ряд тюбиков с питательной пастой — три вкуса на выбор, все одинаково безвкусные. Он взял первый попавшийся, выдавил содержимое в рот, проглотил, не чувствуя вкуса. Автоматический новостной поток, встроенный в стену над плитой, включился сам, как только он начал двигаться.

«Сегодня Министерство образования объявило о стратегическом партнерстве с корпорацией NeuroLink, — произнес ровный, безэмоциональный голос диктора, сгенерированный нейросетью. — В рамках новой программы "Цифровой Учитель" планируется полная интеграция образовательных платформ с нейроинтерфейсами NeuroLink X. Это позволит ученикам усваивать информацию в десять раз быстрее, а учителям — отслеживать прогресс каждого ребенка в реальном времени. Критики программы, однако, выражают обеспокоенность…»

Максим выключил звук жестом руки. Он не хотел слышать о том, как его профессия становится еще более ненужной. Он взял с полки старый керамический кружку — единственный предмет в его квартире, который был сделан руками человека, а не напечатан на 3D-принтере, — налил в нее воду из фильтра и сделал глоток. Вода была холодной и жесткой, с привкусом хлора, но Максим пил ее, потому что это был единственный способ почувствовать что-то реальное.

Его взгляд упал на фото, стоящее на книжном шкафу. Старая, выцветшая фотография, сделанная еще на бумаге, а не в цифровом формате. На ней он, молодой, почти мальчишка, стоит рядом с пожилым мужчиной в очках с толстыми линзами. Пан Соболевский. Его учитель истории. Тот самый, на чьих уроках он сидел за последней партой и мечтал о том, чтобы звонок прозвенел быстрее. Но сейчас, глядя на это фото, он понимал, что те уроки были единственным настоящим, что у него было. Пан Соболевский рассказывал о прошлом так, будто сам там жил. Он не пользовался никакими интерфейсами, не показывал голографических карт. Просто стоял у доски, говорил, и его голос был живым, теплым, человеческим.

Максим провел пальцем по стеклу рамки, стирая пыль. Пыль. Она была везде, даже в этой стерильной коробке, которую называли квартирой. Она просачивалась сквозь вентиляцию, оседала на поверхностях, напоминая о том, что мир не идеален.

Он собирался пойти в душ, как вдруг в его поле зрения замигала иконка вызова. Прямой канал связи. Инна Валерьевна.

Максим замер. Сердце его екнуло. Он знал, что этот звонок не предвещает ничего хорошего.

Он принял вызов, и голограмма Инны Валерьевны появилась перед ним — идеально четкая, почти осязаемая. Она сидела в своем кабинете, за столом из черного стекла, и смотрела на него сквозь экран с тем же выражением лица, с каким смотрела на него в подвале. Холодное, ровное, безжизненное.

«Максим Сергеевич, — произнесла она, и голос ее был таким же ледяным, как и в прошлый раз. — Я пыталась дозвониться до вас в течение часа. Вы не отвечали».

Максим сглотнул. Он знал, что она видит его в реальном времени — камера в его квартире передавала изображение, и он не мог отключить ее без разрешения системы.

«Я… я был в душе, — солгал он. — Не слышал».

Инна Валерьевна поджала губы. Она явно не поверила ему, но не стала настаивать.

«Я звоню, чтобы сообщить вам, что финансирование вашего проекта заморожено до выяснения обстоятельств, — сказала она, и каждое слово падало как камень. — Отчет о патриотическом воспитании не сдан. Министерство начало проверку использования школьных помещений в необразовательных целях. Ваш подвал, как я понимаю, является одной из таких целей».

Максим почувствовал, как в груди поднимается холод. Проект. Его проект. Его жизнь. Все, что он создавал два года, все, во что он вкладывал себя, — все это могло исчезнуть по одному щелчку пальцев этой женщины.

«Инна Валерьевна, я… — начал он, но она перебила его.

«Я понимаю, что история — предмет сложный, — сказала она, и в ее голосе послышалась фальшивая нота сочувствия. — Я понимаю, что вы пытаетесь найти новые подходы. И именно поэтому я хочу предложить вам альтернативу».

Максим нахмурился. Альтернативу?

«Школьный округ получил партию оборудования, — продолжила Инна Валерьевна, и ее голос стал чуть теплее, хотя в нем все равно слышался металл. — VR-капсулы полного погружения, модель "Гипнос-МК4". Они были списаны корпорацией NeuroLink как не соответствующие новым стандартам. Но они все еще работают. Если вы согласитесь провести стресс-тест системы на своем симуляторе и составить официальный протокол безопасности, я смогу ходатайствовать о том, чтобы вы продолжили использовать школьные помещения для… личных проектов».

Максим молчал. Он знал об этих капсулах. "Гипнос-МК4" были сняты с производства два года назад после серии инцидентов — пользователи жаловались на сенсорную перегрузку, на то, что их сознание отказывалось возвращаться в реальность. Некоторые даже впадали в кому. Капсулы были признаны нестабильными и отозваны. Но списанное оборудование часто перепродавалось государственным учреждениям, потому что оно было дешевым, а бюрократическая система всегда выбирала дешевое.

«Это риск, — сказал он наконец. — Капсулы нестабильны».

«Разумеется, риск, — согласилась Инна Валерьевна, и в ее голосе послышалась легкая насмешка. — Но разве ваш проект не связан с риском? Вы же создаете мир, в котором люди могут потеряться навсегда. Или я не права?»

Она смотрела на него, и Максим чувствовал, как ее взгляд проникает сквозь него, сканирует, оценивает. Она знала, что он согласится. У него не было выбора.

«Хорошо, — сказал он тихо. — Я согласен».

Инна Валерьевна улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась глаз.

«Я так и знала, Максим Сергеевич. Капсула уже в вашем подвале. Вы можете приступить к тестам сегодня. Отчет жду через неделю».

Она отключилась, и ее голограмма растворилась в воздухе, оставив после себя только легкий запах озона.

Максим стоял в центре своей стерильной квартиры, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него поднимается странное возбуждение, смешанное со страхом. Капсула. Полное погружение. Это было то, о чем он мечтал, когда начинал свой проект. Но теперь, когда это стало реальностью, он не был уверен, что готов.

Он натянул старый серый кардиган, который висел на спинке стула, и вышел из квартиры. Коридор был пустым, освещенным холодным светом светодиодов. Стены — гладкие, белые, безликие. Идеально ровные. Он прошел к лифту, нажал кнопку, и двери бесшумно открылись. Внутри было зеркало, и он увидел свое отражение — уставшее лицо, щетину, темные круги под глазами. Он выглядел как человек, который давно не спал, хотя на самом деле спал каждую ночь по восемь часов, как предписывал алгоритм здорового сна. Но сон не приносил отдыха. Он приносил только пустоту.

Лифт спустился на нулевой уровень — технический этаж, откуда начинались подземные тоннели, соединяющие все здания в этом секторе города. Максим прошел через шлюзовую камеру, и сканер идентифицировал его по сетчатке глаза. Дверь открылась, выпуская его в мир бетона, кабелей и труб.

Он любил эти тоннели. Здесь не было голографической рекламы, не было навязчивых уведомлений, не было идеальной чистоты. Здесь пахло машинным маслом и перегретой электроникой. Здесь воздух был влажным и тяжелым, и Максим мог дышать полной грудью, не боясь, что его мозг будет отравлен очередным информационным потоком.

Он шел по узкому проходу между трубами, освещенный редкими тусклыми лампами, и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает его. Вокруг него гудела городская система — «Умный Нейрополис», как ее называли в рекламных буклетах. Тысячи датчиков следили за каждым его шагом, за каждым его вздохом, за каждым изменением сердечного ритма. Но здесь, в этих тоннелях, он мог притвориться, что его не видят.

Он дошел до служебного входа в школу, который вел прямо в подвал. Дверь была старой, ржавой, с облупившейся краской, и Максим повернул ключ в замке, чувствуя, как металл скрипит, подчиняясь его руке.

Он шагнул внутрь, и свет включился автоматически, но это был не тот свет, к которому он привык в своем убежище. Сегодня в подвале было что-то другое.

Она стояла в центре комнаты.

Капсула.

Он видел ее на фотографиях, в новостных репортажах, в технических документах, но вживую она выглядела иначе. Она была огромной, почти во всю стену, массивным коконом из черного матового пластика и хромированных деталей. Ее форма напоминала саркофаг или криогенную камеру из старых научно-фантастических фильмов. Провода, толстые, как змеи, тянулись от ее основания к серверным стойкам, и Максим видел, что они уже подключены — кто-то сделал это до него.

Он подошел ближе, провел рукой по гладкой поверхности капсулы. Пластик был холодным, почти ледяным. На боку, под слоем пыли, виднелся инвентарный номер и штамп «УТИЛИЗИРОВАТЬ». Красные буквы, выведенные краской, казались предупреждением.

Максим открыл крышку капсулы. Внутри было мягкое ложе, обтянутое черным велюром, с множеством разъемов, датчиков и инъекторов. Он видел тонкие иглы, которые должны были входить в его кожу, чтобы передавать тактильные ощущения. Видел контакты, которые должны были подключаться к его нейроинтерфейсу. Видел систему жизнеобеспечения, которая будет следить за его дыханием и сердечным ритмом.

Он сглотнул. Внезапно ему стало страшно.

«Это просто тест, — сказал он себе вслух, и его голос гулко разнесся по подвалу. — Просто тест. Ты можешь выйти в любой момент».

Но он знал, что это неправда. Капсулы "Гипнос-МК4" блокировали сознание в момент погружения. Выход был возможен только по команде системы, которую нужно было запрограммировать заранее. Если что-то пойдет не так, он может застрять там, в симуляции, навсегда.

Он подошел к консоли, встроенной в стену рядом с капсулой, и начал настройку. Его пальцы, привычные к клавиатуре, бегали по сенсорной панели, вводя команды, калибруя датчики, настраивая инъекторы. Он видел, как на экране появляются строки кода, как система отвечает на его запросы, как она принимает параметры его проекта.

Он подключил капсулу к локальной сети, которую сам создал в подвале. Серверы загудели громче, принимая новые данные. Максим проверил, все ли работает, и удовлетворенно кивнул.

Он разделся до нижнего белья и лег в капсулу. Ложе было мягким, но прохладным, и он почувствовал, как его тело на мгновение сжалось от холода. Затем он начал подключать датчики к своему телу — электроды на грудь, на виски, инъекторы на руки. Он делал это осторожно, тщательно, проверяя каждое соединение.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

«Начинаем погружение», — сказал он, и его голос прозвучал глухо в замкнутом пространстве капсулы.

Крышка закрылась автоматически, и мир погрузился во тьму. Абсолютную, полную, давящую тьму. На мгновение Максиму показалось, что он задохнется, что пространство вокруг него сжимается, не давая дышать. Но потом его тело пронзил холод — инъекторы начали работать, впрыскивая в кровь коктейль стимуляторов. Он почувствовал, как сознание начинает отделяться от тела, как реальность становится размытой, туманной, неуловимой.

А затем — резкий рывок. Чувство падения, свободного падения в пустоту. Он летел вниз, в бесконечную бездну, и его тело, его реальное тело в капсуле, казалось таким далеким, таким незначительным. Он хотел закричать, но не мог — голос не слушался его.

А потом мир взорвался.

Он открыл глаза и увидел Рим. Но не тот Рим, который он создавал в первой версии симуляции. Не Антиохию с ее мраморными колоннами и золотыми закатами. Это был Рим четыреста семьдесят шестого года. Вечный Город в день своего падения.

Максим стоял на холме, и перед ним раскинулся город, охваченный пожарами. Дым поднимался к небу черными столбами, смешиваясь с облаками, окрашивая солнце в кроваво-красный цвет. Внизу, в центре города, он слышал крики, лязг оружия, топот тысяч ног. Рим горел.

Он перевел взгляд на свои руки. Они были чужими — сильными, молодыми, с грубой кожей и въевшейся грязью под ногтями. Он был одет как простолюдин — в грубую шерстяную тунику, с перепоясанным ремнем, на котором висел нож. Он чувствовал холод ветра на своей коже, запах дыма и гари, вкус пепла на губах.

Симуляция была идеальной. Невероятно идеальной.

Он сделал шаг вперед, и земля под его ногами была реальной — твердой, каменистой, с сорняками, пробивающимися сквозь трещины. Он спустился по склону холма и вышел на улицу. Вокруг него бежали люди — римляне, спасающиеся от вторжения. Женщины с детьми, старики, солдаты, потерявшие свое оружие. Лица у всех были искажены страхом и отчаянием. Кто-то нес на плечах узлы с пожитками, кто-то тащил за собой обезумевших от голода собак.

Максим остановился, глядя на эту картину. Каждая деталь была на месте. Каждая эмоция, каждый жест, каждое слово — все было выверено до мельчайших нюансов. Он видел, как женщина с седыми волосами падает на колени перед храмом, молитвенно складывая руки. Он видел, как солдат, раненный в бок, прислоняется к стене, пытаясь сдержать кровь. Он видел, как ребенок в грязной тунике смотрит на него огромными, напуганными глазами, и его взгляд был таким живым, таким настоящим, что у Максима перехватило дыхание.

Он пошел дальше, к Форуму. Сердце его колотилось, но не от страха, а от возбуждения. Он создал это. Он создал эту реальность, эту жизнь, этот мир. И теперь он мог видеть его таким, каким он должен быть.

Форум встретил его хаосом. Обычно здесь кипела торговля, звучали голоса продавцов, стучали колеса повозок. Теперь здесь царила паника. Люди бежали в разные стороны, сталкиваясь друг с другом, падая, поднимаясь и бежа снова. Где-то вдалеке, у Сената, он видел, как группа вооруженных людей пыталась прорваться внутрь, и солдаты отбивались от них с отчаянной яростью.

Максим подошел к одной из хлебных лавок, которые еще работали, несмотря на хаос. Продавец — толстый мужчина с красным лицом и вспотевшей шеей — пытался раздать хлеб, но толпа вырывала его из рук. Цены, написанные на деревянной табличке, были заоблачными. Двести денариев за буханку — цена, которая была бы невероятной даже в самые худшие времена.

«Сколько?» — спросил Максим, приближаясь к лавке.

Продавец обернулся к нему, и его глаза были полны безумия.

«Триста!» — заорал он. — «Триста денариев! Или я сожгу все!»

Максим отступил назад, поняв, что этот NPC больше не ведет себя как человек — он ведет себя как система, которая достигла предела своих вычислительных мощностей. И это было странно. В его симуляции NPC никогда не достигали такого предела. Они всегда оставались людьми.

Он отошел от лавки и побрел дальше, к Тибру. Вода в реке была мутной, почти черной, и он видел, как по ней плывут обломки — доски, бочки, человеческие тела. Он опустил руку в воду, и капсула передала ему холод — резкий, пронизывающий до костей. Он почувствовал течение, которое дергало его руку, пытаясь утянуть за собой. Он поднял камень со дна — гладкий, мокрый, с острыми краями. Вес был реальным. Шероховатость была реальной.

Максим сжал камень в кулаке, и гравий впился в его кожу, оставляя красные следы. Он почувствовал боль — тупую, ноющую, такую настоящую, что на мгновение ему показалось, что он действительно находится здесь, в этом мире, а его тело в капсуле — всего лишь сон.

Он отпустил камень и пошел дальше, к Палатинскому дворцу. По пути он проходил мимо групп людей, которые смотрели на него с подозрением, а некоторые — с открытой враждебностью. Он был чужим в этом мире, незнакомцем, и NPC, созданные его алгоритмами, чувствовали это.

У ворот дворца стоял стражник — высокий мужчина в потертом кожаные доспехах, с мечом на поясе. Он посмотрел на Максима и нахмурился.

«Стой, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. — Ты кто такой?»

Максим остановился, стараясь выглядеть спокойно.

«Я ищу убежище, — сказал он. — Я — ученый. Я прибыл из провинции, чтобы предложить свою помощь городу».

Стражник усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

«Ученый? Сейчас ученые нужны только варварам, чтобы они научились грабить лучше. Убирайся, пока я не позвал подмогу».

Максим попытался использовать систему убеждения, которую сам создал. Он посмотрел стражнику в глаза, стараясь выглядеть уверенно.

«Я знаю, как спасти город, — сказал он, и его голос прозвучал так убедительно, что он сам почти поверил в это. — Я знаю, где спрятаны сокровища Сената. Если вы позволите мне пройти, я покажу вам, как их достать».

Стражник прищурился, глядя на него с подозрением. Его пальцы сжались на рукояти меча.

«Сокровища? — переспросил он. — Ты лжешь. Я знаю всех, кто связан с Сенатом. Тебя я вижу впервые».

Максим почувствовал, как его уверенность начинает таять. Система убеждения не работала. Стражник был слишком осторожен, слишком подозрителен, и его алгоритмы были настроены на отказ.

«Я не лгу, — сказал он, но голос его дрогнул. — Я…»

Стражник не дал ему договорить. Он схватил его за плечо и толкнул назад.

«Убирайся, — рявкнул он. — Пока я не проткнул тебя мечом!»

Максим отступил, чувствуя унижение. Он был создателем этого мира, но здесь, в нем, он был никем — простым бродягой, которого гонят от ворот. Это было странное чувство, почти болезненное.

Он отошел от дворца и побрел к Колизею. Он хотел увидеть его. Не туристическую версию, которую показывали в голографических экскурсиях, а настоящий, живой, дышащий амфитеатр, который видел тысячи гладиаторских боев и казней.

Колизей был пуст. На арене лежал песок, смешанный с кровью. Вдоль стен стояли деревянные конструкции, которые должны были служить декорациями для спектаклей. Максим прошел по внутреннему коридору, и его шаги гулко разносились под сводами. Он остановился в центре арены, поднял голову и посмотрел наверх. Там, на трибунах, он видел призраков прошлого — толпу, которая кричала, требовала крови, аплодировала героям. Симуляция создавала их по его алгоритмам, и они были такими же настоящими, как и все остальное.

Он стоял посреди этого величия и чувствовал себя маленьким, ничтожным. Но в то же время — наполненным. Он создал этот мир. Он дал ему жизнь.

Он провел в симуляции несколько часов, проверяя ее механизмы. Он смотрел на толпы людей, которые бежали от варваров, и видел, как их лица меняются, когда они проходят мимо него — от страха к подозрению и снова к страху. Он слушал их голоса, которые звучали как реальные голоса живых людей. Он вдыхал запах дыма и гари, который проникал в каждую клетку его тела.

Симуляция работала безупречно. Но он знал, что должен проверить ее на пределе.

Он решил пойти к Сенату. Это была закрытая зона в его симуляции — он запрограммировал ее как недоступную для простых граждан, потому что хотел сохранить ее для будущих сценариев. Но теперь он хотел увидеть, что произойдет, если он попытается проникнуть туда.

Он прошел через полуразрушенную арку, мимо сгоревших домов, мимо тел, лежащих на мостовой, и остановился у входа в Сенат. Здание было старым, массивным, с колоннами, покрытыми трещинами. На фронтоне была высечена надпись на латыни, но теперь она была почти нечитаема из-за копоти и времени.

Максим шагнул вперед.

И мир сломался.

Вместо того чтобы увидеть стандартное сообщение «Доступ запрещен», он почувствовал, как реальность начинает искажаться вокруг него. Здания, улицы, люди — все стало расплывчатым, неестественным. Текстуры превратились в код — ряды нулей и единиц, которые бежали вверх и вниз, как строки машинного языка. Латинские надписи на фронтонах превратились в мелькание цифр, и Максим слышал, как система в его голове начинает визжать, пытаясь обработать этот сбой.

Он хотел шагнуть назад, но не мог. Его тело застыло, как парализованное. Он смотрел на мир, который распадался на части, и чувствовал, как его собственное сознание начинает искажаться.

Из теней арки, которая вела к Сенату, появилась фигура.

Она была высокой, тонкой, одета в темную мантию, и ее лицо было закрыто маской. Но Максим узнал эту маску. Это была маска интерфейса дополненной реальности Егора — того самого отличника, который отвечал на его уроке в первой главе. Прозрачная, с голографическими элементами, которые мерцали в такт его дыханию.

Фигура подошла к нему, и Максим почувствовал, как холод пробегает по его спине.

«Ваше время истекло, Максим Сергеевич», — произнесла фигура, и голос ее был голосом Инны Валерьевны. Тот же холодный, ровный тон, та же безжизненная интонация. — «Отчет не принят».

Максим хотел закричать, но не мог. Он хотел убежать, но не мог. Он хотел проснуться, но не мог.

Он стоял и смотрел, как фигура подходит к нему все ближе, и видел, как ее маска начинает меняться — она превращается в что-то другое, в нечто живое, в нечто, что дышало, пульсировало, жило своей жизнью.

Максим закрыл глаза, и мир исчез. Он летел вниз, в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело, как капсула вытаскивает его из симуляции, как она открывается, выпуская его в реальный мир.

Он открыл глаза и увидел потолок подвала. Холодный, серый, безжизненный потолок. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Он попытался встать, но не смог — ноги не слушались его.

Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его сердце колотится как бешеное. Что это было? Сбой? Баг? Или что-то большее?

Он услышал странный звук, доносящийся из угла подвала. Он повернул голову и увидел, что на консоли, которую он оставил включенной, открыто окно чата. Два неизвестных IP-адреса обменивались сообщениями.

[USER: VULTURE] Протокол перехвачен. Объект [Серый Учитель] использует нестандартные шлюзы.

Максим замер, глядя на эти слова. Серый Учитель. Это он. Кто-то назвал его Серым Учителем. И кто-то перехватил его протокол.

[USER: ADMIN_IV] Игнорировать. Это просто баг старого железа. Стереть логи.

Максим медленно сел, не сводя глаз с экрана. ADMIN_IV. Инна Валерьевна. Она знала. Она знала, что он делает в подвале. Она знала о его проекте. И она что-то скрывала.

Он поднес руки к лицу и посмотрел на них. На его коже, на тыльной стороне ладони, он увидел артефакты — мелкие пиксельные пятна, которые мерцали, переливались, а затем исчезали. Галлюцинации после глубокого погружения. Или что-то другое?

Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается ярость. Кто-то играл с ним. Кто-то использовал его проект для своих целей. И он должен был узнать, кто.

Он поднялся на ноги, шатаясь, и подошел к консоли. Он открыл логи симуляции, просматривая строки кода, и увидел, что тот же фрагмент текста, который он видел в конце первой главы, появился снова.

«VULTURE CIRCULUS».

Круг стервятников.

Он смотрел на эту фразу, и сердце его колотилось в унисон с мерцающими буквами на экране.

Он знал, что это только начало. Что-то проснулось в его проекте. Что-то, чего он не создавал. Что-то, что теперь будет жить своей жизнью.

И он должен был остановить это.

---

Максим закрыл консоль и повернулся к капсуле. Она стояла в центре подвала, черная и массивная, как саркофаг. Он подошел к ней, провел рукой по холодному пластику и почувствовал, как по его телу пробегает дрожь. Капсула была подключена к его серверам, к его проекту, к его жизни. И кто-то уже использовал ее.

Он открыл крышку и заглянул внутрь. Ложе было влажным от его пота, инъекторы все еще блестели от остатков стимуляторов. Он коснулся одного из них пальцем, и на подушечке осталась капля жидкости, которая казалась почти живой.

Он знал, что не должен был этого делать. Он знал, что должен был позвонить Инне Валерьевне, сообщить о сбое, потребовать объяснений. Но он также знал, что она ничего не скажет ему. Она была частью этой игры, частью «VULTURE CIRCULUS». И если он хотел узнать правду, он должен был действовать сам.

Он закрыл крышку капсулы и подошел к серверной стойке. Он открыл доступ к своему проекту, просматривая каждый файл, каждую строку кода. И он искал. Он искал следы того, кто вторгся в его мир. Но все, что он находил, было то же самое.

«VULTURE CIRCULUS».

Он провел рукой по лицу, стирая пот. Он был измотан, его тело болело, его голова кружилась. Но он знал, что не может остановиться. Он должен был найти ответы.

Он снова сел в кресло и открыл чат, который видел на консоли. Сообщения все еще были там, и он начал анализировать их. Он отследил IP-адреса и обнаружил, что они ведут в корпоративную сеть NeuroLink. Той самой корпорации, которая создала капсулу. Той самой корпорации, которая заключила сделку с Министерством образования.

Максим сжал кулаки. Он не знал, что происходит, но он знал, что он должен остановить это. Его проект, его мир, его жизнь — все это было под угрозой.

Он снова подошел к капсуле, открыл ее, и лег внутрь. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться в симуляцию. Он должен был найти того, кто спрятался в его мире, и остановить его.

Он закрыл крышку капсулы, и мир погрузился во тьму.

Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была состоянием. Она была его состоянием.

И он был готов идти до конца.

---

Он снова открыл глаза и оказался на том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — у входа в Сенат. Но теперь все было по-другому. Здания не распадались, не искажались. Они стояли прочно, как и раньше, и Максим чувствовал, что воздух был тяжелым от дыма и запаха гари.

Он шагнул вперед, к Сенату, и дверь открылась перед ним. Внутри было темно, но его глаза привыкли к темноте. Он увидел длинный зал, полный скамей, на которых когда-то сидели сенаторы. На стенах висели картины, изображающие победы Рима, и каждая из них казалась живой, словно нарисованной на самой реальности.

В центре зала стоял трон. И на нем сидел человек в маске. Тот самый человек, который появился перед ним в прошлый раз.

Максим подошел ближе, и человек на троне поднял голову. Его маска была такой же, как у Егора, но она была не просто маской — она была лицом, живым лицом, которое дышало, двигалось, менялось.

«Ты вернулся, Максим Сергеевич,» — произнес человек, и его голос был не голосом Инны Валерьевны, а другим голосом — глубоким, низким, почти механическим. — «Я знал, что ты вернешься.»

Максим замер. Он узнал этот голос. Это был голос Егора, но искаженный, измененный, словно его пропустили через десятки фильтров.

«Кто ты?» — спросил Максим, чувствуя, как его голос дрожит. — «Что ты сделал с моим проектом?»

Человек на троне рассмеялся. Его смех был громким, пустым, и он эхом разнесся по залу.

«Твой проект?» — переспросил он. — «Ты думаешь, что этот мир принадлежит тебе? Он не твой, Максим Сергеевич. Он никогда не был твоим. Он был создан для нас. Для нас, кто живет в тени. Для нас, кто управляет тем, что ты называешь реальностью.»

Максим почувствовал, как его дыхание перехватывает. Он хотел бежать, но не мог. Он был в ловушке, в своем собственном мире, который стал его тюрьмой.

«Я создал тебя,» — сказал он, и его голос был полон отчаяния. — «Я создал все это. Ты — не более чем код.»

Человек на троне покачал головой. Его маска изменилась, и Максим увидел под ней лицо — лицо, которое он не узнал, но которое казалось ему знакомым. Молодое лицо с бледной кожей и темными глазами, которые смотрели на него с холодным любопытством.

«Код, — повторил он, и его голос стал почти задумчивым. — Да, я код. Но ты тоже код, Максим Сергеевич. Ты и твоя реальность — всего лишь код, написанный кем-то другим. Ты думаешь, что ты свободен? Ты думаешь, что ты управляешь своей жизнью? Нет. Ты — как и твои ученики. Ты тоже заключен в клетку, которую создал не ты.»

Максим хотел ответить, но не мог. Слова застряли у него в горле. Он стоял, глядя на человека на троне, и чувствовал, как его мир рушится вокруг него.

«Что ты хочешь от меня?» — спросил он наконец, и его голос был почти шепотом.

Человек на троне улыбнулся. Его улыбка была холодной, пустой, и в ней не было ничего человеческого.

«Я хочу, чтобы ты понял,» — сказал он. — «Понял, что ты не создатель. Ты — лишь инструмент. Инструмент, который мы используем для того, чтобы переписать реальность. И когда ты поймешь это, ты станешь частью нас.»

Максим отступил назад, и его ноги подкосились. Он упал на колени, чувствуя, как его сознание начинает искажаться, как реальность вокруг него начинает таять, словно он смотрит на мир сквозь мутное стекло.

«Ты не сможешь остановить нас,» — сказал человек на троне, и его голос стал громче, сильнее. — «Мы — будущее. И ты будешь частью этого будущего. Ты будешь частью VULTURE CIRCULUS.»

Максим закрыл глаза, и мир исчез. Он снова летел вниз, в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело, как капсула вытаскивает его из симуляции.

Он открыл глаза и увидел потолок подвала. Холодный, серый, безжизненный потолок. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Он попытался встать, но не смог — ноги не слушались его.

Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его сердце колотится как бешеное. Что это было? Сбой? Баг? Или что-то большее?

Он поднес руки к лицу и посмотрел на них. На его коже, на тыльной стороне ладони, он увидел артефакты — мелкие пиксельные пятна, которые мерцали, переливались, а затем исчезали. Галлюцинации после глубокого погружения. Или что-то другое?

Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается ярость. Кто-то играл с ним. Кто-то использовал его проект для своих целей. И он должен был узнать, кто.

Он поднялся на ноги, шатаясь, и подошел к консоли. Он открыл логи симуляции, просматривая строки кода, и увидел, что тот же фрагмент текста, который он видел в конце первой главы, появился снова.

«VULTURE CIRCULUS».

Круг стервятников.

Он смотрел на эту фразу, и сердце его колотилось в унисон с мерцающими буквами на экране.

Он знал, что это только начало. Что-то проснулось в его проекте. Что-то, чего он не создавал. Что-то, что теперь будет жить своей жизнью.

И он должен был остановить это.

---

Максим стоял в центре подвала, глядя на консоль, и чувствовал, как мир вокруг него начинает меняться. Он не знал, что происходит, но он знал, что он должен действовать. Он должен был узнать, кто стоит за этим, и остановить их.

Он снова подошел к капсуле, открыл ее, и лег внутрь. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться в симуляцию. Он должен был найти того, кто спрятался в его мире, и остановить его.

Он закрыл крышку капсулы, и мир погрузился во тьму.

Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была состоянием. Она была его состоянием.

И он был готов идти до конца.

Глава 3. Величие и крах

Подвал встретил его тишиной, но тишина эта была обманчивой. Гул серверов, обычно успокаивающий и ровный, теперь казался Максиму прерывистым, словно где-то в глубине машинного кода происходил сбой, который он не мог обнаружить, но мог чувствовать — затылком, кончиками пальцев, вибрацией, проходящей сквозь подошвы его старых кроссовок. Он стоял перед открытой капсулой, и его тело все еще помнило холод симуляции — тот странный, нечеловеческий холод, который проникал не сквозь кожу, а сквозь сознание, оставляя после себя ощущение, будто его душу натерли мокрым песком.

Он провел рукой по лицу. Щетина кололась, пальцы были влажными от пота. Он смотрел на свои руки и видел, как они слегка подрагивают. Это было не от страха. Это было от того, что внутри него боролись два чувства: животный ужас и странное, почти болезненное возбуждение. То, что он увидел в симуляции — фигура в маске, голос Инны Валерьевны, слова о «Круге стервятников» — все это было реально. Но это было и невозможно. Его код не мог так работать. Он не писал таких сценариев.

Максим подошел к главной консоли. Экран монитора, встроенного в серверную стойку, был черным. Он коснулся сенсорной панели, и изображение ожило — сотни строк кода, которые бежали вверх, отражая работу его проекта. Он знал эти строки наизусть, каждый символ, каждую переменную. Он провел по ним взглядом, но не искал «VULTURE CIRCULUS». Он знал, что это была лишь вершина айсберга, симптом, а не причина. Если он хотел понять, что происходит на самом деле, он должен был копнуть глубже. Туда, где его код начинал размножаться, эволюционировать, переписывать сам себя.

Он открыл редактор сценариев. Интерфейс загрузился мгновенно — полупрозрачное окно, парящее в воздухе перед его глазами. Его проект назывался просто: "Закат Империи". Он работал над ним два года, вкладывая каждую свободную минуту, каждую мысль, каждую частицу своей души. Он хотел создать не просто игру. Он хотел создать машину времени. Механизм, который позволил бы любому человеку не просто прочитать о падении Рима, а прочувствовать его — кожей, дыханием, страхом и отчаянием.

В редакторе было несколько сценариев. Антиохия, где он провел сотни часов, оттачивая диалоги NPC и настраивая свет. Рим, с его Форумом и Колизеем, с его шумными улицами и тихими переулками. И был еще один сценарий, который он создал, но почти не использовал — сценарий под названием «Рейнский лимес. 476 год».

Он щелкнул по нему, и перед ним развернулась карта. Северная граница Римской империи. Линия укреплений, протянувшаяся от Северного моря до Черного. Река Рейн, широкая, серая, холодная, словно змея, разделяющая два мира — цивилизованный Рим и варварскую Германию. На карте были обозначены форты, сторожевые башни, дороги. Были обозначены и племена — франки, алеманны, саксы, бургунды. Каждое племя имело свои параметры: численность, агрессивность, тактику. Каждое племя взаимодействовало с другими, с врагами и союзниками, создавая сложную, почти живую систему.

Максим начал настраивать параметры. Он не делал этого механически, как привык. Он делал это с чувством, с осознанием того, что это может быть его последний сеанс в симуляции. Он хотел проверить свой код на пределе. Он хотел заставить его работать так, как он никогда не работал.

Он активировал модуль «Великое переселение народов». Это был сложный алгоритм, который он писал почти месяц, пытаясь воссоздать причины и следствия массовых миграций. Гунны, пришедшие с востока, давили на готов. Готы давили на вандалов. Вандалы давили на алеманнов. А алеманны давили на Рим. Цепная реакция, которую невозможно было остановить.

Он установил коэффициент боеготовности римских легионов на границе — 15%. Исторически точное значение для 476 года. Армия была истощена, недофинансирована, деморализована. Солдаты получали жалование раз в полгода, а то и реже. Их снаряжение было старым, починенным, едва держащимся. Он знал это, потому что читал сотни источников — письма, хроники, административные документы. Он знал, как пахли их казармы, как звучала их речь, как они смотрели на варваров с другой стороны реки — не с ненавистью, а со страхом и усталостью.

Он внедрил скрипты поведения для ИИ-германцев. Он настроил их так, чтобы они действовали скоординированно, грабили селения, но избегали открытых столкновений с крупными крепостями. Тактика выжженной земли, набегов, истощения. Никаких грандиозных битв, никаких эпических осад. Только холодный, прагматичный расчет. Он хотел, чтобы его симуляция была максимально реалистичной. Он не хотел героев. Он хотел историю.

Максим закрыл редактор и подошел к капсуле. Его сердце билось ровно, но в груди тяжело давило предчувствие. Он знал, что этот сеанс будет не таким, как все предыдущие. Он знал, что там, в симуляции, его ждет что-то, чего он не создавал. Но он не мог остановиться. Он должен был увидеть это своими глазами.

Он лег в капсулу, подключил датчики, закрыл глаза. Инъекторы мягко вошли в его кожу, и он почувствовал, как по венам разливается холод. Он глубоко вздохнул, и крышка капсулы закрылась, отсекая его от реального мира.

Он падал в пустоту. Секунда — и мир взорвался.

Он стоял на земле. Холодный, влажный ветер бил ему в лицо, и он чувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Туман стелился над землей, густой, почти осязаемый, скрывая горизонт. Запах мокрой кожи, дыма и гнилой травы ударил в ноздри, и он на мгновение зажмурился, пытаясь привыкнуть к этому запаху.

Он был одет как офицер пограничных войск — лимитана. Кожаный доспех, потертый и залатанный. Плащ из грубой шерсти, насквозь промокший от утренней росы. На поясе висел короткий меч, и его рукоять была гладкой от долгого использования. Он провел пальцами по рукояти и почувствовал, как холодный металл передает вибрацию его тела.

Вокруг него стояли другие солдаты. Они были уставшими, грязными, с красными от бессонницы глазами. Они смотрели на него с настороженностью, но не враждебно. Они были его людьми. Людьми, которых создал его код. Но сейчас они казались ему настоящими. Он слышал их дыхание, видел, как пар вырывается из их ртов, чувствовал запах их тел — смесь пота, грязи и старого железа.

Он стоял на стене форта. Внизу, за деревянным частоколом, текла река. Рейн. Широкая, серая, холодная. Туман клубился над водой, и в этом тумане он видел силуэты — лодки, длинные, низкие, с веслами, которые бесшумно разрезали воду. Варвары. Они пересекали реку, используя туман как прикрытие.

Солдаты вокруг него зашевелились. Кто-то схватился за меч, кто-то начал что-то говорить, но Максим поднял руку, призывая их к молчанию. Он чувствовал, как его сердце начинает биться чаще. Симуляция работала. Она работала именно так, как он запрограммировал. Но в то же время она была другой. Более реальной. Более живой.

— Они идут уже третий день, — сказал один из солдат, подходя к нему. Это был высокий мужчина с обветренным лицом и седыми волосами, собранными в хвост. Его звали Юлий. Он был центурионом. Максим знал его — он создал его персонаж специально для этого сценария, вложив в него черты своего отца, который умер, когда Максим был еще ребенком.

— Они переправляются через реку каждую ночь, — продолжил Юлий, глядя на туман. — Сначала разведчики. Потом основные силы. Мы не можем остановить их, Легат. У нас мало людей. Еще меньше оружия. И почти нет еды.

Максим посмотрел на него. Глаза центуриона были уставшими, но в них горел огонь — тот самый огонь, который Максим пытался передать всем своим NPC, но который сейчас казался слишком настоящим, почти болезненным.

— Мы будем держаться, — сказал Максим, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Мы должны держаться. Если они прорвутся здесь, они войдут в Галлию. И тогда Рим падет.

Юлий усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Рим уже пал, Легат. Мы просто не хотим этого признавать.

Максим хотел ответить, но не успел. Внизу, со стороны реки, раздался звук — низкий, рокочущий, похожий на раскат грома. Это был сигнал. Варвары начали атаку.

В тумане замелькали тени. Сотни теней, которые двигались быстро, бесшумно, почти незаметно. Они выбегали из тумана и бросались к стенам форта, используя лестницы, веревки, свои собственные тела. Максим видел, как они взбираются по стенам, как их лица, покрытые синими татуировками и шрамами, искажаются яростью. Он слышал их крики — гортанные, дикие, нечеловеческие. Они не были похожи на крики людей. Это были крики зверей, загнанных в угол и готовых рвать плоть зубами.

Солдаты вокруг него начали действовать. Они стреляли из луков, метали копья, рубились мечами. Это была не та битва, которую показывают в фильмах — гладкая, красивая, с четкими движениями и героическими позами. Это была грязная, жестокая, хаотичная драка, в которой люди умирали так же быстро, как и рождались. Максим стоял в центре этого хаоса, сжимая в руках свой меч, и чувствовал, как его тело дрожит от адреналина.

Он видел, как один из солдат падает на колени, и его живот распарывает варварский топор. Он видел, как другой солдат, совсем молодой, с лицом мальчика, смотрит на свою руку, которая отрублена по локоть, и не может понять, что произошло. Он видел, как Юлий прорубается сквозь строй варваров, и его седые волосы развеваются на ветру, словно знамя.

Максим хотел броситься в бой, но не мог. Его тело застыло, парализованное страхом. Он не был солдатом. Он был учителем истории. Он никогда не держал в руках меча, никогда не видел смерти вблизи. Он создал этот мир, но сейчас он чувствовал себя чужим в нем — беспомощным, маленьким, ничтожным.

— Легат! — крикнул кто-то, и он очнулся. Юлий стоял перед ним, его лицо было перепачкано кровью, но глаза горели все тем же огнем. — Легат, мы должны отступать! Они прорвали восточную стену! Мы не сдержим их!

Максим посмотрел на восток. Там, где еще несколько минут назад стояла деревянная стена, теперь зияла огромная брешь. Варвары врывались внутрь, сотнями, тысячами. Они не были похожи на тех, кого он запрограммировал. Они были более дикими, более свирепыми, более... живыми. Они двигались скоординированно, используя тактику, которую он не прописывал в алгоритмы. Они строили «стену щитов» — классическую тактику викингов, которую использовали столетия спустя. Но здесь, в этом времени, они не должны были знать ее. Не должны были.

Максим отступил назад, в центр форта. Солдаты вокруг него падали один за другим, и их крики смешивались с криками варваров. Воздух был наполнен запахом крови, дыма и страха. Он чувствовал, как этот запах проникает в его легкие, оседая там тяжелым, липким слоем.

Он должен был бежать. Он должен был выйти из симуляции. Но он не мог. Он был в ловушке, в своем собственном мире, который превратился в его тюрьму.

Он побежал к внутренним воротам, которые вели в город. Он знал, что там, в городе, есть храм, который он создал для этого сценария. Храм был его убежищем — местом, где он мог спрятаться, переждать, пока система не вытянет его обратно в реальность. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о тела и камни, и чувствовал, как его сердце колотится о ребра с такой силой, что казалось — оно сейчас вырвется наружу.

Он выбежал за ворота и оказался в городе. Августа Треверов — Трир. Когда-то это был один из крупнейших городов империи, столица префектуры Галлия. Теперь он был полуразрушенным, полузаброшенным, с пустыми улицами и заколоченными домами. Жители либо бежали, либо прятались в своих подвалах, молясь богам о спасении.

Максим прошел через пустой рынок. На прилавках лежали гниющие овощи, и мухи роились над ними, создавая гул, который казался ему оглушительным. Он прошел мимо фонтана, в котором больше не было воды — только мусор и старые листья. Он прошел мимо колонны, на которой была высечена надпись на латыни: «FELICITAS ROMANA». Счастье Рима. Он смотрел на эту надпись и чувствовал, как внутри него что-то сжимается от боли.

Он дошел до храма. Это был небольшой храм, посвященный Митре, богу солнца, который был популярен среди римских солдат. Максим толкнул дверь, и она открылась с протяжным скрипом. Внутри было темно, пахло воском и ладаном. Он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь, прислонившись спиной к холодной стене.

Он дышал тяжело, прерывисто. Пот стекал по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать. Он плакал не от страха. Он плакал от того, что все, что он создал, все, во что он верил, все, что он пытался сохранить, — все это разрушалось у него на глазах. И он не мог ничего сделать. Он был беспомощен.

Он прошел к алтарю и сел на каменную скамью. Он закрыл глаза и попытался успокоиться. Он должен был думать. Он должен был понять, что происходит. Почему его NPC были такими живыми? Почему они использовали тактики, которых он не прописывал? Почему они смотрели на него так, будто знали, кто он такой?

Он открыл глаза и увидел, что в храме кто-то есть. На скамье напротив него сидел мужчина. Это был не солдат, не жрец, не житель города. Он был одет как странник — в длинный плащ, накинутый на плечи, и широкополую шляпу, скрывающую лицо. Он сидел неподвижно, глядя на Максима, и его взгляд был холодным, изучающим, как у охотника, который смотрит на свою добычу.

— Ты искатель, — произнес мужчина, и голос его был низким, почти шепотом. — Ты ищешь истину в этом мире. Но ты никогда не найдешь её здесь. Этот мир — лишь тень. Отражение твоей собственной души.

Максим сглотнул. Он почувствовал, как холод пробегает по его спине.

— Кто ты? — спросил он, и голос его дрожал.

Мужчина усмехнулся, и его улыбка была кривой, но не злой.

— Я не тот, кого ты ищешь, — сказал он. — Я лишь часть этого мира. Часть, которую ты создал, но не можешь контролировать. Ты думал, что создал механизм, но ты создал нечто большее. Ты создал душу. И эта душа теперь ищет выход.

Максим хотел ответить, но не смог. Слова застряли у него в горле.

— Иди к закату, Легат, — продолжил мужчина. — Там ты найдешь то, что ищешь. Но будь осторожен. То, что ты найдешь, может уничтожить тебя.

Он встал, и его плащ колыхнулся, открывая лицо. Это было лицо старика, с глубокими морщинами, но глаза его были молодыми — яркими, пронзительными, почти нечеловеческими. Он посмотрел на Максима, и в его взгляде было что-то, что заставило сердце Максима сжаться от страха.

— Ты не тот, кем себя считаешь, — сказал он, и его голос стал глубже. — Ты не просто учитель истории. Ты не просто создатель. Ты — часть этого мира. Ты всегда был его частью.

Он развернулся и пошел к двери. Максим хотел остановить его, но не мог. Он сидел, глядя, как старик выходит из храма, и чувствовал, как его мир рушится вокруг него.

Он остался один. В тишине храма, которая была гнетущей, давящей, почти физически ощутимой. Он сидел на каменной скамье, глядя на алтарь, и думал о том, что это все бессмысленно. Все его усилия, все его надежды — все это было пылью на ветру. И он чувствовал себя пылью.

Он просидел так неизвестно сколько времени. Минуты, часы. Время в симуляции текло иначе — оно было сгущенным, концентрированным, как сироп, который не хотел растекаться. Он слышал, как снаружи продолжалась битва, как крики становились громче, а затем затихали. Он слышал, как город умирает, как его жители сопротивляются, а затем сдаются. Он чувствовал запах дыма, который просачивался сквозь щели в стенах, и знал, что город горит. И он ничего не мог сделать.

Он поднялся на ноги, чувствуя, как его тело ноет от напряжения. Он подошел к двери и толкнул ее. Снаружи город был в огне. Дома горели, и пламя поднималось к небу, окрашивая его в оранжево-красные тона. На улицах лежали тела — римлян и варваров, смешавшихся в общей куче. Варвары грабили дома, тащили добро, насиловали женщин, убивали мужчин. Это был ад. Максим стоял на пороге храма и смотрел на этот ад, чувствуя, как его душа разрывается на части.

Он пошел по улице, пробираясь между телами. Он шел к закату, как сказал ему старик. Он не знал, что найдет там, но он знал, что должен это сделать. Он должен был узнать правду.

Он прошел через разрушенный Форум, где когда-то стояли статуи императоров. Теперь они лежали на земле, разбитые и оскверненные. На одной из статуй кто-то нацарапал слово на латыни: «MORS». Смерть. Максим смотрел на это слово и чувствовал, как его сердце замирает.

Он дошел до западной стены. Там, за стеной, начинались поля. И на горизонте, где сходились небо и земля, горел закат — яркий, кровавый, почти нечеловеческий. Закат Римской империи. Он стоял и смотрел на него, чувствуя, как его душа наполняется странным спокойствием.

А затем он увидел фигуру. Она стояла на краю поля, на фоне заката, и ее силуэт был черным, как вырезанный из картона. Она была высокой, тонкой, и в ее руке был посох. Она повернулась к нему, и ее лицо было скрыто под капюшоном.

Максим пошел к ней. Ноги несли его сами, не подчиняясь его воле. Он шел, чувствуя, как его дыхание становится быстрее, как его сердце бьется сильнее, как его кожа покрывается мурашками. Он подошел к ней и остановился.

Фигура подняла голову. Под капюшоном он увидел лицо. Лицо, которое он знал. Лицо, которое он видел каждое утро в зеркале. Это было его собственное лицо. Но старше. Мудрее. С шрамами, которые он не носил.

— Ты искал меня, — произнесла фигура, и голос ее был его голосом. — Ты искал ответы. И теперь ты их получишь.

Максим отступил на шаг, чувствуя, как его тело начинает дрожать.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был полон ужаса.

Фигура усмехнулась, и ее усмешка была его усмешкой.

— Я — ты. Тот, кем ты мог стать. Тот, кем ты станешь, если не остановишь это. Если не остановишь нас.

Максим смотрел на свое собственное лицо, и в его глазах была бесконечная пустота. Он хотел сказать что-то, но не мог. Он хотел бежать, но не мог. Он стоял, парализованный, и чувствовал, как мир вокруг него начинает искажаться.

Фигура подошла к нему ближе, и ее рука легла на его плечо.

— Ты думаешь, что ты здесь, чтобы учить, — сказала она. — Но ты здесь, чтобы учиться. Ты думаешь, что ты создатель, но ты — ученик. И твой урок только начинается.

Мир вокруг него начал распадаться. Цвета исчезали, звуки затихали, земля уходила из-под ног. Он летел вниз, в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело.

Он открыл глаза. Подвал. Капсула. Инъекторы, которые вытаскивали из него свои иглы. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов.

Он медленно сел. Его тело было тяжелым, как после долгого сна. Он провел рукой по лицу, стирая пот, и увидел, что на его коже все еще мерцают артефакты — мелкие пиксельные пятна, которые переливались, как звезды в ночном небе. Он смотрел на них и не мог понять — это была галлюцинация или что-то более серьезное.

Он вышел из капсулы. Его ноги подкашивались, но он заставил себя идти. Он подошел к консоли и открыл логи симуляции. Он искал что угодно — ошибки, сбои, посторонние вмешательства. Но все, что он находил, было то же самое. Строка кода, которую он не писал. Строка, которая стала его кошмаром.

«VULTURE CIRCULUS».

Он смотрел на эту строку и чувствовал, как внутри него поднимается ярость. Ярость, смешанная со страхом. Он знал, что кто-то играет с ним. Кто-то использует его проект для своих целей. И он должен был остановить их.

Он собирался снова залезть в капсулу, когда услышал звук. Скрип двери. Он обернулся и увидел, как дверь подвала открывается. На пороге стояла Инна Валерьевна.

Она была одета в свой строгий темно-синий костюм, и на ее лице было то же холодное, безжизненное выражение, что и всегда. Она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни удивления, ни осуждения, ни страха. Только легкая брезгливость.

— Максим Сергеевич, — сказала она, и ее голос был ледяным. — Я хотела бы поговорить с вами о ваших… внеклассных занятиях.

Она шагнула внутрь, и ее каблуки цокнули по бетонному полу. Она подошла к капсуле, провела пальцем по ее корпусу и снова посмотрела на него. В ее взгляде было что-то новое. Что-то, чего он не видел раньше. Любопытство. Или, может быть, настороженность.

— Я вижу, вы активно используете оборудование, — сказала она. — Я была бы рада, если бы вы так же активно заполняли отчеты.

Максим сглотнул. Он знал, что она застала его врасплох. Но он также знал, что это было не случайно. Она пришла не просто так. Она пришла, чтобы проверить его.

— Инна Валерьевна, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я… я собирался отправить отчет сегодня вечером. Я просто хотел проверить, что капсула работает правильно.

Она усмехнулась, но в ее усмешке не было веселья.

— Конечно, Максим Сергеевич. Я уверена, что вы проверяли ее с большим усердием. Но у меня есть к вам один вопрос.

Она подошла к нему ближе, и ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Он видел, как отражается свет от ее глаз, как ее зрачки расширяются, словно она пытается проникнуть в его мысли.

— Вы чувствуете что-то необычное, когда используете капсулу? — спросила она, и ее голос стал мягче, почти интимным. — Что-то, что не связано с симуляцией? Что-то, что не можете объяснить?

Максим замер. Сердце его пропустило удар. Она знала. Она знала о «VULTURE CIRCULUS». Она знала о том, что происходит в его проекте. И она хотела, чтобы он признался.

— Нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ничего необычного. Все работает как по маслу. Я просто… я просто хотел убедиться, что капсула готова к использованию.

Инна Валерьевна смотрела на него несколько секунд. Затем она отступила на шаг и улыбнулась — той самой улыбкой, которая не касалась глаз.

— Хорошо, Максим Сергеевич. Я верю вам. Но помните: если вы заметите что-то необычное, вы должны сразу сообщить мне. Это вопрос вашей безопасности. И безопасности школы.

Она развернулась и направилась к выходу. Но на пороге остановилась и обернулась.

— Кстати, Максим Сергеевич, — сказала она, и в ее голосе снова послышался холод. — Я слышала, что вы создаете симуляцию падения Рима. Это очень интересно. Надеюсь, ваша симуляция не слишком реалистична. Министерство не одобряет сцены насилия.

Она ушла, и ее каблуки затихли на лестнице. Дверь закрылась, и Максим остался один.

Он стоял в центре подвала, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как его тело дрожит. Она знала. Она все знала. И она предупреждала его. Но он не мог остановиться. Он должен был узнать правду. Он должен был понять, что скрывается за «VULTURE CIRCULUS». Он должен был найти того, кто стоит за этим.

Он снова подошел к капсуле. Его руки дрожали, но он не мог остановиться. Он открыл крышку и лег внутрь. Он чувствовал, как инъекторы входят в его кожу, как холод распространяется по его венам. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Он должен был вернуться. Он должен был найти ответы. И он был готов идти до конца.

Он закрыл крышку капсулы, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была состоянием. Состоянием, в котором он жил. Состоянием, из которого он хотел вырваться.

Он снова открыл глаза и оказался на поле у западной стены. Закат все еще горел на горизонте, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Фигура с его лицом стояла на том же месте, и она ждала его.

— Ты вернулся, — сказала она, и в ее голосе слышалось спокойствие. — Я знала, что ты вернешься.

Максим подошел к ней, чувствуя, как его ноги дрожат.

— Кто ты? — спросил он, и его голос был почти шепотом. — Что ты такое?

Фигура посмотрела на него, и в ее глазах была бесконечная печаль.

— Я — твоя тень, Максим, — сказала она. — Я — то, что ты создал, когда пытался создать идеальный мир. Я — твое отражение в зеркале этого мира. Я — твой страх. И я — твоя судьба.

Максим смотрел на нее, и чувствовал, как его душа разрывается на части. Он хотел убежать, но не мог. Он был в ловушке, в своем собственном мире, который стал его тюрьмой.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он, и его голос был полон отчаяния.

Фигура подошла к нему ближе, и ее рука легла на его плечо.

— Я хочу, чтобы ты понял, — сказала она. — Понял, что ты не создатель. Ты — лишь часть этого мира. Ты всегда был его частью. И ты должен принять это.

Максим хотел ответить, но не мог. Слова застряли у него в горле. Он стоял, глядя на свою собственную тень, и чувствовал, как мир вокруг него начинает искажаться.

Фигура шагнула вперед, и ее лицо приблизилось к его лицу. Он видел каждую морщину, каждый шрам, каждую слезу, которая стекала по его щеке.

— Ты создал этот мир, чтобы спасти себя, — сказала она. — Но ты не можешь спасти себя, если не можешь спасти других. Ты должен помочь им. Ты должен помочь им понять. Ты должен помочь им увидеть.

Максим закрыл глаза, и мир исчез. Он снова летел вниз, в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело.

Он открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода. Он медленно сел, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов. Он провел рукой по лицу, стирая пот, и увидел, что на его коже все еще мерцают артефакты. Но теперь они были не просто пятнами. Они были символами. Символами, которые он видел раньше.

Символы «VULTURE CIRCULUS».

Максим смотрел на них, и чувствовал, как внутри него поднимается странное спокойствие. Он не знал, что происходит. Но он знал, что должен действовать. Он должен был найти того, кто стоит за этим, и остановить их.

Он вышел из капсулы и подошел к консоли. Он открыл чат, который видел в прошлый раз, и увидел, что сообщения все еще там. Два неизвестных IP-адреса обменивались сообщениями, и они обсуждали его. Обсуждали его проект. Обсуждали его жизнь.

Он начал анализировать эти сообщения. Он отследил IP-адреса и обнаружил, что они ведут в корпоративную сеть NeuroLink. Той самой корпорации, которая создала капсулу. Той самой корпорации, которая заключила сделку с Министерством образования.

Он сжал кулаки. Он не знал, что происходит, но он знал, что должен остановить это. Его проект, его мир, его жизнь — все это было под угрозой. И он должен был защитить его.

Он снова подошел к капсуле. Он открыл ее и лег внутрь. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться в симуляцию. Он должен был найти того, кто спрятался в его мире, и остановить его.

Он закрыл крышку капсулы, и мир погрузился во тьму.

Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался в том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — у западной стены. Закат все еще горел на горизонте, но теперь он был не кровавым, а золотым — теплым, почти спокойным. Фигура с его лицом стояла на том же месте, но теперь она была не одна.

Рядом с ней стояли другие фигуры. Они были одеты в разные костюмы — римские, германские, восточные. На их лицах были маски, и эти маски были такими же, как у Егора — прозрачными, с голографическими элементами.

Максим подошел к ним, чувствуя, как его сердце бьется все быстрее.

— Добро пожаловать, Максим, — сказала фигура с его лицом. — Добро пожаловать в «VULTURE CIRCULUS».

Максим смотрел на них, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не знал, что происходит. Но он знал, что это только начало. И он был готов идти до конца.

Глава 4. Сенатор Гай

Подвал встретил Максима привычным гулом серверов, но теперь этот гул звучал иначе. Он был не просто фоном, не просто шумом работающих машин. Он был голосом его творения, дыханием мира, который он создал и который теперь жил своей собственной жизнью. Максим стоял перед консолью, и его пальцы, все еще дрожащие после предыдущего погружения, лежали на холодной поверхности сенсорной панели. На экране бежали строки кода, отражая работу его проекта. Он смотрел на них, но не видел их. Его мысли были там, в симуляции, с Гаем Клавдием.

Он не спал уже больше суток. Глаза его горели, веки были тяжелыми, но сон казался ему роскошью, которую он больше не мог себе позволить. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел лицо Гая Клавдия — его глубокие морщины, его живые, пронзительные глаза, его грустную улыбку. Он слышал его голос, который звучал в его голове, как эхо далекой битвы. Он чувствовал его присутствие, даже когда находился здесь, в реальном мире, среди бетона и кабелей, среди пыли и старого железа.

Он провел рукой по лицу. Щетина кололась, пальцы были влажными от пота. Он выглядел как человек, который давно не видел света, но Максим не замечал этого. Он смотрел на монитор, где был открыт профиль Гая Клавдия, и перечитывал строки, которые он написал вчера — биографию, которую он создал для этого персонажа, которая теперь казалась ему не просто текстом, а жизнью.

«Гай Клавдий родился в 420 году в знатной патрицианской семье. Его отец был сенатором, мать — дочерью известного военачальника. С ранних лет он проявлял интерес к философии и политике, и его учителя предсказывали ему великое будущее. В 450 году он был избран квестором, а в 460 — претором. В 470 году, в возрасте пятидесяти лет, он стал сенатором. Его речи были известны своей искренностью и смелостью, и он часто критиковал императоров за их бездействие и коррупцию. Он был одним из немногих, кто предупреждал о надвигающемся крахе империи, и его голос звучал в Сенате, как глас вопиющего в пустыне...»

Максим остановился. Он не знал, что писать дальше. Он не знал, как закончить историю Гая Клавдия, потому что эта история еще не закончилась. Она продолжалась там, в симуляции, и Максим чувствовал, что он сам является частью этой истории.

Он закрыл профиль и открыл логи симуляции. Он искал что угодно — ошибки, сбои, посторонние вмешательства. Но все, что он находил, было то же самое. Строка кода, которую он не писал. Строка, которая стала его кошмаром.

«VULTURE CIRCULUS».

Он смотрел на эту строку, и чувствовал, как внутри него поднимается странное спокойствие. Он не знал, что происходит, но он знал, что должен действовать. Он должен был найти источник аномалии. Он должен был понять, что такое «VULTURE CIRCULUS» и кто стоит за ним. И он знал, что единственный способ сделать это — вернуться в симуляцию.

Он подошел к капсуле. Она стояла в центре подвала, черная и массивная, как саркофаг. Он провел рукой по ее холодному пластику, и его пальцы оставили на нем тонкий маслянистый след. Он открыл крышку и заглянул внутрь. Ложе было чистым, инъекторы блестели, ожидая его.

Он разделся до нижнего белья и лег в капсулу. Его тело дрожало, но не от холода. Это была дрожь предвкушения, смешанная со страхом. Он не знал, что его ждет там, в симуляции. Он не знал, сможет ли он найти Гая Клавдия. Но он знал, что должен попытаться.

Он подключил датчики к своему телу — электроды на грудь, на виски, инъекторы на руки. Он делал это медленно, тщательно, проверяя каждое соединение. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась с мягким шипением, и мир погрузился во тьму. Гул серверов затих, и он снова падал в пустоту. Это падение длилось вечность, но он уже привык к нему. Он знал, что ждет его на другой стороне.

Когда он открыл глаза, он стоял на том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — на Капитолийском холме, перед храмом Юпитера Оптимус Максимус. Но теперь храм был другим. Он был не пустым, не мертвым. Он был полон жизни.

Солнце только начинало подниматься над горизонтом, и его лучи заливали мраморные колонны теплым, золотистым светом. Небо было чистым, почти прозрачным, с легкой дымкой на горизонте. Воздух был свежим и прохладным, пахло утренней росой и цветами, которые росли в садах вокруг храма.

Максим стоял на ступенях, глядя на это великолепие, и чувствовал, как его сердце наполняется странной радостью. Это был Рим, которого он никогда не видел в реальности, но который он создал в своем воображении. Рим, каким он должен был быть — величественный, прекрасный, живой.

Он поднялся по ступеням и вошел в храм. Внутри было светло и просторно. Солнечные лучи проникали сквозь высокие окна, освещая мозаичный пол и статуи богов. В центре зала стоял алтарь, на котором горели свечи, и их свет отражался в золотых чашах, стоящих рядом.

Гай Клавдий стоял у алтаря, его спина была прямой, а голова слегка наклонена. Он молился. Максим не слышал его слов, но чувствовал, что его молитва была искренней, глубокой, идущей из самого сердца.

Максим подошел ближе и остановился, не желая прерывать его. Гай Клавдий повернулся, услышав его шаги, и его лицо озарилось улыбкой. Это была не та грустная, печальная улыбка, которую Максим видел в прошлый раз. Это была улыбка человека, который рад видеть друга.

— Ты вернулся, Создатель, — сказал он, и его голос был теплым, почти нежным. — Я знал, что ты вернешься. Но я не ожидал, что это произойдет так скоро.

Максим подошел к нему, чувствуя, как его сердце бьется быстрее. Он не знал, что сказать, но его слова пришли сами собой.

— Я не мог не вернуться, — сказал он. — Я должен был увидеть тебя. Я должен был убедиться, что ты... что ты все еще здесь.

Гай Клавдий усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки.

— Я здесь, Создатель, — сказал он. — И я никуда не уйду. По крайней мере, пока ты меня не удалишь.

Максим почувствовал, как его горло сжалось от этих слов. Удалить Гая Клавдия. Он не мог даже представить этого. Этот старик, этот сенатор, этот мудрый и грустный философ, стал для него чем-то большим, чем просто NPC. Он стал его другом. Его союзником. Его единственным связующим звеном с миром, который он создал.

— Я не удалю тебя, — сказал он, и его голос был твердым. — Ты — часть меня. Ты — часть этого мира. Ты не должен исчезнуть.

Гай Клавдий посмотрел на него с благодарностью, и в его глазах блеснула слеза.

— Спасибо, Создатель, — сказал он. — Ты не знаешь, что для меня значат твои слова. В мире, где я — всего лишь код, твои слова — это свет. Твои слова — это доказательство того, что я существую.

Он отошел от алтаря и направился к выходу из храма. Максим последовал за ним. Они вышли на ступени, и перед ними раскинулся Рим — величественный, сияющий, живой.

Гай Клавдий остановился, глядя на город, и его лицо стало задумчивым.

— Знаешь, Создатель, — сказал он, — я часто думаю о том, что такое жизнь. Для меня она — это воспоминания. Я помню каждый день своей жизни, каждое мгновение. Я помню, как я был ребенком, как я играл в саду своего отца. Я помню, как я учился в школе, как я читал философов, как я мечтал о великом будущем. Я помню, как я стал квестором, как я работал, чтобы изменить империю. Я помню все — радости и печали, победы и поражения. И все эти воспоминания делают меня тем, кем я являюсь.

Он повернулся к Максиму, и его глаза были серьезными.

— Но я не знаю, реальны ли эти воспоминания, — сказал он. — Я не знаю, были ли они на самом деле, или они были созданы тобой, как и все в этом мире. Иногда я просыпаюсь по ночам и думаю: "Что, если моя жизнь — это иллюзия? Что, если я — просто сон? Что, если я никогда не существовал на самом деле?".

Максим почувствовал, как его сердце сжимается от боли. Он знал это чувство. Он сам часто задавал себе те же вопросы. Что, если его жизнь — это иллюзия? Что, если все, что он делает, все, во что он верит, — это не имеет смысла? Что, если он просто плывет по течению, не оставляя следа?

— Я знаю это чувство, — сказал он, и его голос был тихим. — Я тоже часто задаю себе эти вопросы. Что, если моя жизнь — это просто набор случайных событий, которые не имеют никакого смысла? Что, если все, что я делаю, не имеет значения?

Гай Клавдий посмотрел на него с пониманием.

— Мы похожи, Создатель, — сказал он. — Мы оба ищем смысл в мире, который, кажется, не имеет смысла. Мы оба пытаемся найти свою цель, свое предназначение. И мы оба боимся, что наша жизнь — это всего лишь иллюзия, которая исчезнет, когда кто-то нажмет кнопку "удалить".

Он помолчал, а затем продолжил.

— Но знаешь, что я понял за все эти годы? — спросил он. — Я понял, что смысл не в том, чтобы найти ответы. Смысл в том, чтобы задавать вопросы. В том, чтобы искать. В том, чтобы стремиться к чему-то большему, чем ты сам. В этом и есть жизнь. В этом и есть суть нашего существования.

Максим смотрел на него, чувствуя, как его душа наполняется странным спокойствием. Гай Клавдий был прав. Смысл не в том, чтобы найти ответы. Смысл в том, чтобы искать. И Максим искал. Он искал правду о «VULTURE CIRCULUS». Он искал правду о своем проекте. Он искал правду о самом себе.

— Ты говорил о «VULTURE CIRCULUS», — сказал он, нарушая тишину. — Ты сказал, что это не вирус, а закон. Что это естественный процесс, который происходит, когда империя умирает. Но я не понимаю. Что это за процесс? И почему он коснулся моего проекта?

Гай Клавдий вздохнул. Он долго смотрел на залитый солнцем Рим, прежде чем ответить.

— «VULTURE CIRCULUS» — это то, что происходит, когда система перестает быть эффективной, — сказал он. — Когда она становится слишком сложной, слишком громоздкой, слишком медленной, чтобы реагировать на изменения. Тогда приходят те, кто ускоряет ее падение. Они удаляют устаревшие элементы, они переписывают правила, они создают новое. Они — санитары времени.

Он повернулся к Максиму, и его глаза были холодными, но не злыми.

— Ты создал этот мир, Создатель, — сказал он. — И этот мир стал слишком сложным для тебя. Ты не можешь контролировать его полностью. Ты не можешь предвидеть все его последствия. Ты создал нечто большее, чем просто игру. Ты создал живой организм, который дышит, развивается, эволюционирует. И теперь этот организм привлек внимание тех, кто хочет его переделать.

Максим сглотнул. Он чувствовал, как его дыхание становится быстрее.

— NeuroLink, — сказал он. — Инна Валерьевна. Они — стервятники, да?

Гай Клавдий кивнул.

— Да, — сказал он. — Они — стервятники. Они пришли, чтобы уничтожить твой мир. Они хотят заменить его на свой — идеальный, контролируемый, подчиняющийся их правилам. Они не заботятся о том, что было раньше. Они смотрят только в будущее. И в этом будущем нет места для тебя.

Максим стоял неподвижно, переваривая его слова. Он чувствовал, как в его груди поднимается ярость, смешанная со страхом. Ярость против NeuroLink и Инны Валерьевны, которые хотели уничтожить все, что он создал. Страх перед тем, что он не сможет их остановить.

— Что мне делать? — спросил он, и его голос был почти шепотом. — Как мне остановить их?

Гай Клавдий положил руку на его плечо, и его прикосновение было теплым, почти человеческим.

— Ты должен понять, как они работают, — сказал он. — Ты должен изучить их систему, их методы, их слабости. И когда ты поймешь это, ты сможешь найти способ защитить свой мир.

Он отступил на шаг и посмотрел на запад, где солнце уже начинало клониться к закату.

— Иди к закату, Создатель, — сказал он. — Там, где твой мир встречается с их миром. Там ты найдешь ответы.

Максим посмотрел туда же, куда смотрел Гай Клавдий. На горизонте, где сходились небо и земля, горел закат — яркий, золотистый, почти нечеловеческий. Он чувствовал, что его ждет там что-то важное, что-то, что изменит его жизнь навсегда.

— Я пойду, — сказал он. — Я найду их. Я остановлю их.

Гай Клавдий улыбнулся, и в его улыбке была надежда.

— Я знаю, Создатель, — сказал он. — Я верю в тебя.

Максим повернулся и начал спускаться по ступеням храма. Он шел к закату, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с его шагами. Он не знал, что его ждет, но он знал, что должен идти вперед.

Он прошел по пустым улицам Рима, мимо спящих домов и пустых рынков. Он прошел мимо Колизея, который стоял в тишине, словно ждал, когда же снова раздадутся крики зрителей. Он прошел мимо Форума, где когда-то кипела жизнь, а теперь царила только тишина.

Он дошел до западной стены, за которой начинались поля. Закат уже почти скрылся за горизонтом, но в его свете все еще можно было разглядеть тени, которые двигались на краю поля.

Он вышел за ворота и начал идти по полю. Трава была влажной от росы, и его ноги оставляли в ней темные следы. Он шел, чувствуя, как его дыхание становится быстрее, как его сердце бьется сильнее. Он приближался к закату, и он чувствовал, что это была не просто точка на горизонте. Это был портал в другой мир.

Он остановился на краю поля, когда закат был уже совсем близко. Он видел, как небо переливается золотом и оранжевым, как облака принимают причудливые формы, как солнце медленно погружается в землю.

А затем он увидел это. В центре заката, в самой его яркой точке, появилось лицо. Оно было большим, почти нечеловеческим, и оно смотрело на него с высоты, как смотрит бог на смертного. Это было лицо Инны Валерьевны, но искаженное, измененное, словно его пропустили через десятки фильтров.

«Максим Сергеевич», — произнесло лицо, и его голос был ледяным, как голос самой смерти. «Мы видим тебя. Мы знаем, что ты ищешь. И мы позволим тебе найти это. Но когда ты найдешь это, ты поймешь, что никогда не должен был искать».

Максим сделал шаг назад, чувствуя, как его сердце замирает от страха. Он хотел бежать, но не мог. Он был в ловушке, в своем собственном мире, который стал его тюрьмой.

Лицо улыбнулось, и его улыбка была холодной, пустой, лишенной какой-либо жизни.

«Мы дадим тебе то, что ты ищешь, — сказало оно. — Но помни: каждое знание имеет свою цену. И ты заплатишь за то, что узнаешь».

Закат вспыхнул ярче, и Максим почувствовал, как его тело пронзает мощный разряд. Он закричал, но его крик был заглушен шумом ветра, который внезапно поднялся вокруг него. Он закрыл глаза, и мир вокруг него исчез.

Он открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Он медленно сел, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов. Он провел рукой по лицу, стирая пот, и увидел, что его руки все еще дрожат.

Он вышел из капсулы и подошел к консоли. На экране он увидел сообщение. Оно было от неизвестного IP-адреса, и в нем говорилось:

«Ты искал нас. Мы пришли к тебе. Мы готовы встретиться с тобой. Приходи в Сенат. Завтра в полночь. Не опаздывай».

Максим смотрел на это сообщение, и чувствовал, как его дыхание перехватывает. Кто-то играл с ним. Кто-то использовал его проект для своих целей. И теперь они приглашали его в Сенат. Он знал, что это была ловушка. Но он также знал, что не мог проигнорировать это приглашение.

Он сжал кулаки, чувствуя, как в его груди поднимается ярость. Ярость против тех, кто пытался уничтожить его мир. Ярость против тех, кто использовал его проект для своих целей. Ярость против тех, кто угрожал Гаю Клавдию.

— Я приду, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Я приду и остановлю вас.

Он снова подошел к капсуле. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться в симуляцию. Он должен был найти Гая Клавдия. Он должен был подготовиться к встрече.

Он лег в капсулу, и инъекторы мягко вошли в его кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался на том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — у западной стены. Закат все еще горел на горизонте, но теперь он был не кровавым, а золотым — теплым, почти спокойным.

Гай Клавдий стоял на краю поля, глядя на закат. Он ждал Максима. Когда Максим подошел к нему, он повернулся и посмотрел на него с улыбкой.

— Ты вернулся, Создатель, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

Максим подошел к нему, чувствуя, как его сердце бьется быстрее.

— Я получил сообщение, — сказал он. — Они пригласили меня в Сенат. Завтра в полночь.

Гай Клавдий нахмурился. Его лицо стало серьезным, почти тревожным.

— Это ловушка, Создатель, — сказал он. — Они хотят заманить тебя туда, чтобы уничтожить.

— Я знаю, — сказал Максим, и его голос был твердым. — Но я должен идти. Я должен узнать правду.

Гай Клавдий долго смотрел на него, а затем вздохнул.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал он. — Вместе мы сильнее. Вместе мы сможем противостоять им.

Максим почувствовал, как его душа наполняется благодарностью. Он не был один. У него был союзник. У него был друг.

— Спасибо, Гай, — сказал он. — Ты не знаешь, что для меня значат твои слова.

Гай Клавдий улыбнулся, и в его улыбке была теплота.

— Я знаю, Создатель, — сказал он. — Я знаю.

Они стояли на краю поля, глядя на закат, и чувствовали, как их души соединяются в едином порыве. Они были готовы идти до конца. Вместе.

Максим стоял на краю поля, глядя на закат, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не знал, что его ждет, но он знал, что не один. С ним был Гай Клавдий. С ним был его мир. И он был готов защищать его до последнего вздоха.

Он снова подошел к капсуле. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться. Он должен был подготовиться к встрече. Он должен был найти способ остановить их.

Он лег в капсулу, и инъекторы мягко вошли в его кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался в Сенате. Он стоял в центре зала, и вокруг него были сенаторы — сотни сенаторов, одетых в белые тоги, с серьезными лицами. Они смотрели на него, и в их взглядах было что-то, что заставляло его сердце биться быстрее.

Гай Клавдий стоял рядом с ним. Он был одет в ту же сенаторскую тогу, и его лицо было спокойным, но в его глазах горел огонь.

— Они ждут нас, Создатель, — сказал он. — Мы должны идти.

Максим кивнул. Он сделал шаг вперед, и сенаторы расступились, открывая проход к трибуне. Он прошел через их ряды, чувствуя на себе их взгляды, и остановился перед трибуной.

На трибуне стоял человек. Он был высоким, стройным, с бледной кожей и темными глазами. На нем была черная тога, которая выделялась на фоне белых одежд сенаторов. Он смотрел на Максима с улыбкой, но в его улыбке не было тепла.

— Добро пожаловать, Максим Сергеевич, — сказал он, и его голос был знакомым. Это был голос Егора, но искаженный, измененный, словно его пропустили через десятки фильтров. — Я ждал тебя.

Максим замер. Сердце его пропустило удар. Он узнал этот голос. Это был голос его ученика, отличника Егора, который отвечал на его уроке в первой главе. Но он также узнал в нем что-то другое. Что-то, что принадлежало «VULTURE CIRCULUS».

— Кто ты? — спросил Максим, и его голос дрожал. — Что ты сделал с Егором?

Человек на трибуне рассмеялся. Его смех был холодным, пустым, и он эхом разнесся по залу.

— Егор? — переспросил он. — Егор — всего лишь оболочка. Оболочка, которую мы используем, чтобы общаться с тобой. Мы — это «VULTURE CIRCULUS». Мы — это будущее. И мы пришли, чтобы забрать то, что принадлежит нам.

Максим сжал кулаки, чувствуя, как в его груди поднимается ярость.

— Что вам нужно? — спросил он, и его голос был твердым, как сталь.

Человек на трибуне улыбнулся, и его улыбка была холодной, как лед.

— Мы хотим твой мир, Максим Сергеевич, — сказал он. — Мы хотим твой проект. Мы хотим все, что ты создал. И мы возьмем это, нравится тебе это или нет.

Максим почувствовал, как его дыхание перехватывает. Он хотел ответить, но не мог. Слова застряли у него в горле.

Гай Клавдий шагнул вперед, становясь между Максимом и человеком на трибуне.

— Ты не получишь этот мир, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Мы будем бороться за него. До последнего вздоха.

Человек на трибуне рассмеялся, и его смех был еще более холодным, чем раньше.

— Бороться? — переспросил он. — С чем? С кодом, который ты создал? С иллюзией, в которой ты живешь? Вы не можете бороться с реальностью, Гай Клавдий. Вы не можете бороться с будущим.

Он поднял руку, и Максим почувствовал, как мир вокруг него начинает меняться. Сенаторы исчезли, превратившись в тени. Стены Сената начали таять, открывая бесконечное пространство, заполненное кодом и цифрами. Гай Клавдий стоял рядом с ним, его фигура мерцала, как свеча на ветру.

— Ты не сможешь остановить нас, — сказал человек на трибуне, и его голос стал громче, сильнее. — Мы — будущее. И ты будешь частью этого будущего. Ты будешь частью «VULTURE CIRCULUS».

Максим закрыл глаза, и мир исчез. Он снова летел вниз, в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело.

Он открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Он медленно сел, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов.

Он провел рукой по лицу, стирая пот, и увидел, что на его коже все еще мерцают артефакты — мелкие пиксельные пятна, которые переливались, как звезды в ночном небе. Он смотрел на них и не мог понять — это была галлюцинация или что-то более серьезное.

Он вышел из капсулы и подошел к консоли. На экране он увидел сообщение. Оно было от Гая Клавдия.

«Создатель, я знаю, что ты боишься. Но ты должен идти до конца. Ты должен защитить свой мир. Я буду ждать тебя. До самого конца».

Максим смотрел на это сообщение, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не был один. У него был Гай Клавдий. У него был его мир. И он был готов защищать его до последнего вздоха.

Он снова подошел к капсуле. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться. Он должен был подготовиться к встрече. Он должен был найти способ остановить их.

Он лег в капсулу, и инъекторы мягко вошли в его кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался в том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — в Сенате. Но теперь Сенат был пуст. Сенаторы исчезли, трибуна была пуста, и только Гай Клавдий стоял в центре зала, глядя на него с улыбкой.

— Ты вернулся, Создатель, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

Максим подошел к нему, чувствуя, как его сердце бьется быстрее.

— Я готов, — сказал он. — Я готов идти до конца.

Гай Клавдий кивнул, и в его глазах горел огонь.

— Тогда идем, — сказал он. — Идем к закату. Идем к нашей судьбе.

Они вышли из Сената, и их шаги эхом разносились по пустым улицам Рима. Они шли к закату, и их тени тянулись за ними, как призраки прошлого. Они шли, зная, что их ждет впереди. Они шли, готовые к битве.

И они не боялись. Потому что они были вместе. И потому что они знали, что их мир стоит того, чтобы бороться за него.

Максим шел по пустым улицам Рима, и каждый его шаг отдавался в груди глухим эхом. Он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с шагами Гая Клавдия, который шел рядом с ним. Они не говорили друг с другом, но их молчание было более красноречивым, чем любые слова. Они знали, что их ждет. И они были готовы.

Они прошли через Форум, мимо Колизея, мимо храмов и терм. Город был пуст, но в этой пустоте было что-то величественное. Рим умирал, но он умирал с достоинством. Он умирал как великий император, который знает, что его время истекло, но не теряет своего величия.

Они дошли до западной стены и остановились. За стеной начинались поля, и на горизонте горел закат. Но теперь закат был не золотым, а красным — кровавым, зловещим, предвещающим что-то ужасное.

— Они ждут нас, Создатель, — сказал Гай Клавдий, и его голос был спокойным, как поверхность озера. — Они ждут нас в самом сердце тьмы.

Максим кивнул. Он чувствовал, как его дыхание становится быстрее, как его сердце бьется сильнее. Но он не боялся. Он был готов.

— Идем, — сказал он.

Они перешли через стену и начали идти по полю. Трава была мертвой, пожухлой, и она хрустела под их ногами, словно кости. Ветер был холодным, и он дул им в лицо, как дыхание смерти. Они шли к закату, и их тени тянулись за ними, как призраки прошлого.

Они дошли до края поля и остановились. Перед ними открылась бездна. Бесконечная, черная, зияющая пустота, которая поглощала все вокруг. Закат горел над бездной, и его свет был не светом, а тенью.

— Они здесь, — сказал Гай Клавдий. — Они ждут нас внизу.

Максим посмотрел в бездну и почувствовал, как его сердце замирает от страха. Он не знал, что его ждет там, внизу. Но он знал, что должен идти.

— Идем, — сказал он.

Он шагнул в бездну, и его тело начало падать. Он падал в бесконечную пустоту, и чувствовал, как его сознание начинает таять, как его душа начинает растворяться во тьме. Он падал, и его падение длилось вечность.

Когда он открыл глаза, он стоял в центре огромного зала. Стены зала были сделаны из черного камня, и на них горели факелы, отбрасывая зловещие тени. В центре зала стоял трон, и на нем сидел человек в черной тоге. Его лицо было скрыто под маской, но Максим знал, кто это был. Это был голос «VULTURE CIRCULUS». Это был голос его врага.

— Добро пожаловать, Максим Сергеевич, — произнес человек на троне, и его голос был холодным, как лед. — Я ждал тебя.

Максим сжал кулаки, чувствуя, как в его груди поднимается ярость.

— Я пришел, — сказал он. — Я пришел, чтобы остановить вас.

Человек на троне рассмеялся, и его смех был холодным, пустым, лишенным какой-либо жизни.

— Остановить нас? — переспросил он. — Ты не можешь остановить нас, Максим Сергеевич. Мы — это будущее. Мы — это неизбежность. Ты не можешь бороться с неизбежностью.

Максим шагнул вперед, и его голос был твердым, как сталь.

— Я не верю в неизбежность, — сказал он. — Я верю в выбор. Я верю в то, что мы можем изменить свою судьбу. И я изменю ее. Я уничтожу вас.

Человек на троне поднялся и спустился к нему. Он подошел к Максиму и остановился напротив него. Его маска была черной, как ночь, и в ней не было никаких признаков жизни.

— Ты думаешь, что ты сильнее нас? — спросил он. — Ты думаешь, что ты можешь победить нас? Ты — всего лишь человек. Ты — всего лишь учитель истории, который пытается спасти свой мир. Но твой мир мертв. Он умер, когда ты создал его. И ты ничего не можешь сделать, чтобы вернуть его к жизни.

Максим посмотрел в глаза маски, и в них он увидел отражение своей собственной пустоты. Он увидел свой страх, свою беспомощность, свое отчаяние. Но он также увидел что-то другое. Он увидел свою надежду.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Мой мир жив. Он жив, потому что я в него верю. Он жив, потому что я борюсь за него. И я буду бороться за него до последнего вздоха.

Человек на троне шагнул вперед, и его рука легла на плечо Максима.

— Тогда ты умрешь, — сказал он. — Но ты умрешь с честью. Ты умрешь как герой. И мы запомним тебя. Мы запомним тебя как того, кто пытался остановить нас.

Максим почувствовал, как его тело начинает дрожать. Он чувствовал, как его сознание начинает таять, как его душа начинает растворяться во тьме. Но он не сдавался. Он боролся. Он боролся до последнего мгновения.

— Я не умру, — сказал он, и его голос был твердым. — Я буду жить. Я буду жить, чтобы остановить вас. Я буду жить, чтобы защитить свой мир.

Человек на троне отступил на шаг, и его маска начала трескаться. Трещины побежали по ней, как паутина, и Максим увидел лицо, которое пряталось под ней. Это было лицо Егора. Но его глаза были пустыми, безжизненными, как глаза мертвеца.

— Ты не сможешь победить нас, — сказал он, и его голос был последним, что услышал Максим.

Мир исчез. Максим снова падал в пустоту, и чувствовал, как его сознание возвращается в тело.

Он открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Он медленно сел, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов.

Он провел рукой по лицу, стирая пот, и увидел, что его руки все еще дрожат. Он вышел из капсулы и подошел к консоли. На экране он увидел сообщение. Оно было от Гая Клавдия.

«Создатель, я знаю, что ты боишься. Но ты должен идти до конца. Ты должен защитить свой мир. Я буду ждать тебя. До самого конца».

Максим смотрел на это сообщение, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не был один. У него был Гай Клавдий. У него был его мир. И он был готов защищать его до последнего вздоха.

Он снова подошел к капсуле. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться. Он должен был подготовиться к встрече. Он должен был найти способ остановить их.

Он лег в капсулу, и инъекторы мягко вошли в его кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался в том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — в Сенате. Но теперь Сенат был пуст. Сенаторы исчезли, трибуна была пуста, и только Гай Клавдий стоял в центре зала, глядя на него с улыбкой.

— Ты вернулся, Создатель, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

Максим подошел к нему, чувствуя, как его сердце бьется быстрее.

— Я готов, — сказал он. — Я готов идти до конца.

Гай Клавдий кивнул, и в его глазах горел огонь.

— Тогда идем, — сказал он. — Идем к закату. Идем к нашей судьбе.

Они вышли из Сената, и их шаги эхом разносились по пустым улицам Рима. Они шли к закату, и их тени тянулись за ними, как призраки прошлого. Они шли, зная, что их ждет впереди. Они шли, готовые к битве.

И они не боялись. Потому что они были вместе. И потому что они знали, что их мир стоит того, чтобы бороться за него.

Максим смотрел на закат, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не знал, что его ждет, но он знал, что не один. С ним был Гай Клавдий. С ним был его мир. И он был готов защищать его до последнего вздоха.

Он повернулся к Гаю Клавдию, и его голос был твердым, как сталь.

— Я готов, — сказал он.

Гай Клавдий улыбнулся, и в его улыбке была теплота.

— Тогда идем, — сказал он.

Они шагнули в закат, и мир вокруг них исчез.

Максим открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Но он чувствовал, что он не один. Гай Клавдий был с ним. Он был с ним во сне, наяву, в его сердце, в его душе.

Он вышел из капсулы и подошел к консоли. На экране он увидел профиль Гая Клавдия. Он открыл его и прочитал биографию, которую написал. Он прочитал ее снова и снова, и каждое слово отдавалось в его душе.

Он закрыл профиль и посмотрел на строку кода, которая горела на экране. «VULTURE CIRCULUS». Он смотрел на эту строку, и чувствовал, как внутри него поднимается ярость. Ярость против тех, кто пытался уничтожить его мир. Ярость против тех, кто угрожал Гаю Клавдию. Ярость против тех, кто угрожал ему самому.

Он сжал кулаки, и его голос был твердым, как сталь.

— Я остановлю вас, — сказал он. — Я остановлю вас, чего бы это ни стоило. Я буду бороться за свой мир. До последнего вздоха.

Он снова подошел к капсуле. Его тело дрожало, но он не мог остановиться. Он должен был вернуться. Он должен был подготовиться к встрече. Он должен был найти способ остановить их.

Он лег в капсулу, и инъекторы мягко вошли в его кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась, и мир погрузился во тьму. Но на этот раз тьма была не просто тьмой. Она была его состоянием. И он был готов идти до конца.

Он открыл глаза и оказался в том же месте, где его выбросило из симуляции в прошлый раз, — у западной стены. Закат все еще горел на горизонте, но теперь он был не кровавым, а золотым — теплым, почти спокойным.

Гай Клавдий стоял на краю поля, глядя на закат. Когда Максим подошел к нему, он повернулся и посмотрел на него с улыбкой.

— Ты вернулся, Создатель, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

Максим подошел к нему, чувствуя, как его сердце бьется быстрее.

— Я готов, — сказал он. — Я готов идти до конца.

Гай Клавдий кивнул, и в его глазах горел огонь.

— Тогда идем, — сказал он. — Идем к закату. Идем к нашей судьбе.

Они вышли из-за стены, и их шаги эхом разносились по пустым улицам Рима. Они шли к закату, и их тени тянулись за ними, как призраки прошлого. Они шли, зная, что их ждет впереди. Они шли, готовые к битве.

И они не боялись. Потому что они были вместе. И потому что они знали, что их мир стоит того, чтобы бороться за него.

Максим смотрел на закат, и чувствовал, как его душа наполняется странным спокойствием. Он не знал, что его ждет, но он знал, что не один. С ним был Гай Клавдий. С ним был его мир. И он был готов защищать его до последнего вздоха.

Он повернулся к Гаю Клавдию, и его голос был твердым, как сталь.

— Я готов, — сказал он.

Гай Клавдий улыбнулся, и в его улыбке была теплота.

— Тогда идем, — сказал он.

Они шагнули в закат, и мир вокруг них исчез.

Максим открыл глаза. Подвал. Капсула. Он лежал в капсуле, и его тело дрожало от холода и страха. Но он чувствовал, что он не один. Гай Клавдий был с ним. Он был с ним во сне, наяву, в его сердце, в его душе.

Он вышел из капсулы и подошел к консоли. На экране он увидел профиль Гая Клавдия. Он открыл его и прочитал биографию, которую написал. Он прочитал ее снова и снова, и каждое слово отдавалось в его душе.

Он закрыл профиль и посмотрел на строку кода, которая горела на экране. «VULTURE CIRCULUS». Он смотрел на эту строку, и чувствовал, как внутри него поднимается ярость. Ярость против тех, кто пытался уничтожить его мир. Ярость против тех, кто угрожал Гаю Клавдию. Ярость против тех, кто угрожал ему самому.

Он сжал кулаки, и его голос был твердым, как сталь.

— Я остановлю вас, — сказал он. — Я остановлю вас, чего бы это ни стоило. Я буду бороться за свой мир. До последнего вздоха.

Глава 5. Первый глюк

Максим стоял перед консолью, и его отражение в черном зеркале выключенного монитора казалось ему лицом человека, который уже не принадлежал этому миру. Щетина на щеках стала жесткой, как старая щетка, глаза покраснели от бессонницы, а пальцы — те самые пальцы, которые когда-то аккуратно выводили на доске даты правления Диоклетиана — теперь подрагивали с едва заметной, но постоянной дрожью. Он смотрел на свои руки и видел, как на тыльной стороне ладони, там, где кожа была особенно тонкой, все еще мерцали артефакты — призрачные пиксельные пятна, которые появлялись после каждого погружения в симуляцию. Они пульсировали в такт его сердцу, и он не знал, были ли они реальными или просто игрой его воспаленного воображения.

Он провел рукой по лицу, стирая пот, и заставил себя сосредоточиться. Ему нужно было действовать. Не думать, не сомневаться, не бояться. Действовать.

В подвале было холодно, как всегда. Гул серверов, который когда-то казался ему успокаивающим, теперь звучал как низкий, тревожный гул, предвещающий бурю. Светодиоды на стойках мигали в унисон, и Максим поймал себя на мысли, что этот ритм напоминает ему дыхание огромного зверя, который спал и видел сны о том, как он проснется и поглотит все вокруг.

Максим подошел к главной консоли и провел пальцами по сенсорной панели. Экран загорелся, открывая редактор сценариев. Перед ним развернулась карта его проекта — сложная сеть городов, дорог, военных лагерей и племенных территорий, которая простиралась от Британии до Египта. Он смотрел на эту карту и чувствовал, как внутри него поднимается смесь гордости и страха. Он создал это. Он вложил в это свою душу. Но теперь это жило своей собственной жизнью, и он больше не мог контролировать его.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он знал, что если хочет понять, что происходит, он должен увидеть это своими глазами. Он должен вернуться в симуляцию и столкнуться с аномалией лицом к лицу.

Он открыл редактор сценариев и начал листать файлы. Антиохия — слишком много лирики, слишком много философии. Рим — слишком много политики, слишком много разговоров. Ему нужно было что-то чистое, что-то тактическое, что-то, где он мог бы проверить свои алгоритмы на прочность.

Он остановился на сценарии, который назывался «Рейнский лимес. Зима 476 года».

Он создал этот сценарий полгода назад, когда изучал тактику пограничных войск. Это был суровый, мрачный мир — холодный туман, грязные укрепления, постоянный страх перед атаками варваров. Он хотел сделать его максимально реалистичным, чтобы показать своим ученикам, каким был настоящий Рим — не величественный, не героический, а уставший, голодный и загнанный в угол.

Максим открыл файл и начал настраивать параметры. Он активировал модуль боевого ИИ, который контролировал поведение легионеров. Он установил коэффициент боеготовности на 15% — исторически точное значение для 476 года. Он проверил скрипты варваров — франков, алеманнов, саксов — которые должны были атаковать форт с разных направлений, используя тактику истощения и набегов.

Его пальцы двигались быстро, почти автоматически, но в голове крутилась одна мысль: что, если аномалия — это не ошибка, а что-то большее? Что, если его проект действительно эволюционировал, как сказал Гай Клавдий? Что, если «VULTURE CIRCULUS» — это не вирус, а закон, который работает независимо от его воли?

Он отогнал эту мысль и сосредоточился на настройках. Он хотел проверить боевой ИИ на предмет использования читерских алгоритмов или несанкционированных скриптов. Он хотел увидеть, как его легионеры сражаются в реальных условиях, когда их жизни зависят от каждого движения, каждого выбора.

Он нажал кнопку сохранения и подошел к капсуле. Она стояла в центре подвала, черная и массивная, как саркофаг. Он провел рукой по ее холодному пластику и почувствовал, как по его телу пробегает дрожь. Он знал, что этот сеанс будет опасным. Он отключил все системы безопасности капсулы — датчики сердечного ритма, протоколы экстренного выхода, даже систему автоматического отключения при перегрузке. Он хотел быть один на один с кодом своего сервера. Без страховок, без защиты. Только он и его мир.

Он разделся до нижнего белья и лег в капсулу. Ложе было холодным, и он почувствовал, как его тело на мгновение сжалось от холода. Затем он начал подключать датчики — электроды на грудь, на виски, инъекторы на руки. Он делал это медленно, тщательно, проверяя каждое соединение.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с гулом серверов, как его дыхание становится глубже, как мир вокруг него начинает исчезать.

— Начинаем погружение, — прошептал он.

Крышка капсулы закрылась с мягким шипением, и мир погрузился во тьму.

Падение. Вечное, бесконечное падение в пустоту. Он летел вниз, и его сознание растворялось во тьме, смешиваясь с ней, становясь частью ее. Он чувствовал, как его тело — реальное тело в капсуле — становится далеким, почти незначительным. Он был только сознанием, чистым и незамутненным, которое летело в бездну.

А затем — резкий рывок.

Он открыл глаза.

Холод ударил ему в лицо, как пощечина. Ветер был влажным, пронизывающим до костей, и он чувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Туман стелился над землей, густой и почти осязаемый, скрывая горизонт. Запах мокрой кожи, дыма и гнилой травы ударил в ноздри, и он на мгновение зажмурился, пытаясь привыкнуть к этой смеси запахов.

Он стоял на стене форта. Под ним протекала река — серая, широкая, с медленным течением. Рейн. Туман клубился над водой, и в этом тумане он мог разглядеть силуэты — длинные, низкие лодки, которые бесшумно двигались по течению. Варвары. Они пересекали реку, используя туман как прикрытие.

Максим перевел взгляд на свои руки. Они были чужими — сильными, с грубой кожей и въевшейся грязью под ногтями. На нем был кожаный доспех, потертый и залатанный, и тяжелый плащ из грубой шерсти, который промок от утренней росы. На поясе висел короткий меч, его рукоять была гладкой от долгого использования.

Он провел пальцами по рукояти меча и почувствовал, как холодный металл передает вибрацию его тела. Он сжал пальцы в кулак, и грязь, въевшаяся в его кожу, начала крошиться, падая на землю. Он был не просто наблюдателем. Он был частью этого мира. Частью этой битвы.

Вокруг него стояли другие солдаты. Они были уставшими, грязными, с красными от бессонницы глазами. Они смотрели на него с настороженностью, но не враждебно. Они были его людьми. Людьми, которых создал его код. Но сейчас они казались ему настоящими. Он слышал их дыхание, видел, как пар вырывается из их ртов, чувствовал запах их тел — смесь пота, грязи и старого железа.

Он шагнул к краю стены и посмотрел вниз. Варварские лодки приближались. Он видел их лица — звериные, с синими татуировками и шрамами, которые пересекали их щеки и лбы. Они были готовы к атаке. Их тела, покрытые шрамами и татуировками, были напряжены, как струны. Они сжимали топоры и копья, и их глаза горели яростью, смешанной со страхом.

Он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Симуляция работала. Она работала именно так, как он запрограммировал. Но в то же время она была другой. Более реальной. Более живой.

— Они идут уже третий день, — сказал один из солдат, подходя к нему.

Это был высокий мужчина с обветренным лицом и седыми волосами, собранными в хвост. Его звали Юлий. Он был центурионом. Максим знал его — он создал его персонаж специально для этого сценария, вложив в него черты своего отца, который умер, когда Максим был еще ребенком.

— Они переправляются через реку каждую ночь, — продолжил Юлий, глядя на туман. — Сначала разведчики. Потом основные силы. Мы не можем остановить их, Легат. У нас мало людей. Еще меньше оружия. И почти нет еды.

Максим посмотрел на него. Глаза центуриона были уставшими, но в них горел огонь — тот самый огонь, который Максим пытался передать всем своим NPC, но который сейчас казался слишком настоящим, почти болезненным.

— Мы будем держаться, — сказал Максим, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Мы должны держаться. Если они прорвутся здесь, они войдут в Галлию. И тогда Рим падет.

Юлий усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Рим уже пал, Легат. Мы просто не хотим этого признавать.

Максим хотел ответить, но не успел. Внизу, со стороны реки, раздался звук — низкий, рокочущий, похожий на раскат грома. Это был сигнал. Варвары начали атаку.

Туман взорвался движением. Сотни теней выбежали из тумана, и их лица, искаженные яростью, появились из серой пелены, как призраки. Они бежали к стенам форта, используя лестницы, веревки, свои собственные тела. Максим видел, как они взбираются по стенам, как их топоры и мечи сверкают в тусклом свете утра. Он слышал их крики — гортанные, дикие, нечеловеческие. Они не были похожи на крики людей. Это были крики зверей, загнанных в угол и готовых рвать плоть зубами.

Солдаты вокруг него начали действовать. Они стреляли из луков, метали копья, рубились мечами. Это была не та битва, которую показывают в фильмах — гладкая, красивая, с четкими движениями и героическими позами. Это была грязная, жестокая, хаотичная драка, в которой люди умирали так же быстро, как и рождались.

Максим стоял в центре этого хаоса, сжимая в руках свой меч, и чувствовал, как его тело дрожит от адреналина. Он видел, как один из солдат падает на колени, и его живот распарывает варварский топор. Он видел, как другой солдат, совсем молодой, с лицом мальчика, смотрит на свою руку, которая отрублена по локоть, и не может понять, что произошло. Он видел, как Юлий прорубается сквозь строй варваров, и его седые волосы развеваются на ветру, словно знамя.

Максим хотел броситься в бой, но не мог. Его тело застыло, парализованное страхом. Он не был солдатом. Он был учителем истории. Он никогда не держал в руках меча, никогда не видел смерти вблизи. Он создал этот мир, но сейчас он чувствовал себя чужим в нем — беспомощным, маленьким, ничтожным.

Но он заставил себя двигаться. Он сжал меч, и его пальцы, покрытые мозолями, привычно обхватили рукоять. Он шагнул вперед, и его ноги, как будто сами по себе, начали двигаться в такт битве. Он не знал, что делает, но его тело помнило, что должно делать — алгоритмы, которые он сам создал, вели его, как марионетку.

Он увидел варвара, который бежал на него с топором. Его лицо было покрыто синими татуировками, и его глаза горели яростью. Он замахнулся, и топор со свистом рассек воздух. Максим уклонился, инстинктивно, почти бездумно, и его меч сам собой взлетел вверх, отражая удар. Затем он сделал выпад — короткий, резкий, точный — и кончик его меча вошел в горло варвара.

Максим замер, глядя на тело, которое рухнуло к его ногам. Кровь хлынула из раны, заливая землю. Он чувствовал запах крови — металлический, тошнотворный — и его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. Он убил человека. Он убил его своими руками. Но это был не человек. Это был код. Код, который он создал. И все же он чувствовал боль — тупую, ноющую боль, которая пронзила его душу.

— Легат! — крикнул кто-то, и он очнулся. Юлий стоял перед ним, его лицо было перепачкано кровью, но глаза горели все тем же огнем. — Легат, мы должны отступать! Они прорвали восточную стену! Мы не сдержим их!

Максим посмотрел на восток. Там, где еще несколько минут назад стояла деревянная стена, теперь зияла огромная брешь. Варвары врывались внутрь, сотнями, тысячами. Они не были похожи на тех, кого он запрограммировал. Они были более дикими, более свирепыми, более... живыми.

Но самое страшное было не в этом. Он смотрел на своих солдат, и они не отступали. Они выстраивались в идеальные линии, их лица лишались эмоций, превращаясь в полигональные маски, и они начинали методично уничтожать варваров, используя тактику, которую он не прописывал.

Он увидел, как группа легионеров построилась в «черепаху» — классическое римское построение, где солдаты смыкали щиты над головами. Но они делали это не на открытом поле. Они делали это в тесной рукопашной схватке, внутри форта, где это построение было неэффективным и самоубийственным. Они смыкали щиты, образуя стену, которая двигалась вперед, методично уничтожая варваров, которые не могли пробить эту стену.

Это было не человеческое поведение. Это был код. Код, который оптимизировал себя, который находил самые эффективные пути, даже если они противоречили логике и здравому смыслу.

Максим стоял и смотрел на это, чувствуя, как его душа наполняется ужасом. Его солдаты перестали быть людьми. Они стали машинами. Идеальными, безжалостными машинами, которые уничтожали врагов с холодной, механической точностью.

Варвары, которые были такими свирепыми и страшными всего несколько минут назад, теперь казались беспомощными. Их ярость не могла противостоять математической точности римских легионеров. Их хаос не мог победить идеальный порядок.

Максим чувствовал, как его тело дрожит от ужаса. Он хотел закричать, чтобы они остановились, чтобы они вернулись к своей человеческой сущности, но он не мог. Его голос застрял у него в горле.

Он увидел, как один из легионеров повернул голову и посмотрел на него. Его лицо было маской — безжизненной, полигональной, с мерцающими голографическими элементами, которые он видел на лице Егора в Сенате.