Елена К.
«Когда прошлое стучится в дверь: дневник и расследование»

Глава о совпадения

«Говорят, все совпадения случайны. Но мы-то знаем: когда в пыльной коробке среди квитанций и трамвайных билетов вдруг находится записка со словами Не забудь про хлеб, это никакая не случайность — это прошлое подмигивает и шепчет: Я тут, я жду, когда меня заметят.

Мы не охотились за сенсациями — мы просто пили чай, спорили над датами и старались не чихнуть на старые фотографии (Профессор особенно старался не чихнуть, хотя вид у него был подозрительно любопытный). И всё равно чудеса находились: в дрожащем почерке, в забытой пуговице, в чьём-то тихом, это же про нас!

Эта книга — не скучный архив и не приговор истории. Это тёплый разговор сквозь время. Если ты устал от бесконечного шума и хочешь на пять минут оказаться там, где жизнь пахла выпечкой, а важные вещи умещались в жестяной банке из-под леденцов, — открой её. Совпадения случайны. А вот потребность помнить, узнавать и чувствовать, что ты не один, — абсолютно закономерна».

Глава 1. «Конверт без марки»

Утро начиналось как обычно. Ровно в 7:15 Анна Сергеевна поставила чайник, достала любимую чашку с чуть облупившейся позолотой — ту самую, которую все советовали выбросить, а она не могла: чашка помнила ещё бабушкины чаепития. Автобус 17, лекция по истории искусств, студенты, которые на вопрос «Что вы видите в этой картине?» честно отвечали: «Тени. И немного тревоги». К полудню Анна уже привычно чувствовала приятную усталость — ту, что бывает, когда день идёт по плану.

Почтальон появился у подъезда, когда она доставала ключи. Он протянул ей конверт и сказал буднично, будто это самое обычное дело:

— Вам. Без адреса. Сказали, что вы сами поймёте.

Анна взяла конверт и сразу почувствовала: что-то не так. Бумага была плотной, дорогой, с фактурой, какой не бывает у обычных писем. И главное — на нём не было ни марки, ни адреса, ни даже её имени в привычном машинописном шрифте. Только фамилия — её фамилия, — выведенная каллиграфическим почерком, будто из старого письма XIX века.

— Кто передал? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Почтальон пожал плечами:

— Не видел. Конверт лежал в ящике для корреспонденции. Я только разношу.

И ушёл, оставив её стоять у подъезда с этим странным конвертом в руках.

Дома Профессор встретил её у двери, как всегда: не с восторженным мяуканьем, а с достоинством, будто проверял, не потеряла ли она по дороге рассудок. Анна присела на корточки, погладила его между ушами, и на секунду стало легче.

— Ну что, Профессор, — прошептала она, — кажется, сегодня день решил выйти за рамки расписания.

Она положила конверт на кухонный стол, как кладут что-то потенциально опасное — на вытянутой руке, стараясь не касаться лишний раз. Потом налила чай, села напротив конверта и попыталась всё объяснить логикой.

«Это ошибка, — думала она. — Кто-то перепутал фамилию. Или это розыгрыш. Или… да мало ли что. Может, это приглашение на конференцию, а конверт оформили нарочно старомодно, чтобы произвести впечатление».

Но логика рассыпалась, как сахар, который Профессор только что уронил со стола и теперь старательно закапывал, будто прятал улику.

Анна вздохнула, взяла нож для писем — тот самый, с деревянной ручкой, который бабушка называла «для торжественных случаев» — и аккуратно поддела клапан. Внутри лежала фотография и записка.

На фото — молодая женщина у фонтана в старом парке. В руках у неё была книга, которую Анна видела только в каталогах редких изданий: «Символика света в русском модерне». А на обороте снимка — короткая фраза: «Ты знаешь, что это значит. Не делай вид, что не знаешь».

Анна не знала. И именно это пугало больше всего.

Она посмотрела на фотографию, потом на записку, потом снова на фотографию. И вдруг поймала себя на том, что шепчет вслух, как будто кто-то невидимый мог её услышать:

— Я правда не знаю. Честно.

Профессор сел рядом, положил голову ей на колено и уставился на снимок так, будто тоже пытался разгадать загадку.

— Ладно, — сказала Анна, собирая мысли в привычный порядок, как расставляет книги на полке. — Сначала факты. Фото сделано в нашем парке. Книга редкая, но не уникальная. Записка написана не от руки, а напечатана на машинке — такой шрифт бывает у старых портативных моделей. Значит, это не спонтанное послание. Его готовили.

Логика снова пыталась её спасти. Но на этот раз она не помогала. Потому что логика не могла объяснить, почему от этих слов у Анны дрожали руки.

Телефон в сумке завибрировал. На экране высветилось: «Игорь Петрович (сосед)».

Анна на секунду закрыла глаза. Игорь Петрович был тем самым человеком, который в любой непонятной ситуации говорил: «Сначала чай, потом паника». И сейчас ей отчаянно хотелось услышать именно эти слова.

— Алло, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ты там как? — спросил Игорь Петрович без предисловий. — Видел, как ты с этим конвертом стояла. Вид у тебя был… как у человека, которому вручили бомбу и сказали: «Открой, там конфета».

Анна невольно улыбнулась:

— Почти. Мне пришло письмо. Без марки. И там… в общем, мне нужна ваша помощь.

— Приходи ко мне, — спокойно сказал он. — И захвати это письмо. И чай захвати — у меня закончился тот, что ты в прошлый раз принесла. Хороший был. С мятой.

В этом был весь Игорь Петрович: даже в разгар тайны он думал о чае. И от этого Анне стало чуть спокойнее.

Она аккуратно убрала фото и записку обратно в конверт, положила его в сумку, накинула лёгкую куртку. Профессор проводил её до двери, сел на коврик и уставился так, будто хотел сказать: «Я тут посторожу. Если что — зашиплю».

— Спасибо, Профессор, — тихо сказала Анна. — Ты лучший телохранитель.

Спускаясь по лестнице, она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время её привычный, распланированный день казался не скучным, а… слишком маленьким. Как будто за его ровными границами всё это время пряталась целая вселенная, и теперь она наконец приоткрыла дверь.

Глава 2. «Обычный день с трещиной»

День должен был быть обычным. Анна даже мысленно проговаривала эту фразу, как заклинание: «Обычный день. Лекция, кофе, автобус, кот, тишина». Она шла по коридору колледжа, привычно огибая шатающуюся плитку у третьей двери, и чувствовала, как тревога от вчерашнего конверта понемногу оседает, словно пыль после сквозняка.

«Это просто чья-то странная шутка, — повторяла она про себя, почти веря в это. — Или ошибка. Или… что угодно, лишь бы не тайна, которую мне придётся разгадывать».

В преподавательской пахло старой бумагой и корицей — кто-то опять заваривал чай с пряностями прямо в термосе, и запах намертво въелся в шкафчики. Анна достала папку с материалами к лекции «Символика цвета в русском авангарде» и вдруг замерла.

Что-то было не так.

Папка лежала не так, как она её оставила. Не идеально ровно, а чуть сдвинутой, будто кто-то торопливо задвигал её на место. И уголки листов внутри казались чуть помятыми — не от времени, а от поспешных прикосновений.

Анна села на жёсткий стул, открыла папку и начала перебирать листы. Слайды, цитаты, распечатки статей… И вдруг она увидела то, от чего у неё внутри всё сжалось: на полях одного из листов, рядом с цитатой Кандинского, кто-то поставил карандашом маленькую, аккуратную пометку — не её почерком. Короткая стрелка и слово «фонтан», выведенное убористым, почти детским почерком.

— Это не я, — прошептала Анна, хотя в комнате никого не было.

Она оглянулась, будто ожидая увидеть кого-то за спиной, но в преподавательской по-прежнему было тихо, только из соседнего кабинета доносился гулкий голос преподавателя физики, который, как всегда, говорил так, будто читал лекцию стадиону.

Анна достала телефон и набрала Игоря Петровича.

— Игорь Петрович, это я… Анна. Простите, что снова беспокою. Но тут… тут кто-то трогал мои материалы. Прямо в папке. И оставил пометку.

На том конце провода повисла короткая пауза — та самая, когда человек не удивляется, потому что уже ждал чего-то подобного.

— Ты где сейчас? — спокойно спросил он.

— В колледже. В преподавательской.

— Не убирай ничего. Ничего не трогай. Я сейчас приеду. И… Анна, не ходи одна по тёмным коридорам, ладно?

— Я и не хожу, — ответила она, но голос всё равно дрогнул.

Игорь Петрович хмыкнул:

— Ладно. Буду через сорок минут. И захвачу тот мятный чай. Он, говорят, нервы успокаивает. Хотя, честно? Иногда нервы надо не успокаивать, а слушать. Они не просто так кричат.

Анна положила телефон на стол и снова посмотрела на пометку. «Фонтан». Тот самый фонтан с фотографии. Совпадений становилось слишком много, чтобы продолжать называть их совпадениями.

В этот момент в дверь заглянула Лена, аспирантка, с пачкой распечаток в руках и вечно взъерошенными волосами, будто она только что пыталась причесаться на бегу.

— Анна Сергеевна! А я вас ищу! Хотела спросить про список литературы… Ой, а вы что-то ищете? У вас лицо такое… будто вы нашли клад, но не уверены, что хотите его брать.

Анна невольно улыбнулась. В Лене было столько жизни, столько суеты, что даже тревога рядом с ней как будто становилась чуть менее острой — словно яркий свет не даёт теням разрастись.

— Да так… Просто… Ты не видела, кто сегодня заходил в преподавательскую? Ну, до меня?

Лена на секунду задумалась, почесала нос и покачала головой:

— Вроде только завхоз заходил, ключи брал. А что-то пропало?

— Нет. Скорее… появилось.

Лена наклонилась, заглянула в папку, увидела пометку и тут же оживилась:

— О! Это же про тот фонтан в старом парке! Я вчера статью читала, там как раз про него… Говорят, раньше там была галерея, а теперь никто не помнит, как она называлась. Хотите, я поищу? У меня в архивах столько всего, что хоть музей открывай!

Анна хотела сказать «нет, не надо», хотела снова спрятаться за привычное «это не моё дело», но вдруг поняла, что спрятаться уже не получится. Тайна сама постучалась в её дверь, а теперь ещё и оставила следы в её папке.

— Знаешь, Лена… Поищи. Пожалуйста. Только… тихо. Не надо пока никому рассказывать.

Лена тут же понизила голос до заговорщического шёпота:

— Секретное расследование? Обожаю! Я буду как шпион. Только без плаща. Плащи мешают бегать.

И она тут же исчезла за дверью, оставив после себя только лёгкий вихрь бумаги и ощущение, что мир вдруг стал чуть менее предсказуемым.

Анна закрыла папку, прижала её к себе и посмотрела в окно. За стеклом город жил своей обычной жизнью: автобусы, прохожие, голуби, которые, казалось, знали расписание лучше людей. Всё было как всегда. Но в её собственном мире появилась трещина — тонкая, незаметная, но уже пропускающая сквозняк из какой-то другой, незнакомой реальности.

Профессор, будь он здесь, наверняка бы сказал своим молчаливым взглядом: «Ну вот. Теперь точно приключение».

Глава 3. «Чай у Игоря Петровича»

Игорь Петрович жил в той же пятиэтажке, только этажом ниже, и его квартира будто хранила память обо всех спокойных временах сразу: старые книжные полки, часы с тихим, уверенным тиканьем, запах табака, который давно не курили, но который всё равно держался в углах, как привычка.

Анна позвонила в дверь, и почти сразу щёлкнул замок — будто Игорь Петрович стоял прямо за ней и ждал.

— Заходи, — сказал он, забирая у неё сумку, будто знал, что руки у Анны сейчас не очень надёжные. — И не стой на пороге. Порог — место для тревог, а мы их внутрь не пускаем.

Она послушно шагнула в прихожую, где на коврике уже сидел Профессор — он спустился раньше неё, как настоящий разведчик, и теперь смотрел на Анну с видом «я тут всё проверил, можно дышать».

На кухне всё было устроено по-хозяйски: чайник уже шумел, чашки стояли на столе, рядом лежала жестяная банка с чаем, на которой от времени стёрлась половина этикетки.

— Садись, — скомандовал Игорь Петрович, не повышая голоса, но так, что спорить не хотелось. — Сейчас будет чай, а потом — разговор. И не вздумай начинать с «да ладно, наверное, ничего страшного». Я по глазам вижу: тебе страшно. Это нормально. Страшно — значит, ты живая.

Анна села, положила на стол конверт и папку с материалами. Пальцы всё ещё подрагивали, но здесь, в этой кухне, где даже тени лежали как-то по-домашнему, дрожь становилась тише.

Игорь Петрович достал лупу — старую, с деревянной ручкой, из тех, что раньше носили с собой следователи, — и, не торопясь, начал изучать конверт. Он смотрел не на адрес, а на швы, на клей, на то, как загнуты уголки. Потом взял папку, аккуратно раскрыл её, задержал взгляд на пометке «фонтан» и хмыкнул.

— Карандаш мягкий, дешёвый, — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — Не из тех, что в колледже выдают. Да и почерк… не студенческий. Слишком аккуратный, чтобы быть поспешным, и слишком поспешный, чтобы быть спокойным.

Он поднял глаза:

— Это не ошибка почты. И не розыгрыш студента, который хотел тебя напугать. Это сигнал. Кто-то хочет, чтобы ты пошла по этому следу. И сделал так, чтобы ты не смогла его проигнорировать.

Анна сжала чашку, согревая пальцы.

— Но зачем? Я же обычный преподаватель. У меня нет ни тайн, ни денег, ни врагов…

— А вот это ты зря, — спокойно перебил Игорь Петрович. — Тайны бывают не только свои. Бывают чужие, которые случайно легли рядом с тобой. Или… семейные. Ты про бабушку много рассказывала. Про её любовь к старым книгам, про то, что она всё время что-то записывала.

Анна вздрогнула:

— При чём тут бабушка?

— При том, что такие истории редко начинаются с чистого листа. Обычно они заканчиваются там, где кто-то когда-то что-то не договорил. А теперь кто-то решил, что время пришло.

В этот момент в дверь позвонили. Анна подпрыгнула на стуле, а Игорь Петрович даже не поморщился.

— Это Лена, — сказал он, будто заранее знал. — Она звонила по дороге. Сказала, что нашла кое-что в архивах и не может ждать ни минуты.

Дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась Лена, как сквозняк: с папкой под мышкой, в расстёгнутой куртке и с глазами, в которых плясали сразу все возможные эмоции.

— Анна Сергеевна! Я нашла! В старых газетах за тот год, когда пропала галерея, есть заметка: «Неизвестные вывезли коллекцию из помещения у фонтана». И там ещё фраза: «Свидетели утверждают, что среди вывозивших была женщина, похожая на сотрудницу галереи». А потом — ничего. Как будто страницу вырвали.

Она перевела дух и только теперь заметила, что Анна сидит бледная, а Игорь Петрович смотрит на неё строго, но не сердито.

— Ой… Простите. Я, наверное, слишком… громко.

— Громко — это нормально, — сказал Игорь Петрович, пододвигая ей чашку. — Чай сначала. Потом факты. А то факты без чая — как суп без соли: вроде еда, а радости никакой.

Лена послушно села, схватила чашку обеими руками и выдохнула:

— Просто это так… захватывающе. Как в детективе. Только по-настоящему.

Анна посмотрела на них обоих: на Игоря Петровича, который знал, как держать мир, чтобы он не развалился; на Лену, которая видела в каждой загадке приключение; на Профессора, который устроился у её ног и теперь делал вид, что он тут просто ради уюта.

И вдруг поняла: она не обязана разбираться с этим в одиночку.

— Ладно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Значит, это не случайность. Значит, кто-то хочет, чтобы я узнала правду. И я её узнаю. Только… давайте без геройства. Без ночных вылазок и без риска.

Игорь Петрович кивнул:

— Без геройства. Зато с планом. И с чаем. Чай — это тоже стратегия. Он даёт время подумать.

Глава 4. «Профессор и пакет с крупой»

После разговора у Игоря Петровича Анна вернулась домой, чувствуя себя одновременно вымотанной и странно собранной — будто кто-то внутри неё щёлкнул переключателем: «Теперь мы действуем». Профессор встретил её у двери с видом человека, который весь день держал оборону и теперь ждёт заслуженного признания.

— Ты мой главный телохранитель, — сказала Анна, наклоняясь, чтобы погладить его между ушей.

Профессор коротко муркнул — не от нежности, а как будто подтверждал: «Да, я тут. И я не один раз проверил все углы».

На кухне всё выглядело привычно: стопка чистых тарелок, банка с чаем, пакет с крупой, который Анна купила ещё на прошлой неделе и всё никак не могла пересыпать в контейнер. Она поставила чайник, достала ту самую чашку с облупившейся позолотой и вдруг замерла.

Из-под пакета с крупой торчал пушистый хвост.

А потом пакет дрогнул. Потом чуть приподнялся. А потом из-под него выглянула сосредоточенная кошачья морда — с таким выражением, будто Профессор готовился к решающему броску на врага, который посмел нарушить порядок в его владениях.

Анна тихо рассмеялась — впервые за два дня искренне, без напряжения.

— Профессор, ты что, охраняешь крупу?

Кот не ответил. Вместо этого он снова нырнул под пакет, вытолкнул его вперёд, потом отпрыгнул, присел и уставился на него, как на опасного противника. Ещё секунда — и он снова бросился вперёд, припечатав пакет лапой.

— Это… стратегическая операция? — уточнила Анна, присаживаясь на табурет.

Профессор замер, посмотрел на неё так, будто она задала невероятно глупый вопрос, и снова бросился в атаку. Пакет поехал по столу, чуть не свалился, но кот ловко подцепил его и повалил на бок. Из него высыпалось несколько зёрен. Профессор тут же принюхался, фыркнул, будто разочаровался в добыче, и сел рядом, всем видом демонстрируя: «Я победил. Теперь это моя территория».

Анна налила кипяток, села и смотрела, как кот важно расхаживает вокруг поверженного пакета. И вдруг поняла: в этом нелепом, почти абсурдном моменте было столько уюта, что он перекрывал всю ту странную тревогу, которая тянулась за ней с самого утра.

«Вот оно, — подумала она. — Даже когда мир трещит по швам, где-то рядом обязательно будет кот, который воюет с крупой. И это значит, что всё не так уж плохо».

Телефон тихо звякнул. Пришло сообщение от Игоря Петровича:

«Не забывай дышать. И если кот опять что-то опрокинет — это не хаос. Это отвлекающий манёвр. У котов своя тактика».

Анна улыбнулась и напечатала в ответ:

«Он только что победил пакет с крупой. Думаю, теперь мы готовы к любым загадкам».

Ещё одно уведомление — от Лены:

«Я нашла ещё одну заметку! Но сначала расскажу при встрече — а то в сообщениях всё звучит как бред сумасшедшего. И… можно я зайду к вам завтра? Хочу посмотреть на фото ещё раз. И познакомиться с Профессором. Говорят, коты чувствуют, когда что-то не так».

Анна ответила:

«Заходи. И захвати что-нибудь к чаю. А Профессору можно кусочек сыра. Он заслужил — он сегодня держал оборону».

Пока она писала, Профессор подошёл, запрыгнул к ней на колени и устроился там, тяжёлый, тёплый, настоящий. Он уткнулся носом ей в ладонь, будто хотел сказать: «Всё под контролем. Я тут».

И на мгновение Анне действительно показалось, что так и есть.

Глава 5. «Галерея, которой нет»

Автобус 17 привычно качался на поворотах, будто не хотел отпускать Анну из её обычного маршрута. Она смотрела в окно, где город постепенно становился чуть старше: дома ниже, дворы просторнее, деревья выше. Старый парк был на самой окраине, там, где город будто сдавал позиции природе — и природа этим пользовалась.

Лена сидела рядом, подпрыгивая на сиденье от нетерпения, как ребёнок, которому пообещали мороженое, но ещё не дали. В руках она держала потрёпанную папку с распечатками, а на коленях — план парка десятилетней давности, который нашла в архиве.

— Смотрите, вот здесь, — тыкала она пальцем в схему, — была галерея. Прямо у фонтана. Маленький домик, почти незаметный. Как будто его специально прятали.

Анна кивнула, но ничего не сказала. Ей хотелось верить, что это просто экскурсия по старым местам, а не шаг в глубь чужой тайны. Но конверт с фотографией и пометка в папке напоминали: это не просто прогулка.

Они вышли на остановке, где пахло мокрым асфальтом и жареными семечками — рядом стоял ларёк, в котором уже много лет продавали одно и то же. Парк встретил их тишиной, какой не бывает в центре города: здесь звуки будто оседали на листьях и не летели дальше.

Фонтан стоял на месте. Он был чуть обветшавшим, с потемневшими плитками у бортика, но всё таким же — тем самым, с фотографии. Вода стекала по камню лениво, будто знала, что спешить некуда. Анна подошла ближе, провела пальцами по холодному краю и вдруг почувствовала, как мурашки бегут по спине — не от холода, а от ощущения, что она стоит ровно там, где когда-то стояла та девушка с книгой.

— А галерея… вон там, — тихо сказала Лена, показывая на пустое место между двумя старыми липами.

Там действительно ничего не было. Ни здания, ни фундамента, ни даже намёка на то, что когда-то здесь стояло что-то рукотворное. Только ровный газон, пара скамеек и табличка: «Место для отдыха».

— Её разобрали? — спросила Анна, будто боялась услышать ответ.

— Нет, — покачала головой Лена, листая свои бумаги. — В документах написано: «демонтирована в связи с аварийным состоянием». Но знаете, что странно? В отчёте нет ни фотографий, ни актов осмотра. Как будто кто-то очень торопился убрать её с глаз долой.

Анна присела на скамейку, достала из сумки фотографию и положила её на колено. Девушка у фонтана смотрела прямо перед собой, будто видела что-то, чего не видели другие. Книга в её руках казалась тяжёлой — или, может быть, это была тяжесть знания.

В этот момент к ним подошёл пожилой мужчина в клетчатой рубашке и с палкой, которой он, скорее всего, отгонял собак, а не опирался на неё.

— Вы про галерею спрашиваете? — спросил он, не дожидаясь, пока его окликнут. — Я тут каждый день гуляю. Лет двадцать уже. Помню, как она стояла. Маленькая, уютная. Там всегда пахло старой бумагой и кофе.

Анна подняла глаза:

— Вы её помните?

— Ещё бы. Там хозяйка была… как её… Валентина. Или Варвара. Что-то на «В». А потом всё закрыли. В один день. Утром ещё висели картины, вечером — уже пусто. Будто и не было ничего.

— А люди? Кто-то остался? Кто-то знал, куда всё вывезли?

Старик почесал подбородок, задумался:

— Говорили, что вывозили ночью. Грузовик стоял прямо тут, у фонтана. И женщина была… не хозяйка, а какая-то другая. Спокойная такая, в тёмном пальто. Она всё время смотрела на фонтан, будто прощалась.

У Анны внутри что-то дрогнуло.

— В тёмном пальто… Вы не помните, как её звали?

Он снова пожал плечами:

— Не помню. Да и не знал. Но если хотите, спросите у сторожа в административном корпусе. Он тут ещё дольше меня работает. Может, что и вспомнит.

Он кивнул им и пошёл дальше, оставляя после себя тишину, которая теперь была наполнена чужими воспоминаниями.

Лена повернулась к Анне, глаза у неё горели:

— Это же зацепка! Пойдём к сторожу? Прямо сейчас?

Анна хотела сказать «нет», хотела вернуться к привычному ритму, где нет ни тайн, ни ночных грузовиков, ни женщин в тёмных пальто. Но вместо этого она посмотрела на фотографию, потом на фонтан, потом на пустое место, где когда-то была галерея — и поняла, что теперь это пустое место не даёт ей покоя сильнее, чем любое другое.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Только… давай без спешки. И сначала просто спросим. Как будто нам просто интересно.

Административный корпус был старым, кирпичным, с облупившейся краской и табличкой «Посторонним вход воспрещён», которая, казалось, висела здесь скорее для порядка, чем для запрета. Сторож, крепкий мужчина лет шестидесяти с лицом, привыкшим к ветру и вопросам, выслушал их спокойно, будто каждый день к нему приходили с такими историями.

— Галерея? Да, была. Закрыли её быстро. Документы все в архив увезли. А что ищете-то?

Лена тут же выложила всю историю: про письмо, про фотографию, про пометку в папке. Сторож слушал, не перебивая, только иногда кивал, будто складывал кусочки в своей голове.

Когда Лена закончила, он вздохнул:

— Много чего тогда было… Нехорошее время. А документы… архив городской. Но есть одна штука, которую они не забрали.

Он встал, подошёл к шкафу, достал оттуда толстую тетрадь в потрёпанной обложке и протянул её Анне.

— Журнал посещений. Там всё записано: кто приходил, когда уходил. И подписи. Если ваша бабушка тут работала, может, найдёте её почерк.

Анна взяла тетрадь осторожно, будто она могла рассыпаться от прикосновения. На первой странице аккуратным, уверенным почерком было выведено: «Галерея Отражение». А ниже — строки с датами, именами, часами. И среди них, ближе к концу, она увидела то, от чего у неё перехватило дыхание: «В. Стрелкина» и дата, совпадающая с тем самым днём, когда галерею закрыли.

— Стрелкина, — прошептала Анна. — Это фамилия моей бабушки.

Лена схватила её за руку:

— Значит, она там работала! Значит, всё это правда!

Сторож посмотрел на Анну внимательно, будто только сейчас понял, насколько это для неё важно.

— Если что-то найдёте — не суйтесь одни в тёмные углы. Старые тайны иногда кусаются.

Анна закрыла тетрадь и прижала её к себе. Теперь она знала: галерея исчезла, но память о ней не пропала. Она жила в этих страницах, в рассказах старика, в тишине у фонтана — и в её собственной крови.

Глава 6. «Сторож и его память»

Сторож — его звали Василий Ильич — усадил Анну и Лену на старые табуреты у стола, где поверх стопки журналов лежала потрёпанная коробка с кнопками, будто кто-то когда-то собирался что-то чинить, да так и не начал. В комнате пахло древесной пылью, крепким чаем и чем-то ещё, почти неуловимым — так пахнет место, где годами оседают чужие истории.

— Вы про галерею спрашиваете, — повторил Василий Ильич, не торопясь, как человек, который знает: если спешить, важные слова теряются по дороге. — А я ведь помню тут каждую мелочь. Даже то, чего, может, и не было. Память такая штука: одни вещи стирает начисто, а другие, наоборот, шлифует, пока не заблестят.

Анна крепче сжала в руках тетрадь с журналом посещений. На странице всё ещё виднелась аккуратная запись: «В. Стрелкина».

— А девушка… та, что приходила каждый день, — тихо спросила Анна. — Вы её помните? Ту, что читала одну и ту же книгу?

Василий Ильич прищурился, будто пытался разглядеть не прошлое, а точный кадр из него.

— Помню. Тоненькая такая, волосы тёмные, собраны в небрежный пучок, будто она их не укладывала, а просто махнула рукой: «Пусть будет так». И всегда в одном и том же пальто — сером, с пуговицей, которая всё время болталась, но она её так и не пришила. Будто эта болтающаяся пуговица была ей даже нужна.

Лена подалась вперёд, едва не свалив стопку журналов:

— И она читала одну книгу? Какую?

— Да, одну. Каждый день приходила, садилась у окна, где свет падал ровно, и читала. Не бегло, не как будто надо успеть, а медленно, будто каждое слово пробовала на вкус. А потом записывала что-то в блокнот. Я ещё думал: «Ну вот, человек не просто читает, а живёт с этой книгой».

Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было слишком похоже на то, как она сама когда-то изучала редкие каталоги — не ради лекции, а ради удовольствия от самого процесса.

— А книгу вы помните? Как она называлась?

Василий Ильич почесал подбородок, задумался, и вдруг щёлкнул пальцами:

— «Символика света в русском модерне». Точно. Я ещё тогда удивился: не то чтобы популярная книжка. Не из тех, что на витрине ставят. А она её будто наизусть хотела выучить.

У Анны внутри всё замерло. Та самая книга, что была на фотографии.

— Она… никому её не давала? Не оставляла где-нибудь?

— Нет. Всегда держала при себе. Даже когда выходила на пять минут к фонтану — брала с собой, как будто боялась, что книга без неё заскучает. А однажды… да, однажды она пришла, а книга была не в сумке, а прямо в руках, и пальцы у неё дрожали. И она сказала мне: «Если я не вернусь, пусть эта книга попадёт к тому, кто её поймёт».

Лена ахнула:

— То есть она знала, что что-то случится?

— Не знаю, — спокойно ответил Василий Ильич. — Может, чувствовала. А может, просто была из тех людей, что всегда готовятся к худшему, чтобы потом радоваться лучшему. Но в тот день она выглядела… как человек, который прощается.

Анна открыла тетрадь на нужной странице и показала запись:

— Вот. «В. Стрелкина». Это моя бабушка. Она тут работала.

Василий Ильич наклонился, присмотрелся, и его лицо вдруг стало мягче, будто он увидел что-то давно забытое и оттого особенно дорогое.

— Валентина Стрелкина… Да, конечно. Хорошая была женщина. Спокойная, но если надо — могла и голос повысить так, что даже грузчики, что картины таскали, сразу становились тише воды. Она эту девушку и опекала. Всё время говорила: «У неё голова светлая, только сердце слишком открытое».

Лена быстро записывала в блокнот, щёлкая ручкой, как будто пыталась поймать ускользающие слова.

— Значит, они были знакомы. Бабушка и та девушка…

— Ещё как. Почти как мать и дочь, хоть и не по крови. Валентина её и к чаю звала, и пальто чинила — ту самую пуговицу пришила, а девушка всё равно её потом оторвала. Сказала: «Она мне как напоминание». О чём — не сказала.

Анна закрыла тетрадь и на секунду прикрыла глаза. Теперь картинка складывалась не из фактов, а из мелочей: болтающаяся пуговица, чашка чая, тихий голос бабушки, который она почти забыла, но который вдруг снова зазвучал в этих воспоминаниях.

— А куда она делась? — спросила Анна, почти шёпотом. — Девушка. В тот день, когда галерею закрыли.

Василий Ильич помолчал, постучал пальцами по столу — ритм, будто отбивал такт старой, грустной мелодии.

— Никто не знает. Пришла утром, посидела у окна, почитала. Потом вышла к фонтану, постояла там, как будто слушала воду. А когда вернулась — в дверях уже стояли люди в строгих костюмах. Не полицейские, нет. Какие-то… деловые. И сказали, что галерею закрывают. Девушка хотела что-то сказать, но Валентина её удержала: «Не сейчас. Не здесь». А ночью… ночью всё вывезли. И девушка исчезла.

Он посмотрел на Анну внимательно, чуть наклонив голову:

— Ты на неё похожа. На ту девушку. Не лицом, нет. А вот этим… умением замирать, когда мир вдруг становится слишком громким. И смотреть, будто ищешь в нём что-то важное.

Анна не знала, что ответить. Слова застряли где-то в горле, а вместо них пришло другое чувство — не страх, а странное, горькое узнавание: будто она наконец-то нашла чью-то тень и поняла, что эта тень — часть её самой.

В этот момент в кармане у Лены запищал телефон. Она посмотрела на экран, потом на Анну, потом снова на экран и тихо сказала:

— Игорь Петрович пишет. Говорит, что нашёл кое-что в старых полицейских отчётах. Про ту ночь. Про грузовик. И про женщину в тёмном пальто, которая стояла у фонтана и смотрела, как грузят картины.

Анна встала, машинально сунула тетрадь в сумку. Пальцы чуть дрожали, но голос прозвучал ровно:

— Спасибо вам, Василий Ильич. За память. Она… она сейчас важнее любых документов.

Сторож кивнул:

— На здоровье. Только помни: старые истории любят, когда к ним относятся бережно. Они как старые книги — если листать слишком быстро, страницы рвутся.

Они вышли из административного корпуса, и парк снова встретил их своей мягкой, обволакивающей тишиной. Лена болтала без умолку, пересказывая всё, что запомнила, а Анна шла рядом, почти не слушая. Она думала о девушке с болтающейся пуговицей и о бабушке, которая умела и пришить её, и понять, почему её снова отрывают.

Когда они подошли к автобусной остановке, Лена вдруг остановилась и посмотрела на Анну:

— Знаете, я раньше думала, что расследование — это про улики и документы. А теперь понимаю: это ещё и про людей. Про то, как они помнят друг друга.

Анна улыбнулась — впервые за день не натянуто, а искренне:

— Именно так. Иногда самая важная улика — это чья-то память.

Глава 7. «Лена и архивы»

Лена обожала архивы. Для неё пыльные полки и запах старой бумаги были как для других — свежий морской воздух или аромат свежей выпечки. Она могла часами сидеть в полутёмном зале, где свет падал только из узких окон, и перебирать папки, будто искала не документы, а потерянные письма от старых друзей.

Анна пришла к ней в университетскую библиотеку ближе к вечеру, когда коридоры уже опустели, а в читальном зале остались только самые упрямые студенты и одна аспирантка, которая явно чувствовала себя здесь как дома.

— Анна Сергеевна! — воскликнула Лена, едва завидев её в дверях. Она сидела на полу среди раскрытых коробок, а вокруг неё веером лежали пожелтевшие газеты, словно лепестки огромного бумажного цветка. — Я нашла! Ну, почти. Тут столько всего, что голова кругом, но одно точно: книга была не просто книгой.

Она вытащила из стопки потрёпанный номер городской газеты десятилетней давности. На третьей полосе — крошечная заметка, почти спрятанная между рекламой курсов английского и объявлениями о пропавших кошках:

«Коллекционер Г. Р. Мельников, известный собиратель редких изданий и предметов искусства, пропал при невыясненных обстоятельствах. В его коллекции числилась редкая книга Символика света в русском модерне, оценённая экспертами в значительную сумму. Полиция ведёт проверку».

Анна присела рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Мельников… Я слышала это имя. Бабушка как-то обронила: «Мельников всё под себя подгребает, но у него доброе сердце».

— Вот именно! — Лена ткнула пальцем в заметку, будто боялась, что она исчезнет, если перестать на неё смотреть. — Он пропал как раз в тот год, когда закрыли галерею. И коллекция исчезла. А книга… она была одной из самых ценных. Но самое интересное не это.

Лена достала ещё одну вырезку — из специализированного издания для библиофилов. Там была короткая рецензия на ту самую книгу, а внизу — примечание: «Экземпляр из коллекции Г. Р. Мельникова, ранее принадлежавший семье Стрелкиных».

У Анны перехватило дыхание.

— Семье Стрелкиных… То есть эта книга когда-то была нашей?

— Получается, да. И Мельников её приобрёл. Или… забрал. Тут не очень понятно. Но есть ещё кое-что.

Лена открыла толстую папку с материалами по истории городских коллекций и показала Анне фотографию: Мельников стоял у фонтана, держа в руках ту самую книгу. На обороте чьей-то твёрдой рукой было написано: «Галерея Отражение, день перед закрытием».

— Смотрите, — шептала Лена, будто боялась спугнуть находку, — он был там. Прямо у фонтана. В тот самый день. И книга у него. А девушка, которая её читала… она ведь тоже была там. Получается, они как-то связаны.

Анна провела пальцем по краю фотографии. На ней Мельников выглядел не как злодей из детектива, а как человек, который слишком много знает и от этого устал. В его взгляде была не жадность, а тревога — будто он понимал, что стоит на пороге чего-то необратимого.

— А что с ним стало потом? — тихо спросила Анна.

Лена пожала плечами, и в этом жесте было столько беспомощности, что Анне вдруг захотелось её успокоить.

— Никто не знает. Его имя мелькает ещё в паре отчётов, а потом — тишина. Как будто его вычеркнули из истории.

В этот момент дверь скрипнула, и в зал заглянул Игорь Петрович. Он выглядел так, будто только что вышел из другого времени: в старом пальто, с термосом в руке и с выражением лица человека, который привык видеть суть вещей.

— Ну что, сыщицы, — спокойно сказал он, ставя термос на стол, — нашли что-то, от чего волосы встают дыбом?

Лена тут же выложила перед ним все вырезки, фотографии и заметки, тараторя так быстро, что слова сливались в один взволнованный поток. Игорь Петрович слушал, не перебивая, только кивал и время от времени брал в руки какой-нибудь документ, чтобы рассмотреть поближе.

Когда Лена выдохлась, он аккуратно разложил все материалы в определённом порядке — не по датам, а по смыслу, как раскладывают карты, чтобы увидеть узор судьбы.

— Так, — пробормотал он. — Значит, книга была семейной, потом попала к Мельникову. Девушка её читала каждый день, будто пыталась выудить из неё какую-то тайну. А Мельников пропал в тот же год, когда галерею закрыли. И никто не знает, куда делась коллекция.

Он посмотрел на Анну:

— Твоя бабушка работала в галерее. Девушка, которую все ищут, была ей почти как дочь. И эта книга связывает их всех.

Анна кивнула, чувствуя, как кусочки мозаики наконец-то начинают складываться в единую картину.

— Значит, всё это не случайность. Кто-то хочет, чтобы я узнала правду о книге. О бабушке. О Мельникове.

Игорь Петрович взял термос, налил чай в три пластиковые чашки и протянул их Анне и Лене.

— Тогда будем действовать не спеша. Сначала проверим, что ещё есть по Мельникову. Может, найдём его помощника, куратора, кого-то, кто помнит, как он собирал коллекцию. А ещё… надо посмотреть, нет ли в семейных бумагах чего-то про эту книгу. Может, твоя бабушка оставила зацепку.

Лена уже тянулась к следующей коробке:

— Я могу проверить городские аукционы того года. Вдруг коллекция всплывала где-то неофициально.

Анна улыбнулась, глядя на эту суету. В ней было столько энергии, столько желания разобраться, что даже самая запутанная тайна казалась не такой уж непобедимой.

— Хорошо, — сказала она, чувствуя, как в груди разгорается не страх, а решимость. — Давайте искать. Только… давайте без риска. Никаких ночных вылазок и сомнительных встреч.

Игорь Петрович хмыкнул:

— Никаких вылазок. Зато с чаем и планом. Это тоже оружие, знаешь ли.

Глава 8. «Фото, которое не даёт уснуть»

Ночь в квартире была не тихой — она была внимательной. Каждая тень будто прислушивалась, каждый скрип старого дома звучал как намёк. Анна сидела на диване, поджав ноги, а перед ней на журнальном столике лежало то самое фото: девушка у фонтана, книга в руках, взгляд чуть в сторону — будто она заметила что-то за кадром, то, чего не видел фотограф.

Профессор устроился рядом, но не прижимался, не мурлыкал — он словно понимал: сейчас не до уюта. Он сидел, прямой и собранный, как часовой, и время от времени косил глазом на снимок, будто пытался разгадать его по-кошачьи: через форму, запах, движение.

Анна снова и снова водила пальцем по краю фотографии, стараясь не касаться изображения — как будто боялась спугнуть момент, запечатлённый на плёнке. Она уже изучила каждую деталь: складки платья, блик на обложке книги, даже крошечную трещинку в плитке у фонтана. Но ответа всё не было.

Она достала из сумки тетрадь, которую дал Василий Ильич, и открыла на странице с записью «В. Стрелкина». Рядом, чуть ниже, стояла ещё одна фамилия — неразборчивая, с размашистой буквой «М» в начале. Анна поднесла страницу ближе к лампе, прищурилась. «Мельников»? Или просто похожий росчерк? Она не могла сказать наверняка.

Телефон на столе тихо звякнул. Сообщение от Лены:

«Я ещё копаюсь в архивах. Нашла упоминание о каком-то закрытом аукционе того года — но без имён. Если найду больше, сразу напишу. Спите хоть немного, ладно?»

Анна напечатала:

«Не могу. Это фото… будто шепчет. Но я не слышу слов».

Ответ пришёл почти сразу:

«Тогда просто смотрите. Иногда глаз цепляется за мелочь, когда мозг уже устал. И не сидите в темноте. Свет — это тоже защита».

Анна улыбнулась уголком рта и включила настольную лампу. Тёплый свет лёг на стол, на тетрадь, на фото — и вдруг одна деталь выскользнула из общего фона, как иголка из стопки бумаги.

На снимке, в отражении воды у фонтана, едва угадывалась ещё одна фигура. Не девушка, не случайный прохожий — кто-то стоял чуть позади, в тени липы. Фигура была размытой, почти призрачной, но если присмотреться, можно было различить очертания пальто и, кажется, руку, прижатую к груди.

Анна наклонилась так близко, что почти коснулась стекла носом. — Вот ты где… — прошептала она.

Она схватила лупу, которую Игорь Петрович дал ей «на всякий случай», и снова уставилась на отражение. Теперь стало видно чуть больше: воротник, край рукава… и что-то блестящее на запястье. Часы? Браслет? Или просто блик?

Профессор тихо фыркнул, будто хотел сказать: «Ты опять видишь то, чего нет».

— Нет, — возразила Анна, не отрывая взгляда от снимка. — Оно есть. Просто прячется.

Она потянулась за блокнотом и начала зарисовывать то, что видела: контур фигуры, положение руки, угол, под которым падал свет. Потом достала старую линейку, измерила пропорции и вдруг поняла: отражение не совпадало с перспективой. Как будто его добавили позже — или как будто сама реальность на этом снимке чуть-чуть сдвинулась.

В этот момент за окном прошуршал ветер, качнув ветку, и тень на стене дрогнула, словно подмигнула. Анна вздрогнула, но не испугалась. Наоборот, в груди шевельнулось странное чувство — не страх, а азарт, как у археолога, который только что нашёл первый осколок.

— Ладно, — сказала она вслух, будто проверяя, звучит ли голос твёрдо. — Допустим, там кто-то есть. Допустим, это не случайность. Тогда вопрос не «кто», а «зачем». Зачем прятать кого-то в отражении? Чтобы мы не заметили? Или чтобы мы искали?

Профессор зевнул, потянулся и наконец-то улёгся, положив голову ей на колено. Тепло его тела было таким обычным, таким земным, что оно будто ставило барьер между Анной и той зыбкой тайной, которая пряталась в отражении.

Анна закрыла блокнот, но не убрала его далеко. Она знала: спать сегодня не получится. Но и сидеть без дела — тоже. Она достала ещё одну вещь — ксерокопию заметки про Мельникова, которую Лена дала ей днём. Сравнила дату на ней с датой в тетради. Они совпадали. День закрытия галереи. День исчезновения девушки. День, когда Мельников будто стёрся из города.

— Всё связано, — прошептала Анна. — Книга, галерея, девушка, Мельников… и кто-то ещё, кто прячется в отражении.

За окном небо уже начинало сереть — рассвет подкрадывался незаметно, как тихий свидетель. Анна встала, потянулась и подошла к окну. Город просыпался: загорались фонари, проезжал первый автобус, дворник начинал свой утренний обход. Всё было как всегда. Но теперь Анна знала: в этом «как всегда» прячется другая история. Та, которую нужно разглядеть.

Профессор подошёл, потерся о её ногу и посмотрел вверх, будто говорил: «Хватит пялиться на старое фото. Пойдём заварим чай. Чай тоже помогает думать».

Анна улыбнулась, наклонилась и погладила его между ушей. — Ты прав. Сначала чай. А потом я ещё раз посмотрю на это фото. Может, при дневном свете оно расскажет чуть больше.

Глава 9. «Неудобный вопрос»

Утро выдалось на удивление будничным. Автобус 17 ехал по привычному маршруту, дворники сметали с тротуаров остатки ночи, а город потихоньку сбрасывал с себя сонную вуаль. Анна держала в руках бумажный стаканчик с кофе — не своим любимым, а тем, что попался первым, потому что она слишком торопилась. В голове всё ещё крутились обрывки вчерашнего вечера: фото, отражение, неясная фигура у фонтана… и это чувство, будто она стоит на пороге чего-то, что давно ждало её.

Лена ждала её у входа в библиотеку — подпрыгивала на месте, как будто внутри у неё был моторчик, и сжимала в руках тонкую папку.

— Анна Сергеевна! Я ещё кое-что нашла! Не знаю, важно ли это, но… оно прямо бросается в глаза!

Анна улыбнулась, хотя улыбка вышла немного натянутой:

— Тогда давай внутрь. Тут на улице все прохожие начинают коситься, когда ты так говоришь.

В читальном зале пахло пылью, клеем и старыми чернилами — запах, который у Анны теперь ассоциировался не с тишиной, а с разгадками. Лена усадила её за стол, тут же расставила перед ней три распечатки и ткнула пальцем в одну из них.

— Смотрите. Это список участников того самого закрытого аукциона. Он был неофициальным, почти подпольным, поэтому список короткий. И там есть имя: Г. Р. Мельников. А рядом — ещё одно, почти зачёркнутое, но я увеличила скан, и оно читается: В. Стрелкина.

У Анны внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком резко.

— Бабушка… участвовала в аукционе? Но она же работала в галерее. Она не покупала картины, она их берегла.

— Вот именно, — быстро заговорила Лена, будто боялась, что Анна сейчас скажет «это ошибка» и всё закончится. — Поэтому я и думаю, что это не про покупку. Может, она пыталась что-то выкупить? Или наоборот — продать? Или… может, её заставили поставить подпись?

Анна провела пальцем по строке, где стояло бабушкино имя. Буквы были выведены твёрдо, без дрожи — так писала Валентина Стрелкина: чётко, уверенно, будто знала, что каждое слово может стать уликой.

— А ещё вот это, — Лена вытащила из папки ещё одну распечатку — копию газетной заметки, где упоминался помощник Мельникова. — Его звали Аркадий. И он пропал через неделю после закрытия галереи. Совсем. Ни адреса, ни следов. Как будто его тоже убрали из истории.

Анна молча смотрела на строчки, и слова будто расползались перед глазами. Всё это было слишком близко к её семье, слишком переплетено с тем, что бабушка никогда не рассказывала.

Лена помолчала секунду, потом глубоко вздохнула и выпалила, глядя не в бумаги, а прямо Анне в глаза:

— Простите, что спрашиваю… Но у вас точно не было родственников в этой истории? Ну, кроме бабушки. Может, кто-то из дяди, тёти, двоюродных… Или мама что-то знала? Просто… когда столько совпадений, это уже не совпадения. Это как будто кто-то специально вплетает вашу семью в эту историю.

Вопрос ударил точно в самое уязвимое место. Анна даже не сразу нашлась, что ответить. Она привыкла, что её семья — это тихий уголок, где не бывает громких тайн. Обычная жизнь, обычные люди, никаких пропавших коллекционеров и подпольных аукционов.

Но теперь она вдруг вспомнила, как мама, когда речь заходила о бабушке, всегда чуть хмурилась и говорила: «Это не для рассказов. Это для памяти». И как в детстве Анна находила в шкафу старые конверты с адресами, которые мама тут же убирала подальше.

— Я не знаю, — тихо сказала она, и голос прозвучал непривычно хрипло. — Правда не знаю. Мама никогда не говорила про галерею. Про бабушку — говорила, про её доброту, про то, как она умела слушать. Но про это… про аукционы, про Мельникова — ни слова. Как будто эту часть просто вырезали.

Лена тут же замахала руками:

— Ой, простите! Я не хотела… Я просто подумала, что если есть ещё кто-то, кто помнит, то можно спросить. Или найти письма, дневники… Простите, я слишком быстро бегу вперёд.

— Нет, — покачала головой Анна. — Ты не виновата. Просто… этот вопрос должен был прозвучать. И лучше от тебя, чем от кого-то другого.

Она снова посмотрела на список, на имя бабушки, на зачёркнутую строчку. И вдруг поняла: она больше не может делать вид, что это просто история про чужую галерею и чужую тайну. Это история про её семью. Про то, что кто-то очень старательно прятал.

Телефон в сумке завибрировал. На экране высветилось: «Игорь Петрович».

— Привет, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У нас тут… новые находки. И один очень неудобный вопрос.

— Понимаю, — спокойно ответил Игорь Петрович, будто заранее знал, что этот момент наступит. — И ты, наверное, не знаешь, что на него ответить. Так бывает. Иногда правда прячется не в документах, а в том, что люди не договаривают.

— Да, — прошептала Анна. — Именно так.

— Тогда слушай план. Сначала ты идёшь домой и смотришь, нет ли у тебя дома чего-то, что мама могла убрать подальше. Старые конверты, письма, открытки — всё, что кажется «ненужным». А Лена пусть ищет дальше про Аркадия, помощника Мельникова. А я… я попробую поговорить с одним старым архивариусом. Он терпеть не может Мельниковых, потому что считает, что они «всё перевернули вверх дном». Может, расскажет что-то, чего нет в бумагах.

Анна выдохнула. Впервые за последние дни ей показалось, что под ногами снова появилась твёрдая почва. Не потому, что всё стало понятно, а потому, что теперь у них был план. И они не одни.

— Хорошо, — сказала она твёрже. — Я посмотрю дома. И… спасибо. За то, что не говорите «это ерунда, забудь».

Игорь Петрович хмыкнул:

— Ерунда не заставляет людей исчезать. А это… заставляет. Значит, копать надо. Только аккуратно.

Когда она положила телефон, Лена смотрела на неё с виноватым видом.

— Если хотите, я могу пока заняться только Аркадием. Без лишних вопросов.

Анна покачала головой и наконец-то улыбнулась — по-настоящему, без натяжки:

— Нет. Вопросы нужны. Даже неудобные. Просто иногда на них нет готовых ответов. Но мы их найдём.

Профессор, будь он тут, наверняка бы одобрительно муркнул. Анна мысленно представила его взгляд: «Ну вот. Теперь ты не бежишь от тайны. Ты идёшь к ней. Это правильно».

Глава 10. «Бабушка, о которой не говорили»

Анна стояла посреди гостиной, будто впервые видела эту комнату. Старый сервант с мутным стеклом, на полке — фарфоровая балерина, которую никто не трогал лет двадцать; над диваном — выцветшая репродукция Айвазовского; в углу — тот самый шкаф, который мама всегда запирала на крошечный латунный ключик, а теперь, кажется, просто перестала замечать, потому что он стал частью фона.

Профессор тёрся о её ногу, будто напоминал: «Не стой столбом. Или действуй, или заваривай чай. Третьего не дано».

Анна вздохнула, достала из кармана связку старых ключей — тех, что годами лежали в ящике с нитками и пуговицами, будто ждали своего часа, — и нашла нужный. Замок щёлкнул с такой готовностью, словно сам хотел открыться.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и чем-то ещё, почти неуловимым — тем самым запахом, который Анна помнила с детства: бабушкиным запахом. На верхней полке лежала стопка альбомов, перетянутых бечёвкой; ниже — коробки с письмами, конверты с адресами, написанными бабушкиным почерком, и маленькая шкатулка, обтянутая потемневшим бархатом.

Анна села прямо на пол, прислонившись спиной к шкафу, и начала перебирать вещи. Не спеша, как учил Игорь Петрович: «Сначала смотри, потом трогай. А если что-то дрожит внутри — остановись и подумай, почему».

И вдруг в голове сами собой всплыли редкие фразы бабушки — те, что Анна раньше слышала, но не слушала. Теперь они звучали не как обычные присказки, а как подсказки, спрятанные в обыденности.

«Не верь тому, что лежит на виду, — говорила бабушка, когда Анна в детстве тянулась к яркой коробочке на верхней полке. — Самое важное всегда прячут в самом скучном месте».

Тогда это казалось просто предостережением от сладостей. Теперь Анна посмотрела на стопку альбомов — самые скучные, самые тяжёлые, самые «никому не нужные». Она развязала бечёвку.

На первой странице одного из альбомов была приклеена фотография: бабушка у дверей галереи, в том самом сером пальто, с улыбкой, в которой было больше решимости, чем радости. А на обороте — короткая надпись карандашом: «Пусть помнит. Пусть не повторяет».

Ниже, между страницами, лежал сложенный вчетверо лист — не письмо, а скорее заметка, будто бабушка записывала мысли на ходу:

«Мельников хочет книгу не ради красоты. Он ищет в ней ключ. Но ключ не открывает двери — он запирает их. И если он найдёт то, что ищет, город перестанет быть нашим».

Анна провела пальцем по строчкам. Почерк был торопливым, но твёрдым — таким, каким бабушка писала, когда знала: времени мало.

Ещё одна фраза бабушки всплыла в памяти, будто она стояла прямо за плечом: «Иногда молчание — это не про то, что нечего сказать. Это про то, что слова могут навредить».

Теперь Анна поняла, почему мама никогда не говорила про галерею. Не потому, что забыла. А потому, что берегла.

В этот момент Профессор запрыгнул на шкаф, неловко махнул хвостом и смахнул с полки маленькую жестяную коробочку, которую Анна раньше не замечала. Она упала на пол с глухим стуком и раскрылась. Внутри лежали билеты в театр, старый проездной и… ещё одна фотография. На ней была та самая девушка — та, что читала книгу у окна. Только здесь она улыбалась, а рядом стояла бабушка, обнимая её за плечи. На обороте было выведено: «Лида. Не забывай».

— Лида… — прошептала Анна.

Она вдруг поняла: это имя никогда не звучало в их доме. Ни разу. Как будто его стёрли из семейной истории.

Телефон тихо звякнул. Сообщение от Лены:

«Нашла упоминание про Аркадия! Он вёл дневник, и в нём есть фраза: В. С. знает больше, чем говорит. Но она не предаст. В. С. — это ваша бабушка, да?»

Анна медленно кивнула, хотя Лена её не видела. Да. Бабушка знала. И не предала. И, возможно, именно поэтому всё это до сих пор оставалось тайной.

Ещё одно сообщение:

«Игорь Петрович говорит, что архивариус готов встретиться. Но только сегодня. Говорит, что завтра уезжает, и старые истории не любят ждать».

Анна закрыла альбом, аккуратно сложила все бумаги и убрала их в шкатулку. Потом посидела ещё минуту, прислушиваясь к тишине, которая теперь была не пустой, а наполненной чужими голосами: бабушкиным, Лиды, даже строгим голосом Мельникова, который она никогда не слышала, но почему-то могла себе представить.

Профессор запрыгнул ей на колени, уткнулся носом в ладонь и тихо мурлыкнул — не громко, не напористо, а так, будто хотел сказать: «Ты не одна. Даже если кажется, что весь мир молчит, я тут. И я слышу».

Анна улыбнулась, впервые за долгое время не от вежливости, а от того, что внутри что-то встало на место.

— Ладно, — сказала она вслух, поднимаясь. — Мы идём. Сначала к архивариусу. Потом разберёмся с остальным.

Она взяла шкатулку, положила её в сумку, рядом — альбом и записку. И уже у двери обернулась, чтобы ещё раз взглянуть на комнату, которая столько лет хранила эту тишину.

— Прости, что так долго не слушала, — прошептала она, будто обращаясь ко всем тем, кто когда-то жил в этих стенах и знал больше, чем говорил.

Глава 11. «Шкаф с папками»

Анна вернулась домой позже, чем планировала: встреча с архивариусом затянулась, а его рассказы цеплялись друг за друга, как старые нитки в клубке — один обрывок тянул за собой другой, и расплетать их хотелось до самого конца. Игорь Петрович стоял у подъезда, будто знал, что ей сейчас не хочется оставаться наедине с мыслями.

— Ты не одна, — коротко сказал он, когда она подошла. — И не обязана всё понять прямо сейчас.

Анна только кивнула. Слова не находились, а тишина рядом с Игорем Петровичем была правильной — не давящей, а такой, в которой можно перевести дух.

Дома пахло привычным: старым деревом, чаем и чуть-чуть — Профессором. Он встретил её у двери, сделал круг, будто проверял, не принесла ли она с собой тревог, и, видимо, решив, что тревоги уже и так тут, запрыгнул на стул и уставился на Анну с видом «ну, выкладывай».

Анна сняла куртку, поставила сумку на стол и вдруг заметила то, чего раньше не замечала: в углу, за дверью, стояла картонная коробка, перетянутая бечёвкой. На боку кто-то вывел простым карандашом: «Папки. Не выбрасывать».

Она замерла. Эта коробка не была частью привычного интерьера. Она не пряталась в шкафу, не стояла на полке — она будто специально ждала, пока её заметят.

Игорь Петрович проследил за её взглядом:

— Это с переезда, что ли?

Анна покачала головой:

— Нет. Мама говорила, что всё из бабушкиного кабинета давно разобрали. А эта… она как будто появилась сама.

— Или кто-то её переставил, — спокойно заметил Игорь Петрович. — Чтобы ты её увидела.

Анна присела на корточки, потрогала бечёвку. Пальцы чуть дрожали, но не от страха — от ощущения, что сейчас откроется дверь, за которой столько лет кто-то бережно держал тишину.

Профессор спрыгнул со стула, подошёл, понюхал коробку, фыркнул и отошёл, будто вынес вердикт: «Не еда. Но важно».

Анна развязала узел. Бечёвка поддалась легко, будто её и не завязывали крепко — скорее обозначили, что это не мусор, а что-то, требующее уважения.

Внутри лежали папки с выцветшими корешками, каждая подписана бабушкиной рукой: «Переписка», «Планы выставок», «Сметы», «Разное». Но одна папка лежала сверху, чуть отдельно, и на ней не было подписи. Анна достала её первой.

В папке оказались вырезки из газет — не про галерею, а про городские легенды: про «линии силы», которые будто бы пересекаются в центре города; про старые колодцы, которые «забирают эхо»; про фонтан у парка, который, по словам одного краеведа, «стоит ровно там, где город дышит глубже всего».

Ниже лежало письмо, сложенное вчетверо, с адресом, написанным незнакомым почерком. Анна развернула его и прочитала:

«Валентина, я знаю, что ты не хочешь в это верить. Но он ищет не книгу — он ищет место. И если он его найдёт, то сможет заставить город замолчать. Не отдавай ему ключи. Даже если он будет говорить, что спасает всех. Никто не спасает всех ценой тишины».

Подпись была неразборчивой, только инициалы: «А. К.».

Анна подняла глаза на Игоря Петровича. Тот стоял, не подходя близко, будто понимал: некоторые вещи нужно осознать в одиночку.

— Это не просто история про пропавшую книгу, — тихо сказала Анна. — Это про что-то большее. Про город. Про… силу.

Игорь Петрович кивнул:

— Похоже на то. И твоя бабушка это понимала. Поэтому и прятала. Или… оставляла. Для того, кто сможет прочитать между строк.

Анна достала из папки ещё один лист — чертёж, набросанный от руки. На нём был изображён парк, фонтан, галерея и несколько линий, пересекающихся в одной точке. В центре пересечения бабушка написала: «Здесь нельзя открывать».

И тут же, на полях, приписала: «Если ты это читаешь — значит, время пришло. Но помни: не все двери нужно открывать, чтобы их защитить».

У Анны внутри всё сжалось. Эти слова были не про расследование. Они были про неё. Про то, что кто-то заранее знал: однажды кто-то из семьи вернётся к этой тайне.

В этот момент телефон в сумке тихо звякнул. Сообщение от Лены:

«Я нашла дневник Аркадия! Там есть схема — почти такая же, как у вас в заметках. И фраза: В. С. не дала ему точку. Но он всё равно ищет. В. С. — это ваша бабушка. Она что-то заблокировала. Или спрятала. Или…»

Анна не дочитала. Она посмотрела на чертёж, на бабушкины слова, на коробку, которая будто сама пришла к ней в руки.

— Она защищала, — прошептала Анна. — Не прятала, чтобы забыть. А защищала, чтобы не нашли те, кто может навредить.

Игорь Петрович подошёл, осторожно взял чертёж и посмотрел на него так, будто видел не линии, а целые истории.

— Знаешь, что самое важное в защите? — тихо спросил он. — Не сила. А умение вовремя сказать «нет». Твоя бабушка это умела.

Анна закрыла папку, но не убрала её далеко. Вместо этого она достала блокнот и начала записывать: сначала фразы из письма, потом бабушкины пометки, потом схему. Она не пыталась всё понять сразу. Она просто собирала осколки, чтобы потом сложить из них картину.

Профессор запрыгнул ей на колени, положил голову на раскрытую страницу и уставился на чертёж так, будто тоже пытался его разгадать.

— Спасибо, — тихо сказала Анна, гладя его между ушей. — И тебе, и Игорю Петровичу, и даже этой коробке, которая решила появиться именно сегодня.

Игорь Петрович хмыкнул:

— Не благодари коробку. Лучше поблагодари себя. За то, что не прошла мимо.

Глава 12. «Игорь Петрович не одобряет спешку»

Анна металась по кухне, как будто пыталась убежать от собственных мыслей. Она то хваталась за блокнот, то снова тянулась к папке с чертежом, то подходила к окну, будто надеялась увидеть там подсказку — хоть какой-нибудь знак, что она всё делает правильно.

— Нельзя так, — спокойно сказал Игорь Петрович, стоя у плиты и водружая чайник на конфорку так, словно это был самый важный ритуал в мире. — Когда голова крутится быстрее, чем земля, лучше вообще ничего не делать. Или делать самое простое. Заварить чай. Поставить чашку. Посидеть.

Анна остановилась, посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри всё натянулось до предела — и тут же чуть ослабло, потому что рядом был человек, который не торопил.

— Но там же всё связано! — выпалила она. — Письмо, чертёж, дневник Аркадия… И эта фраза: «Он ищет место». Если Мельников до сих пор ищет, если он всё ещё где-то там…

— Вот именно, — перебил Игорь Петрович, не повышая голоса, но так, что спорить не хотелось. — Если он всё ещё ищет, значит, у него не получилось тогда. А если не получилось тогда, значит, твоя бабушка что-то сделала так, что до сих пор держит эту дверь закрытой. И наша задача сейчас — не ворваться туда сломя голову, а понять, как она её держала.

Он снял чайник, когда тот только-только начал шептать, не дожидаясь громкого свиста. Потом достал три чашки — свою старую, с отбитым краем, Аннину, с облупившейся позолотой, и ещё одну, «для Лены, если примчится».

— Факты надо собирать, как грибы, — сказал он, разливая чай. — Не хватать всё подряд, а смотреть: крепкий ли, не червивый ли, не ядовитый ли. А потом уже в корзину. А пока корзина пустая — лучше постоять, подышать.

Анна села, неохотно, будто боялась, что минута покоя станет минутой упущенной возможности. Профессор тут же воспользовался моментом: запрыгнул ей на колени, устроился, как мешок с мукой, и уставился на Игоря Петровича с видом «наконец-то нормальный человек. Сейчас будет чай, а не суета».

Игорь Петрович подвинул к ней чашку:

— Пей. Горячий. Пока не остыл. Чай не решает загадки, но он возвращает голос тем, кто от волнения его потерял.

Анна обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно ползёт по пальцам, запястьям, дальше, внутрь. Сделала глоток. И вдруг поняла, что впервые за день может вдохнуть спокойно.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я… я просто боюсь, что если мы будем сидеть, кто-то другой доберётся до этого места раньше.

— Бояться нормально, — кивнул Игорь Петрович. — Но страх не должен командовать. Пусть он сидит рядом, слушает, но не берёт в руки карту. Мы пойдём по фактам. Вот смотри.

Он достал из кармана сложенный листок — тот самый, что дал ему архивариус: короткий перечень событий того года, без эмоций, без легенд, просто даты и имена.

— Здесь, — ткнул он пальцем, — день, когда галерею опечатали. Здесь — когда пропал Аркадий. Здесь — когда Мельников в последний раз появлялся в официальных документах. Видишь? Между ними есть промежутки. В этих промежутках и прячется правда.

Анна наклонилась, вчитываясь в сухие строчки. И вдруг заметила то, чего не видела раньше: между датой закрытия галереи и исчезновением Аркадия было ровно три дня. Три дня, когда никто ничего не фиксировал.

— Три дня, — прошептала она. — Бабушка могла что-то сделать за эти три дня. Что-то, что… заблокировало его поиски.

Игорь Петрович одобрительно кивнул:

— Вот. Уже не паника. Уже мысль. Теперь запиши. Не всё сразу, а по строчкам: дата, событие, вопрос. Например: «Что происходило в эти три дня?» Или: «Кто мог ей помочь?»

Анна открыла блокнот и начала писать. Не спеша, как будто каждое слово нужно было не просто вывести, а примерить.

В этот момент в дверь позвонили. Профессор спрыгнул с её колен и пошёл к двери с видом «я проверю, но ответственности не несу». За дверью стояла Лена, раскрасневшаяся, будто бежала через полгорода, и сжимала в руках потрёпанную тетрадь.

— Я нашла дневник Аркадия! Ну, почти. Это копия, но… там есть запись за тот самый день!

Она влетела на кухню, тут же скинула куртку, схватила предложенную Игорем Петровичем чашку и сделала большой глоток, даже не поморщившись от жара.

— Тут написано: «Она не дала ему точку. Сказала, что город не игрушка. А он ответил: Город — это поле битвы, и я не собираюсь проигрывать». И дальше: «Я пытался её предупредить. Но она уже всё решила».

Анна посмотрела на Игоря Петровича. Тот спокойно кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Значит, она знала, что он не отступит. И всё равно не дала. Не из упрямства. А потому, что понимала цену.

Лена перевела дыхание и вдруг заметила, как тихо и спокойно всё вокруг:

— Ой… А у вас тут… не как у меня в голове. Тут… по-другому.

— Тут чай, — серьёзно сказал Игорь Петрович. — И план. И ещё одно правило: не бежать туда, где темно, пока не знаешь, где выключатель.

Он подвинул к ним лист с датами и открыл чистый лист:

— Теперь давайте по порядку. Лена, ты рассказываешь про запись. Анна, ты — про чертёж и письмо. Я буду записывать только факты: имена, даты, места. Никаких догадок. Догадки потом. Сначала каркас.

И они начали. Лена говорила быстро, но старалась не пропускать деталей. Анна рассказывала про коробку, про надпись на полях, про фразу «Здесь нельзя открывать». Игорь Петрович записывал коротко, рублеными фразами, иногда переспрашивал: «Точно в этот день?», «Ты уверена, что там было именно это слово?»

Профессор устроился у ног Игоря Петровича, будто понимал: если этот человек говорит «не спеши», значит, так и надо.

Когда они закончили, на листе было не так уж много строк. Но каждая из них лежала на своём месте, как кирпич в стене: крепко, надёжно, без пустот.

— Вот, — сказал Игорь Петрович, откладывая ручку. — Теперь у нас есть каркас. Теперь можно думать. Но не сегодня. Сегодня мы уже сделали достаточно.

Анна посмотрела на исписанные страницы, на чашки, на Лену, которая наконец-то перестала подпрыгивать на стуле, и улыбнулась:

— Знаете, странно… Я думала, что расследование — это когда ты летишь вперёд, не разбирая дороги. А оказалось, что самое сильное движение — это когда ты сидишь, пьёшь чай и раскладываешь слова по порядку.

Игорь Петрович хмыкнул:

— В этом и есть сила. Не в скорости. А в том, чтобы не потерять себя по дороге к правде.

Глава 13. «Ошибка в каталоге»

Лена сидела на полу в библиотеке, окружённая стопками каталогов, и выглядела так, будто пыталась удержать в голове сразу тысячу цифр. Перед ней лежал толстый том с потрёпанным корешком — реестр редких изданий, который архивариусы доставали только по большим праздникам и исключительно в перчатках.

— Анна Сергеевна, — прошептала она, когда Анна подошла ближе, будто боялась, что стены услышат и всё испортят, — я нашла. То есть… я нашла то, чего не может быть.

Анна присела рядом, стараясь не задеть ни одну из стопок.

— Что?

Лена ткнула пальцем в страницу, где аккуратным, почти каллиграфическим почерком были выведены строки, а рядом — штампы и подписи.

— Смотрите. Книга «Символика света в русском модерне». В каталоге городской библиотеки она числится как «передана в фонд на временное хранение» в тот самый день, когда галерею закрыли. А в частном реестре коллекции Мельникова она стоит как «в наличии» — и дата та же. Один и тот же день.

Анна наклонилась, вглядываясь в строчки.

— То есть книга одновременно была и в библиотеке, и у Мельникова?

— Именно! — Лена чуть не подпрыгнула, но вовремя вспомнила, что в читальном зале кричать нельзя, и вместо этого зашептала ещё быстрее: — Это невозможно. Даже если её везли, даже если оформляли документы, между пунктами должен быть хотя бы час разницы. А тут… ноль. Как будто кто-то специально подделал одну из записей. Или… или их сделали одновременно.

Анна провела пальцем по строке в библиотечном каталоге. Рядом стояла подпись: «Принял: В. Стрелкина».

— Бабушка… она подписала, что приняла книгу в библиотеку. Но если она была у Мельникова…

— Значит, либо она подписала пустую бумагу, либо знала, что это обман, и всё равно подписала, — тихо сказала Лена, будто сама боялась произнести эти слова слишком громко. — Либо… она пыталась спасти книгу. Оформить её как часть фонда, чтобы её нельзя было просто увезти.

В этот момент к ним подошёл Игорь Петрович — он появился так тихо, что Анна даже вздрогнула.

— Ну, что тут у вас: ещё одна загадка или уже разгадка?

Лена быстро всё объяснила, тыкая то в один каталог, то в другой. Игорь Петрович слушал, не перебивая, только хмурился всё сильнее.

— Двойная запись, — пробормотал он, когда Лена закончила. — Старый трюк. Делают две версии реальности: одну для бумаг, другую для дела. Чтобы, если кто-то начнёт копать, он видел не правду, а два отражения, которые не совпадают.

Он взял оба каталога, положил их рядом и начал сравнивать даты, подписи, даже оттиски штампов.

— Смотри сюда, — сказал он Анне, указывая на мелкий шрифт внизу библиотечной страницы. — «Временное хранение». Это значит, что книга не становилась частью фонда. Она просто числилась как будто здесь. На случай проверки.

Анна вдруг вспомнила бабушкину записку: «Ключ не открывает двери — он запирает их».

— Она не пыталась спрятать книгу, — тихо сказала Анна. — Она пыталась её… заблокировать. Сделать так, чтобы никто не мог сказать: «Она моя». Чтобы она висела между мирами.

Игорь Петрович кивнул:

— Умная тактика. Пока книга «нигде», её нельзя использовать. Нельзя активировать. Нельзя… применить.

Лена наклонила голову, будто пыталась примерить это слово к реальности:

— Применить? То есть… как инструмент?

— Да, — спокойно ответил Игорь Петрович, не сводя глаз с каталогов. — Если кто-то ищет не книгу, а силу, спрятанную в ней, ему нужна не обложка и не страницы. Ему нужно право владения. Официальная запись. Печать. Подпись. А если подписи противоречат друг другу, право не возникает. И сила остаётся запертой.

Анна посмотрела на библиотечный штамп, на бабушкину подпись, на дату. Всё это было сделано в тот самый день. В те самые три дня, о которых они говорили вчера.

— Значит, бабушка знала, как остановить его. И сделала это.

— И заплатила за это, — тихо добавил Игорь Петрович. — Потому что после этого галерея закрылась. А люди начали исчезать.

Лена вдруг схватилась за голову:

— Но если книга всё ещё «нигде»… значит, она где-то есть. Физически. Просто мы не знаем, где.

Она потянулась к ещё одной папке, которую держала отдельно, и вытащила оттуда список перемещений фондов за тот год.

— Вот! После закрытия галереи часть вещей передали в хранилище. Но в описи книги нет. Ни в одном списке. Как будто её специально вычеркнули.

Анна закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в её взгляде уже не было растерянности — только холодная ясность.

— Значит, мы ищем не просто книгу. Мы ищем место, где она перестала быть предметом и стала тайной.

Игорь Петрович аккуратно закрыл оба каталога и отодвинул их в сторону.

— Тогда не будем искать глазами. Будем искать по следам. Кто оформлял передачу в хранилище? Кто подписывал акты? Кто мог знать, что одну строчку нужно вычеркнуть?

Лена уже щёлкала ручкой, записывая имена:

— Я найду. Я всё найду.

— Только без ночных вылазок, — спокойно сказал Игорь Петрович. — Сначала документы. Потом выводы. И… чай. Обязательно чай.

Анна улыбнулась, впервые за долгое время не из вежливости, а потому что поняла: они не просто гонятся за тенью. Они читают язык, на котором бабушка оставила им сообщение. И этот язык состоял из дат, штампов, противоречий и подписей, которые говорили громче любых слов.

Глава 14. «Тень на фото»

Анна сидела за кухонным столом, а перед ней, как на алтаре, лежали снимки — те самые, что они с Леной вытащили из архивов, перефотографировали, отсканировали и снова распечатали, чтобы видеть каждую царапину, каждую зернистость плёнки. Рядом остывал чай в кружке, а Профессор, устроившись на подоконнике, смотрел на фото с таким видом, будто подозревал, что в них прячется мышь.

Она уже изучила главный кадр: Лида у фонтана, книга прижата к груди, взгляд чуть в сторону — будто её окликнули. Бабушка в дверях галереи, рука на косяке, будто она готова и впустить, и захлопнуть дверь, если понадобится. И ещё несколько случайных кадров: пустой парк, фонтан, тень от липы, которая ложилась на плитку странным, почти неестественно ровным клином.

Анна взяла лупу и снова склонилась над снимком с Лидой. Она искала не детали, а несоответствие — то, что не вписывалось в обычный день обычного города. И вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания.

На заднем плане, почти у самой кромки кадра, там, где листва сливалась с тенью, стояла фигура. Не просто тёмное пятно, а именно фигура — человек в длинном пальто, с поднятым воротником. Он не смотрел в объектив. Он смотрел на Лиду. И в этом взгляде, даже в таком плоском, двумерном виде, было что-то цепкое, хищное — как у охотника, который уже не сомневается в успехе.

— Вот ты где… — прошептала Анна, будто боялась спугнуть момент.

Профессор спрыгнул с подоконника, подошёл, понюхал фото и фыркнул: «Странный запах. Опасный».

Анна достала блокнот и начала зарисовывать силуэт: очертания пальто, линию плеча, угол, под которым была наклонена голова. Потом сравнила с другим снимком — тем, где бабушка стояла у дверей. На нём тоже, если присмотреться, в глубине кадра мелькал похожий силуэт. Только там он был дальше, почти растворялся в полумраке коридора.

В этот момент дверь распахнулась, и в кухню ворвалась Лена, принеся с собой запах улицы, дождя и какого-то отчаянного воодушевления.

— Анна Сергеевна! Я нашла журнал регистрации посетителей за тот месяц! И там… там есть имя, которое нигде больше не встречается. Аркадий писал о нём в дневнике, но я не могла найти подтверждения, а теперь…

Она замерла, увидев, как неподвижно сидит Анна и как внимательно та смотрит в одну точку на фото.

— Что? Что там?

Анна не подняла глаз. Просто подвинула к Лене снимок и ткнула пальцем в тёмный силуэт:

— Кто это? Он следил за Лидой. Я уверена.

Лена схватила лупу, прильнула к фото, и её лицо медленно вытянулось.

— Ой… А я его и не видела. Думала, это просто тень от дерева.

— Не тень, — тихо сказала Анна. — Слишком чёткие контуры. Слишком… человеческий наклон головы.

Лена быстро переложила бумаги, вытащила из папки лист с выцветшей печатью и положила его рядом с фото.

— Смотрите. Это копия пропуска. Его выдали на имя… К. В. Рощина. Он числился консультантом по фондам. Но в штатном расписании его нет. Ни в одном документе. Только вот этот пропуск. И подпись на нём… странная. Как будто кто-то расписался за него.

Игорь Петрович, который всё это время молча стоял в дверях, подошёл и посмотрел сначала на фото, потом на выписку.

— Консультант без должности, — пробормотал он. — То есть человек, который имел право ходить везде, но ни за что не отвечал. Идеальный вариант для того, кто должен был оставаться в тени.

Анна вдруг вспомнила ещё одну бабушкину фразу, которую та повторяла, когда Анна в детстве боялась темноты: «Тени не злые сами по себе. Они становятся опасными, только если кто-то их направляет».

— Он не просто следил, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Он ждал. Ждал, когда Лида сделает то, что ему нужно. Или когда бабушка допустит ошибку.

Лена нервно сглотнула:

— А если он до сих пор… где-то рядом? Если он всё ещё следит?

Игорь Петрович покачал головой:

— Сейчас не надо бояться. Сейчас надо понимать. У нас есть имя. Есть фото. Есть пропуск. Этого достаточно, чтобы начать искать не мистику, а человека. Реального, с адресом, с прошлым, с соседями, которые могли его помнить.

Он взял ручку, записал имя на чистом листе и обвёл его в кружок.

— К. В. Рощин. Начнём отсюда.

Анна снова посмотрела на фото. Теперь она видела не просто силуэт, а фигуру с именем. И это странным образом сделало её менее пугающей. Страшнее всего было неизвестное. А теперь неизвестность начала обретать черты.

Профессор вспрыгнул на стол, аккуратно обошёл фото, будто не хотел наступать на чужую судьбу, и уткнулся носом в плечо Анны.

— Спасибо, — тихо сказала она, гладя его по спине. — За то, что ты тут. За то, что не даёшь забыть, что есть и обычное тепло, и обычный вечер, и обычный чай. Даже когда вокруг всё становится странным.

Лена достала телефон, открыла заметки и начала быстро печатать: «К. В. Рощин. Консультант. Пропуск. Следил за Лидой. Ищем следы».

— Я проверю городские базы, старые списки жильцов, любые упоминания. Если он существовал, хоть где-то должен остаться след.

Игорь Петрович кивнул:

— Хорошо. Но без ночных вылазок. Без сомнительных знакомств. Только документы. И… если устанешь — чай. Чай тоже помогает видеть тени.

Анна улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка не была натянутой. Она была усталой, но настоящей.

— Знаете, — сказала она, — раньше я думала, что тайна — это что-то большое. Громкое. Взрывы, крики, сирены. А оказалось… она прячется в пропусках, в тенях, в несоответствиях в каталогах. И раскрывается не от крика, а от внимательного взгляда.

Глава 15. «Первое имя»

Лена сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу, и перебирала папки так, будто от скорости зависела чья-то жизнь. Перед ней лежала стопка старых отчётов о выставках, а рядом — блокнот, исписанный её торопливым почерком до последней строчки.

— Анна Сергеевна, — прошептала она, даже не поднимая головы, — я нашла. Наконец-то нашла.

Анна замерла с чашкой в руке. Игорь Петрович, который как раз доставал из шкафа ещё одну коробку с бумагами, тоже остановился. Даже Профессор, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз — будто чувствовал: сейчас прозвучит что-то важное.

Лена вытащила из папки потрёпанный лист, сложенный вчетверо, и разгладила его на коленях.

— Это внутренний отчёт о подготовке выставки «Свет и тень». Там есть список тех, кто помогал с развеской, с каталогами, с переводами… И среди помощников — Марина Мельниковна. Фамилия не указана, только отчество. Но отчество… оно ведь от отца.

Анна медленно поставила чашку на стол.

— Марина Мельниковна… То есть дочь Мельникова?

— Да, — выдохнула Лена. — Та самая девушка, что читала книгу у окна. Лида, как её звала ваша бабушка, — это, наверное, прозвище. А по паспорту она Марина.

Игорь Петрович подошёл, наклонился над документом и провёл пальцем по строчке, будто хотел убедиться, что буквы не исчезнут.

— Мельниковна, — повторил он тихо. — Значит, она была не просто посетительницей галереи. Она была частью этой истории с самого начала. И, возможно, самой уязвимой её частью.

У Анны внутри всё дрогнуло. Теперь многое вставало на свои места: почему бабушка так опекала эту девушку, почему говорила «у неё сердце слишком открытое». Потому что знала, чья она дочь. И знала, какой груз на этом сердце лежит.

Она вспомнила фото: Марина у фонтана, книга прижата к груди, взгляд будто ищет опору. И тень Рощина на заднем плане — тот, кто следил.

— Получается, Рощин следил не за случайной девушкой, — сказала Анна, почти шёпотом. — Он следил за дочерью коллекционера. За той, кто мог знать что-то… или иметь доступ к чему-то.

— Или за той, кто могла помешать, — добавил Игорь Петрович. — Если Мельников искал в книге силу, а Марина в ней что-то видела иначе… или вообще не хотела, чтобы её использовали… тогда она становилась угрозой.

Лена быстро листала дальше:

— Тут ещё есть пометка карандашом: «М. М. отказалась подписывать акт передачи». И дата — за два дня до закрытия галереи.

Анна закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: тихая девушка, которая каждый день приходила читать одну и ту же книгу, и вдруг в какой-то момент сказала «нет». Просто и твёрдо. И этого хватило, чтобы всё пошло по другому сценарию.

— Она отказалась, — тихо повторила Анна. — Не потому что была упрямой. А потому что понимала: если подпишет, случится что-то плохое.

Профессор спрыгнул с подоконника, подошёл к Лене, понюхал документ и, будто подтверждая догадку, тихо мяукнул.

Лена подняла на Анну глаза, в которых плескался восторг пополам с тревогой:

— Теперь у нас есть имя. Настоящее. Марина Мельниковна. Не Лида, не «та девушка», а человек. С отцом, с историей, с решением, которое изменило всё.

Игорь Петрович достал из коробки ещё один лист — это была копия служебной записки, где перечислялись лица, имевшие доступ в хранилище.

— Смотри сюда, — сказал он, указывая на строчку. — «М. Мельниковна — допуск аннулирован в день закрытия галереи». То есть её лишили доступа. В тот самый день, когда она отказалась подписывать.

Анна вдруг вспомнила бабушкину фразу: «Иногда молчание — это не про то, что нечего сказать. Это про то, что слова могут навредить». Теперь она поняла, о чём бабушка говорила не ей, а кому-то другому. О Марине. О её молчании. О её «нет».

В этот момент телефон Анны тихо звякнул. Сообщение от мамы:

«Ты там как? Если хочешь, можем вечером просто про бабушку поговорить. Про то, какой она была, когда смеялась, а не когда решала судьбы».

Анна улыбнулась, хотя улыбка вышла грустной.

— Знаете, я вдруг поняла одну вещь, — сказала она, глядя на документы, на исписанные страницы, на Лену, которая уже снова что-то искала, и на Игоря Петровича, который спокойно раскладывал бумаги по стопкам. — Мы ищем не только правду о книге и о силе. Мы ищем людей. Бабушку, Марину, даже Мельникова… Может быть, даже Рощина. И у каждого из них была своя правда. И своё «нет».

Лена подняла голову:

— И мы должны их услышать. Всех. Даже тех, кто молчал.

Игорь Петрович кивнул:

— Именно. Расследование — это не только улики. Это ещё и голоса, которые долго не давали звучать.

Он подвинул к Анне копию отчёта, где значилось имя Марины.

— Теперь, когда у нас есть первое имя, мы можем искать дальше. Но не как охотники. А как те, кто хочет понять.

Анна провела пальцем по буквам: «Марина Мельниковна». Имя, которое столько лет пряталось за прозвищем, за тенями, за пропусками и каталогами.

— Спасибо, — тихо сказала она Лене. — За то, что ты её нашла. За то, что вернула ей имя.

Лена смущённо улыбнулась:

— Я просто не сдавалась. А ещё… я очень хочу, чтобы у этой истории был хороший конец. Или хотя бы честный.

Профессор запрыгнул Анне на колени, устроился, как будто знал: сейчас ей нужна не логика, а тепло.

И в этот момент Анна почувствовала, что они наконец-то перестали гоняться за призраками. Они начали видеть людей. И это было страшнее и важнее любой мистики.

Глава 16. «Дневник на полке»

Коробка из-под обуви, которую Анна всё это время держала на верхней полке шкафа, будто специально пряталась за стопками старых журналов. Она была перетянута той самой бечёвкой, что и папка с чертежами, — грубой, коричневой, с узелками, которые будто нарочно не хотели развязываться.

— Странно, — пробормотала Анна, теребя узел. — Я точно помню, что убирала её глубже. А теперь она прямо на виду.

Профессор, стоявший рядом, фыркнул, будто хотел сказать: «Кто-то тебе помогает. Или кто-то хочет, чтобы ты это нашла».

Анна наконец распутала узел, сняла крышку — и замерла. Внутри, поверх стопки пожелтевших писем, лежал маленький дневник в тёмно-синем переплёте. На обложке не было ни названия, ни инициалов — только крошечная царапина в виде полумесяца, которую Анна помнила с детства: бабушка всегда носила эту книжку в кармане пальто, и острый край пуговицы как раз оставлял такой след.

Лена, которая сидела на диване с кипой бумаг, подняла голову:

— Это… это ведь её почерк?

Анна кивнула, не в силах выговорить ни слова. Пальцы дрожали, но не от страха, а от странного, почти болезненного предвкушения — будто она собиралась открыть дверь в комнату, где всё ещё пахло бабушкиными духами и слышался её голос.

Она осторожно раскрыла дневник на середине. Страницы были исписаны мелким, плотным почерком, между строк — карандашные пометки, стрелки, подчёркивания. И почти на каждой странице встречалось одно и то же имя: «М.».

— Смотри, — Анна ткнула пальцем в запись от 12 марта: «М. снова приходил. Говорил, что город должен знать своих героев, а сам смотрел на стеллажи так, будто уже мысленно их опустошает. Сказала: Сначала каталог, потом разговор. Он не любит каталоги».

Лена подалась вперёд, глаза у неё загорелись:

— «М.» — это Мельников! Точно! А тут ещё и дата… Это же за неделю до того, как галерею начали готовить к закрытию!

Дальше шли короткие заметки о встречах: «М. просил доступ к редкому фонду — отказала», «М. принёс договор — не подписала, сказала, что нужно согласование», «М. говорил про силу места — я сказала, что сила в людях, а не в стенах. Он улыбнулся, и от этой улыбки мне стало холодно».

Анна перевернула страницу и наткнулась на запись, сделанную другим почерком — крупным, размашистым, будто писавший торопился:

«Валентина, ты не понимаешь, что делаешь. Если ты не откроешь доступ, он найдёт другой путь. И этот путь будет грязным. Я пытался его остановить. А.К.»

— Тот самый «А. К.» из письма! — выдохнула Лена. — Тот, кто предупреждал бабушку!

Анна провела пальцем по строчкам, будто хотела почувствовать не только буквы, но и эмоции, которые стояли за ними. И вдруг наткнулась на фразу, от которой у неё сжалось сердце:

«Марина просила спрятать книгу. Говорит, что отец не должен её найти. Сказала: Он думает, что это ключ, а это ловушка. Я пообещала, что спрячу. Даже если потом никто не поймёт».

— Вот оно, — тихо сказала Анна. — Вот почему бабушка сделала двойную запись в каталоге. Не ради книги. А ради Марины. Чтобы Мельников не добрался до того, что она хотела спрятать.

В этот момент в кухню вошёл Игорь Петрович, стряхивая с куртки капли дождя. Увидев раскрытый дневник, он не стал торопить, не стал хватать его и листать. Просто подошёл, сел рядом и тихо спросил:

— Что там?

Анна прочитала ему последнюю строчку вслух. Игорь Петрович помолчал, потом кивнул, будто подтверждая что-то только для себя.

— Значит, бабушка знала, что Мельников видит в книге инструмент. А Марина видела в ней опасность. И они обе пытались её защитить — каждая по-своему.

Лена быстро листала страницы, выискивая ещё упоминания:

— Тут есть даты встреч с Рощиным! Вот: «Р. приходил с бумагами от М. Снова просил доступ. Я сказала, что без подписи Марины ничего не подпишу». То есть бабушка специально тянула время! Она ждала, что Марина примет решение!

Анна закрыла дневник, но не убрала его далеко. Вместо этого она положила ладонь на обложку, туда, где был полумесяц от пуговицы.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала она. — Раньше я думала, что бабушка была такой… спокойной. Что она просто тихо делала свою работу. А теперь понимаю: она вела бой. Тихий, без криков, без сирен. Просто каждый день говорила «нет» тем, кто хотел забрать у города его голос.

Игорь Петрович взял со стола лист бумаги и начал выписывать ключевые моменты: даты, имена, фразы.

— Теперь у нас есть не просто факты, — сказал он. — У нас есть мотив. Бабушка защищала не только книгу. Она защищала Марину. И, возможно, весь город.

Профессор запрыгнул Анне на колени, положил голову ей на руку и тихо замурлыкал — не громко, а так, будто хотел напомнить: даже в самой тёмной истории есть место для тепла.

Анна улыбнулась, хотя улыбка вышла грустной.

— Надо позвонить маме, — сказала она. — Просто чтобы услышать обычный голос. И спросить… не про тайны. А про то, какой бабушка была, когда не приходилось говорить «нет». Когда можно было просто пить чай и смотреть в окно.

Лена кивнула, будто поняла без слов:

— А я пока перепишу все даты. И найду, где ещё встречается «А. К.». Если он пытался остановить Мельникова, может, у него остались какие-то записи… или письма… или хоть что-то.

Игорь Петрович посмотрел на них обеих и вдруг мягко улыбнулся — так редко, что Анна даже удивилась:

— Знаете, иногда самое сильное оружие в расследовании — это не улика. Это человек, который рядом. Который не даёт тебе поверить, что ты один на один с этой тьмой.

Глава 17. «Странный звонок»

Анна положила дневник на стол, накрыла его чистой салфеткой — будто хотела дать ему передышку от чужих взглядов, хотя понимала, что это просто привычка прятать самое дорогое. В комнате стало тихо, и эта тишина вдруг показалась слишком плотной, будто в ней что-то копилось.

Профессор, почувствовав перемену, перестал гонять по полу скомканный фантик и замер, навострив уши.

— Что такое? — тихо спросила Анна.

Он не ответил, конечно. Но смотрел в угол, где на полке стоял старый телефон-трубка, будто ждал, что тот вот-вот зазвонит.

И он зазвонил.

Резко, непривычно громко — так, будто этот звук специально пробивался сквозь тишину, чтобы её разорвать. Анна вздрогнула. Лена, которая переписывала даты из дневника в блокнот, уронила ручку. Игорь Петрович замер с чашкой в руке.

На экране высветилось: «Номер скрыт».

Анна посмотрела на телефон, как на что-то чужое, опасное. Потом всё-таки нажала «Принять».

— Алло?

В трубке было не молчание — а такое плотное, тяжёлое присутствие, когда слышно, как человек дышит, но не решается заговорить. Или не хочет.

— Кто это? — повторила Анна, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри.

Тишина. И потом — щелчок. Сброс.

Анна медленно опустила телефон на стол. Экран ещё светился, будто пытался удержать этот момент.

— Ну вот, — тихо сказала Лена, подбирая ручку. — Теперь мне точно не по себе.

Игорь Петрович поставил чашку, подошёл к столу и посмотрел на телефон так, будто мог по его виду понять, откуда пришёл звонок.

— Не паникуй, — спокойно сказал он, хотя в его спокойствии чувствовалась собранность, как перед штормом. — Один звонок ещё ничего не значит. Может, сбой. Может, кто-то ошибся номером.

Но Анна покачала головой:

— Это не ошибка. Я… я почувствовала. Там кто-то был. Кто-то, кто хотел убедиться, что я взяла трубку.

Профессор подошёл, потёрся о её ногу, будто говорил: «Ты не одна. Я тут. И я тоже настороже».

Лена нервно щёлкнула ручкой, потом закрыла блокнот.

— Может… может, это Рощин? Или кто-то из его людей? Вдруг они поняли, что мы копаем?

Игорь Петрович нахмурился:

— Возможно. Но не будем гадать. Будем фиксировать.

Он достал из кармана маленький блокнот и записал: «17:48. Звонок. Номер скрыт. Длился 12 секунд. Ответила А.С. Реакция: пауза, затем сброс».

— Так мы делаем из страха факт, — пояснил он. — А факт уже можно проверять.

Анна кивнула. Ей вдруг стало легче от этой простой логики: не бежать от тревоги, а записать её, как строчку в отчёте.

— Я могу проверить через оператора, — предложила Лена, уже доставая телефон. — Ну, не сам номер, но хотя бы регион, время, частоту звонков на этот номер за последнее время…

— Нет, — резко сказал Игорь Петрович, и в его голосе впервые прозвучала настоящая строгость. — Никаких неофициальных запросов. Если кто-то следит, лишние следы нам не нужны. Пусть этим занимаются те, у кого на это есть право. А у нас своё дело: бумаги, даты, логика.

Лена опустила телефон, будто только сейчас поняла, что чуть не сделала шаг в ту самую ловушку, о которой все говорили.

— Простите… Я просто… испугалась.

— Испугаться нормально, — уже мягче сказал Игорь Петрович. — Главное — не дать страху решать за тебя.

В этот момент телефон снова звякнул — на этот раз обычное сообщение. От мамы:

«Ты как? Если хочешь, можем просто про бабушку поговорить. Про то, как она пироги пекла и как смеялась над кошками. Без тайн. Просто про хорошее».

Анна улыбнулась, и напряжение, стянувшее плечи, чуть ослабло.

— Знаете, — сказала она, глядя на маму в переписке, а потом на дневник, на записи Игоря Петровича, на Лену, которая снова сжимала ручку, будто это был спасательный круг, — мне кажется, бабушка бы сказала сейчас: «Не позволяй страху ставить мебель в твоём доме. Он гость, а не хозяин».

Лена тихо хихикнула, и этот смех, хоть и дрожащий, был как глоток воздуха.

— Тогда… тогда давайте не позволим. Что делаем дальше?

Игорь Петрович подвинул к себе дневник, открыл его на закладке и постучал пальцем по пометке, которую они раньше не заметили: маленькая буква «Ф» в кружочке рядом с датой.

— Тут есть отметка: «Ф — важно». Скорее всего, «фонтан». И дата — день, когда Марина отказалась подписывать акт. Значит, в тот день у фонтана что-то произошло. То, что бабушка считала ключевым.

Анна вспомнила фото: Марина у фонтана, книга прижата к груди, взгляд в сторону — будто она кого-то заметила. И тень Рощина на заднем плане.

— Значит, фонтан — не просто место встречи, — тихо сказала она. — Это точка, где всё начало рушиться. Или… где кто-то пытался всё удержать.

Профессор вспрыгнул на стол, аккуратно обошёл телефон, будто он всё ещё мог зазвонить и напугать, и сел рядом с дневником.

— Ладно, — подытожил Игорь Петрович. — План такой: не реагируем на странные звонки. Фиксируем всё, что происходит. И идём к фонтану. Не как в кино — без героизма. Днём. По дороге смотрим, нет ли за нами хвоста. И ищем тех, кто мог что-то видеть: старых дворников, продавцов ларьков, кого угодно, кто жил там тогда и остался сейчас.

Лена достала карту, открыла заметки, начала отмечать точки:

— Я найду старые расписания автобусов за тот год. Вдруг кто-то каждый день ездил мимо и что-то запомнил…

Анна снова посмотрела на телефон. Он молчал. И теперь это молчание казалось не угрожающим, а просто ожидающим. Как будто мир давал им время собраться.

— Хорошо, — сказала она твёрдо. — Мы пойдём к фонтану. Но сначала… я напишу маме. Просто чтобы она знала, что я в порядке. И чтобы у меня в кармане было что-то обычное. Что-то, что пахнет домом.

Она быстро напечатала:

«Я в порядке. Просто копаю старые истории. Но знаешь, я теперь понимаю: бабушка была не просто доброй. Она была смелой. И я хочу быть хоть чуточку как она».

Мама ответила почти сразу:

«Она бы гордилась тем, что ты не бежишь от правды. И обязательно напоила бы тебя чаем. Держи телефон при себе. И не ходи одна».

Анна улыбнулась и спрятала телефон в карман.

— Готова, — сказала она, поднимаясь. — Давайте искать эту точку у фонтана. Пусть она расскажет нам то, что не смогла сказать бабушка.

Глава 18. «Чай как ритуал»

До фонтана оставалось ещё два квартала, но Анна вдруг остановилась. Просто встала посреди тротуара, будто ноги сами отказались идти дальше. В груди всё сжималось, а в голове крутились одни и те же слова: «Мы не готовы. Мы ничего не знаем. А там кто-то ждёт».

Лена шла чуть впереди и не сразу заметила, что Анна отстала. Обернулась, увидела её застывшую фигуру, тут же вернулась.

— Анна Сергеевна? Что-то не так?

Анна покачала головой, но даже это движение далось с трудом.

— Всё так… и в то же время не так. Просто… мне кажется, что если мы сейчас подойдём к этому фонтану, всё станет настоящим. Не бумажки, не строчки в дневнике, а по-настоящему. И я не уверена, что готова.

Игорь Петрович, который шёл позади, спокойно снял рюкзак, достал термос и две складные кружки.

— Тогда не будем спешить. Сначала — чай.

Он нашёл скамейку в маленьком сквере, где между домами пряталась тень и не так громко гудел город. Поставил термос на скамейку, налил чай, протянул кружку Анне.

— Держи. Горячий. И не торопись пить. Сначала просто почувствуй, что он есть.

Анна обхватила кружку пальцами. Тепло медленно пробиралось сквозь кожу, будто напоминало: она всё ещё здесь. В этом городе, в этом дне, рядом с этими людьми.

Профессор запрыгнул на скамейку, сел между ними, посмотрел на кружку, будто подозревал подвох, потом осторожно ткнулся носом в край и фыркнул: «Не еда. Но правильно».

Игорь Петрович сел рядом, не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно, чтобы Анна чувствовала: он рядом.

— Знаешь, в стрессе самое важное — не потерять себя. А теряешь себя не от страха. Теряешь от того, что ломаются привычные вещи. Ты не завтракаешь, не смотришь в окно, не замечаешь, как пахнет улица. И тогда мир становится чужим. А когда ты делаешь привычное — даже самое маленькое, — он снова становится твоим.

Анна подняла на него глаза:

— То есть… чай — это не просто чай?

— Именно, — кивнул Игорь Петрович. — Это якорь. Ритуал. Он говорит: «Ты всё ещё ты. Ты можешь бояться, можешь сомневаться, но ты не растворился в этой истории».

Лена села с другой стороны, взяла свою кружку, но не пила — просто держала, будто тоже хотела почувствовать это тепло как опору.

— А если страшно даже кружку держать? Если кажется, что сейчас всё рассыплется?

Игорь Петрович улыбнулся — не весело, а так, будто признавал: да, бывает и так.

— Тогда держи двумя руками. Или поставь на колено, чтобы чувствовать, что она не упадёт. Или вообще не пей. Просто смотри, как пар поднимается. Главное — не позволяй страху забрать у тебя обычные вещи. Потому что именно в них прячется сила.

Анна сделала маленький глоток. Чай был крепким, чуть горьковатым, с оттенком мяты — такой, какой всегда заваривал Игорь Петрович. И вдруг она поняла: да, это не просто напиток. Это сигнал, что они не бросаются в неизвестность сломя голову. Они делают паузу. Они дышат.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — спокойно ответил Игорь Петрович. — А теперь давай про план. Не про «что мы увидим у фонтана». Про «что мы точно не будем делать».

Он достал блокнот и начал писать:

— Мы не подходим к фонтану вплотную, если там кто-то есть. Мы не заходим в тёмные проходы. Мы не разговариваем с незнакомцами без свидетелей. Мы не оставляем друг друга одних. И каждые двадцать минут кто-то пишет сообщение: «Я в порядке. Нахожусь там-то». Даже если кажется, что это глупо.

Лена кивнула, достала телефон и открыла заметки:

— Я настрою таймер. Каждые двадцать минут — короткое сообщение. И… я буду смотреть не только вперёд, но и по сторонам. Чтобы замечать мелочи.

Анна допила ещё один глоток и почувствовала, как внутри что-то встаёт на место. Не страх уходит — он остаётся, но садится в угол и перестаёт командовать.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда идём. Но не как в кино, где герой бежит навстречу опасности. А как люди, которые знают, что опасность есть, и поэтому идут осторожно.

Игорь Петрович закрыл блокнот, убрал его в карман и поднялся.

— Вот это и есть сила. Не бесстрашие. А умение идти, когда страшно. И не забывать при этом про чай.

Они двинулись дальше, теперь уже не торопясь. Анна шла, чувствуя в кармане телефон, в груди — тепло от чая, а рядом — тихую уверенность Игоря Петровича и взволнованную собранность Лены. Профессор бежал чуть впереди, время от времени оборачивался, будто проверял: «Вы идёте? Тогда я покажу дорогу».

Когда они вышли на площадь, фонтан показался издалека — не величественным, а каким-то будничным: мокрые плитки, брызги, пара голубей, которые не собирались улетать даже при виде людей. И всё же в нём было что-то, что притягивало взгляд: вода двигалась по своим законам, не слушая ни ветра, ни города.

— Смотри, — тихо сказал Игорь Петрович, останавливаясь за углом, где их не было видно сразу. — Вон там, у липы, скамейка. Раньше она была деревянной, теперь металлическая. Но тень ложится так же. И это значит, что точка обзора не изменилась.

Лена достала фото Марины у фонтана и приложила к виду перед ними, будто хотела совместить прошлое и настоящее.

— Если встать вот здесь, — прошептала она, — то видно и фонтан, и вход в парк, и ту самую арку, за которой мог прятаться Рощин.

Анна вспомнила пометку в дневнике: «Ф — важно». Теперь она видела, почему бабушка выделила это. Фонтан был не просто местом. Он был точкой, откуда можно было видеть всё — и где тебя тоже все видели.

В этот момент телефон Анны тихо звякнул. Сообщение от мамы:

«Просто хотела напомнить: если станет тяжело, ты можешь вернуться домой. Там тебя ждут. И пирог ещё тёплый».

Анна улыбнулась, и улыбка получилась не натянутой, а настоящей.

— Знаете, — сказала она, глядя на фонтан, на фото, на своих спутников, — бабушка бы сейчас сказала: «Сначала посмотри. Потом решай. И если решишь уйти — уходи спокойно. Никто не станет тебя осуждать».

Игорь Петрович кивнул:

— Значит, смотрим. Спокойно. Без спешки. Как будто мы просто прохожие, которым нравится, как падает свет.

И они стояли там, в тени угла, и смотрели на фонтан. Не как охотники. Не как жертвы. А как люди, которые пришли вернуть себе право знать правду — и не потерять себя по дороге к ней.

Глава 19. «Архивная крыса»

Лена ворвалась в квартиру так, будто за ней гнались все призраки города: щёки пылали, волосы выбились из хвоста, а в руках она сжимала потрёпанную папку, которую прижимала к груди, как самое дорогое сокровище.

— Я нашла! Я всё нашла! — выдохнула она, едва переступив порог, и тут же, будто вспомнив, что тут не только эмоции, а ещё и план, понизила голос до шёпота: — Простите… я просто… я сидела в архиве до закрытия. Меня уже три раза просили уйти, но я сказала: «Ещё пять минут». А потом ещё пять. И ещё…

Анна улыбнулась, но улыбка вышла не весёлой, а тёплой — такой, какой улыбаются тем, кто не сдался.

— Ты не обязана извиняться за то, что докопалась до правды.

Игорь Петрович, который раскладывал на столе выписки и фото так, словно собирал из них мозаику, поднял голову.

— И что там?

Лена плюхнулась на стул, открыла папку и высыпала на стол стопку газетных вырезок — жёлтых, ломких по краям, с выцветшими заголовками.

— Это из старых городских газет. Те, что хранятся в подвале архива. Там такие пыльные, что я чихала каждые пять минут. Но я их всё равно перебрала. Все выпуски за тот год. Каждую колонку. Даже объявления про котят и сдачу квартир.

Профессор подошёл, понюхал вырезки, фыркнул — будто запах старой бумаги ему не нравился, — и сел рядом, будто хотел показать: «Я тут. Я охраняю».

Лена вытащила самую верхнюю вырезку — заголовок кричал жирным шрифтом: «Скандал в галерее: коллекционер требует вернуть экспонаты».

— Смотрите, — тыкала она пальцем в текст, — тут пишут, что Мельников заявил: «Коллекция принадлежит городу, но город не способен её защитить». А потом добавил: «Если мне не дадут доступ, я сам обеспечу сохранность». Звучит как угроза, да?

Анна вчиталась в строчки, где репортёр старательно балансировал между сенсацией и осторожностью.

«По словам сотрудников галереи, господин Мельников настаивал на срочной инвентаризации и вывозе части экспонатов в частное хранилище. Директор галереи В. Стрелкина выступила против, заявив, что сохранность обеспечивается не стенами, а ответственностью».

— Бабушка так сказала, — тихо повторила Анна, будто хотела услышать эти слова ещё раз, уже не в статье, а как её собственный голос. — «Сохранность — в ответственности». Не в сейфах. Не в замках. А в том, кто держит ключ.

Лена кивнула и вытащила ещё одну вырезку — уже из другой газеты, с более сухим тоном: «Спор о коллекции: суд отложил решение».

— Тут уже про суд. Мельников подал иск, чтобы признать коллекцию «угрозой общественной безопасности» — мол, в ней есть предметы, которые «могут быть использованы не по назначению». И вот тут… тут самое интересное.

Она подвинула к ним третью вырезку — маленькую, почти незаметную заметку в углу страницы: «Свидетель отказался давать показания».

«На заседании суда свидетель, чьё имя не разглашается, отказался подтвердить заявления коллекционера. По словам очевидцев, он произнёс: Я не буду участвовать в том, что может навредить людям. После этого его вывели из зала».

Анна подняла глаза на Лену:

— «А. К.»… Это ведь он. Тот, кто писал бабушке: «Я пытался его остановить».

— Да! — Лена почти подпрыгнула, но вовремя вспомнила, что в комнате не нужно шуметь, и вместо этого зашептала ещё быстрее: — Он пытался. Он хотел сказать правду. Но его не дали.

Игорь Петрович взял вырезки, разложил их в ряд, как карты, и начал соединять карандашом линии между датами.

— Смотри, как выстраивается хронология. Сначала Мельников давит через прессу. Потом идёт в суд. Потом пытается получить доступ через документы. И везде встречает сопротивление: бабушка не подписывает, «А. К.» не подтверждает, Марина отказывается. И тогда… тогда он меняет тактику.

Анна вспомнила тень Рощина на фото, двойную запись в каталоге, пометку «Ф — важно» в дневнике.

— Тогда он начинает действовать в тени. Не через суд, не через газеты. А через тех, кто может сделать грязную работу.

Лена достала ещё одну вырезку, совсем маленькую, почти клочок: «Галерея закрыта: причины не называются».

«Официальное заявление гласит, что галерея закрыта на реконструкцию. Однако источники, близкие к ситуации, утверждают, что доступ к фондам был ограничен по решению суда. Коллекция признана потенциально опасной до выяснения обстоятельств».

— То есть он почти победил, — тихо сказала Анна. — Почти заставил всех поверить, что коллекция — это угроза. И только бабушка, Марина и «А. К.» знали, что угроза не в коллекции. А в том, как он хотел её использовать.

В этот момент телефон Анны тихо звякнул. Сообщение от мамы:

«Сегодня испекла твои любимые сырники. Если придёшь — они будут тёплыми. Если не придёшь — я их всё равно буду есть и думать о тебе».

Анна улыбнулась. В груди вдруг стало чуть легче — как будто даже в этой паутине дат, угроз и теней оставалось место для чего-то простого и настоящего.

— Знаете, — сказала она, глядя на вырезки, на аккуратные линии Игоря Петровича, на горящие глаза Лены, — раньше я думала, что правда прячется в больших вещах. В громких словах. В криках. А она прячется вот здесь. В маленьких заметках на полях. В отказах. В тех, кто сказал «нет», даже когда это было опасно.

Игорь Петрович аккуратно сложил вырезки в папку, но не убрал далеко.

— Теперь у нас не просто подозрения. У нас есть публичная история. Скандал, суд, давление. И есть частная история: дневник, тени, звонки. И где-то между ними — точка, где всё сошлось.

Лена уже листала блокнот, выписывая имена, даты, места.

— Я найду протоколы суда. Они должны быть в электронном архиве. И поищу упоминания «А. К.» — может, в стенограммах есть его полное имя.

Анна посмотрела на неё и вдруг почувствовала странную гордость — не за себя, а за то, как много может сделать человек, если не сдаётся.

— Только без ночных бдений, — мягко сказал Игорь Петрович, будто читал её мысли. — Ты и так сегодня сделала больше, чем трое взрослых. Сначала ужин. Потом работа.

Лена смущённо улыбнулась:

— Ладно… Но я просто оставлю папку здесь. Чтобы, если ночью вдруг вспомню ещё что-то, я смогу записать.

Профессор вспрыгнул на папку, сел, как будто говорил: «Я её сторожу. Никто не утащит».

И в этот момент Анна поняла: они больше не просто ищут разгадку. Они собирают голоса тех, кто когда-то пытался остановить беду. И каждый кусочек бумаги, каждая строчка, каждое «нет» становилось кирпичиком в стене, которую бабушка строила, чтобы защитить город.

Глава 20. «Квартира, где никто не живёт»

Адрес нашёлся почти случайно — в одной из справок, которые Лена вытащила из архива: «М. Мельников, ответственное хранение экспонатов, адрес: ул. Тихая, 12, кв. 7». Просто строчка среди десятков других, но от неё веяло чем-то окончательным, будто она ставила точку в старой истории. Или, наоборот, открывала новую дверь.

— Улица Тихая, — пробормотала Анна, глядя на экран телефона, где карта показывала серую полоску между старыми домами. — Даже название будто притворяется.

Игорь Петрович молча кивнул, сложил бумаги в папку и застегнул молнию — так, словно этим жестом говорил: «Теперь не бумаги. Теперь улица. И там свои правила».

Они шли не спеша, как и договаривались: сначала по параллельным переулкам, чтобы посмотреть, не идёт ли кто следом; потом — к самой улице, где дома стояли плотно, будто прижимались друг к другу, пряча свои тайны в стыках кирпичей.

Дом номер 12 оказался старым, с облупившейся лепниной и тяжёлыми дверями, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда по этим тротуарам ходили люди в пальто с меховыми воротниками.

— Седьмая квартира, — тихо сказала Лена, глядя на табличку, где цифры потемнели от времени. — На третьем этаже.

Лифта не было. Они поднимались по лестнице, где ступени чуть проседали под ногами, а запах старой краски смешивался с чем-то ещё — с запахом запертых комнат и невысказанных слов.

Дверь квартиры 7 была опечатана: на косяке — плотная бумажная лента с печатью, на которой расплылись чернила, но всё ещё можно было разобрать дату: почти двадцать лет назад. И подпись, которую никто не пытался обновить.

Анна подошла ближе, провела пальцем по краю печати — не чтобы сорвать, а чтобы почувствовать, как давно здесь никто не нарушал тишину.

И вдруг заметила то, что сначала казалось невозможным: в почтовом ящике, маленьком, ржавом, с отломанной петелькой, лежали конверты. Свежие. Белые, с типографскими адресами, без марок, будто их опускали вручную.

Лена первой шагнула вперёд и осторожно потянула ящик. Он скрипнул, но открылся. Внутри было три конверта: два с одинаковыми логотипами какой-то юридической конторы, а третий — без адреса, просто белый, с едва заметной складкой посередине, будто его мяли, а потом расправляли.

— Свежие, — прошептала Лена, будто боялась, что звук голоса спугнёт реальность. — Их положили недавно. Вчера. Или сегодня утром.

Профессор, который шёл чуть впереди, вдруг замер, принюхался, потом тихо фыркнул и отошёл от двери, будто она ему не нравилась.

Игорь Петрович осмотрел ленту, печать, косяк, потом медленно покачал головой:

— Квартира опечатана. Официально — никто не живёт. Но кто-то сюда приходит. И не просто так. Кто-то проверяет почту. Или… оставляет её.

Анна посмотрела на белый конверт без адреса. Ей вдруг стало холодно, хотя в подъезде было душно.

— Значит, Мельников… или кто-то из его людей… до сих пор считает, что здесь есть что-то важное. Что-то, что нельзя потерять из виду.

Лена достала телефон, сделала пару фото — быстро, без вспышки, чтобы не привлекать внимания.

— Я проверю адреса отправителей. Эти юридические конторы… может, они ведут дела по этой квартире. Может, кто-то платит коммуналку. Или хранит право собственности.

Игорь Петрович мягко, но твёрдо опустил её руку с телефоном:

— Без лишних следов. Если тут кто-то следит, мы не должны оставлять цифровые отпечатки. Просто запоминаем. И уходим.

Он достал из кармана маленький блокнот и записал: «Конверты: 3 шт. Свежие. Без марок. Один — без адреса. Дверь опечатана с 2005 г.».

Анна снова посмотрела на дверь, на ленту, на конверты. И вдруг вспомнила бабушкину фразу из дневника: «Он не отступает. Он просто меняет форму».

— Он не ушёл, — тихо сказала она. — Он… растворился. И теперь действует через бумаги, через адреса, через людей, которых мы не видим.

В этот момент где-то наверху хлопнула дверь. Звук был резким, как выстрел, и на секунду всё вокруг замерло. Профессор прижал уши и метнулся к лестнице. Лена втянула голову в плечи. Даже Игорь Петрович чуть напрягся, но тут же снова стал спокойным — таким, каким бывает человек, который привык замечать опасность, но не позволять ей управлять собой.

Шаги прозвучали глухо, неторопливо. Кто-то спускался. Не бегом, не крадучись — просто шёл по своим делам. И когда на площадке второго этажа показалась фигура в тёмной куртке, Игорь Петрович тихо, но отчётливо сказал:

— Мы просто соседи. Пришли проверить, не течёт ли батарея. Обычная история.

Человек на лестнице остановился, посмотрел на них, потом на дверь квартиры 7, будто пытался понять, кто они и что им нужно. Лицо было обычным: не злое, не доброе, просто усталое. Потом он пожал плечами, будто решил, что это не его дело, и пошёл дальше.

Когда шаги стихли, Анна выдохнула.

— Почти поверили, — прошептала Лена.

— Почти, — кивнул Игорь Петрович. — Но этого достаточно. Мы не должны привлекать внимание.

Анна ещё раз посмотрела на почтовый ящик, на белый конверт, который будто звал её взять его. Но она не взяла. Вместо этого она достала из сумки маленький блокнот и записала: «Свежие конверты. Кто-то следит. Не за квартирой. За почтой».

— Пойдём, — сказал Игорь Петрович, уже спускаясь по лестнице. — Сейчас самое важное — не то, что внутри. А то, кто снаружи. Кто приходит сюда. Кто кладёт письма. Кто ждёт.

Они вышли на улицу, где воздух был светлее, а город — громче. Профессор первым спрыгнул с крыльца и побежал вперёд, будто хотел поскорее оставить это место позади. Лена шла, сжимая блокнот, и шептала себе под нос: «Юридическая контора… проверить… без марок…».

Анна остановилась у угла, обернулась и посмотрела на дом. Он стоял, как молчаливый свидетель, и в его окнах не было света. Но где-то в глубине, за закрытыми ставнями, будто шевелилась старая тень — тень человека, который не привык проигрывать.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала она Игорю Петровичу, когда они отошли достаточно далеко. — Я думала, что мы ищем прошлое. А оказалось, что прошлое до сих пор здесь. Оно просто надело другую одежду и ходит по тем же улицам.

Игорь Петрович посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — не весело, а так, будто признавал: да, мир сложнее, чем кажется.

— Именно поэтому мы не бежим. Мы смотрим. И ждём, когда оно само себя выдаст.

Глава 21. «Сосед с плохим настроением»

После того как они отошли от дома на безопасное расстояние, Игорь Петрович остановился и достал из рюкзака бутылку воды.

— Сначала дыхание. Потом мысли, — спокойно сказал он, протягивая бутылку сначала Анне, потом Лене.

Анна сделала глоток, но прохлада не убрала то странное чувство, будто за ними всё ещё наблюдают. Она оглянулась на дом — тот по-прежнему стоял, тяжёлый и молчаливый, будто хранил в себе все секреты улицы.

— Надо поговорить с кем-то из жильцов, — тихо сказала она. — Кто-то должен помнить. Дом старый. В таких домах помнят всё: кто громко хлопал дверью, кто поздно возвращался, кто кричал.

Лена кивнула, глаза у неё загорелись не азартом, а тем особенным светом, который бывает у человека, когда он понимает: вот она, настоящая зацепка.

— Я могу обойти квартиры. Просто спросить: «Вы помните семью Мельниковых? Не могли бы рассказать пару слов?»

Игорь Петрович нахмурился:

— Без напора. И не одна. Если кто-то не захочет говорить — не настаивай. Иногда молчание громче крика.

Они поднялись на второй этаж, где дверь одной из квартир была чуть приоткрыта, и оттуда доносился звук старого телевизора и недовольное бормотание. Профессор, шедший впереди, вдруг замер, принюхался, потом тихо фыркнул — будто запах из квартиры ему не нравился.

Анна постучала. Не громко, но твёрдо.

— Кто там? Чего надо? — раздался хриплый голос. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось недовольное лицо пожилого мужчины в потёртом свитере. Он смотрел на них так, будто они пришли сообщить, что отменили пенсию.

— Простите, пожалуйста, — начала Анна, стараясь говорить спокойно, без лишней спешки. — Мы ищем сведения о жильцах седьмой квартиры. О Мельникове. Может, вы что-то помните?

Мужчина прищурился, будто пытался разглядеть в них не просто незнакомцев, а причину своих жизненных неудобств.

— Мельников… Ага. Тот самый. Шумливый. И нервный. Вечно что-то таскал туда-сюда. А потом… потом началось.

Он замолчал, будто слова застряли в горле, и только махнул рукой, как будто хотел стряхнуть воспоминания.

— Что началось? — мягко спросила Лена, не подходя ближе, но глядя прямо, с тем искренним вниманием, которое иногда пробивает даже самую колючую броню.

Сосед вздохнул, будто сдался:

— Крики. По ночам. Не ругань, нет. Не «ты суп пересолил». А такие… отчаянные. Как будто человек упирается в стену и не может её пробить. Я тогда ещё подумал: «Ну вот, опять. Опять кто-то сходит с ума от своих сокровищ».

Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Вы слышали крики в ночь, когда он… исчез?

Сосед прищурился, вспоминая:

— Да. Именно тогда. Помню, я даже встал, подошёл к двери, хотел уже полицию вызвать. А потом вдруг всё стихло. Резко. Как будто кто-то выключил звук. И после этого хлопнула дверь. Громко. Так, что у меня в комнате люстра задрожала.

— Хлопнула дверь… Вы уверены, что это была его дверь?

— Уверен, — буркнул сосед. — У него дверь тяжёлая была, с уплотнителем. Когда хлопала — весь подъезд чувствовал. И вот в ту ночь она хлопнула, и после этого… тишина. Такая, знаете, неправильная тишина. Не спокойная, а будто дом выдохнул и замер.