Сергей Шаповалов
Метка Авеля

Эпиграф:

«И враги человеку — домашние его». ( Евангелие от Матфея. 10:36)

Часть I. Иллюзия благополучия

Глава 1. Золотая клетка

В квартире на третьем этаже блочного дома, что стоит на окраине Москвы уже лет сорок, время текло по-особенному. Оно не бежало и не тянулось, а скорее густело, как старый мед в банке, оседая пылью на лакированных полках румынской стенки. За мутным стеклом этой стенки тускнели корешки Чехова и Достоевского — гордость Евгения Николаевича, инженера с завода «Серп и Молот», человека предпенсионного возраста, чья жизнь давно превратилась в тихую, размеренную службу.

Евгений сидел за круглым столом под оранжевым абажуром с бахромой и чинил настенные часы. Пружина была тонкой и капризной, требовала внимания, которого у него самого почти не осталось. Он щурился, его руки, привыкшие к работе с чертежами, казались чужими рядом с этим изящным механизмом. В кармане брюк лежала потрепанная пачка денег — аванс и остатки прошлой зарплаты. Восемь тысяч рублей. Сумма, которая должна была кормить их троих до конца месяца, оплатить счета за свет и газ, купить Александре Сергеевне новые колготки взамен тех, что пошли стрелками еще неделю назад.

Сама Александра Сергеевна хлопотала на кухне. Оттуда тянуло запахом жареного лука и дешевого стирального порошка. Она гремела сковородками, но делала это механически, словно заводная кукла. Ее мысли были далеко, там, где ее единственный сын Анатолий блистал умом и подавал надежды. Для нее он все еще был тем мальчиком, который в пятом классе выиграл городскую олимпиаду по физике. То, что мальчик этот вот уже месяц не появлялся в университете, она отказывалась принимать всерьез.

— Женя, ты будешь чай? — крикнула она из кухни, стараясь придать голосу бодрость.

— Буду, Саша, спасибо, — тихо ответил Евгений, не отрываясь от часов.

Он слышал каждый звук в этой квартире. Скрип паркета в коридоре означал, что сосед сверху снова выгуливает собаку. Глухой удар о стену со стороны спальни сына говорил о том, что Толя опять швырнул телефон на кровать. А потом раздался сам звонок. Не городской, пронзительный, а мерзкая, модная трель смартфона.

Анатолий звонил матери. Из своей комнаты, лень было встать.

— Мам, — голос сына звучал так, будто он лежит при смерти на одре. Бледный, слабый, мученический. — Мне тут… того. Деньги нужны.

Евгений замер. Пружинка выскользнула из пинцета и упала куда-то под стол. Он медленно наклонился, делая вид, что ищет ее, хотя уши его горели от напряжения.

— Что случилось, Толенька? — всполошилась Александра. Звякнула чашка. — Тебе плохо?

— Да зачеты эти… Высшая математика. Душат просто. Препод зверь. Сказал, если завтра тридцатку не принесу за дополнительные консультации, отчислит к чертовой матери. Без права восстановления.

Тридцать тысяч. Почти четыре месячных бюджета только на еду. Евгений выпрямился, сжимая в кулаке злополучную пружинку. Он знал эту математику лучше любого профессора. Сын не был в alma mater три недели. Его видели то в каком-то баре с крафтовым пивом, то в торговом центре с девицами, чьи лица менялись чаще, чем погода в апреле. Телефон Анатолия стоил больше, чем вся мебель в гостиной. Какая пересдача? Какой «зверь-препод»?

— Господи, тридцать тысяч! — ахнула Александра, и в ее голосе зазвенели слезы гордости пополам с ужасом. — Где же мы возьмем такие деньги? У нас ведь ремонт…

— Ну мам, я не знаю! — в голосе Анатолия появились капризные нотки. Инфантильные, требовательные. — Продайте что-нибудь. Свои сережки золотые продай, ты ж их все равно не носишь. Или пусть отец премию какую выбьет. Скажи ему, что для учебы надо. Он же любит про долг перед образованием говорить.

«Выбьет премию». Евгений горько усмехнулся в пустоту. На заводе премии выдавали натурой: просроченными консервами или билетами в театр оперетты раз в год. Какие тридцать тысяч?

Александра вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Лицо ее было бледным, растерянным. Она остановилась в дверях гостиной, глядя на мужа с надеждой, которая показалась Евгению невыносимой.

— Женя… — начала она дрожащим голосом. — Толе нужно. Для учебы. Иначе отчислят.

Евгений положил часы на бархатную салфетку. Медленно поднял глаза на жену. Ему хотелось закричать. Хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока пелена этого морока не спадет с ее глаз. Показать ей выписки с карты, показать скриншоты переписок сына, которые он случайно увидел на экране брошенного телефона. Но он видел ее лицо. Видел, как она боится разрушить свой мир, свою единственную иллюзию благополучия. Признать, что их сын — бездельник и лжец, значило признать крах всей их жизни. Проще отдать последнее.

— Саша, — сказал он ровно, и каждое слово давалось ему с трудом, царапая горло. — У нас нет тридцати тысяч. Аванс ушел на квартплату. Осталось восемь.

Она смотрела на него непонимающе. Словно он заговорил на китайском.

— Как восемь? А карточка?

— На карточке ноль. Я тебе говорил, холодильник сломался, мастера вызывали.

— Но… учеба, Женя! Это же будущее!

— Его будущее сейчас состоит из бутылки пива и просмотра роликов в интернете, — произнес Евгений громче, чем хотел. — Он не был в университете месяц. Я точно знаю.

В повисшей тишине стало слышно, как монотонно капает вода из неисправного крана на кухне. Кап. Кап. Кап. Отсчитывает секунды их разрушающейся семьи.

Дверь комнаты Анатолия распахнулась с треском, которому позавидовал бы иной театральный режиссер. На пороге стоял сам герой. Он вовсе не выглядел умирающим. Высокий, широкоплечий, в дорогой толстовке, небрежно спущенной с одного плеча. Лицо гладкое, румяное, лишь чуть припухшее от сна.

— О чем спорим? — лениво протянул он, почесывая живот. — Пап, не будь крохобором. Тридцатка — пыль. Ты вон всю жизнь гайки крутил, должен был накопить. Наследство мне оставь досрочно.

Эта фраза, сказанная будничным тоном, ударила сильнее пощечины. Не само требование денег, а эта омерзительная уверенность в своем праве. Праве топтать их старость, их достоинство, их последние копейки.

Евгений встал. Он был ниже сына на голову, уже в плечах, старше на целую вечность. Но в этот момент он почувствовал такую тяжесть в руках, что испугался самого себя.

— Выйди, — сказал он тихо.

— Чего? — Анатолий ухмыльнулся, демонстрируя идеально ровные зубы.

— Выйди отсюда. И чтобы я тебя до завтрашнего вечера не слышал.

Улыбка медленно сползла с лица Анатолия. Он не привык к такому тону. Обычно мать начинала суетиться, искать заначки, плакать, а отец вздыхал и шел снимать деньги с кредитки.

— Ты чего, бать? Крыша поехала? — шагнул он вперед, пытаясь сохранить наглость, но инстинктивно отступая на полшага.

— Я сказал, выйди, — повторил Евгений. Голос его стал стальным, таким, каким он разговаривал с пьяными слесарями в цеху. — Денег нет. И совести у тебя тоже нет. Пшел вон.

Анатолий побагровел. Мир, в котором родители были функцией по выдаче наличных, дал трещину. Он ненавидел отца в эту секунду. Ненавидел за правду, за бедность, за потертый свитер, за то, что тот посмел отказать.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Понял. Пойду к Диману. У него батя нормальный мужик, не нищеброд. Сразу поймет, что сыну помочь надо.

Он развернулся и, нарочито громко шаркая мягкими тапочками, удалился в свою комнату, хлопнув дверью так, что дрогнули стекла в серванте.

Александра Сергеевна тихо охнула и прислонилась к косяку. Слезы, которых она так долго сдерживала, наконец хлынули. Крупные, беззвучные, они катились по морщинистым щекам, смывая дешевую тушь.

— Женя… зачем ты так? — прошептала она. — Теперь он уйдет. К этому… Диману. Там плохая компания.

Евгений молчал. Он смотрел на свои руки. Руки, которые могли собрать сложнейший механизм, оказались бессильны перед гнилью, поселившейся в стенах их собственного дома. Золотая клетка оказалась тюрьмой, где тюремщиками были те, кого они пытались спасти.

Он подошел к жене, неуклюже обнял ее за вздрагивающие плечи. От нее пахло кухней, усталостью и безнадежностью.

— Никуда он не денется, Саша, — сказал он глухо. — Жрать захочет — придет. А денег… денег мы ему не дадим. Пусть идет работать. Дворником, грузчиком, хоть кем. Мозги проветрить надо.

Но говоря это, Евгений Николаевич сам себе не верил. Он слишком хорошо знал своего сына. Такие, как Анатолий, не идут мести дворы. Они ищут другую жертву. Другую золотую клетку, где решетки будут позолочены чуть щедрее. И от этого знания на душе старого инженера было холоднее, чем в самый лютый январский мороз за окном их типичной квартиры советской интеллигенции.

Глава 2. Анатомия зависимости

Хлопок двери в комнате Анатолия прозвучал как выстрел, но эхо от него гуляло по квартире еще долго. Александра Сергеевна стояла у косяка, прижимая ладони к горящим щекам, и беззвучно плакала. Это были не те красивые слезы из старых фильмов, что катятся одна за другой; это было тихое, обреченное наводнение — вода прорывает дамбу, потому что больше нет сил держать напор.

Евгений Николаевич вернулся к столу. Часы с вырванной пружиной лежали на бархате, напоминая вскрытый труп. Он тяжело опустился на стул, жалобно скрипнувший старыми суставами. В груди ворочался холодный, тяжелый ком. Не злость даже, а какая-то мутная, вязкая тоска человека, который сорок лет строил дом, чтобы под старость обнаружить, что фундамент съеден подземными водами.

— Саша, иди сюда, — позвал он негромко.

Она вздрогнула, вытерла лицо краем фартука и покорно, как школьница, вошла в гостиную. Остановилась посреди комнаты, глядя в пол.

— Садись, — кивнул он на место напротив.

— Женя, я… я сейчас позвоню сестре. Может, она займет до пенсии…

— Сядь, я сказал.

Тон его изменился. Исчезла привычная усталость инженера, осталась только жесткость металла. Александра испуганно присела на самый край стула.

Евгений достал из внутреннего кармана пиджака потертое кожаное портмоне. Оттуда, среди квитанций за свет и вырезанных рецептов, он извлек сложенный вчетверо лист бумаги. Разгладил его ладонью на столе. Это была банковская выписка, распечатанная в банкомате. Синяя лента цифр, похожая на кардиограмму умирающего.

— Смотри, — ткнул он пальцем в последнюю строчку «Остаток». — Три тысячи двести четырнадцать рублей.

— Ну и что? — ее голос дрогнул, но глаза смотрели мимо бумажки, куда-то в стену. — До твоей зарплаты четыре дня. Протянем. Я макарон купила, тушенки…

— Мы протянем ноги, Саша. Посмотри выше. Двадцать восьмого числа списание. Пять тысяч. Какому-то ООО «Мегаполис-Сервис».

Александра моргнула. Ресницы ее были мокрыми и слипшимися.

— Это… это, наверное, комиссия какая-то. Или за телефон. У Толи тариф дорогой, ему для учебы нужно быть всегда на связи…

— Это онлайн-казино, Саша. Я вчера ночью, когда ты спала, пока воду пил, историю браузера на твоем планшете посмотрел. Ты пароль «Tolya2005» забыла удалить. Он там ставки делает. На киберспорт какой-то. Просаживает всё, что мы даем на «зачеты».

Имя сына повисло в воздухе тяжелым камнем. Александра вдруг вся подобралась. Мокрые ресницы высохли, взгляд стал острым, колючим.

— Подсматривал? — прошипела она. — За сыном подсматривал? Какой стыд, Евгений! Какой позор! Копаться в чужом белье!

— В каком белье?! — Евгений ударил кулаком по столу впервые за двадцать лет. Ложечка в чашке звякнула тоненько и жалко. — Это мои деньги! Мои, понимаешь? Которые я своими руками заработал, хребет надрывая! А он их спускает черт знает куда, обманывая тебя, меня, всех!

— Замолчи! — она вскочила, опрокинув табуретку. — Замолчи немедленно! Ты просто завидуешь ему! Завидуешь, что он молодой, умный, что у него жизнь впереди, а ты… ты уже конченый человек! Заводской станок! Тебе лишь бы копейки считать!

Она металась по тесной гостиной, размахивая руками. Для нее мир снова обретал понятные очертания: вот злой, черствый отец-тиран, лишенный эмпатии, и вот страдающий, непонятый гений-сын.

— Ты никогда его не любил! — выкрикнула она главное обвинение своей жизни. — Ни дня! Помнишь, как он поступать хотел?

И тут время Евгения Николаевича дало задний ход. Ржавые шестеренки памяти со скрежетом провернулись назад, на пять лет.

Это был душный июль. Асфальт на территории университета плавился, воздух дрожал маревом. Толик тогда блистал. Аттестат с одной четверкой (остальные пятерки), медаль, репетиторы по физике и математике, стоившие половину инженерской зарплаты.

Но была проблема. Военкомат. Повестка лежала на телевизоре, серая и страшная, как мышеловка. Анатолий бледнел при одном упоминании кирзовых сапог.

— Только не армия, мамочка, — шептал он тогда, пряча лицо у нее на плече. — Они же меня там убьют. Я домашний мальчик. Я заболею. Умру там.

Александра Сергеевна похудела на десять килограммов за месяц. Она бегала по инстанциям, искала врачей. Но врачи качали головами: здоров, как бык.

Тогда в дело вступили связи. Старая подруга Зинаида Петровна, работавшая секретарем в деканате коммерческого факультета того самого вуза, где «учился» сын, сделала предложение, от которого нельзя было отказаться.

— Платное отделение, Саня. Двести тысяч в год. Плюс «вступительный взнос» ректорату. Еще сотня. Зато будет студенческий билет. Бронирование от призыва. Идет?

Двести тысяч. Сумма, равная годовой зарплате Евгения с премией.

Они сидели на этой же кухне поздно ночью. Александра размазывала слезы по лицу.

— Продадим дачу, Жень. Бабушкину. Все равно гниет.

— Дача стоит от силы полтораста, — мертвым голосом отвечал Евгений. — Нам не хватит. Будем брать кредит. Потребительский. Под тридцать процентов.

— Возьмем! — горячо шептала она. — Выкрутимся. Ради Толика. Он же пропадет в казарме! Ты посмотри на него — тонкий, звонкий…

«Тонкий, звонкий» в этот момент сидел в соседней комнате и резался в приставку, громко комментируя убийства монстров.

Евгений помнил, как шел в банк. Помнил запах хлорки в операционном зале. Помнил улыбчивую девушку-менеджера, которая так легко щелкала клавишами, превращая остаток их жизни в долговую яму. Кредит оформили на Евгения, ведь у студента-Толика дохода не было.

А потом была взятка. Маленькая прокуренная комната в административном корпусе. Человек с лицом вареной картофелины взял плотный конверт, взвесил его в руке и равнодушно бросил в ящик стола.

— Приказ подпишем завтра. Пусть парень спит спокойно.

Когда они вышли на улицу, солнце било прямо в глаза. Александра вдруг остановилась, схватила мужа за рукав.

— Господи, Жень… спасли. Спасли нашего мальчика.

Она целовала его в небритую, пахнущую дешевым одеколоном щеку. Слезы радости текли по ее лицу. А Евгений смотрел на верхушки тополей и думал только об одном: теперь им придется жить на пустых макаронах следующие пять лет. И ради чего? Чтобы «домашний мальчик» мог спать до обеда?

— Я помню, Саша, — тихо сказал Евгений, возвращаясь в настоящее. — Я очень хорошо помню ту сотню тысяч в конверте. И твои счастливые глаза. Только скажи мне, кого мы спасли? Его или себя от правды?

— Ты ничего не понял! — она почти визжала. — Тогда мы дали ему шанс! Шанс стать человеком! А ты хочешь его в грязь втоптать!

— Он давно в грязи, — отрезал он. — Просто мы оплачиваем ему прачечную.

Входная дверь щелкнула замком. Один раз, второй — неуверенно. Потом раздалось тяжелое сопение и звук волочащихся ног. Так ходит глубокий старик или смертельно больной.

Александра замерла, прислушиваясь. Лицо ее мгновенно преобразилось: гнев сменился животным страхом и состраданием.

— Тише, — выдохнула она. — Кажется, Толе плохо.

На пороге кухни возник Анатолий. Картинка кардинально отличалась от того уверенного парня, что хлопал дверью полчаса назад. Толстовка расстегнута, волосы спутаны и влажные от пота. Лицо приобрело землисто-серый оттенок, губы посинели. Он тяжело привалился к холодильнику, держась рукой за бок.

— Пить… — просипел он.

Александра бросилась к чайнику, руки ее тряслись, вода плеснулась на клеенку.

— Сыночек, что? Что случилось? Сердце?

— Хуже, — прохрипел Анатолий, делая жадный глоток из чашки. Зубы стучали о стекло. — Печень. Доктора сказали… цирроз начинается. Если сейчас терапию не начать — всё. Кома. Нужны лекарства. Очень дорогие.

Он поднял на мать глаза. Огромные, блестящие от непролитых слез. Взгляд профессионального нищего, побирающегося у ворот храма. Александр Сергеевич рыдала бы навзрыд от такого зрелища.

— Какие лекарства, Толенька? — засуетилась она. — Сейчас, милый, сейчас. У нас есть немного… Женя, дай денег! Надо в дежурную аптеку бежать!

— Стоять, — голос Евгения прозвучал неожиданно громко в тесном пространстве.

Александра обернулась, готовая вцепиться ему в лицо ногтями.

— Дай ребенку на лекарство! У него печень отказывает!

— У него печень фильтрует пиво четвертый вечер подряд, — медленно произнес Евгений. — Цирроз у алкоголиков бывает через пятнадцать лет беспробудного пьянства, а не в двадцать восемь после месяца прогулов. Кто тебе это сказал? Врачи скорой помощи, которые приехали откачивать тебя после передоза энергетика?

Анатолий выпрямился. Серая маска страдания начала трескаться, уступая место наглости.

— Ты врач, пап? Диагност хренов! — огрызнулся он, но голос сорвался на петушиный фальцет. Видно было, что играть роль доходяги физически тяжело. — Мне прописали «Гептрал». Капельницы. Каждая ампула — три тысячи. Нужно десять штук. Иначе я сдохну, тебе легче станет?!

— Где рецепт? — спросил Евгений.

— Что?

— Покажи бумагу от врача. С печатью. Номер кабинета.

Сын молчал. Он переводил взгляд с каменного лица отца на искаженное паникой лицо матери. Пауза затягивалась, становясь невыносимой.

— Потерял… — выдавил наконец Анатолий. — Когда скорую вызывали. Там такая суета была…

— Никто тебе скорую не вызывал, — устало вздохнул Евгений. — Соседка тетя Валя весь вечер дома телевизор смотрела, ко мне выходила спрашивать про соль. Никакой сирены не было.

И тут произошло то, чего Евгений никак не ожидал. Сын вдруг закатил глаза, колени его подогнулись, и он начал медленно оседать на линолеум. Руки его шарили по воздуху, ища опоры.

— Помогите… — прошелестел он. — Мамочка…

Александра взвизгнула раненой птицей. Она рухнула рядом с ним на колени, пытаясь удержать эту стокилограммовую массу мышц.

— Толечка! Родной! Женя, вызови скорую! Скорую! Он умирает!

— Вызывай, — спокойно кивнул Евгений. — Скажи диспетчеру: здоровый лоб симулирует приступ, требует тридцать тысяч на казино.

Слова упали между ними, как нож. Александра перестала кричать. Она посмотрела на мужа снизу вверх. В глазах ее плескалось безумие.

— Ты… ты чудовище. Ты радуешься, что ему плохо. Ты всю жизнь ждал этого момента, чтобы доказать свою правоту! Ненавижу тебя. Ты не отец. Ты… ты бухгалтер смерти!

Она попыталась приподнять сына, но сил не хватало. Ее тряпичные тапочки скользили по полу.

Анатолий, услышав слово «казино», приоткрыл один глаз. Проверял реакцию. Поняв, что номер не прошел, он тяжело, театрально застонал и открыл оба глаза. Сел, опираясь спиной о холодильник.

— Ладно, — сказал он будничным тоном, словно и не падал в обморок секунду назад. Достал из кармана джинсов смартфон, демонстративно покрутил в пальцах. — Пойду к пацанам. Занять. У них проценты знаешь какие? По штуке в день. Заложу твой ноутбук, пап. Тот, старый, с которым ты возишься. Или лучше квартиру перепиши на меня, чтоб коллекторы не забрали, когда долги вырастут. Ты же любишь семью спасать.

Он встал. Шатнуло его сильно, но не от болезни. От собственной дерзости. Он пошел к выходу из кухни, ожидая, что мать сейчас бросится наперерез, заплачет, вернет.

Евгений тоже встал. Он подошел к сыну. Ростом он был ниже и в плечах не шире. Старый рабочий мужик против откормленного бездельника. Евгений положил тяжелую руку на плечо Анатолия. Не грубо, но твердо. Прижал его обратно к холодильнику.

— Нет, — сказал он. — Никуда ты не пойдешь.

— Руку убери, — процедил Анатолий, пытаясь сбросить ладонь. — Сломаю.

— Попробуй.

Впервые за долгие годы в Евгении Николаевиче не было страха. Страх потерять сына умер сегодня вечером, когда лопнула последняя нить доверия. Перед ним стоял не ребенок. Перед ним стоял хищник, мелкий, трусливый, но голодный. И этому хищнику нечего было давать.

— Мама, — повернулся Евгений к жене, которая все еще сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. — Собирайся. Мы едем в больницу. К наркологу. Прямо сейчас.

— Я не поеду! — закричала она. — Оставьте меня! Мой сын болен! Ему нужны деньги, а не психушка!

— Хорошо, — кивнул Евгений. — Оставайся. Но учти: когда утром ты откроешь кошелек, там будет пусто. Потому что ключи от квартиры теперь будут у меня. И карточку я заблокировал. А если решишь пойти к сестре занимать — позвони сначала ей и спроси, сколько мы должны ей за прошлый раз. И почему она больше трубку не берет.

Он говорил факты. Сухие, скучные цифры. Анатомию их зависимости. Александра зависела от иллюзии хорошей матери. Анатолий — от легких денег. А сам Евгений… кажется, он зависел от привычки терпеть. Эту привычку он решил бросить прямо сейчас.

Он отпустил плечо сына. Толик дернулся, зло сверкнул глазами, но наткнулся на пустой, выжженный взгляд отца. Инстинкт подсказал парню: здесь добычи больше нет.

Не говоря ни слова, Анатолий развернулся и тяжелой, обиженной походкой ушел в свою комнату. Хлопать дверью на этот раз он не стал. Видимо, берег остатки драмы.

Евгений остался стоять посреди разгромленной кухни. Рядом на полу валялась перевернутая табуретка. Александра продолжала сидеть у ножки холодильника, мелко-мелко дрожа. Она смотрела на свои руки — руки, которые минуту назад пытались спасти «умирающего» сына, а теперь просто висели вдоль тела, беспомощные и грязные.