Эмери Скотт
Горечь

Глава 1

17 августа. Кива, 14 лет

Гитарный рифф разорвал тишину, и я провалилась в знакомый хаос. Крики Криса Motionless In White заполнили мою голову, заглушая гул мотора, запах бензина из старой «Хонды», даже собственное дыхание. Восемь часов в машине — это слишком много времени, чтобы думать. Слишком много, чтобы вспоминать. Музыка была моим щитом.

Another life, another life...

Я смотрела в окно на бесконечные сосны, которые становились всё гуще, и чувствовала, как в груди разрастается пустота. Там, в Розуэлле, я хотя бы знала, кого ненавидеть.

Здесь — ничего.

Только этот идеальный, приторно-зелёный коридор, который ведёт меня в никуда.

— Кива!

Голос отца пробился сквозь наушники, как тупой нож. Я раздражённо ткнула пальцем в телефон, ставя трек на паузу. Тишина, которая наступила, была хуже музыки. Я вытащила один наушник из уха и повернула голову к отцу. Он держал руль одной рукой, второй помассировал переносицу. Он делал так, когда уставал. Или когда пытался не сорваться. В последнее время это было слишком часто.

— Что? — спросила я грубо.

Отец вздохнул. Долгий, усталый выдох человека, который не спал уже сутки.

— Мы скоро подъедем.

Я усмехнулась.

— Хочешь высказать мне наставления? — Я посмотрела на него с вызовом. — Типа «будь хорошей девочкой, не позорь семью, не кури в туалете»?

— Да, хочу, — сказал он, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Здесь необычный город, ясно?

Он бросил на меня быстрый взгляд, проверял, слушаю ли я вообще. Я демонстративно уставилась в окно, но наушник оставила в руке.

— Твоя бабушка любит тебя, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти умоляющим. — Так что дай ей шанс, хорошо? Дай шанс этой новой жизни. Ради меня. Ради себя.

Я надела капюшон толстовки и потянула шнурки так, что ткань сжалась вокруг лица, оставляя только узкую щель для глаз. Теперь я была в своём коконе.

Безопасно.

— Кива.

Я проигнорировала.

Смотрела на дорогу, на мелькающие деревья, на серое небо, которое висело над нами, как мокрое одеяло. Восемь часов. Мы ехали восемь часов, чтобы оказаться здесь. В месте, в котором росла моя мама.

— Кива!

Отец повысил голос, требуя ответа.

Я медленно открыла дверь машины. Ветер ударил в лицо. Если я сейчас выпрыгну, я останусь жива? «Хонда» ехала достаточно быстро. Но не настолько, чтобы разбиться насмерть. Только покалечиться. Только добавить ещё одну проблему в нашу и без того разваливающуюся жизнь.

— Кива, сейчас же закрой дверь! — снова позвал он, уже с паникой в голосе.

— Я не маленькая, пап, — сказала я, закрывая дверь обратно. — Не надо со мной как с ребёнком.

— А ведёшь себя именно так, — огрызнулся он.

Я пожала плечами. Пусть думает что хочет. Мне всё равно.

— Всего лишь мы переехали в незнакомое место, — сказала я, загибая пальцы, — я буду жить в новом доме, пойду в новую школу, и у меня тут никого нет.

— У тебя есть я и бабушка, — возразил он, но уже слабее. Он знал, что это не аргумент.

— Я про друзей, пап.

— Без обид, — хмыкнул он, и в его голосе мелькнула тень прежней иронии, — но пожилая соседка тебе не подруга.

Я чуть не улыбнулась. Чуть-чуть. Но не дала себе этого сделать.

Ладно, этот пункт я приукрасила. У меня правда не было друзей. В Розуэлле я была «той странной девочкой с вишнёвыми волосами», «дочкой механика», «девчонкой, которая одевается как пацан и слушает непонятную музыку». Я привыкла быть призраком. В новом доме и новой школе я могла им остаться. Я ничего не теряла.

Кроме мамы.

Я почувствовала, как в горле встал ком. Отвернулась к окну, чтобы папа не видел. Сосны кончились — начались лужайки. Идеальные. Подстриженные до миллиметра.

Зелёные, как пластик.

— Кива, — мягко позвал папа. Совсем тихо. — Я тебя люблю. Ты можешь на меня положиться, ладно?

Я сглотнула. Медленно кивнула.

— Ладно.

Кажется, мой ответ устроил папу. Он выдохнул и чуть расслабил плечи. Я теперь могу полагаться только на него. Он — единственный, кто остался. Я сложила наушники в рюкзак, порылась в кармане куртки, нащупывая пачку сигарет, и наконец открыла зеркало в козырьке.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Голубые глаза всё ещё не покраснели от слёз. Я научилась не плакать. Пока нет. Вишнёвые волосы, которые я выкрасила в начале лета, сейчас смотрелись тускло, но выглядели ярким пятном на фоне всей этой идеальности. Они торчали из-под бейсболки, непослушно развиваясь на ветру. Я носила слишком широкие джинсы, потёртые на коленях, тяжёлые берцы, которые добавляли мне три сантиметра роста, и выцветшую чёрную толстовку с капюшоном, который я натягивала на глаза, когда не хотела, чтобы меня видели. Или когда не хотела видеть мир.

— Может, здесь нам понравится больше? — папа старался звучать бодро, но в его голосе сквозила неуверенность. Он тоже не знал ответа.

Я промолчала. Восемь часов в машине, тряска, запах бензина и отцовское беспокойство. Я вряд ли буду скучать по улицам Розуэлла — по его серым домам и вечно занятым соседям, — но и на Уиллоу я не надеялась. Я перестала надеяться три месяца назад, когда мамин гроб опустили в землю.

— Сколько нам осталось ехать? — спросила я, сжимая в кармане пачку сигарет. От картона было тепло.

Хотелось поскорее сделать затяжку.

— Мы уже заехали, — папа указал на вывеску слева. Чёрные буквы на белом фоне: «Добро пожаловать в Уиллоу. Частное владение».

Мы проехали под ней, и город открылся перед нами, как музей под открытым небом.

Особняки.

Нет, коттеджи, как их здесь называли. Огромные, с белыми колоннами, верандами, идеальными лужайками, которые спускались прямо к океану. Яхты в бухте сверкали на солнце, как игрушки в витрине дорогого магазина.

— А здесь живут богачи, — сказала я, и в моём голосе прозвучало что-то среднее между отвращением и завистью. — Не верю, что бабушка живет здесь.

— Да, — мрачно кивнул папа.

Мы с бабушкой не были особо близки. Всё, что я знала о ней, — она организовывала вечера в чьём-то клубе и иногда приезжала к нам в Розуэлл с дорогими подарками, которые мы не могли принять. Она всегда выглядела так, будто сошла с обложки журнала, и я не помню, чтобы она когда-нибудь улыбалась по-настоящему.

Во время похорон я не могла рассматривать район или разглядывать дома. Всё, что осталось в моей памяти, — могила.

Чёрная земля.

Венки.

Дождь, который шёл весь день, как будто мир тоже оплакивал маму.

Папа сбавил скорость, и я рассматривала идеальные лужайки. Никаких сорняков. Никакого мусора. Даже газонокосилки, стоящие у домов, выглядели как произведения искусства. Я почувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение.

— Как думаешь, сколько в этом доме спален? — спросила я, кивая на особняк слева. Папа не ответил. — Ставлю, что минимум десять.

— Начинается интересная жизнь, — проворчал он, и я уловила в его голосе горечь.

Он тоже не хотел этого переезда. Но бабушка настояла. После маминых похорон, которые прошли здесь, в Уиллоу, она сказала: «Ты не можешь оставаться там один. Приезжайте. Я помогу». Тоби Кин, который привык быть сильным, не смог отказаться. Пришлось продать автомастерскую — единственное, что у нас было, — попрощаться с друзьями и начать новую жизнь.

Я знала, как ему тяжело. У него были друзья в Розуэлле. У него была мастерская, которую он любил. Теперь у него есть только я и этот идеальный, фальшивый город. И бабушка, которая смотрит на него так, будто он украл у неё дочь много лет назад.

Прошло всего три месяца. Три месяца с того дня, как мама умерла. Почти сразу после моего дня рождения. Четырнадцать лет, и вот я должна повзрослеть.

Я почувствовала, как глаза начало щипать, а к голове прилил жар. Знакомое ощущение. Я зажмурилась на секунду. Так, стоп. Соберись, Кива. Ты не будешь плакать. Ты дала себе слово.

Папа свернул на подъездную дорожку. Дом бабушки оказался огромным — белый, с высокими окнами и аккуратными ставнями. У входа росли кусты роз, которые выглядели так идеально, будто их посадили только вчера.

Папино напряжение передалось мне, и я резко почувствовала, что хочу сбежать. Прямо сейчас. Открыть дверь и бежать к тому самому океану, который я видела вдалеке, пока мы ехали.

Но я не могла. Ради папы я должна быть сильнее. Мы вместе сильнее. Он сказал так вчера вечером, когда мы собирали вещи, и я запомнила его слова. Они были единственным, что держало меня на плаву.

Я медленно расстегнула ремень безопасности, взяла рюкзак и вышла из машины. Воздух пах солью и деньгами. Идеальный, чистый воздух, от которого хотелось кашлять.

Дверь коттеджа открылась раньше, чем я успела сделать шаг. Бабушка вышла на крыльцо — сдержанная улыбка, светлый костюм, туфли на невысоком каблуке. Она выглядела так, будто собиралась на светский раут, а не встречала внучку, которая спала в машине последние восемь часов и не мылась двое суток. Мои потертые джинсы, рваные на коленях, и берцы со следами засохшей грязи внезапно покраснели.

Я чувствовала себя чужачкой.

— Здравствуйте, миссис Кин, — поздоровался папа. Его голос звучал официально, как на собеседовании.

— Зови меня Холли, Тоби, — ответила бабушка и повернулась ко мне.

В её глазах мелькнуло что-то, от чего я растерялась. Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Кива, милая, — сказала она и шагнула ко мне.

Она была ниже меня на голову — хрупкая, сухонькая старушка в идеальном костюме. Но она притянула меня к себе так крепко, что я на мгновение забыла, как дышать. Её голова легла мне на плечо, и я почувствовала запах её духов, совсем не такой, как у мамы.

— Привет, — сказала я неловко, с испугом глядя на папу. Он стоял с открытым ртом, как будто тоже не ожидал такой встречи.

Бабушка отпустила меня так же внезапно, как и обняла, но её руки всё ещё лежали на моих плечах. Она заглянула мне в глаза, и уголки её губ дрогнули.

— Точная копия, — прошептала она. — Ты — вылитая Кива. И этот взгляд, и эти волосы.

Да, мою маму тоже звали Кива.

Я не знала, что ответить. В горле снова встал ком. Бабушка убрала руки и выпрямилась, натягивая свою идеальную улыбку обратно, как маску.

— Тоби, заноси вещи в дом, — скомандовала она, и в её голосе послышались стальные нотки. — Я покажу вам комнаты.

Мы вошли внутрь. Мраморный пол, хрустальная люстра, лестница, которая уходила вверх, как в каком-нибудь фильме про старые деньги. Я чувствовала себя неуклюжей, с моими грязными берцами, которые оставляли следы на белоснежном мраморе, и вишнёвыми волосами, которые казались здесь дикими.

Бабушка вела нас по коридору, указывая на двери: «Это гостиная. Это столовая. Это библиотека, если хочешь почитать». Я почти не слушала. Мои пальцы сжимали пачку сигарет в кармане, как талисман.

Она остановилась у высокой белой двери и открыла её.

— Это твоя комната, Кива.

Я вошла и замерла. Комната была просторной, светлой, с большим окном, выходящим в сад. На стенах — старые фотографии в рамках. На тумбочке — книги. И запах... сладкий, знакомый. Так пахла мамина одежда.

Бабушка стояла в дверях, глядя на меня.

— Это была комната твоей матери. Я оставила здесь всё, как при ней.

Она посмотрела на меня ещё раз долгим, тёплым взглядом, в котором я видела боль.

— Если хочешь, я могу показать тебе город завтра, — сказала она мягко. — Здесь есть места, которые она любила. Пляж. Причал. Я покажу тебе их.

Я кивнула, не в силах говорить. Она улыбнулась, вышла и закрыла дверь, оставив меня одну.

Я стояла посреди комнаты, которая когда-то принадлежала моей матери. Смотрела на её старые фотографии — она смеялась, она была такой же молодой, как я сейчас. На одной фотографии она стояла на причале, рядом с другими ребятами, и у неё были такие же вишнёвые волосы, как у меня. Такое же фото хранилось и в Розуэлле. Собственно, это и заставило меня сменить имидж. Хотелось быть ближе к маме.

Я подошла к окну. Внизу, в саду, папа тащил чемоданы, а бабушка Холли говорила ему что-то с каменным лицом. Я не слышала слов, но видела, как он сжал челюсти.

Наверное, у них будет долгий разговор.

Я вытащила сигареты из кармана и сунула их под подушку. Потом села на край огромной белой кровати и посмотрела в окно на океан, который виднелся вдалеке, за идеальными лужайками и соснами.