Кира Северина
Северная игра

Глава 1 : Доброе утро. Это война

В среду в десять утра у меня в кабинете царствовала тишина.

Декорации, если что. Меня зовут Ева Корецкая, двадцать семь лет, через четыре месяца двадцать восемь, и нет, мы этот факт не обсуждаем. У меня собственное PR-агентство в центре Москвы. Двенадцать сотрудников, угловой офис на четвёртом этаже одного из купеческих домов на Никитской. Окно на церковь. Потолки четыре метра. Лепнина девятнадцатого века, которую я сама раскопала под советским потолком два года назад и за которую теперь делаю Алине ежеквартальный выговор, чтобы пыль не оседала.

Десять утра среды — это мой час тишины. Я в эту минуту обычно сижу за столом, пью второй кофе и просматриваю отчёт, который Алина оставляет с вечера, и в котором я, как правило, нахожу две ошибки, одну стилистическую и одну фактическую. Это нормальный показатель. Алина у меня учится.

В эту среду в десять утра у меня зазвонил рабочий телефон.

Не мой личный. Личный сейчас в сумке в режиме «не беспокоить», я в этом режиме держу его примерно сутки в неделю, чтобы у моей мамы в Питере и у моей лучшей подруги в Москве сохранялось ощущение, что я нормальный человек и иногда отдыхаю. Я это ощущение в них поддерживаю. На самом деле «не беспокоить» означает, что я в эти сутки работаю.

Рабочий — городской, через секретариат. Если он звонит в среду в десять, значит, что-то срочное. Не мирового масштаба. Моего внутреннего.

Я подняла трубку.

— Корецкая.

— Ева Геннадьевна?

— Слушаю.

— Юлия Калинина, секретариат холдинга «Северный». Не отвлекаю?

Я не уронила чашку с кофе.

За двадцать семь лет жизни я выработала один полезный навык — мышцу под названием «не ронять важные предметы в неудобных ситуациях». В эту секунду эта мышца была единственной живой клеткой в моём теле.

Я очень спокойно сделала глоток.

— Юлия, добрый день. Чем могу быть полезна?

— Ева Геннадьевна. Совет учредителей в эту пятницу планирует запустить большую PR-кампанию по нашему новому продукту в финтех-сегменте. Бюджет серьёзный. Список потенциальных подрядчиков короткий. Ваше агентство в этом списке. Ваше агентство — приоритетный кандидат. Учредители хотели бы видеть вас лично в эту пятницу в одиннадцать ноль ноль в нашем офисе в Сити. Презентация концепции с нашей стороны, обсуждение условий с обеих сторон. Если вы согласны участвовать в тендере, я вам сейчас передам входной пакет в почту.

Молчание.

В этом молчании, для протокола, у меня в голове успело произойти примерно следующее.

* * *

Шесть месяцев назад.

Май. Поздняя весна. Тёплая суббота. Загородный дом Светловых, родителей Полины.

Я сижу за их семейным столом, в брючном костюме, в красной помаде, и не смотрю на одного конкретного мужчину. Этот мужчина — Кирилл Беляев. Я с ним сорок минут за этим столом сижу и за эти сорок минут посмотрела на него ровно ноль раз. Не потому, что не вижу. Вижу всеми клетками кожи. Не смотрю — потому что у нас с ним идёт личная, очень тонкая, очень профессионально отрепетированная война, в которой главное правило: не сдавайся первой.

В какой-то момент Кирилл налил мне вино.

Я, не глядя, взяла свой собственный бокал.

Кирилл — впервые за наш короткий совместный анамнез — заговорил со мной не на публику. Он очень тихо, очень низко, чтобы за столом никто не услышал кроме меня, сказал одну фразу:

— Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.

Скорее, не про ноябрь, а про ту самую фотографию из его телефона, на которой я якобы лежу в его кровати, в одной футболке, с открытым ртом, спящая.

Я в эту секунду — за столом моих почти-родственников, у мамы Полины Светловой по правую руку, у Артёма Северова через стол, у Полины моей лучшей подруги в полутора метрах — захотела провалиться сквозь паркет.

Не из стыда.

Из ярости.

Из того особого её вида, который возникает у женщины, когда мужчина в публичном месте, в момент, в котором она этого никак не ожидала, поднимает к ней личную тему, на которую у неё нет права не ответить.

Я очень спокойно (читай, по-опасному зловеще) пообещала: «У тебя на удаление этой фотографии — одна неделя. После — я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций».

Это была моя угроза. Официальная.

Кирилл засмеялся. В нашей с ним системе общения он не сдавался никогда. Он мне на это сказал: «Ева. Я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».

Я в эту секунду за столом Светловых поняла одну вещь.

Это была не угроза. Это было объявление войны.

Была ещё одна фраза. Уже на выходе. Я её сказала Кириллу на ухо. Здесь повторять не буду. Я тогда сама не поняла, зачем её сказала.

* * *

Прошло шесть месяцев.

За эти шесть месяцев я с Кириллом не разговаривала, не виделась, не пересекалась в общих компаниях. Мы оба этого избегали с тем особым профессионализмом, на который способны только двое взрослых людей, у которых есть, что друг от друга прятать.

За эти шесть месяцев Кирилл фотографию не удалил.

Я знаю. Я просила одного знакомого аналитика (Ваня, не задавай вопросов) проверить кое-что в его публичных каналах. Кирилл, для протокола, в эти шесть месяцев свой телефон не менял. Тот же номер, тот же провайдер, тот же резервный архив на тех же серверах, у которого я через одного не очень законного посредника могла бы, теоретически, узнать, есть ли там одна конкретная фотография.

Я этого посредника не нанимала.

Я не из тех, кто решает дела через серый интернет. У меня взрослое агентство, легальные методы, репутация острая, как лезвие.

Я предпочитаю войну в открытую.

Просто Кирилл за эти шесть месяцев не дал мне повода её начать.

До этого утра.

* * *

Юлия в трубке профессионально ждала моего ответа.

Я профессионально откашлялась.

— Юлия. Я с удовольствием подъеду в пятницу в одиннадцать. Передавайте пакет на почту. В течение часа дам ответ по составу нашей команды.

— Ева Геннадьевна, спасибо. Записываю. Учредители будут лично, Артём Алексеевич Северов и Кирилл Викторович Беляев. Игорь Сергеевич Корсаков предупредил, что у него командировка, он подключится по видеосвязи.

Я задержала дыхание ровно на одну секунду.

Юлия как профессионал паузу заметила, и виду не подала.

— Понятно. Спасибо. До пятницы.

— До пятницы, Ева Геннадьевна. И добро пожаловать в холдинг «Северный».

Я положила трубку.

Я смотрела на свою чашку кофе.

В моей голове очень спокойно сформировалась одна простая мысль.

Это был не звонок.

Это был вызов.

Это мой Кирилл Беляев, через своей секретариат, через формальный протокол, через приоритетный тендер, через бюджет, отказаться от которого моё агентство профессионально не может, через тот самый Сити, в котором у его холдинга три этажа, в эту среду в десять утра официально написал мне на лбу:

«Ева. Шесть месяцев тишины кончились. Я тебя жду в пятницу в одиннадцать в моём офисе. С твоей войной, с твоими ресурсами, с твоей профессиональной репутацией. У меня все три тоже наготове. Давай посмотрим, кто кого».

Я очень спокойно встала из-за стола.

Подошла к маленькому бару у окна, который у меня стоит для встреч с клиентами, в основном.

Налила себе мартини.

В десять утра среды.

У меня в жизни не было привычки пить мартини в десять утра. Я только что эту привычку нарушила. Поздравляю меня, у меня появилось новое расстройство.

Я сделала глоток.

Подошла к окну. Смотрела на церковь на Никитской.

В голове открывалась одна старая папка, которую я полгода держала под замком. Папка называлась «Кирилл Беляев».

В ней было три файла.

Файл первый. Корпоративный приём год назад. Бар. Высокий блондин с улыбкой, на которой написан весь его пятнадцатилетний опыт. Я ему ответила одной фразой про крашеного павлина с разрешения мамы. Он ушёл к стенам бара тихий и удивлённый. Я тогда впервые в жизни видела, как у мужчины может одной фразой сломаться пятнадцатилетний образ жизни. Это было приятное чувство, я в нём, не скрою, грелась минут двадцать.

Файл второй. Закрытая вечеринка в одном частном клубе в ноябре. Алина в красном платье. Кирилл с теми же приёмами. Я сорок минут сижу у бара и смотрю. У меня внутри что-то очень странно сжимается, и это сжатие я ненавижу так, как ненавижу плохой PR-релиз с тремя восклицательными знаками подряд. После сорока минут срываюсь. Пью. Попадаю в какой-то коридор клуба. Помню его лицо у своего лица. Помню его голос: «Ева. Не сейчас». Помню чёрную вспышку. Утром его кровать, я в одной футболке, рядом он, поверх одеяла, одетый, спящий. В моей голове в эту секунду работает один сценарий: я с ним переспала. Я Ева Корецкая, у которой за двадцать семь лет жизни никогда такого не было, и я с этим Кириллом Беляевым легла в первую же его попытку.

Файл третий. Сообщение от него через два месяца. Без подписи. Только одна фотография. Я сплю с открытым ртом. Вид компрометирующий по всем уровням. Он мне это прислал без объяснений, без угроз, без даже одного слова. Это, я поняла, был его рычаг.

Шесть месяцев папка лежала закрытой.

Сегодня я её открыла.

Я допила мартини. Налила второй. Подошла к столу. Взяла телефон. Набрала номер.

* * *

Полина ответила на втором гудке.

— Ева.

— Полина.

— Ева, ты пьёшь?

— Полина, я в кабинете. Я работаю.

— Ева, я тебя по голосу слышу. Ты пьёшь. Сейчас десять двадцать утра среды. У тебя в кабинете спокойный фон. Ты дышишь в трубку как человек, у которого в руке бокал, и этот бокал не первый. Что случилось?

У меня в жизни есть одна лучшая подруга, и она у меня работает как радар. Полина по моему дыханию в трубке определяет мой алкогольный статус за две секунды. Я этой её способности всегда поражалась.

— Полина, мне позвонила секретарь твоего холдинга.

— …

— Полина?

— Ева, повтори.

— Юлия Калинина. Секретариат «Северного». Тендер. Я в пятницу в одиннадцать у них в офисе в Сити. На месте Артём и Кирилл. Игорь по видеосвязи.

Полина в трубке выдохнула.

— Ева.

— Полина.

— Это Артём решил.

— Полина, не надо мне про Артёма. Я в твоём Артёме разберусь, когда я с ним лично в одной переговорной окажусь в пятницу. Артём большой мальчик, он сам ответит за свои решения. Меня в этой ситуации интересует не Артём.

— Я знаю, Ева, кто тебя интересует.

— Полина, скажи мне честно. Кирилл там был в принятии этого решения?

Полина молчала.

У моей лучшей подруги в этом аспекте сохранилась одна полезная функция: когда она не хочет мне говорить правду — она молчит. Если бы Кирилл был ни при чём, она бы это сразу выдала.

Я профессионально отпила мартини.

— Полина. Я тебя услышала.

— Ева, я тебе скажу одну вещь.

— Слушаю.

— У моего Артёма за этот год появилось одно новое качество. Он стал учиться у Кирилла. Артём не дурак, Артём всегда знал, что Кирилл умнее, чем он внешне показывает. В этот год Артём это знание начал использовать. Кирилл в эти шесть месяцев Артёму одну простую вещь сказал: «Если ты хочешь, чтобы у меня в жизни сложилось, посади ко мне в одной переговорной одну конкретную женщину. И не помогай. Не вмешивайся. Я сам разберусь».

— Полина.

— Что.

— Артём согласился?

— Не сразу. Артём в этом вопросе очень осторожный, он понимает, что у меня лучшая подруга — ты, и что если ты на меня обидишься, у меня в жизни упадёт качество субботних вечеров. Артём с Кириллом этим вопросом два месяца торговался. В итоге Артём согласился. Кирилл его всё-таки убедил. Я об этом узнала во вторник вечером, через спальню, прости. Артём решил, что если я узнаю в среду от секретариата вместе с тобой, он у меня в немилости проживёт следующий месяц.

— Полина.

— Что.

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю, Ева.

— Я тебя ненавижу, потому что у меня в жизни лучшая подруга — ты, и ты в эту секунду должна была сказать: «Ева, не ходи в эту пятницу».

— Ева, я тебе не скажу «не ходи».

— Я знаю, что не скажешь.

— Я тебе скажу одну вещь, а ты её услышь. Хорошо?

— Слушаю.

— Ева, выживешь. У меня Артём тоже когда-то был врагом. Я с ним расставалась навсегда и три недели у тебя на кухне пила вино и плакала. Сегодня я сижу у него дома на диване и читаю книжку, мой кот лежит у него на коленях. В этой жизни всё, что начинается со взаимной ненависти к одному конкретному мужчине, это перспективная история. Сообщаю как профессионал. Иди в пятницу. Не сдавайся. И в случае чего — пиши.

— Полина.

— Что.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже.

— Полина.

— Да?

— Скажи своему Артёму, что если он мне в пятницу испортит эту переговорную, я ему испорчу следующие двенадцать его субботних вечеров.

— Я ему передам, Ева. Ровно так, как ты сейчас сказала.

* * *

Я положила телефон.

Допила второй мартини.

В голове открыла четвёртый, очень новый файл в моей внутренней папке «Кирилл Беляев».

В этом файле было пустое поле.

Я в нём напечатала одну строчку.

Стратегия на пятницу.

У меня в жизни не было ни одного важного дела без стратегии. В восемнадцать лет на первом важном экзамене была стратегия. На первой работе в двадцать один год была стратегия. На открытии собственного агентства в двадцать пять была стратегия. На сегодняшний звонок Полине была стратегия — узнать, при чём тут Кирилл, и не показать ему через Полину, что я нервничаю.

На пятницу стратегии у меня не было.

Под первой строчкой я написала вторую.

Цель: выиграть тендер. Без скидки на личное.

Это была не вся правда.

Под второй строчкой, после паузы, я написала третью.

Заставить Кирилла Беляева пожалеть, что он эту встречу инициировал.

Вот это была остальная правда.

Я подошла к шкафу у меня в кабинете. У меня там запасной гардероб для срочных переодеваний, три платья на пять разных уровней дресс-кода. Очень внимательно посмотрела на одно из них.

Чёрное. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра. Сидит как вторая кожа.

У этого платья до этой среды был один статус — «для самого опасного клиента». Я его надевала три раза. В этих трёх случаях клиенты подписывали контракты с такими условиями, на которые у меня раньше не было шансов.

Кирилл Беляев заслуживал быть моим четвертым клиентом.

Я закрыла шкаф.

Подошла к окну. На Никитской обычный среднеосенний пасмурный день. Прохожие, машины, куранты церкви бьют половину одиннадцатого.

В моей голове очень спокойно сформировалась одна мысль.

Кирилл Беляев. В эту пятницу в одиннадцать ноль ноль твой холдинг, твой кабинет, твоя домашняя площадка. Твои совладельцы, твой бюджет, твой секретариат.

У меня — мой Tom Ford. Моё агентство. Мой шестимесячный опыт обиды, который я в эту пятницу превращу в первоклассный профессиональный продукт.

Но у меня есть одно преимущество. Совсем простое.

Кирилл, для протокола, ты думаешь, что у нас сегодня началась война и что у меня к ней нет стратегии.

Ты прав в первом.

Ты прав во втором.

Но ты не понял одной вещи.

У женщины, у которой нет стратегии, есть интуиция. А у моей интуиции в эту секунду в кабинете на Никитской есть один очень внятный голос. И голос мне говорит:

«Ева. Иди и не уступай. У тебя на твоей стороне те же двадцать семь лет ярости, что у него — привычки выигрывать. Поверь мне, это равная партия».

Я улыбнулась.

Очень коротко, в моём собственном стиле, с тем характерным движением углом рта, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать».

Я нажала кнопку селектора.

— Алина. Зайди ко мне. У меня для тебя задача.

Положила трубку.

Северная игра началась.

И я в неё, как уже подозревала, играю не одна.

Глава 2 : Ноябрь. Часть первая

«Та, в которой я ещё не пью»

Если бы кто-то спросил меня в среду в полдень, что я планирую делать в следующие несколько часов, я бы ответила: работать.

Я очень села за стол. Открыла ноутбук. Создала папку с входным пакетом по тендеру «Северного». Назначила встречу со своим креативным директором на завтра в десять. Отправила Алине задачу собрать аналитику по последним PR-кампаниям финтех-сегмента. Записала себе в календарь напоминание заехать к зубному в четверг, потому что я в стрессовых ситуациях имею привычку забывать про быт.

Через сорок минут я обнаружила, что я смотрю в монитор, и в моём документе написана одна строчка.

Кирилл Беляев. Ноябрь. Что я о нём знаю.

Я очень профессионально закрыла этот документ.

Очень профессионально открыла второй.

В нём через десять минут оказалась написана та же фраза.

На третьей попытке я сдалась.

Хорошо. Раз уж моя голова в этот день отказывалась работать, я ей разрешу заняться тем, чем она хочет заняться. Я закрыла дверь кабинета. Села в кресло у окна. Налила себе третий мартини (поздравляю меня, у меня официально новое расстройство, ускоренными темпами).

И открыла ту самую папку «Кирилл Беляев», файл второй.

Ноябрь.

* * *

Год назад.

Я уже опытная женщина двадцати шести с половиной лет, у меня собственное агентство, у меня в портфеле первый по-настоящему серьёзный клиент — частный клуб «Лесная», который собрался устраивать первое в своей истории закрытое мероприятие для очень узкого круга очень узких людей.

Хозяина клуба зовут Аркадий Викторович. Аркадию Викторовичу пятьдесят два года, у него рост метр шестьдесят восемь и характер метр девяносто пять. Он меня нанял после того, как мы с ним поговорили двадцать минут, в течение которых он три раза проверил мою профессиональную репутацию, а я три раза проверила его платёжеспособность, и мы по итогам этих двух проверок остались друг другом довольны.

Аркадий Викторович в этот ноябрь устраивал вечеринку, на которую он позвал около ста двадцати человек: банкиры, девелоперы, два депутата (которых я в моём списке гостей пометила как «двух пенсионеров с галстуками», чтобы не выдавать имён даже сама себе), пять представителей крупных холдингов, и совершенно никаких звёзд. Аркадий Викторович терпеть не может звёзд.

В списке гостей под пометкой «холдинги» у меня значились трое из «Северного». Артём Северов. Игорь Корсаков. И, для полноты картины, Кирилл Беляев.

Я этот список собирала лично.

Имя Беляева я в нём подчеркнула один раз.

Не потому, что мне это было важно.

А потому что у меня все недели до этого вечера в моей голове сидела одна сцена, которую я не могла забыть. Корпоративный приём холдинга «Северный», на который меня пригласила Полина, бар, высокий блондин с улыбкой, моя одна фраза про крашеного павлина. После которой блондин ушёл к стенам бара тихий и удивлённый.

Я тогда подумала: «Ева, ты в эту секунду либо приобрела одного хорошего противника, либо одного очень странного клиента». Я не знала, какое из двух.

В ноябрьской вечеринке в клубе «Лесная» я подсознательно надеялась узнать.

* * *

В девять вечера у меня в офисе Алина заканчивала готовиться к выезду.

Я должна пояснить про Алину.

Алина Лебедева, двадцать четыре года, аналитик по медиа в моём агентстве, у меня уже полгода. Когда я её нанимала, я ей в первую же неделю сказала: «Алина. Ты у меня в команде по одной конкретной задаче — грязный PR. Я в этой сфере руки марать не хочу. Ты в этой сфере человек одарённый. Это твой профиль. По другим вопросам у меня к тебе вопросов нет, но и тебе ко мне с другими вопросами лучше не подходить».

Алина приняла. Она у меня работает безупречно. Алина — единственный человек в моём окружении, у которого нет границы между «можно» и «нельзя», и которого я с этим качеством профессионально использую.

Внешне Алина — двадцать четыре года, рост метр семьдесят восемь, длинные тёмные волосы, фигура, на которую в любом помещении оборачиваются мужчины, и в которой нет ни одного процента случайности (она с восемнадцати лет на профессиональной диете и в зале трижды в неделю). Алина любит платья с открытой спиной, шпильки в десять сантиметров и красную помаду — в этом мы с ней совпадаем, и это совпадение я ей не прощаю.

В тот ноябрьский вечер у меня в офисе она примерила платье, которое выбрала на эту вечеринку. Красное. Очень короткое. С открытой спиной. С тонкими бретельками.

Я молча на неё посмотрела.

— Алина.

— Что, Ева Геннадьевна?

— Алина, ты на работу собираешься или на охоту?

— Ева Геннадьевна, я в этом сегменте между этими двумя занятиями разницы не вижу.

Я закрыла глаза.

Я открыла глаза.

Алина стояла в платье, в котором я бы её в любой другой день из любого мероприятия выгнала. В эту конкретную пятницу я её выгнать не могла. У меня сегодня вечером в клубе мероприятие на сто двадцать гостей, у меня там работают трое моих сотрудников, и одна из них — Алина в красном.

— Хорошо. Идём. Но Алина.

— Что.

— Если ты сегодня сорвёшь хотя бы один деловой контакт ради своей охоты — я тебя в понедельник на работу не пускаю. Со всеми последствиями.

— Ева Геннадьевна, я профессионал.

— Алина, я тебе об этом и напоминаю.

Я сама была в чёрном смокинге. Тонкие чёрные брюки, белая шёлковая блузка, чёрный пиджак с шёлковыми лацканами, лодочки, красная помада. В целом, я в этот вечер выглядела как женщина, у которой работа на первом месте, мужчины на пятом, и о существовании пунктов с шестого по сотый она в принципе не знает.

Это была идеальная экипировка.

Но в эту секунду она выглядела как форма обслуживающего персонала на фоне Алины.

Я этого не заметила.

По крайней мере, я тогда так себе сказала.

* * *

Мы приехали в «Лесную» в десять вечера.

Я уже работала — встретила Аркадия Викторовича, проверила фотографа, поговорила с барменами, дала виски с лимоном моему ведущему вечера (этот ведущий, для протокола, был лучший в Москве в нашем сегменте; он у меня в портфеле два года и стоит мне как звезда международного класса, но я ему этого никогда не говорю, у нас с ним другая система).

К одиннадцати клуб был полон.

В одиннадцать пятнадцать в зал зашли трое мужчин из холдинга «Северный».

Я стояла у бара, что-то проверяя в своём планшете. Я увидела их периферическим зрением. Подняла глаза.

Артём Северов: чёрный костюм, белая рубашка, лицо человека, который пришёл потому, что должен, и который в этот вечер планирует выйти из этого клуба ровно через два часа десять минут, ни секундой позже.

Игорь Корсаков: чёрный костюм, чёрная рубашка, лицо человека, для которого социальные мероприятия — это форма физической нагрузки.

Кирилл Беляев: тёмно-синий костюм (это, я молниеносно отметила, было дерзкое решение, в зале, где принят чёрный, тёмно-синий считается лёгкой провокацией), светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей (вторая провокация), и взгляд, который при входе в зал прошёлся по всему помещению, нашёл меня у бара за полсекунды и задержался на мне ровно на одну секунду дольше, чем нужно.

Я отвернулась к планшету.

Я в эту секунду в голове очень подумала одну вещь.

Беляев. Ты приехал.

Я в эту секунду в голове очень подумала вторую вещь.

Я этого ждала.

Я эту вторую мысль очень быстро запихала обратно в ту папку, в которой я хранила всё то, чего у меня в моей жизни в принципе не должно было быть.

* * *

Алина увидела Кирилла на четверть часа позже меня.

Я уточняю (читай, признаю с неохотой), это меня в эту секунду не удивило. У нее радар на самых дорогих мужчин в зале работает быстрее, чем у других женщин на одеколон.

Алина стояла у дальнего бара с одной из моих ассистенток и обсуждала с ней что-то про шампанское. Она повернула голову и за полсекунды оценила Кирилла. А уже за следующие полсекунды решила, что Кирилл сегодня вечером входит в её рабочий план.

Я уточняю (читай, констатирую): это была не моя проблема. Алина по правилам клуба «Лесная» в этот вечер обслуживала гостей, и Кирилл попадал в категорию «обслужить». Между профессиональным обслуживанием и охотой не было границы — Алина мне сама час назад это подтвердила.

Я подошла к Артёму.

— Артём Алексеевич.

— Ева Геннадьевна.

— Спасибо, что приехали. Барная зона у нас в правой части, банкетная — в центральной. На банкете говорит Аркадий Викторович в одиннадцать сорок пять. После него — короткая программа, час, потом неформальное общение. Программа у вас в пакете на ресепшене, если интересно.

— Я возьму на ресепшене. Полина передала тебе привет.

— Передай ей в ответ, что я её вызываю на ужин в воскресенье.

— Передам. Ева.

— Артём.

— У меня к тебе один личный вопрос.

Я подняла бровь. Артём Северов в нашем с ним общении личных вопросов мне никогда не задавал. У нас с Артёмом за год знакомства не было ни одного личного разговора. Он считал, что это правильно — у его женщины я лучшая подруга, и в его жизни моё нахождение в отдельной от него плоскости его устраивало.

— Слушаю.

— Кирилла Беляева ты сегодня видела?

Я посмотрела на Артёма.

Артём, в свои тридцать два с половиной года, в чёрном костюме, с лицом, которое в эту секунду абсолютно ничего не выражало, стоял передо мной и спрашивал у меня вопрос, на который у него был один ответ, потому что Артём всё видел сам. У него тоже периферическое зрение работало очень хорошо.

— Видела, Артём.

— Ева. Я тебе скажу одну вещь и больше к этому возвращаться не буду.

— Слушаю.

— Кирилл — мой друг. Я его люблю как брата. И он сложный мужик. Тебе с ним будет тяжело.

Я не моргнула.

Артём не моргнул.

Мы стояли друг напротив друга, и в эту минуту, между Артёмом Северовым и Евой Корецкой, у которых не было ни одного личного разговора за год, что-то произошло. У меня в голове очень быстро мелькнула одна мысль: Полина в курсе? Артём её просил? Или это его личный шаг?

Артём заметил мой вопрос ещё до того, как я его задала.

— Полина не в курсе. Она бы сказала «не вмешивайся». Я вмешиваюсь сейчас сам. Я тебя профессионально уважаю. У тебя по жизни одна Полина. У Полины по жизни одна ты. У Кирилла по жизни одна Татьяна, имя которой ты услышишь через десять секунд от него самого, если он наконец доберётся до тебя через зал. Я тебе сообщаю это, чтобы ты, когда услышишь это имя, понимала контекст. Татьяна была у Кирилла двенадцать лет назад. Это история длинная. Я тебе её сейчас не рассказываю, я рассказываю один её итог: Кирилл с тех пор живёт по одной формуле — «всё или ничего». Ева, с такой формулой женщине рядом сложно. Я тебя просто предупреждаю. Если тебе нужен этот мужик — иди. Если нет — обходи.

— Спасибо.

— Не за что. Я тебе должен. У меня в моей с тобой статистике впервые есть личный разговор. Считай, что я свою норму выполнил.

— Артём.

— Да?

— Передай Полине, что я её люблю.

— Я передам.

Артём отошёл в сторону к Игорю.

Игорь в этот момент стоял у стены, смотрел в зал, и, по моим оценкам, классифицировал гостей по степени потенциальной опасности. Игорь меня заметил, очень коротко кивнул, и продолжил свою операцию.

Кирилл в этот момент уже стоял у дальнего бара с Алиной.

* * *

Я подошла к планшету, который оставила на столе у входа в зал.

Подняла планшет.

Открыла рабочий чат.

Написала своему ведущему: «Михаил, на банкете прошу не использовать шутку про министерство образования. У нас сегодня в гостях депутат, который про это министерство имеет своё мнение, и мне не нужно, чтобы он своё мнение озвучил публично». Михаил очень профессионально ответил: «Понял. Заменяю на министерство культуры».

Я подумала, что у меня в моей жизни работает идеальная команда.

Я очень профессионально подняла глаза.

Кирилл и Алина у дальнего бара.

Между ними сорок сантиметров. Кирилл наклонился к Алине, чтобы её услышать в общем шуме зала. Алина смеётся, в её смехе нет ни одной случайной ноты, она это с восемнадцати лет тренировала. Кирилл что-то говорит, в его глазах та самая улыбка, которую я уже узнаю в любой точке зала по затылку.

Та самая улыбка, которая ничего не дала ему две недели назад на корпоративе.

Та самая улыбка, которая в эту секунду в её красном платье получала ответ.

У меня в груди что-то очень странно сжалось.

Я профессионально подавила это сжатие.

Я вернулась к планшету.

В чате Михаил очень согласовывал со мной следующий пункт программы. Я очень профессионально отвечала.

Через десять минут я подняла глаза снова.

Между Алиной и Кириллом было уже двадцать сантиметров.

У Алины в руке был его бокал. Она его держала так, как держит женщина чужой бокал, когда между ней и мужчиной уже договоренность о том, что бокал перестал быть чужим.

Я профессионально выдохнула.

Включила планшет и открыла раздел «бар».

Написала одному из своих ассистентов: «Подойди к дальнему бару. Аккуратно. Передай Алине, что мне нужно с ней поговорить. Сейчас».

Я очень профессионально не отдавала себе отчёта в том, что я только что в моей голове сделала.

Я отозвала Алину от Кирилла.

По моим внутренним инструкциям — это было нарушение. Алина работала. Алина обслуживала клиента. Я не имела права её отзывать ради моих внутренних сжатий.

Я её отозвала.

Я в эту секунду себе очень профессионально (читай, нагло) соврала, что я её отзываю по делу.

* * *

Алина подошла через две минуты.

— Ева Геннадьевна.

— Алина. Срочное. Подойди к столу у входа, там у нас минут через двадцать будут гости с пометкой ВИП, нужно их встретить лично. Михаил это сделать не может, у него банкет через сорок минут. Я бы пошла сама, но мне нужно тут разруливать. Иди ты.

Алина посмотрела на меня.

Я знаю этот её взгляд.

Это был взгляд, в котором было примерно следующее: «Ева Геннадьевна, я тебя за полгода нашего совместного проживания в одном офисе изучила. Ты сейчас врёшь. Я не понимаю, почему ты врёшь, но я это вижу. Я не буду тебе на это указывать, потому что у меня в твоём агентстве самая высокая зарплата в моём профессиональном сегменте, и я не дура. Я пойду к столу у входа и сделаю вид, что я тебе поверила».

— Ева Геннадьевна, поняла. Иду.

— Алина. Спасибо.

— Не за что.

Алина отошла. Алина по дороге, очень профессионально, очень незаметно, очень нехотя в спину Кириллу улыбнулась улыбкой типа «увы».

Кирилл с того места у бара очень профессионально, очень незаметно, очень разочарованно эту её улыбку перехватил.

Кирилл в эту секунду повернул голову.

Он нашёл меня глазами через зал за полсекунды и очень коротко, очень понимающе, очень опасно улыбнулся.

Он меня вычислил.

Он понял, почему я отозвала Алину.

У меня впереди очень неприятный остаток вечера.

Я отвернулась к планшету.

Очень профессионально подумала, что мне в эту секунду остаётся одна вещь — выпить.

Я подошла к ближайшему бару.

Я заказала бокал вина.

В одиннадцать сорок две вечера, через час сорок две после начала моего мероприятия, через десять минут после того, как Артём Северов меня предупредил, что у Кирилла Беляева есть Татьяна, имя которой я обязана была услышать от самого Кирилла.

Я выпила первый бокал за полторы минуты.

Это, как выяснилось через несколько часов, была моя ошибка.

Но я этого ещё не знала.

Глава 3 : Ноябрь. Часть вторая.

«Та, в которой я уже пью»

Первый бокал я допила за полторы минуты.

Это не было моим обычным темпом. У меня обычно один бокал работает на сорок минут разговора. В моей профессии бокал — это инструмент, а не напиток. Я этот инструмент использую профессионально.

В этот вечер он работал как напиток.

Я заказала второй.

Бармен Сергей в эту секунду на меня очень профессионально посмотрел. Сергей у меня в проекте «Лесная» работает с открытия, Сергей меня знает, Сергей наблюдает за моим темпом потребления своего собственного товара, и Сергей в эту секунду профессионально решил, что у меня в эту пятницу что-то не очень. Сергей мне налил вторую порцию, поставил бокал на стойку и отошёл.

Я очень спокойно (читай, по-опасному откровенно) подумала одну вещь.

Я хочу его.

Точка.

У меня в моей жизни впервые за пять лет в моей голове появилось это слово без сослагательного наклонения, без иронии, без снисхождения к самой ситуации. Без оговорок. Без рамок. Просто короткое грамматическое утверждение.

Кирилла Беляева, который сейчас стоит в дальнем конце зала у бара без Алины, в тёмно-синем костюме с расстёгнутой пуговицей, с тем самым взглядом, которым он на меня смотрит уже четыре минуты подряд.

Я хочу его так, что у меня в правой руке профессионально дрожит вино.

Тело перестало работать в режиме профессиональной женщины и начало работать в режиме женщины.

Я этим переключением была озадачена.

Я его не остановила.

* * *

Я смотрела на него.

Не открыто. Боковым зрением, через зал, через моих гостей, через моего ведущего, который в эту секунду в микрофон что-то говорил про Аркадия Викторовича и про двадцатилетие клуба «Лесная».

Я смотрела на его рот. На нижнюю губу, которая у него чуть полнее верхней. Я очень внятно понимала, какой формы укус я могла бы оставить на этой губе. Я этот укус мысленно отрепетировала. У меня внутри между рёбрами что-то от этой репетиции очень странно перевернулось.

Я смотрела на его плечи. У них было одно свойство — мне в эту секунду хотелось, чтобы они были надо мной.

Я смотрела на его руки. На пальцы. На один конкретный палец, который он сейчас держал на стенке своего бокала и у которого, как я понимала, было для меня конкретное назначение — и я была готова ему это сообщить.

Я смотрела на его шею. На точку под подбородком, в которой пульсировала вена. Я в жизни никогда раньше не смотрела на эту точку у мужчин. Я этому факту отдельно ужаснулась.

У меня по позвоночнику пошёл озноб.

Не от страха.

От ожидания.

Я этот озноб не остановила. Наоборот — я его себе разрешила.

В моей голове в эту минуту параллельно работал второй голос. Профессиональный. Старый. Двадцатисемилетний.

Ева. Артём тебе только что сказал, что у этого мужика есть Татьяна, с формулой «всё или ничего». Артём тебе только что сказал, что с такой формулой женщине рядом сложно. Артём тебе дал инструмент — иди или обходи. Ты сейчас принимаешь решение из этих двух.

Я этому голосу мысленно ответила.

Я знаю.

И допила второй бокал.

* * *

Аркадий Викторович в одиннадцать сорок пять произнёс свою речь.

Я профессионально слушала. Я профессионально смотрела на лица гостей. Я профессионально записывала в планшет реакцию двух пенсионеров с галстуками, чтобы потом передать Аркадию Викторовичу обратную связь.

Я ничего из его речи не помню.

Я считала: сколько метров между мной и Кириллом. По прямой через зал — двенадцать. С обходом стола Аркадия Викторовича — пятнадцать. С обходом колонны — четырнадцать с половиной. Я считала это так, как обычно считают шахматисты ходы — методично, без эмоции, с прорабатыванием всех вариантов.

Я не двигалась с моего места у бара.

Я не подходила.

Я держалась за одну тонкую профессиональную дисциплину, по которой ко мне за весь вечер ни одного нарекания не было предъявлено.

Я заказала третий.

Сергей за барной стойкой в эту секунду посмотрел на меня. Профессионально. Спокойно. Тем взглядом, в котором было одно нейтральное «Ева Геннадьевна, я тебе налью, но я при тебе же тебя по работе утром в понедельник упомяну в нашем чате».

Я ему молча кивнула.

Сергей налил и я начала играть со своими остатками разума.

Если он сейчас к тебе подойдёт — ты с ним не уйдёшь.

Если он сейчас к тебе подойдёт — ты с ним сегодня уйдёшь.

Эти две мысли в моей голове работали одновременно. У них было два разных автора.

Первый — это была я двадцатисемилетняя профессиональная.

Второй — это была я двадцатисемилетняя женщина, у которой в этот вечер впервые в её жизни проснулось одно очень конкретное физическое существо. И это существо требовало огня.

Я между ними не выбирала.

Я допила третий.

* * *

В двенадцать ноль семь к бару подошёл Кирилл.

Я зафиксировала это время на моём планшете автоматически. У меня была привычка — фиксировать время всех значимых событий мероприятия. Подход Кирилла Беляева к барной стойке в моём планшете оказался отмечен как событие тридцать четыре.

Я этому факту очень коротко рассмеялась.

Беззвучно. Углом рта.

Кирилл прислонился к стойке через одно барное место от меня.

Не вплотную.

Через одно место.

Я уже к этому моменту знала, что это дистанция выбрана профессионально. Кирилл за пятнадцать лет в этой среде усвоил, что женщина, к которой подходишь в баре, должна сама решить, сократить дистанцию или нет. Кирилл выбрал классическую дистанцию переговоров. Я в эту секунду очень спокойно подумала, что Кирилл — мой коллега. Только в нашей с ним системе общения переговоры идут в другую сторону.

Кирилл заказал виски.

Кирилл выпил половину одним глотком.

Я зафиксировала, что его темп потребления алкоголя сегодня тоже выше обычного. Это было ободряющим наблюдением.

Кирилл посмотрел в свой бокал и, не глядя на меня, очень тихо сказал:

— Корецкая.

— Беляев.

— Хорошее мероприятие.

— Спасибо. Я в курсе.

Кирилл очень коротко рассмеялся. Тихо. У него на лице на полсекунды появилась настоящая улыбка. Не та, которой он работал у Алины. Другая. Та, которая у мужчин появляется, когда они впервые за вечер встречают равного противника.

Я эту улыбку засекла, и в груди что-то очень сильно потянуло.

— Я тебе сказать хочу одну вещь.

— Слушаю.

— Ты на прошлой неделе назвала меня крашеным павлином с чьего-то там разрешения.

— Это было две недели назад.

— В моей памяти это ой как свежо.

Я посмотрела на него.

Кирилл посмотрел на меня.

Между нами было сейчас примерно полтора метра — слишком много. У меня появилось желание сделать одну простую вещь — встать со своего стула и пересесть на одно место ближе.

Я этого не сделала.

Я профессионально держалась.

— Что ты хотел сказать?

— Я хотел сказать одну вещь, Ева. У меня к тебе за эти три недели появилось одно чувство, которое раньше ни к одной женщине не появлялось.

— Какое?

— Я тебе его сейчас не скажу.

— Ты сам у себя предложение начал.

— Знаю. У меня с тобой особый случай — я в эту минуту понимаю, что я в нашем разговоре сейчас сильно проиграю, если назову это чувство вслух. Я тебе его скажу через год.

— Через год?

— Через год, через два, не имеет значения. Я в твоей жизни никуда не денусь, Корецкая. Ты это уже знаешь. И я тебе сегодня одно скажу. Ты не Алина.

Я моргнула.

— Беляев, что?

— Корецкая, ты не Алина. С Алиной у меня было ровно сорок минут вечера. Это профессиональный жест с моей стороны. Я очень коротко проверил, как работает мой обычный набор. Он работает. Я этот набор у Алины оставил. У меня для тебя — другой набор. Я его сейчас не использую, потому что мы с тобой ещё не доросли. Я тебе об этом сообщаю для протокола.

Я смотрела на Кирилла и осознала:

Беляев меня в эту минуту официально предупредил.

Беляев в эту минуту официально сказал мне, что между нами идёт не короткие стычки с флиртом, а длинная игра. И что у него для этой игры есть свой собственный график.

У меня от этого графика — у меня внутри произошёл маленький обвал.

Беляев. А кто такая Татьяна?

Про себя.

Я выпила четвёртый бокал, который Сергей мне в эту минуту бесшумно поставил передо мной. (Спасибо, добрый и понимающий человек)

* * *

Я не помню, как мы оказались в коридоре.

Уточню: я не помню точно. Я помню фрагменты.

Помню, что Кирилл что-то сказал. Помню, что я ему что-то ответила. Помню, что я встала со своего стула у бара. Помню, что мои каблуки очень профессионально по этой плитке прошли пятнадцать метров до коридора, ведущего к туалетам. Помню, что Кирилл шёл за мной. Я ему этого не предлагала, я просто пошла, и Кирилл за мной пошёл.

В коридоре было тихо. Темнее, чем в зале. Тёплый свет от настенных бра. У дальнего конца — дверь служебного выхода с подсветкой «выход» зелёным.

Я остановилась примерно на середине коридора.

Не у двери туалета. Между.

Я повернулась к Кириллу.

Кирилл остановился в полуметре от меня.

Я хочу. Чтобы он. Сейчас. У этой стены. Без объяснений и без любви. Просто как двое взрослых, которые наконец сделали то, что они весь вечер откладывали.

Сейчас.

Кирилл смотрел на меня.

Я подошла к нему.

Я положила руку на его рубашку. На грудь. Через шёлк я чувствовала его сердце. Оно билось очень быстро, и это вызвало тягучую сладость внизу живота.

Я подняла лицо инаклонилась к его губам.

В полусантиметре от его рта я остановилась, потому что моя голова в эту секунду закружилась, очень коротко, очень резко, и я опёрлась рукой о его грудь, чтобы не упасть.

Кирилл очень аккуратно положил свои руки мне на плечи. Не притягивая. Не отталкивая. Удерживая.

Кирилл очень тихо сказал мне в губы:

— Ева. Не сейчас.

Я моргнула.

— Что.

— Не сейчас, Ева. Не вот так. Я хочу, чтобы ты помнила, что было. И я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла. Не после четырёх бокалов вина. Из решения.

— Беляев.

— Не сейчас, Ева.

Я открыла рот, чтобы что-то ему ответить, но в моей голове произошла чёрная вспышка.

* * *

Я открыла глаза.

Над моей головой потолок. Незнакомый. Высокий. С маленькой круглой лампой, которая горит на четверть мощности.

В правой части у меня бил молот.

Я попыталась повернуть голову.

От движения молот ударил сильнее. Я застонала очень тихо.

Что-то справа от меня шевельнулось.

Я повернула глаза.

Кирилл.

Полностью одетый. В тёмно-синих брюках, в светлой рубашке, лёжа поверх одеяла, на боку, лицом ко мне.

Он спал.

У меня в голове очень медленно начало работать какое-то предложение. Оно состояло из примерно следующих слов: я. В его. Кровати. Я не помню, как я тут оказалась. У меня болит голова. На мне.

Я очень осторожно подняла одеяло.

На мне была одна футболка. Тёмно-синяя, мужская, очень большая. Не моя. Под ней мне показалось, что моё нижнее бельё. Без полной уверенности.

Я закрыла глаза.

Я их снова открыла.

На полу у кровати — мой смокинговый пиджак, моя блузка, мои брюки. Аккуратно разложены, не брошены. Аккуратно сложены.

Кто их так сложил, я не знала.

Я подозревала.

Какое-то очень большое холодное ощущение.

Я только что переспала с Кириллом Беляевым в первую же его попытку.

Я Ева Корецкая, у которой за двадцать семь лет жизни никогда такого не было, и я с этим Кириллом, в первую же его попытку, после трёх или четырёх бокалов вина, в красном платье на Алине, в коридоре «Лесной» с фразой «не сейчас», в чужой кровати в его футболке.

Ева. Поздравляю. У тебя только что упал твой собственный потолок.

Кирилл рядом со мной открыл глаза.

Очень спокойно. Не поднимая головы.

Он посмотрел на меня.

В его глазах в эту секунду было что-то, чего я в нём раньше не видела. Не игра. Не обычная улыбка. Что-то спокойное и одновременно очень внимательное. Так смотрят люди, когда они в чужом состоянии очень профессионально замечают каждую деталь.

— Ева.

— Беляев.

— Как голова?

— Не самым лучшим образом. И я в твоей кровати.

— Я знаю.

— У меня к тебе один вопрос.

— Ты сейчас в физическом состоянии, в котором у тебя ни один вопрос не сработает. Я тебе сейчас вызову такси. Ты поедешь домой, поспишь до вечера, и в понедельник у нас с тобой будет разговор. Если ты захочешь.

— Беляев.

— Ева, я не шучу. У тебя сейчас глаза не открываются. Я тебе сейчас принесу воды и вызову такси. Я не из тех, кто использует женщину в её плохом утре. Иди в ванную, я тебе вещи положу.

Кирилл встал.

Я не нашла в себе сил с ним спорить.

Я согласилась со всем, что он сказал.

Я приняла душ. Я оделась в свой смокинг. Я выпила два стакана воды. Я взяла мой телефон, мою сумку и моё пальто, которое Кирилл мне положил на кресло в прихожей.

Кирилл проводил меня до двери.

Не до такси. До двери.

На пороге Кирилл очень аккуратно посмотрел на меня и очень тихо сказал:

— Ева. Я тебя в понедельник найду.

— Не нужно.

Я ушла только с одной мыслью:

Я с ним переспала. Он меня в понедельник найдёт, чтобы продолжить. Я этого не хочу. Я не из тех женщин, которые встречаются с мужчинами, которые в пятницу делали мне предложение «не сейчас» и в субботу со мной всё-таки переспали в моём пьяном состоянии. Это была моя одна ночь. Я её закрываю.

Я села в такси.

Я доехала до своей квартиры.

Я закрыла за собой дверь.

Я в эту субботу проспала до семи вечера.

Кирилл мне в понедельник не позвонил.

Я ему очень профессионально была за это благодарна.

* * *

Через два месяца, в январе, во вторник около полудня, у меня на телефоне раздался короткий звук уведомления.

Сообщение от номера, который у меня в записной книжке был отмечен «К. Беляев».

Без текста.

Одна фотография.

Я в его кровати. В его тёмно-синей футболке. С открытым ртом. С волосами в беспорядке. С одеялом, которое прикрывает меня до пояса, и не выше.

Я по-холодному ясно поняла одну вещь.

Это была не случайная фотография.

Это было на случай, если я когда-нибудь захочу про эту ноябрьскую ночь забыть. Это напоминание, что Кирилл Беляев ничего не забывает.

Я удалила его номер.

Фотографию я не удалила. Она у меня осталась в архиве, с пометкой «обязательно вспомнить, если будешь забывать».

После я не видела его четыре месяца.

До обеда у Светловых.

* * *

Я в среду в кабинете на Никитской допила третий мартини.

За окном куранты пробили двенадцать и я осознавала:

В пятницу в одиннадцать ноль ноль у меня переговорная в офисе холдинга «Северный». Я в эту переговорную захожу не как PR-директор и не как профессионал. Я в эту переговорную захожу как женщина, у которой в одной отдельной папке в её голове лежит одна ноябрьская ночь, одна фотография без подписи и одно обещание под названием «не сейчас», которое Кирилл Беляев нарушил.

У него было два пути. Он мог не присылать мне фотографию. Тогда у меня осталось бы одно горькое утро и одно медленное забывание.

Он прислал.

Он этим выбрал второй путь — путь рычага.

Я этот рычаг приняла на себя.

В пятницу в одиннадцать ноль ноль я этот рычаг ему верну.

С процентами.

Я нажала кнопку селектора.

— Алина. Зайди ко мне. У меня для тебя задача.

Глава 4: Сафари едет ко мне

В пятницу в восемь утра я стояла в моём гардеробном помещении в одном нижнем белье и смотрела на чёрное.

Не на смокинг. Чёрное маленькое платье. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра.

Я его надела. Сидит как вторая кожа.

Сделала макияж. Не вечерний. Дневной с акцентом на скулы. Красная помада, которая у меня держится восемь часов, я её проверяла лично в две тысячи двадцать первом году на одних очень тяжёлых переговорах, которые длились семь часов сорок минут, и помада в конце была на том же месте, что и в начале. У меня к ней с тех пор личное доверие.

Волосы я собрала в низкий хвост. Не строгий. Не небрежный. Промежуточный. У этого хвоста было одно свойство — он создавал у мужчин в радиусе двух метров иллюзию, что у них есть возможность его освободить. Эта иллюзия стоила мужчинам, в среднем, одного дополнительного процента маржи в мою пользу.

Я этим хвостом сегодня очень профессионально пользовалась.

Я посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале — Ева Корецкая, в чёрном Tom Ford, в лодочках на десять сантиметров, с красной помадой, с тёмным хвостом, и с выражением лица, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать, и противнику пора молиться».

Я улыбнулась самой себе.

Углом рта.

В моём собственном стиле.

* * *

В девять сорок я выехала из Хамовников.

Тёмно-серый Porsche Macan, мой собственный, на собственные деньги, не подарок, не аренда, не лизинг. Я к своей машине относилась с тем же уважением, с каким Полина к своему S5, и у нас с Полиной был один совместный профессиональный эпизод.

Год назад, через две недели после того, как Полина вернулась из Берлина, она мне в моём кабинете на Никитской сказала одну фразу: «Ева, твой стиль вождения в Москве — это позорище. Если ты ездишь так, как пиаришь, у тебя клиенты должны были разбежаться». Полина тогда впервые сделала со мной одну вещь. Она меня обучала.

Я на нее за это год назад была глубоко обижена.

Я ей за это год назад была глубоко благодарна.

Полина обучила. Я в Москве за год выработала стиль, который у неё в её внутренней статистике обозначался «ещё чуть-чуть и опасно, но в пределах разумного». Это был профессиональный комплимент.

Я в эту пятницу в девять пятьдесят на Третьем кольце увидела две вещи.

Первая — мой телефон загорелся именем «Полина».

Вторая — я нажала кнопку громкой связи быстрее, чем мой Macan переключил передачу.

— Полина.

— Ева. Я тебе один вопрос задам, и ты честно ответь.

— Слушаю.

— Ты в каком ты состоянии? Профессиональном или личностном?

— Полина. Я в макане. Я ровно как тот лев, который едет на сафари. Это сафари едет ко мне, а не я к нему. У меня в этом состоянии всё в порядке.

Полина в трубке замолчала.

Я слышала, как она в трубке улыбается. У моей лучшей подруги в этот год кроме мужчины и кота прибавилась одна полезная социальная функция — она в Артёмовом доме впервые в её жизни научилась улыбаться беззвучно. Раньше у Полины беззвучных улыбок не было. Это была моя любимая её приобретённая привычка.

— Ева.

— Полина.

— Передай Беляеву привет.

— Я ему передам, что я там по твоей просьбе. Это его расстроит.

— Ева, ты прекрасна.

— Полина, я знаю.

Полина рассмеялась и положила трубку.

* * *

В Сити я въехала в десять сорок две.

На подземной парковке башни, в которой у «Северного» три этажа, у меня был забронированный гостевой бокс. Я в этот бокс заехала, заглушила двигатель, посмотрела на себя в зеркало (помада на месте, хвост на месте, выражение лица «противник пусть молится» — на месте), и вышла из машины.

В лифте поднималась одна. Это был лифт для гостей, который доезжает до тридцать восьмого этажа, где расположен ресепшен «Северного». Дальше — по приглашению.

На тридцать восьмом меня встретила Юлия Калинина.

Лично.

Я подметила, что она ради меня вышла из своего кабинета на сорок втором, на котором у учредителей располагается их собственный секретариат. Юлия Калинина в эту секунду делала мне профессиональное одолжение. Я этим одолжением должна была воспользоваться.

— Ева Геннадьевна. Доброе утро.

— Юлия. Доброе утро. Спасибо, что встречаете лично.

— Не за что. Учредители ждут на сорок втором, в большой переговорной. Артём Алексеевич и Кирилл Викторович уже на месте. Игорь Сергеевич подключится через монитор, у него командировка в Хабаровске.

— Хабаровск.

— Да.

— Юлия, у меня к Хабаровску всегда было одно профессиональное уважение.

Юлия профессионально не отреагировала на мою шутку (Юлия в эту секунду профессионально решила, что у меня уровень стресса выше моего собственного. Юлия не ошиблась).

Мы поднялись на сорок второй.

* * *

Большая переговорная «Северного» — это пространство, которое подходило мужчинам, которые в этой компании работали.

Угловая. Панорама. Москва-Сити с трёх сторон. Полированный камень, тёмное дерево, минимум мебели. Длинный стол на восемнадцать персон. Кожаные кресла. Один большой монитор на дальней стене для видеосвязи. Узнаваемые корпоративные стандарты — узнаваемые логотипы, узнаваемый шрифт, узнаваемая корпоративная скука.

В переговорной были два мужчины.

Артём в дальнем конце стола, в чёрном пиджаке, с открытым ноутбуком, с лицом, которое говорило «я профессионально рад, что Ева приехала, я профессионально готов вести встречу, и я профессионально болею за Полину как лучшую подругу Евы». У Артёма за год появилась эта тройная профессионально-личностно-семейная улыбка, которой раньше у него не было. Я этой улыбке мысленно поставила галочку.

Кирилл стоял у окна спиной к двери, в тёмно-сером костюме (не тёмно-синий, не чёрный — сегодня серый, я этот выбор отдельно отметила) и в белой рубашке, и смотрел на Сити.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Он повернулся через одну секунду.

Он посмотрел на меня.

Я этот его взгляд отдельно засекла.

У Кирилла Беляева, я зафиксировала, есть один характерный взгляд при первой встрече с женщиной за вечер. Этот взгляд — короткий, профессиональный, скользящий. Так смотрят мужчины, у которых в зале сорок человек, и у которых есть ровно три секунды на то, чтобы оценить каждого.

Сегодня это был другой взгляд.

Этот взгляд длился на полсекунды дольше нужного.

И у Кирилла в эту полсекунды что-то очень коротко произошло в глазах.

Не движение. Не моргание. Цвет.

У Кирилла Беляева глаза в норме светло-голубые. Светло-серые. Если ему очень хочется — голубовато-зелёные, я этот его оттенок в ноябре в коридоре «Лесной» уже видела.

В эту секунду у Кирилла Беляева глаза на полтона потемнели.

На полсекунды.

Никто в этой переговорной кроме меня этого изменения не заметил.

Я заметила и поблагодарила Tom Ford на моём теле отдельно.

* * *

Артём встал.

— Ева.

— Артём.

Артём подошёл, пожал мне руку, и сделал жест в сторону кресла напротив монитора.

— Прошу. Кофе?

— Чёрный, без сахара, спасибо.

Юлия в эту секунду уже исчезла за дверью с командой «чёрный, без сахара».

Артём сел во главе стола.

Кирилл подошёл ко мне, протянул руку, и очень профессионально (читай, со всем равнодушием, на которое способен мужчина, у которого внутри что-то очень сильно происходит) сказал:

— Ева Геннадьевна.

— Кирилл Викторович.

Мы пожали руки.

Ровно три секунды.

Я в эти три секунды профессионально не покрылась мурашками. Я этот импульс остановила одной мышцей, которой я в своей жизни специально для таких ситуаций пользовалась с двадцати трёх лет.

Это были самые сложные три секунды этой недели.

Кирилл отпустил мою руку и сел напротив.

На мониторе у дальней стены появилось окно видеосвязи. В окне — Игорь Корсаков, в чёрной куртке, с задним планом стерильного гостиничного номера, и с выражением лица, которое за шесть тысяч километров от Москвы было абсолютно тем же.

— Игорь.

— Ева.

Игорь за всю встречу произнёс ровно это одно слово. Это, в моих с ним отношениях, было официальным приветствием. У нас с Игорем за год знакомства был один профессиональный обмен любезностями, и я этим обменом дорожила.

* * *

Юлия принесла кофе.

Артём открыл встречу и очень коротко представил концепт нового финтех-продукта холдинга. Артём передал слово Кириллу.

Кирилл встал. Подошёл к монитору. Открыл презентацию.

Я смотрела на него и осознавала, что произошло одно событие, которого я в моих ожиданиях на эту пятницу не предусмотрела.

Кирилл Беляев в работе — это был не тот Кирилл, которого я знала.

Я уточняю (самой себе больше). Этот Кирилл говорил быстро, точно и без лишних слов. Этот Кирилл оперировал цифрами как родными. Этот Кирилл, через семь минут после начала презентации, мне пояснил, что у их нового продукта есть конкретное место в рынке, конкретное конкурентное преимущество, и одна конкретная уязвимость, в которой им нужна моя помощь.

Этот Кирилл — эксперт.

Этот Кирилл — не тот блондин, который год назад в баре подкатывал ко мне с шаблонной улыбкой.

Этот Кирилл вырос для меня за год.

Я в этот момент отдельно отметила, что у меня в оценке этого мужчины появился новый параметр. Я этим параметром нехотя пользовалась, потому что у меня было правило: если ты с человеком профессионально воюешь — ты его профессионально не уважаешь.

Я уважала. И этим фактом была не очень довольна.

Когда Кирилл закончил презентацию, я профессионально кивнула. Профессионально записала в свой планшет три пункта. Профессионально подняла руку для вопроса.

* * *

Кирилл повернулся ко мне.

— Ева Геннадьевна. Слушаю.

— Кирилл Викторович. У меня к вашей презентации три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. Вы заявляете объём целевой аудитории в восемь миллионов пользователей. По моим данным, у вашего ближайшего конкурента эта же аудитория сегодня составляет шесть с половиной миллионов после трёх лет работы на этом рынке. Каким образом вы планируете в первые шесть месяцев захватить большую долю, чем ваш конкурент за тридцать шесть?

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении едва заметно улыбнулся. Он, я подозревала, профессионально болел за хорошую переговорную, и Артёму первый мой вопрос профессионально понравился.

Кирилл не моргнул.

— Ева Геннадьевна. Хороший вопрос. У нас есть три ответа. Первый — наш продукт ориентирован на сегмент, который наш конкурент в первые два года игнорировал. Второй — у нас в команде есть один человек, который у этого конкурента три года работал на ключевой позиции и который к нам перешёл с поправкой на свой опыт. Третий — мы готовы первые шесть месяцев работать в убыток на агрессивную дистрибуцию, потому что нам важнее доля рынка, чем краткосрочная прибыль. Я могу детально расписать каждый из трёх. Если хотите.

— Кирилл Викторович, не сейчас. Я ваш второй ответ запомнила, я его прошу детально расписать в письменной форме после встречи. Второй вопрос.

— Слушаю.

— У вашего продукта в концепции есть одна линия позиционирования, которая сейчас читается противоречивой. Вы заявляете, что ваш продукт ориентирован на молодую профессиональную аудиторию, и одновременно вы настаиваете на консервативной коммуникации. Это две взаимоисключающие позиции. Молодой профессионал в эту секунду в Москве ожидает от финтеха агрессивной, дерзкой, ироничной коммуникации. Если вы пойдёте в консервативном тоне, у вас половина целевой аудитории через две недели уйдёт к конкуренту, который к ним говорит на их языке. Вы это видите?

Кирилл смотрел на меня.

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении за минуту улыбнулся уже второй раз. У Артёма Северова за всю встречу было две улыбки. Они обе пришлись на меня, и я была этим довольна.

Кирилл поставил кофе на стол. Очень тихо сказал:

— Ева Геннадьевна. Я вижу. Я с этой проблемой к вам и пришёл. У меня внутри агентства есть три креативщика, у которых хорошие головы, но у которых нет вашего внешнего взгляда. У вашего внешнего взгляда есть одно качество, которого у моих троих ребят нет — у вас есть профессиональная дерзость, которая в нашем секторе сейчас стоит больше любого консервативного решения. Я к вам приехал именно за этой дерзостью. Я её, для протокола, по достоинству оценю.

Я не моргнула.

Я сейчас одновременно регистрировала три вещи.

Первое — Кирилл Беляев только что в открытом профессиональном диалоге назвал мою профессиональную дерзость качеством, которое он по достоинству ценит. Это, можно сказать, было его публичным комплиментом.

Второе — у меня от этого комплимента в груди что-то очень странно тянуло, и я с этим ничего поделать не могла.

Третье — у Артёма Северова на лице было выражение мужика, который наблюдает, как его друг профессионально играет с огнём, и который не собирается этого друга предупреждать.

— Кирилл Викторович, ваш ответ я приняла. Третий вопрос.

— Слушаю.

— Бюджет. У вас в пакете указана общая цифра. Я её увидела. У меня к этой цифре одно уточнение. Эта цифра — стартовая, и она у вас не работает. Я работаю по другой цифре. Эту другую цифру я готова обсуждать после моей встречной презентации через неделю. Сегодня я её называть не буду, потому что я профессионально не торгую до своей работы. Я об этом сообщаю заранее, чтобы вы потом не были разочарованы.

Артём смотрел в свой ноутбук, коротко и, я подозревала, в эту секунду мысленно посмеивался.

Кирилл смотрел на меня.

У него в глазах в эту секунду снова потемнело на полтона.

Я этот оттенок засекла.

— Ева Геннадьевна. Цифру вашу я готов обсудить через неделю.

— Кирилл Викторович, спасибо.

— Не за что. У меня к вам ответный вопрос.

— Слушаю.

— Какое у вас оптимальное окно для презентации вашей концепции? Через неделю — это устраивает в принципе, но я могу подвинуть свой график, если вам нужно больше времени или, наоборот, меньше.

— Кирилл Викторович, мне нужна неделя.

— Договорились.

Артём закрыл ноутбук.

— Тогда, господа и Ева, у нас встреча через неделю в это же время в этой же переговорной. Юлия согласует время в окне ваших календарей. Игорь?

— Согласен.

Игорь у меня этим вторым словом за всю встречу выработал свою профессиональную норму.

Все встали.

* * *

Артём остался в переговорной обсуждать с Юлией следующий пункт повестки, а Кирилл шёл со мной к лифту.

Мы вышли из переговорной, прошли по коридору до лифтовой зоны.

Я нажала кнопку «вниз».

Лифт стоял на нашем сорок втором. Двери открылись через одну секунду.

Я зашла.

Кирилл зашёл следом.

Двери закрылись.

Я нажала «минус первый».

Лифт пошёл вниз.

Я смотрела на цифры этажей.

Кирилл смотрел на цифры этажей.

Мы оба смотрели на цифры этажей с тем профессиональным вниманием, которым в нашей стране обычно изучают приходящие СМС-сообщения от незнакомых отправителей.

В лифте никто из нас не сказал ни одного слова.

Лифт прошёл сорок один этаж за пятьдесят шесть секунд. Я этот тайминг отдельно засекла, потому что у меня в эти пятьдесят шесть секунд внутри произошло примерно следующее.

Разряд тока по позвоночнику.

Один очень короткий, очень неуместный, очень нетактичный мысленный комментарий: «Беляев пахнет тем же одеколоном, который у меня в шкафу год назад остался на одном моем тёмно-синем шарфе, который я этим январём наконец выкинула, потому что у меня это была плохая ассоциация».

Я этот комментарий профессионально подавила.

Лифт остановился на минус первом. Двери открылись.

Я вышла первой. Кирилл вышел следом.

Мы остановились примерно через два метра от лифта.

Кирилл очень спокойно сказал:

— Ева.

— Беляев.

— У тебя дерзость профессионально выросла.

— У тебя профессионально вырос Артём.

Кирилл очень коротко рассмеялся.

— Корецкая. Я тебя в следующую пятницу очень жду.

— Беляев. Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

Очень коротко. Очень профессионально.

И разошлись.

Я пошла к моему макану.

Кирилл пошёл к красному 911-му, который у него стоял через четыре бокса от моего.

Я села в машину.

Я закрыла дверь и позволила себе закрыть глаза.

У меня в груди продолжало работать одно ровное, очень тёплое, очень глубокое сжатие.

Я этому сжатию не сопротивлялась.

Я открыла глаза.

Я посмотрела через стекло на него, трогающегося с места.

Я в эту секунду очень спокойно (читай, по-опасному ясно) подумала об одной вещи:

Беляев. У тебя есть одна неделя до моей контр-презентации.

У меня впереди — твоя личная катастрофа.

Готовься.

Я тронулась с места.

Я выехала из подземной парковки на Пресненскую набережную.

В моей машине автоматически включился рэп. Не громко. Так, как Полина у меня в моей жизни настроила пять лет назад, на четвёрке из десяти, когда я ехала в обычном городском режиме.

Я подумала о том, как сегодня вечером я с Алиной начну работу над контр-презентацией.

Я подумала о том, что у меня впереди семь дней.

Я подумала, что у меня в эти семь дней не должно быть ни одной мысли о Кирилле Беляеве вне рабочих часов.

В семь часов вечера этой же пятницы я в своей собственной кровати обнаружила, что у меня все три профессиональные мысли работают одинаково плохо.

Поздравляю меня. У меня появилось ещё одно расстройство.

Глава 5: Алина, Полина, и один незваный звонок

В субботу в восемь утра я вошла в свой офис в кедах.

В кедах. В обычных белых кедах, которые у меня в моей жизни есть для двух конкретных случаев — для пробежки в Хамовниках по утрам в выходные и для одного загородного дома в Подмосковье, который у меня в моей жизни тоже есть.

Сегодня — кеды плюс рабочая суббота. Это для меня было новое сочетание.

В верхней части — серое худи с маленьким логотипом моего собственного агентства, который я три года назад заказала вышить на двадцати штуках одежды для нашей команды. Это худи было ровно две зимы подряд формой выходного дня. Я в нём проводила субботы у себя дома, в нём же варила вечерний кофе, в нём же отвечала на письма клиентов, у которых были проблемы, которые они не могли отложить до понедельника.

В эту субботу у меня в офисе был один клиент, проблему которого нельзя было отложить до понедельника, и этот клиент назывался «Северный».

Очки без оправы, которые у меня дома вместо контактных линз. Низкий хвост (читай, тот же хвост, что у меня был в пятницу, только сегодня без иллюзии для мужчин в радиусе двух метров).

В целом — Ева Корецкая в её домашнем формате.

В моих внешних масштабах это была не я.

В моих внутренних масштабах это была я гораздо больше, чем я в моих Tom Ford в пятницу.

Это было одно странное профессиональное наблюдение, о котором я никогда никому не сообщу.

* * *

Алина была уже в офисе.

В переговорной горел свет. Я подошла к двери. Заглянула.

Алина в эту субботу в восемь утра сидела за длинным столом моей переговорной в джинсах, в чёрной майке, с распущенными волосами, без макияжа, и работала.

Я это её состояние засекла впервые за полгода нашей совместной работы.

Я в эту секунду честно (читай, нехотя) признала одну вещь.

Алина без её красных платьев, без её охоты, без её десяти сантиметров — Алина была красивая. Не той красотой, которая работает на охоту. Другой. Простой. У неё в этот момент в свете утра было лицо человека, у которого внутри живёт реальный профессиональный интерес.

Я этим открытием была временно недовольна.

— Алина.

— Ева Геннадьевна.

— Ты во сколько приехала.

— В половину седьмого.

— Почему.

— Я не могла спать. У меня в голове третий слайд не складывался.

Я зашла в переговорную.

На моём планшете у Алины был открыт макет нашей контр-презентации для «Северного». Я подошла. Посмотрела на третий слайд.

Слайд назывался «Молодая профессиональная аудитория, которая нас слышит». На нём была фотография, которую я сама вчера вечером отобрала, и два графика. Слайд в моих профессиональных масштабах работал. У меня к нему вопросов не было.

— Алина. У меня к этому слайду вопросов нет.

— Ева Геннадьевна. Вопрос у меня.

— Слушаю.

— Слайд работает. Но он работает в режиме «правильный ответ на правильный вопрос». По-моему, нам нужно дать неправильный ответ на правильный вопрос. У нас аудитория тендера — три мужика. Я к ним хочу зайти иначе.

Я посмотрела на Алину и честно признала вторую вещь, которой я в это утро снова была не очень довольна.

Алина в эту субботу в восемь утра в моей переговорной произнесла фразу, которую я профессионально не могла повторить лучше.

— Алина.

— Да?

— Покажи мне твою идею.

Алина подняла на меня глаза.

В её глазах в эту секунду было одно очень короткое, очень незаметное, очень профессиональное удивление. Алина ни разу не слышала от меня фразу «покажи мне твою идею» в таком тоне, в котором я её сейчас произнесла. У меня обычно с Алиной был тон работодатель — подчинённая. Сегодня у меня впервые в нашей с ней истории прозвучало что-то вроде равенства.

Алина этим тоном воспользовалась и повернула ноутбук ко мне.

Она мне следующие двадцать минут показывала альтернативную концепцию третьего слайда, в которой у нас не было фотографии и двух графиков. У нас была одна большая надпись на чёрном фоне, и одно слово.

Слово было — «Молчите».

Я в эту секунду подумала, что у моей сотрудницы Алины Лебедевой есть один маленький недостаток — она беспринципная — и один большой профессиональный талант — она в моей сфере умнее, чем девяносто процентов моих собственных конкурентов.

Я ей прямо посмотрела в глаза. Я ей сказала:

— Алина. Это то, что нужно.

— Ева Геннадьевна. Я знаю.

— У тебя в зарплате в эту неделю появилась бонусная часть.

— Спасибо, Ева Геннадьевна.

— Не за что.

Алина повернула ноутбук обратно.

Пока у меня в голове работала одна единственная некомфортная мысль: моя сотрудница Алина в эту субботу в восемь утра только что мне в моём собственном агентстве показала, что в одной конкретной задаче она лучше меня.

Это была профессиональная информация, с которой я профессионально работала. Это не было личной информацией. Я мысленно подчеркнула этот момент отдельно, потому что у меня в эту неделю начинала появляться плохая привычка путать профессиональное с личным.

* * *

В половину первого приехала Полина.

С двумя бумажными пакетами из «Бутербродной» через дорогу, в которых были три коробки гречотто, три порции салата с тунцом, и одна коробка чизкейка, поделённая на три равные части.

Для протокола: Полина чизкейк делит на три равные части, потому что у моей лучшей подруги в её жизни появился один новый принцип «не есть больше, чем тебе нужно по физиологии», и Полина в этом принципе была фанатичная. Я этот её принцип уважала и одновременно ненавидела.

Полина посмотрела на меня в худи, посмотрела на Алину в чёрной майке, и сказала:

— Я не помешаю?

— Полина. Ты привезла гречотто. Ты у меня по статусу не помешаешь, даже если ты сейчас будешь распивать виски и петь песни.

— Ева. Я виски не пью с двадцати трёх лет. У меня от него лицо опухает.

— Я знаю. Я тебе на этот случай напоминаю, что ты бы могла. Это твоя свобода. Я её уважаю.

Полина рассмеялась.

Алина посмотрела на Полину. Они пересекались пять или шесть раз.

Алина с Полиной была всегда очень корректна. Полина с Алиной была всегда очень нейтральна.

В эту субботу у них появилось что-то новое.

Полина подошла к Алине и протянула ей коробку с гречотто.

— Алина. Привет.

— Полина Викторовна. Доброе утро.

— Алина, без отчества. Я не настолько старше тебя, чтобы у нас с тобой шёл протокол.

— Хорошо, Полина.

Полина села напротив Алины и открыла свою коробку с гречотто.

Полина начала есть и параллельно, с её фирменной техникой социального наблюдения изучала Алину.

Я отметила одну вещь.

Полина Светлова в эту субботу в моём офисе впервые в моей памяти профессионально оценивала Алину.

Я об этом узнала по одной маленькой детали — Полина в её обычной манере общения с моими сотрудниками за полгода Алину спросила о её жизни ровно ноль раз. Полина обычно у моих сотрудников спрашивает о жизни в первые две минуты — это её способ показать, что она не угроза, и что она здесь только из-за меня.

В эту субботу у Полины с Алиной этот шаг отсутствовал.

Я это поняла так: Полина за полгода в моей жизни Алину не приняла — не по женской линии, а как профессионала. До этого утра Алина была для неё просто моей сотрудницей. Сегодня — впервые равной

* * *

Через час Алина встала.

— Ева Геннадьевна. Я пойду на двадцать минут. Воздух подышу. У меня голова к тридцатому слайду уже не варит.

— Иди, Алина.

Алина вышла.

Полина в эту секунду закрыла свою пустую коробку из-под гречотто и посмотрела на меня.

Полина очень спокойно (читай, с той интонацией, которой моя лучшая подруга в моей жизни начинает разговоры, которых я не хочу слышать) сказала:

— Ева.

— Полина.

— У меня к тебе один вопрос.

— Полина, не надо.

— Ева, я задаю.

— Полина.

— Ты её до сих пор ревнуешь к Беляеву?

Я со всем равнодушием, на которое способен человек, у которого внутри что-то очень коротко сжалось, отпила свой остывший чай.

— Полина. Я её профессионально использую.

— Ева, я не дура.

— Полина.

— Ева. Я тебя пятнадцать лет знаю. Я с тобой через три университета и два твоих расставания прошла. Я с тобой через твою первую работу в Москве прошла. Я с тобой через одну ноябрьскую ночь, в которой ты мне про детали не рассказала, но я их и так знаю — я через эту ночь прошла. Я тебе сейчас задаю вопрос, потому что я в эту субботу у тебя в офисе вижу ровно следующую картину.

— Какую.

— Ты сидишь в кедах. В худи. Без макияжа. В очках. Напротив тебя сидит твоя сотрудница, которая в эту минуту выглядит лучше, чем ты в твой обычный понедельник. Ты её профессионально терпишь, потому что она у тебя работает лучше, чем твои стандарты. И при этом — Ева — у тебя в эту субботу на столе лежит концепция, в которой ты на этой неделе пиаришь в финтех-сегменте продукт, который запускает один конкретный мужчина, с которым ты в ноябре прошлого года легла в кровать. У тебя в эту субботу четыре пересечения линий, у каждой из которых есть Кирилл Беляев в центре. Я тебе задаю вопрос: ты Алину ревнуешь, или ты её используешь?

Я молчала.

Я сделала одну вещь, которую я в моей жизни делать терпеть не могу. Я призналась самой себе в своём кабинете.

— Я не знаю.

— Милая. Это уже честный ответ.

— Мне это не помогает.

— Я тебе не помогаю. Я тебе показываю. Дальше — ты сама.

— Спасибо, Светлова.

— Не за что, Корецкая.

Полина встала, подошла ко мне, очень коротко чмокнула меня в макушку (это в нашей с ней системе общения было максимальное проявление поддержки в рабочих ситуациях), взяла свою сумку, и сказала:

— Я пошла домой. Артёму вечером передашь через Кирилла привет.

— Полина, я никому в эту субботу не передаю привет.

— Ева, я знаю.

Полина вышла.

* * *

В четыре часа дня у меня в офисе зазвонил телефон.

Я этим звонком не была обрадована. Мы с Алиной как раз закончили доводить слайд (Алинин «Молчите» теперь стоял в презентации как ключевой), сидели за моим компьютером и оценивали то, что называлось «черновик контр-удара».

Я подняла трубку, не глядя на экран.

— Корецкая.

— Беляев.

Я не повернула голову к Алине.

Я этот импульс остановила той же мышцей, которой я в пятницу в Сити подавляла мурашки.

Я очень профессионально (читай, с холодной любезностью, на которую женщина способна, когда у неё в голове внутри что-то очень странно тёплое) ответила:

— Кирилл Викторович. Суббота, четыре дня. У тебя профессиональный вопрос?

— Только что Юлия Калинина мне переслала твой запрос на дополнительные материалы по сегменту. Я тебе сейчас лично хочу пояснить один момент, который у Юлии не получится передать.

— Слушаю.

— По нашему сегменту у нас есть один внутренний документ, который мы внешним подрядчикам в норме не передаём, потому что в нём конкретно прописаны наши прогнозы по реакциям рынка на следующие два года. Этот документ я тебе передать готов, но с одним условием.

— Каким?

— Ты его читаешь в моём офисе. Ты его не выносишь. Ты его не фотографируешь. У тебя будет два часа на изучение, и ноутбук, на котором ты можешь делать пометки. После двух часов ты пометки оставляешь у меня, и мы их с тобой совместно обсуждаем.

— Это разумно.

— У меня есть для тебя завтра окно в пятнадцать ноль ноль. Воскресенье. В моём офисе. Юлия будет.

Я молчала.

Я в эту секунду решала три задачи параллельно.

Первая — это профессиональное предложение, и оно для моей контр-презентации очень полезно. Я этот документ хочу прочитать.

Вторая — это воскресенье, и я в воскресенье в Сити в офисе у Кирилла Беляева, у которого, по моим данным, в воскресенье в офисе из персонала находится один Юлия Калинина и один он сам. Это пространство, в котором мне приходить с моей собственной нервной системой не очень хочется.

Третья — Беляев это предлагает не случайно. У него на воскресенье в пятнадцать ноль ноль есть свой расчёт.

У меня работала одна простая аналитика. Если я приду — я выигрываю профессионально и проигрываю личностно (он меня видит вне рабочей формы, в моих кедах, и у него в его расчёте появится дополнительный наблюдательный материал). Если я не приду — я выигрываю личностно и проигрываю профессионально (документ я не прочитаю, и у меня в моей контр-презентации будет дырка).

Я поняла одну вещь.

В моей паре вариантов «выигрываю/проигрываю» — Беляев меня уже поставил в такое положение, в котором я в обоих сценариях проигрываю в одной из двух плоскостей.

Это называлось «вилка». Это было профессиональное достижение Кирилла Беляева в эту субботу в шестнадцать ноль две.

Я этим достижением была одновременно раздражена и впечатлена.

— Беляев.

— Слушаю.

— Я подумаю до восемнадцати ноль ноль.

— Хорошо. Я тебя в восемнадцать ноль одну буду ждать письмом.

— Ты сегодня в офисе?

— В офисе.

— Один?

— Один.

— Хорошо.

— Корецкая. До письма.

— До письма, Беляев.

Я положила трубку.

Я подняла глаза.

Алина сидела на стуле в углу, с ноутбуком на коленях, и очень профессионально не смотрела на меня.

Алина сделала одну небольшую вещь.

Она чуть-чуть улыбнулась. Углом рта.

В моих внешних масштабах эта её улыбка была профессиональной нейтральностью.

В моих внутренних — она была всем, чем она была.

* * *

В шесть вечера я закрыла офис.

Я отпустила Алину в пять с прибавкой к её бонусу, закрыла презентацию, выключила компьютер, надела моё пальто на моё худи и вышла.

Я села в машину и ничего не делала.

Я просто сидела и смотрела в темноту в окно перед моим капотом.

У меня работала одна простая аналитика. Если я не отвечу до восемнадцати ноль ноль — Беляев это засчитает как моё «нет». Если я отвечу — он засчитает это как моё «да». На циферблате на запястье было семнадцать пятьдесят восемь.

У меня в эту секунду в кедах, в худи, в моём собственном дорогом Porsche, у моего собственного дорогого офиса в центре Москвы, в моей собственной дорогой жизни, было ровно две минуты на решение.

Я взяла телефон и открыла переписку с Беляевым.

В восемнадцать ноль ноль я написала ему ровно одно слово.

Принимаю.

Беляев в восемнадцать ноль одну ответил ровно одно слово.

Жду.

Я положила телефон.

Поздравляю меня. У меня уже не одно новое расстройство. У меня их в эту неделю два, и они работают параллельно.

Я завела мотор и поехала домой.

Глава 6 : Воскресенье. Один документ.

В воскресенье в час дня я стояла в моём гардеробном помещении и решала одну сложную задачу.

Что мне сегодня надеть.

На первый взгляд (читай, для непрофессионала) — это была не задача. Я еду в воскресенье в офис, читать документ, общаться с одной секретаршей и одним мужчиной. Дресс-код указывал на нейтральность.

На второй взгляд — это была одна из самых сложных задач этой недели.

Если я сегодня надену Tom Ford — Беляев это прочитает как «я опять давлю». В пятницу Tom Ford работал. В воскресенье в офисе с одним секретарём он будет работать против меня — у меня не останется, чем давить в следующую пятницу. Я свой главный козырь сегодня сожгу зря.