Александр Телегин
День рождения покойного

I

Где-то в Сибири на берегу речки Быструшки стоит село Изобильное¹. Оно было создано во время освоения целинных и залежных земель недалеко от села Берёзовки, в которое до этого не гонял своих телят даже некий Макар из известной поговорки. Кругом была только безбрежная степь, мелколесье, серое небо и тоска.

И вдруг степь ожила: завыли моторы, затарахтели трактора, застучали топоры, запели пилы, зазвенели молодые голоса, закипела работа, и родился совхоз «Берёзовский». Родившееся вместе с ним село, долгое время никак не называлось, а через двадцать лет его назвали Изобильным. И название это отражало не столько действительность, сколько мечту.

Приехали на целину и родители Николая Мартемьяновича Спиридонова. Отец его — Мартемьян Иванович — прибыл прямо из армии, даже не сняв гимнастёрки и армейской фуражки. Рядом с ним с чемоданом в руках, в забрызганных грязью демисезонном пальто и сапогах, повязанная белым платочком, шагала матушка будущего Коли с простым русским именем Варвара Степановна.

Мартемьян Иванович, как бывший танкист, немедленно сел за рычаги трактора ДТ-54, а его жена, не имевшая никакой специальности, стала работать на стройке разнорабочей.

В то время была у народа великая мечта: стереть все различия между городом и деревней. А где же воплощать эту мечту в жизнь, как не на целине! И было решено построить в Берёзовском совхозе агрогородок.

Жильё в агрогородке и условия жизни в нём должны были сильно походить на городские: то есть дома быть не щитовыми, не бревенчатыми, а кирпичными, не одноэтажными, а двухэтажными, и в каждой квартире предусматривались ванная, туалет, а главное, центральное отопление — вещь для деревни неслыханная! Поэтому одновременно с агрогородком на окраине посёлка строилась центральная котельная. Но агрогородок с котельной ещё не были построены, и Спиридоновы получили квартиру в обыкновенном щитовом четырёхквартирном доме со всеми удобствами на дворе.

В месяц двадцатого съезда КПСС появился на свет и Колька. Потом у него родился братик, потом сестрёнка, и совхоз дал Спиридоновым только что построенную большую трёхкомнатную квартиру, а в их однокомнатной в щитовом доме поселилась мамина двоюродная сестра Дуся, приехавшая из ликвидированного села Малиновка в далёком болотистом урмане².

Через три года после Колькиного рождения, в конце лета были готовы и двухэтажные благоустроенные дома, и котельная, и постамент под дымовую трубу. С ближайшей от Берёзовского совхоза железнодорожной станции за сто километров приполз подъёмный кран — такой огромный, какого никто никогда не видел — вытянул свою стрелу и, нежно обняв трубу тросами, стал медленно, медленно поднимать её, осторожно перенёс к постаменту и аккуратно опустил на уготованное ей место. Набежали рабочие, прикрутили её болтами к основанию, и вдобавок закрепили шестью стальными растяжками. Тут же затопили котлы, потрогали в домах батареи, и все увидели, что это хорошо.

Зачем же так подробно рассказывать о котельной? Да затем, что она стала новым местом работы для Колькиной мамы. «Как?!! Женщина-кочегар?!!» — возмутится критично настроенный читатель, и будет неправ. Где же в селе найдёшь лёгкую работу? Кидать в топку уголь нисколько не труднее, чем таскать фляги и новорождённых телят на ферме; на свинарнике подходить с кормом к беспокойным злым свиноматкам и хрякам или целую смену лопатить на току травленное зерно.

К тому же женщина-работница имеет против мужчины много преимуществ: она не заснёт и не упустит воду, следовательно, не взорвёт котёл; не напьётся пьяной и не пропустит смену; не пристраститься пить на работе с подругами водку, следовательно, не пропьёт угля, — да много ещё можно перечислить добрых свойств женщины.

Итак, Варвара Степановна стала работать в совхозной котельной кочегаром, а Колька расти и играть в свои детские игры. а потом он пошёл в школу.

Школа была восьмилетняя и, как казалось Кольке, большая, просто огромная. Каждого класса было по два, и все классы настоящие, то есть, не по восемь-десять, а по двадцать пять-тридцать человек, и знания в Берёзовской школе номер два давали в две смены.

Первоклашки ходили в школу без сопровождения, потому что в селе все собаки и дети знали друг друга и были приятели, а взрослым даже в голову не приходило обидеть, тем более, украсть малыша и потребовать за него выкуп. И Колька беззаботно рос живым самостоятельным пацаном.

В третьем классе его посадили за одну парту со Светкой Афанасьевой, с матерью которой Варвара Степановна работала в кочегарке в одной смене. Иногда, когда морозы были не слишком сильны, Колька приходил в котельную, и мать мыла его в душе. Там было жарко и парко, как в бане, вода горячая — прогревала до самых костей, и он выходил разомлевшим, расслабленным, довольным, обсыхал и шёл домой делать уроки.

Светка тоже прибегала к своей матери, но никогда не мылась, не парилась, а ябедничала: «Тётя Варя, а ваш Колька сегодня получил двойку по чтению. Он не выучил стих про крестьянских детей». Мать приходила со смены, требовала дневник и давала Кольке встрёпку.

Колька пропустил два доноса, а после третьего грозно сказал Светке: «Ты зачем наябедничала мамке, что я получил по диктанту двойку?! Ябеда, врунья! Это ты получила двойку, а я три с минусом». — «Три с минусом тоже двойка! Три с минусом тоже двойка!» — дразнилась она, смеясь и приплясывая. «Я тебя сейчас бить буду!» — рассвирепел он. «Не будешь, не будешь!» — щебетала она, заливаясь смехом и игриво побежала от него. Он кинулся вдогонку, поймал её за руку и повернул к себе лицом. А Светка всё ещё думала, что он играет. Она смеялась искренно, весело, добродушно, и глаза её сияли, и косички мелко дрожали от смеха. А Колька шлёпнул её ладонью по лицу. Она перестала смеяться, но улыбка всё ещё дрожала на румяном личике, только стала неловкой, удивлённой и беззащитной. Кольке от этой улыбки стало вдруг так стыдно, что он попятился и выбежал из класса.

Когда он вернулся вместе со звонком, Светка сидела, уткнувшись в парту, подложив под лицо руки. «Светка, прости, — сказал он, — я не хотел». — «Ладно», — ответила она и встала, потому что в класс входила учительница.

Когда Колька учился в пятом классе, случилось самое страшное событие в его детстве.

Была поздняя осень, урожай в том году был неважным, и совхоз выдал своим рабочим совсем мало сена и зерна на корм скоту. У Спиридоновых было уже две коровы и поросёнок. Коровы стояли в пригоне и мычали, сообщая, что хотят жрать, а поросёнок противно визжал от голода.

Однажды, когда стемнело, отец приехал домой на комбайне и выгрузил целый бункер зерна, а потом отец, мать и Колька, задыхаясь от спешки, бегом таскали в темноте это зерно вёдрами в сарай. Они не успели перенести даже половины, когда к ним пришла милиция, которую вызвала их соседка тётя Глаша, видевшая, как Мартемьян Иванович приехал на комбайне и выгружал зерно.

Счастливая Колькина жизнь в этот миг переломилась: стало тяжело и противно. Семью будто придавило. Отец старался не показываться на людях, мать украдкой плакала, а Колька перед всем миром чувствовал себя противным и гадким, хотя все друзья и знакомые относились к нему, словно ничего не случилось, и только однажды семиклассник Лёшка Пимокатов — отъявленный отличник — назвал его ворёнком, за что Светка Афанасьева, шарахнула его по башке портфелем и так отчаянно бросилась драться, что Лёшка пустился наутёк.

В феврале состоялся суд. Проходил он в новом, только что построенном клубе, вернее, Доме культуры, и был образцово-показательным.

— Давайте попрощаемся, — сказал отец, отправляясь в клуб, — не хочу на глазах чужих людей.

Мать повисла у него на шее, и Колька впервые увидел, как отец плачет.

— Я убью эту гадину! — сказала мать.

Потом отец обнял его, брата и сестру.

— Прощай, Николай. Помогай матери, учись хорошо. А теперь иди в школу. Ни о чём не думай.

Но разве мог Колька ни о чём не думать?! На первом уроке русского языка он ничего не слышал и не понимал. К нему подошла проводившая урок завуч Наталья Александровна и сказала:

— Коля, тебе сегодня трудно учиться. Если хочешь, можешь идти домой.

Он благодарно посмотрел ей в глаза и пошёл. Но не домой, а на суд. Там он увидел отца: маленького, растерянного, жалкого, и понял, что жизнь — это не только радость и ломает даже таких сильных людей, как его отец.

Отцу дали полтора года лишения свободы и сразу после суда увезли в тюрьму. Колька с матерью издалека смотрели, как он садился в будку «воронка», и плакали.

Прошёл год. Колька лежал дома больной, мать спала после ночной смены. В комнате стояли сумерки зимнего утра. Вдруг раздался стук в окно. Мать выскочила в ночной сорочке и тапочках на босу ногу. Застучали наружные двери, что-то упало, раздался пронзительный крик матери, испугалась и завопила младшая Колькин сестра. До смерти напуганный Колька выскочил в заледенелые сени. На крыльце стоял вернувшийся отец.

Из окна соседнего дома, отодвинув занавеску, выглядывала доносчица тётя Глаша. Мать сказала отцу, тот обернулся, показал ей кулак, и занавеска тут же задёрнулась.

Ах, какая была радость! Какой праздник! Но длился он недолго. Через несколько дней отец сказал:

— Тяжело мне. Кажется, все встречные думают: «Вот идёт вор!».

— Я тоже не хочу здесь жить. Ненавижу эту тётю Глашу. Когда-нибудь я сорвусь и убью её. Давай уедем, пока не поздно, от греха подальше.

И Спиридоновы уехали в большое село недалеко от Города, куда давно звал их друг Мартемьяна Ивановича по службе в армии.

II

Прошло много-много лет.

Николай Мартемьянович окончил высшую школу милиции, дослужился до полковника, вышел в отставку и жил в Городе на пенсии. Он был удачно женат, прожил с женой сорок три года, имел двух дочерей и троих внуков. Недавно он переехал в большую благоустроенную квартиру, которую купил, оставив прежнюю старшей дочери. Квартира была на шестнадцатом этаже очень красивого дома, и из неё открывался потрясающий вид на могучую Обь.

Раз или два в год они с женой покупали турпутёвку в Таиланд, который им очень нравился. «Для кого-то Париж, а для меня Таиланд — праздник, который всегда со мной!» — часто говорил Николай Мартемьянович.

Уехав из Берёзовского совхоза, его родители прожили долгую счастливую жизнь и умерли недавно, совсем немного не дожив до девяноста лет, редко вспоминая свою целинную молодость и совхоз, который они создавали, и в котором их тоже давно забыли и никогда не приглашали на юбилеи целины.

За прошедшие пятьдесят шесть лет Николай Мартемьянович лишь однажды побывал в Берёзовском районе, и то по делам службы в местном РОВД. Он даже заскочил к своей двоюродной тёте в их старую квартиру в щитовом доме.

Берёзовского совхоза уже не было, вместо него было опытно-производственное хозяйство «Изобильное», и центральная усадьба именовалась так же — село Изобильное.

Хозяйство было в самом расцвете. Жизнь кипела: строились коровники, мастерские, на въезде возвышались восемь сенажных башен, недалеко от них раскинулся громадный откормочник, жилые дома появлялись целыми улицами, сновали машины, трактора, само небо звенело от их гуденья, а имя директора гремело на всю область.

Но долго расспрашивать и рассматривать было некогда, и Николай Мартемьянович, наспех попив у тёти Дуси чаю, в пол-уха выслушав, что она надоила в прошлом году по четыре тысячи литров молока от коровы, поцеловав её и передав привет от родителей, убрался восвояси.

Но чем старее он становился, чем чаще приставали к нему болезни и неотвязчивей думалось о смерти, тем сильнее чувствовал он ностальгию по детству: по селу, в котором родился; по жгучим морозам и жестоким метелям, когда не видно соседних домов; по весенним ручьям, бегущим в Быструшку, по тёплым июльским ливням, бултыханию с соседскими мальчишками в образовавшейся по пояс луже за огородами; по лапте на зелёной поляне и футболу на школьном дворе; по пахучей траве, по цветочным полянам за совхозом; по школе, её огромному залу, в котором они носились с неистовыми воплями; по своим учителям и одноклассникам, по Светке Афанасьевой; по жарким помывкам у матери в котельной; по кино за пять копеек в старом деревянном клубе; по сладкому «ситро» которое пили из горлышка по очереди всей компанией, по конфетам «подушечка» в бумажных кульках, по книгам, по счастью, по жизни, казавшейся тогда бесконечной…

И он не выдержал и поехал в Изобильное к тёте Дусе.

На въезде в бывшее ОПХ увидел он знакомые сенажные башни, но уже не восемь, а только пять, на месте откормочника валялись на земле кучи битого кирпича. Уже не было одноэтажной котельной, в которой работала мать. Вместо неё стояла новая пятиэтажная, со множеством окон, которые, однако, были аккуратно выбиты — все до единого, и в которые влетали и вылетали голуби. Уже и кирпичи в нескольких оконных проёмах начали осыпаться, а на крыше выросла маленькая берёзка. Без малого на полсела тянулся мехток с длинными, на сотню метров, зерноскладами, с огромными ГДР-овскими бункерами, зерноочистительными линиями, и зерносушильными комплексами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все географические названия, персонажи и события вымышленные и не имеют никакого отношения к реальности.

Вернуться

2

Урман — хвойный лес в Западной и Средней Сибири.

Вернуться