Глава 1. Павел

* * *

— Ты никуда сегодня не поедешь, — строго чеканит мать.

Фраза накрывает меня, как крышка гроба. Тяжелая, финальная, глухая. Я уже в куртке, телефон вибрирует в кармане, настойчиво, как пульс. Сообщения от друзей сыпятся нон-стопом, все ждут меня. Каникулы, наконец-то можно не вспоминать, кто ты и откуда, я собираюсь оторваться по полной!

— С чего вдруг? — спрашиваю спокойно. Внутри же все сжимается в тугой, злой узел.

Мама стоит у кухонного стола, вытирает уже сухие полотенцем. В воздухе витает запах праздника, который всегда для кого-то другого, но не для меня.

— Петр скоро приедет, — говорит она так, будто эти два слова объясняют и отменяют все на свете.

Ах, Петр… мой драгоценный брат-близнец. Ну тогда это меняет дело? — мысленно иронизирую — Нет!

Из гостиной доносится приглушенный кашель отца. Он, как всегда, не вмешивается, но я четко понимаю его позицию. Она в точности такая же, как и у матери. В вопросах семьи они удивительно совпадают.

— И что? — поворачиваюсь к ним обоим. — Я при чем?

Мама смотрит на меня с укором. Как смотрят на сложного, неудобного ребенка, который опять не вписывается в общепринятую картину. Она не злится, не кричит, просто устала от необходимости объяснять очевидное.

— Ну как что? Мы же одна семья. Вы с братом редко видитесь. Хоть сегодня побудь дома…

И опять земля разъезжается под ногами, а я проваливаюсь в старую, знакомую яму семьи и долга. Хватит, надоело!

— У меня планы, — выдавливаю из себя. — Я уже договорился. Люди ждут.

— Ты всегда «договорился», — раздается из гостиной спокойный голос отца. — Но сейчас важнее другое. Ты должен остаться дома.

— Для кого важнее? — не выдерживаю я. Лед внутри дает трещину, и наружу прорывается жгучая, горькая волна. — Для Петра?

Густая, всеобъемлющая тишина повисает в воздухе. Все прекрасно все понимают.

— Павел, — мама делает шаг ко мне, короткий, неуверенный. — Не начинай, пожалуйста…

Я криво усмехаюсь, но самое странное, что даже не злюсь. Просто пытаюсь понять, почему каждый раз натыкаюсь на эту глухую стену их безоговорочного «он важнее».

— Я не начинаю, а наоборот хочу закончить, — пожимаю плечами, чувствуя, как ворот куртки грубо трется о шею. — Если бы я приехал неожиданно, вы бы тоже отменили все свои планы ради меня? Весь мир бы встал на паузу?

— Ну зачем ты так? — мама качает головой и опускает глаза. Отец снова откашливается, и его взгляд уплывает куда-то в сторону окна, в зимние сумерки.

Их молчание самый громкий ответ. Четкий и окончательный.

— Ясно, — говорю я. Звук собственного голоса доносится до меня будто издалека. Забираю ключи и натягиваю тяжелые ботинки. — Празднуйте. Устройте семейный ужин без меня. Ужин имена Петра Греховцева!

— Павел, стой! — бросает мама мне в спину, когда я уже поворачиваюсь к выходу. — Ты не прав!

А я всегда не прав. Победы брата, его приезды, его жизнь как главное событие, а мое существование лишь антракт между его актами. При том, что мы близнецы и я старший. Я родился первым!

Да пошло оно все… Выхожу на улицу, хлопаю дверью чуть сильнее, чем хотелось. Не со зла, просто руки не слушаются. Морозный воздух резко бьет в лицо и действует отрезвляюще. Снег скрипит под подошвами ботинок предательски громко. Вдыхаю глубже, полной грудью, пытаясь вытеснить из легких нарастающую агрессию. Надо не сорваться, просто выйти со двора, сесть в машину и рвануть к парням, чтобы раствориться в шуме, музыке и общем веселье.

Телефон снова вибрирует в кармане, достаю и пишу друзьям, что выезжаю. Убираю гаджет обратно и делаю пару шагов по тротуару, подняв воротник. Выхожу из калитки и едва не наступаю на девушку.

Она стоит у нашего забора, обхватив себя руками. На ней тонкая, совсем не по погоде, куртка с огромной, выгоревшей на солнце эмблемой «Ледяных Волков». К груди прижат потрепанный блокнот в самодельной обложке из плотной ткани, на которой вышит номер «11». Крупно, криво, с любовью. Игровой номер Петра.

Скрип калитки заставляет ее резко поднять голову. Светлые, почти белые волосы выбиваются из-под шапки, нос и щеки красные, обветренные. Глаза огромные, голубые, влажные от холода моментально находят меня. В них вспыхивает такое чистое, безудержное обожание, что мне физически становится неловко, будто я подсмотрел что-то слишком интимное.

— Петр! Греховцев! — выдыхает она восторженно, и голос срывается на полуслове, хриплый от волнения и мороза. — Я… я вас ждала, чтобы попросить автограф. Не хотела мешать вашей встрече с семьей…

Она замирает, запинается, ослепленная собственной смелостью. Во взгляде целая вселенная, сузившаяся до одной, неожиданно моей фигуры… На меня никто и никогда так не смотрел.

— Не помните меня? — девушка делает шаг вперед, преодолевая робость. Ее движения порывисты, угловаты, а лицо освещается фонарем. Красивая… — Я Лида, ваша фанатка. Я на всех домашних матчах бываю. И на выездных, когда получается. Ваша последняя шайба в овертайме… это было гениально.

Твою ж мать. Что происходит? Как я в это вляпался?

Я стою, как идиот застигнутый врасплох и не знаю, как реагировать. Мгновенная карма прилетела мне в виде восторженной фанатки моего брата-близнеца в самый неподходящий момент.

— Лида, я… — выдыхаю обескураженно.

Она замирает, затаив дыхание, будто боится спугнуть момент и смотрит на меня, даже скорее сквозь меня, видя того, кого хочет видеть на самом деле. Петра Греховцева, а никак не Павла. Ее взгляд голодный, полный слепой веры, в нем абсолютное принятие, восхищение, любовь. Не ко мне…

— Вы подпишете? — протягивает блокнот. Пальцы дрожат от нетерпения.

Я смотрю на вышитую цифру «11», открываю рот, чтобы сказать правду и исправить недоразумение, но…

Скоро появится еще одна глава, добавляйте в библиотеку, чтобы не потерять

Глава 2. Павел

* * *

Внутри меня будто срабатывает ловушка, отлетая с глухим щелчком по ребрам. Не просто обида или злость, а что-то более темное, извилистое, рожденное годами жизни в тени брата. Озлобленное, искаженное ревностью чудовище шевелится во мне и поднимает голову. Оно видит обожание этой девчонки, яркое, как прожектор и хочет его получить, точнее нагло украсть и примерить. Хоть на минуту… И противостоять этому монстру не получается.

Я выпрямляюсь и разминаю шею. Медленно, почти нехотя, протягиваю руку и забираю у Лиды блокнот и потрепанную гелевую ручку. Наши пальцы соприкасаются на секунду, но я успеваю заметить, что ее холодные.

— Конечно, подпишу, — говорю я ровно, хоть голос и кажется чужим.

Перевожу взгляд от лица девушки на пустой лист бумаги и отчетливо осознаю, что только что перешел опасную черту. Это уже не просто ошибка, а мой осознанный выбор.

Я быстро, почти небрежно вывожу размашистую подпись, подстраиваясь под брата. Почерк у нас с ним когда-то был похож, а сейчас не знаю. Вывожу буквы, стараясь, чтобы автограф выглядела солидно, небрежно-искусно. Получается… вроде похоже. Пишу еще несколько слов для Лиды и кое-что личное.

— Вот, — я возвращаю ей блокнот и многозначительно подмигиваю. — Дома прочитаешь.

Лида принимает его, как святыню и прижимает к груди. Ее глаза восторженно блестят.

— Спасибо! Огромное спасибо! Я… я еще хотела отдать вот это. — Она лихорадочно роется в старом рюкзачке и достает оттуда небольшой сверток, завернутый в дешевую, но тщательно подобранную блестящую бумагу с хоккейными клюшками. — Это… я сама сделала. Для удачи в плей-офф. Вдруг вам понравится…

Протягивает сверток, рука чуть дрожит. Я смотрю на этот маленький кусочек ее веры. Все зашло слишком далеко, надо рассказать правду и разрушить иллюзии, но не могу. Слишком поздно.

— Спасибо, Лида, — повторяю я, забирая подарок. — Это… очень мило.

Она сияет так ярко, что больно смотреть. А еще дрожит от холода, что не мудрено. На улице мороз, а девчонка в тонкой куртке и это злит меня еще больше. Для чего все это? Что за блажь замерзнуть ради двух слов с «кумиром»… Это невыносимо. Во мне, сквозь злость и это гадкое, раздувающееся от власти чувство, пробивается что-то другое. Острый, неприятный укол – жалости. К бесстрашной девушке и ее дурости. К тому, что ее обманывают и я тоже ее обманываю.

— Куда тебе? — спрашиваю резче, чем планировал. — Подвезу.

Лида широко раскрывает глаза, будто я предложил полететь на Луну.

— Ой, нет, нет… Это… мне на окраину, это совсем в другую сторону… Я сама…

— До метро хоть довезу, — говорю я уже почти повелительно, щелкая брелоком от своего спорткара. Он приветливо мигает фарами. — Пойдем.

Хватаю под руку эту чудачку и практически тащу к машине. Открываю пассажирскую дверь и жестом приглашаю забраться в салон. Движение привычное, отточенное, каждая первая с готовностью запрыгивает в мою тачку.

Лида замирает, восторженно рассматривая тачку, проводит ладонью по капоту, словно понимает с чем имеет дело.

— Спасибо… Если не сложно…

Я не отвечаю.

Она осторожно забирается внутрь, будто боится запачкать салон. Закрываю за ней дверь, сажусь за руль и бросаю подарок в подстаканник. Тишина в салоне становится густой, неловкой. В воздухе витает аромат мороза и каких-то полевых цветов. Лида сидит, сжавшись, прижимая к себе рюкзак с моим – нет, его – автографом внутри. Я включаю двигатель, и мощный рокот заполняет пространство.

В кармане снова вибрирует телефон. Туз никак не успокоится. Приходится ответить.

— Да, — говорю я.

— Грех, ты где? Все уже на месте, вискарь стынет! — кричит Туз, и на фоне слышен смех, громкая музыка. Моя тусовка в сборе, не хватает только меня.

— Выехал уже, — говорю ровно, чувствуя, как Лида тихо сидит рядом. — Минут через двадцать буду.

— Давай, ждем тебя.

Сбрасываю звонок и трогаюсь с места, не глядя на девчонку рядом. Включаю первую попавшуюся агрессивную музыку, чтобы заглушить эту невыносимую тишину. Еду быстро, почти на автомате. Лида молчит всю дорогу. Я чувствую ее взгляд, скользящий по профилю, по рукам на руле. Она изучает, запоминает кумира для своего архива. Меня тошнит.

Подъезжаю к освещенному входу в метро. Останавливаюсь на «аварийке».

— Всего хорошего.

— Спасибо вам большое, — говорит Лида тихо, уже открывая дверь. — Правда… неожиданно.

— Не за что, — выдавливаю из себя и тут меня предательски выносит. Я поворачиваю голову и ловлю ее взгляд. Все еще полный того же немого обожания. — Увидимся.

Лида кивает, смущенно улыбается в ответ, выскальзывает из машины и бежит к стеклянным дверям метро.

Я давлю на газ, отъезжаю от тротуара резко, с визгом колес. Чтобы стереть этот образ и влиться в поток фар, в привычную, не требующую вранья ночь.

Краем глаза замечаю все тот же сверток. Черт, так и не посмотрел, что в нем. Наверное, и не должен. Это же не мне, а брату. Хочу открыть окно и вышвырнуть эту дрянь на ходу, но не делаю этого. Рука не поднимается.

Машина мчится в темноте, а я смотрю на дорогу и чувствую, как этот сверток лежит в подстаканнике и словно источает яд. Стискиваю зубы и наживаю на газ.

Клуб «Перекресток» уже маячит впереди разноцветными неонами. Там мои друзья, моя жизнь, где я просто Пашка, а не брат Петра Греховцева.

Я паркуюсь, глушу двигатель. Шум баса бьет даже сквозь стены. Беру телефон, чтобы написать Тузу, что приехал и снова вижу блестящий сверток.

Монстр внутри шевелится снова. Но теперь он не злой, а задумчивый и любопытный.

«Интересно, – шепчет он мне на ухо, пока я сижу в темноте салона, в пятидесяти метрах от спасения. – Интересно, что там внутри? Что эта простая девчонка сделала своими руками для своего бога?»

Я не хочу этого знать. Я должен выйти из машины, пойти внутрь и забыть этот вечер, как забываю десятки других. Но моя рука уже тянется к свертку...

Глава 3. Лидия

* * *

Воздух в метро спертый и густой от запахов мокрой одежды, но для меня он сейчас, словно шампанское. Счастье, как будто не помещается во мне, распирает меня изнутри, и кажется, что вылезает изо всех щелей. Мне хочется танцевать, прыгать на потеху всему вагону, петь, улыбаться незнакомцам. Я сжимаю рюкзак, а в нем моя святыня. Щеки горят, но теперь совсем не от мороза.

Вваливаюсь в нашу съемную двушку на окраине, сбрасываю промокшие ботинки в прихожей так небрежно, как никогда. Из кухни, заваленной учебниками и чашками, выглядывает Светка, моя подруга и соседка по студенческому безденежью. Она держит в руках пачку лапши быстрого приготовления и смотрит на меня с хмурым интересом.

— Ты чего так светишься? Увидела, что ли своего Греховцева? — голос у нее скептический, привыкший к моим бесконечным «а вот Петр…» и «вчера на матче…».

Я не могу сдержать улыбку. Чувствую, как она расплывается по лицу, неподвластная мне.

— Не просто увидела! — выпаливаю, запыхавшись. — Я взяла автограф! Он даже… он что-то написал мне личное в блокноте. А еще… а еще подвез меня до метро. На своей машине! Сам предложил.

Светка закатывает глаза так выразительно, что, кажется, слышен их скрип.

— Хватит заливать! Сколько таких, как ты, к нему подкатывало. Даже не таких, — она оценивающе окидывает меня взглядом, — а в сто тыщ раз круче и ничего. Максимум подмигнул из-за стекла автобуса. А уж автографов за всю карьеру, говорят, он не больше десятка дал. Так что, в сказочки твои я не верю. Примечталось, так и скажи.

Горячая волна обиды и торжества подкатывает к горлу.

— Это не сказочки! Вот! — почти выкрикиваю я, с силой расстегивая рюкзак.

Пальцы, еще не отошедшие от холода, плохо слушаются. Вытаскиваю блокнот, лихорадочно листаю до нужной страницы. И в этот миг, впервые внимательно рассматриваю автограф при ярком свете кухонной лампы. Вижу не только размашистую, немного небрежную подпись «Петр Греховцев», но и под ней, мелко, но четко написанный номер телефона.

Не какой-то общий, не e-mail фанатского клуба, а личный мобильный. Рядом скобочка с точками, как смайлик-подмигивание.

Сердце замирает, а потом рвется в бешеной скачке, пытаясь выпрыгнуть через ребра. В ушах звенит. Все звуки кухни отступают, сливаются в белый шум. Он написал мне свой номер. Петр Греховцев написал мне свой личный телефон...

— Ну? — тянет Светка, пытаясь заглянуть через плечо. — Показывай, что он там такого эпохального нацарапал.

Я с силой захлопываю блокнот и прижимаю его к груди, будто у меня хотят отнять последнее. Лицо вытягивается от ужаса и жадного, животного желания сохранить эту тайну. Поделиться автографом это одно, но поделиться этим номером… Это мое сокровище. Моя добыча, выстраданная, личная. Если Светка узнает, она начнет уговаривать поделиться с ней или отправит в фанатский чат. Нет. Нет-нет-нет.

Смотрю на подругу огромными, испуганными глазами.

— Ничего… нет ничего, — бормочу, и голос звучит хрипло, неестественно. — Пустая страница.

— Что и требовалось доказать, — хмыкает Светка, поворачиваясь к кипящему чайнику. — Иди переодевайся, мечтона. Лапшу будешь?

— Не-а, — выдавливаю я, пячусь, как краб и выскальзываю из кухни в свою комнату.

Захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, словно отрезаю себя от всего мира. Комната маленькая, почти всю ее занимает узкая кровать. Над ней, как иконостас, висят постеры: Петр в мощном броске, Петр с поднятой над головой клюшкой, общая фотография «Ледяных Волков». На полке аккуратно лежат билетики с матчей и дешевая фигурка хоккеиста.

Медленно сползаю по двери на пол, не выпуская блокнот из рук. Открываю его снова, ту самую страницу. Подношу так близко к глазам, что вижу структуру бумаги, в которую впились чернила. Провожу кончиком пальца по цифрам. Они кажутся теплыми.

— Что мне с этим делать?

Мысль бьется, как мотылек о стекло. Написать? Позвонить? Вот так сразу? А что, если это ошибка? А что, если он пожалел и просто не мог отказать навязчивой фанатке? А что, если это номер его агента? Меня охватывает паника.

Вспоминается его голос в машине. Не такой, как в интервью по телевизору. Более тихий, хриплый, бархатный.

—Увидимся, — сказал он уверенно. Это же был намек? Приглашение?

Вскакиваю, подхожу к постерам. Смотрю на замершее лицо кумира — дерзкое, самоуверенное, с привычной полуулыбкой. А сегодня он был другим. Задумчивым, в его глазах, когда он смотрел на меня перед отъездом, была какая-то странная глубина, почти грусть. Или мне показалось?

— Дома прочитаешь, — сказал он про надпись. Специально, чтобы я увидела его номер не сразу. Пит ждет?

Беру телефон. Дрожащими пальцами открываю новый чат. Ввожу цифры, одну за другой, сверяясь с блокнотом. Курсор мигает в строке для текста, дразня и пугая.

Закрываю глаза, представляю не постное лицо с плаката, а то, сегодняшнее, более человечное, с тенью усталости у глаз. Вдыхаю полной грудью и набираю первое, что приходит в голову. Простое и честное.

Лида: Привет еще раз, это Лида. Девушка с блокнотом у забора. Спасибо за автограф. Я до сих пор не верю, что это случилось наяву.

Смотрю на сообщение. Сердце то колотится, то замирает, то снова колотится еще сильнее. Один миг сомнения, и палец нажимает «отправить».

Сообщение улетает в синюю бездну. Теперь я связана с Греховцевым этой тончайшей цифровой нитью. Опускаюсь на кровать, прижимаю телефон к груди рядом с блокнотом. Смотрю в потолок и жду. Каждая секунда растягивается в вечность. А в соседней комнате Светка ест лапшу, даже не подозревая, что ее соседка-мечтательница только что запустила в небо сигнальную ракету, способную изменить всю ее жизнь.

Глава 4. Павел

* * *

Сверток легкий, почти невесомый лежит у меня в руке. Самому смешно, обычная мелочь, дешевая бумага, скотч, который уже начал отходить по краям. Такими обычно заворачивают всякую ерунду. Но стоит задержать взгляд и появляется ощущение, будто внутри что-то очень ценное.

Из клуба вываливается громкая и явно не трезвая компания, со смехом и криками, которые режут морозный воздух. Там мой мир. Музыка, алкоголь, тусовка. Там все просто и понятно.

Петр сейчас дома у родителей за накрытым столом с родителями. Идеальный сын, с достижениями и вниманием, которое достается ему по умолчанию.

А я здесь. И в руке у меня то, что предназначалось ему. И совесть совсем не мучает. Собственно, с чего вдруг?

Давлю на центральный замок. Машина глухо щелкает, теперь точно никто не помешает. Салон наполняется предвкушением и моим взволнованным от любопытства дыханием.

Срываю скотч. Бумага поддается легко, будто торопится раскрыться для меня. На ладонь падает браслет. Плетеный. Грубые вощеные нити — серебряная, алая, синяя. Цвета «Ледяных Волков». Деревянные бусины, а в центре вырезанная вручную волчья лапа. Видны штрихи резца, имитирующие шерсть, тонкие, тщательно проработанные когти. Неровная и от этого более ценная.

Хендмейд однозначно, такой эксклюзив не купишь в магазине. Кто-то делал это долго, терпеливо, с любовью и восхищением. Я медленно выдыхаю и криво усмехаюсь. Ну, конечно, для Петра.

Монстр внутри лениво тянется.<br> «Повезло братцу. Даже талисманы ему делают.»

Я переворачиваю браслет в пальцах. Дерево, холодное снаружи, быстро становится теплым, почти живым от тепла моей кожи. Глупо. Наивно до зубной боли. Чисто, как снег за окном. Это все меня раздражает до бешенства. До того самого зуда под кожей, который хочется сорвать когтями.

Лида не купила сувенир. Она сделала подарок своими руками. Вложила время, веру, свои дурацкие мечты. И все это — не мне.

Мысль должна бы уколоть, проснуться совесть, если она еще есть где-то там, придавленная годами соперничества. Но вместо укола внутри поднимается нечто другое. Злое. Колючее, как стекловата. И сладкое, как запретный плод.

Почему ему? Почему даже когда его нет рядом все все равно про него?

Я сжимаю браслет в кулаке со всей силы. Деревянная лапа впивается в ладонь, оставляя четкий, болезненный отпечаток. Больно и правильно, это мое реальное ощущение, я не хочу его терять.

«А если подумать… — монстр снижает голос до интимного, вкрадчивого шепота. — Это же не клятва верности. Не обручальное кольцо. Просто браслет. Она отдала. Ты взял. Разве это воровство? Это… находка.»

Я разжимаю пальцы. Боль медленно отступает, оставляя на коже красный след. Браслет цел. Он лежит на моей ладони, как неоспоримый факт.

Смотрю на него еще секунду, потом перевожу взгляд на яркую, кричащую неоном вывеску «Перекрестка». Там, за стенами, ждут Павла Греховцева — того, кто умеет только брать и кому все сходит с рук. А здесь, в темной машине, сидит другая версия меня.

Телефон вибрирует на панели.

Туз: «Паш, ты где, млять?»

Я набираю ответ, не задумываясь.

Павел: «Уже здесь. Иду».

Я медленно, почти ритуально, надеваю браслет на запястье. Нитки обвиваются вокруг, деревянная лапа ложится точно на кость. Он сидит плотно, как влитой. Дерево быстро перенимает тепло тела. Теперь оно часть меня. Талисман и напоминание о моем поступке, а еще знак моей новой, украденной силы.

Опасно? Безусловно. Именно поэтому я его не сниму.

Музыка в «Перекрестке» лупит по перепонкам. Бас отдается где-то под ребрами. Я уже выпил пару бокалов, но не дошел до искомой стадии. Внутри слишком шумно.

Свет режет глаза. В каждом всплеске мне чудится восторженный взгляд Лиды. Чистый, доверчивый, направленный на меня, но с большим «но»…

Развалившись на кожаном диване, пытаюсь поймать дзен. Туз орет что-то про новую тачку, Тихомир с ним спорит. Их девчонки смеются и переговариваются, и не спеша тянут из трубочек коктейли. Моя стая, моя территория, моя тусовка. Здесь нет места брату, но сегодня я ощущаю, что и мне места как будто бы нет.

— Грех, ты че завис? — Янис толкает меня плечом. — Случилось что?

— Ничего, — отмахиваюсь. — Просто думаю.

— О-о, — тянет Рафаэль, прищуриваясь. — Опасный симптом. Ты обычно думаешь только о том, как всех нас сделать.

Я усмехаюсь. Если бы он знал.

Телефон снова вибрирует.

Незнакомый номер. Почти смахиваю, но взгляд цепляется за превью.

«…это Лида.»

Шум клуба, смех друзей, грохот музыки — все это отдаляется, превращается в приглушённый фон. Остается только светящийся экран в моей руке и теплое дерево волчьей лапы на запястье, будто пульсирующее в такт сердцу. Интересное ощущение.

Залпом допиваю вискарь и открываю сообщение.

Лидия: «Привет еще раз, это Лида. Девушка с блокнотом у забора. Спасибо за автограф. Я до сих пор не верю, что это случилось наяву.»

Я перечитываю и усмехаюсь. Значит, решилась написать. Как все просто и прозаично, даже как-то обидно что ли.

«А видишь?» — довольно мурлычет монстр. — «Она выбрала тебя. Пусть и по ошибке.»

Где-то на дне шевелится что-то неприятное похожее на совесть. Но я легко это придавливаю до характерного хруста. Ошибка? А кто сказал, что я обязан ее исправлять? Девушка сама мне написала.

Туз орет:

— Грех, пойдем на танцпол.

— Идите, — отмахиваюсь. — Догоню.

Они уходят, растворяясь в толпе. Я остаюсь один с телефоном в руках и ворованным браслетом на запястье.

Курсор мигает в строке ответа. Я мог бы не отвечать. Мог бы стереть номер, выключить телефон и раствориться в привычном хаосе. Оборвать эту нить, пока она не натянулась.

Но зачем? В чем смысл?

Петр даже не узнает. У него своя жизнь, звездная и далекая. Он не заметит исчезновения одной фанатки из тысяч. Ему просто плевать.

Она тоже ничего не потеряет. Если только иллюзию. Но они созданы, чтобы рано или поздно разбиваться.

А я наконец-то выиграю хоть один раунд и получу свой трофей.

Пальцы оживают, я печатаю, не раздумывая.

Павел (Петр): Не за что. А что, бывает иначе?

Нажимаю «отправить». Сообщение улетает в цифровую бездну, и вместе с ним улетает какая-то последняя внутренняя преграда. А внутри разливается знакомое тепло. Адреналин. Азарт. Вкус игры.

Я поднимаюсь и иду к бару.

— Виски. Двойной. Без льда.

Бармен кивает, наливает. Я беру бокал, делаю небольшой глоток. Огонь спускается по горлу, обжигает, но это приятное жжение. Оно бодрит и снимает последние напряги. Я ловлю свой взгляд в темном зеркале за стойкой. Знакомое лицо. Но в глазах словно зажегся новый огонек.

Рядом возникает девушка. Дорогие, сложные духи с горьковатой нотой. Длинные ноги, обтянутые черной кожей. Блестящий топ, облегающий идеальные формы. Она пристраивается рядом, облокачивается на стойку. Ее взгляд оценивающий и заинтересованный скользит по мне. В нем нет ни капли той детской веры только взрослый, обоюдный расчет.

— Скучаешь? — спрашивает она низким, томным голосом. Мне кажется, что я с ней уже пересекался. Это даже к лучшему.

Скольжу взглядом по ее губам. По идеальной, выверенной внешности.<br> Все здесь просто и честно. Без иллюзий.

Телефон в кармане снова вибрирует. Она… Я не смотрю.

Пока нет.

Глава 5. Павел

* * *

— Похоже, что скучаю? — ухмыляюсь я.

— Похоже на человека, которому срочно нужно отвлечься, — девушка опирается локтем о стойку, почти задевая меня бедром.

— Допустим, — делаю еще глоток виски. — И что ты предлагаешь?

Она улыбается уголком губ. Медленно. Азартно. Знаю такой типаж. Все ясно с первого взгляда.

— Начать с танцпола. А там посмотрим.

Я смотрю на нее секунду дольше, чем нужно. Потом киваю.

— Почему бы и нет. Пять секунд.

Все же достаю телефон и читаю сообщение.

Лидия: «Наверное, нет… Просто я никогда раньше не подходила вот так к кумиру. Боялась, что это будет выглядеть глупо».

Я хмыкаю. Глупо. Если бы она только знала, насколько это сейчас смешно звучит. Перевожу взгляд на браслет на запястье. Волчья лапа лежит на коже так, будто всегда здесь была.

Павел (Петр): «Не выглядело. Наоборот».

Отправляю почти не думая. Пауза. Короткая. Потом новая вибрация.

Лидия: «Правда? Мне почему-то это важно».

Важно. Слово цепляет не больно — приятно. Колючими мурашками по позвоночнику.

Павел (Петр): «Тогда ты все сделала правильно».

Сообщение уходит. И вместе с ним последняя возможность свернуть эту историю.

Я убираю телефон в карман, залпом осушаю бокал и, подхватив новую знакомую, иду к танцполу. Танцевать. Двигаться. Ни о чем не думать.

Мы пробираемся вглубь. Музыка захватывает тело, низкий бит совпадает с ударами сердца — тяжелыми, неровными. Девушка прижимается ко мне, двигается плавно, уверенно. Ее руки скользят по моим плечам, по шее.

Она ловит мой взгляд, улыбается. Я отвечаю криво, мышцы лица не сразу слушаются.

Закрываю глаза.

В темноте под веками всплывает другое лицо. Светлые волосы из-под дурацкой шапки. Красный от мороза нос. И глаза огромные, доверчивые, сияющие так, будто в них включили прожектор.

«Я до сих пор не верю…»

Резко открываю веки.

Нет. Не сейчас.

— Ты какой-то напряженный, — ладонь девушки скользит по моей груди, будто проверяет, настоящий ли я. — Обычно веселее?

— Обычно я не думаю, — ухмыляюсь. — Сегодня исключение.

— Думающий мажор? — смеется дерзко. — Это что-то новенькое.

Она тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь. Зачем?

Тут все просто: ритм, тела, свет, алкоголь. Ее бедра прижимаются ко мне, движения откровенные, без стеснения. Она знает, что делает. И делает это хорошо.

А я знаю, чем закончится этот вечер. И с кем.

Она смеется, закидывает руки мне на плечи. Пальцы цепляются за ворот футболки, будто ей мало просто танца. Я чувствую завистливые взгляды вокруг. Вставляет.

Наклоняюсь к ее уху с золотой сережкой. Говорю что-то банальное. Пошлое. То, чего от меня ждут. Смеется, притворно бьет меня по плечу и прижимается еще ближе. Ее тело теплое, гибкое, отдающее в мою кожу чужим жаром.

Я пытаюсь раствориться в этом. Забыть. Но не выходит.

Ее искусные ласки, как шум, который лишь подчеркивает тишину. Ту самую, в которой звучит сообщение. Та дурацкая искренность пронзает этот фальшивый гам насквозь.

Музыка меняется, становится медленной, вязкой. Свет гаснет, включается красный. Девчонка ведет бедрами, я ловлю ритм. Монстр внутри довольно урчит. Все на своих местах.

Я целую ее. Жестко. Почти зло. Чтобы заткнуть ей рот. Чтобы заткнуть свои мысли. Она отвечает сразу. Пальцы впиваются в мои волосы.

А в кармане снова вибрирует телефон. Я отрываюсь. Девушка смотрит с легким укором.

— Дела, — хрипло говорю. — Минутку.

Протискиваюсь сквозь толпу к тому же углу у бара. Достаю телефон. Руки слегка дрожат, от виски и от чего-то еще, сидящего глубоко внутри холодным комом.

Лидия: «Ты был таким внимательным. Я думала, что звезды… другие».

Я читаю и улыбаюсь. Внимательным. Забавно.

Павел (Петр): «Звезды тоже люди. Просто об этом забывают».

Отправляю и убираю телефон.

— Работа? — лениво интересуется подошедшая девушка.

— Почти, — отвечаю.

Без вопросов. Без претензий.

Я заказываю виски. Она коктейль. Садится на высокий стул, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня оценивающе.

— Ты опасный, — говорит вкрадчиво.

— Это плохо?

— Это возбуждает, — отвечает честно.

— Нелли, — представляется она. — А тебя?

— Павел.

— Просто Павел?

— Для тебя — да.

Она улыбается и касается моего запястья. Браслета.

— Красивый. Это что-то значит?

— Талисман, — коротко отвечаю.

Телефон снова вибрирует.

Лидия: «Ты посмотрел подарок? Я так переживаю, вдруг тебе не понравится…»

Я улыбаюсь.

Павел (Петр): «Посмотрел. Мне зашло».

Ответ почти мгновенный.

Лидия: «Правда? Я боялась, что это глупо».

Павел (Петр): «Глупо покупать ерунду».

Я убираю телефон.

— Кто она? — спрашивает Нелли без нажима.

— Фанатка, — отвечаю честно. — Одна из.

— Забавно. А я тогда кто?

Я наклоняюсь ближе.

— Та, с кем я сейчас провожу время.

Ей этого достаточно.

— Поехали, — говорит она тихо. — Тут стало слишком людно.

Я бросаю взгляд на танцпол, на бар, на темное зеркало.

— Поехали.

Мы выходим в морозную ночь. Холод обжигает кожу, но это приятно. Нелли смеется, цепляется за мою руку, будто мы знакомы сто лет. Я открываю машину, она садится первой.

Телефон вибрирует уже в кармане куртки.

Лидия: «Спокойной ночи? Или мы еще поговорим?»

Усмехаюсь и завожу двигатель, бросаю взгляд на экран.

Павел (Петр): «Мы еще поговорим».

Глава 6. Лидия

* * *

Я перечитываю его сообщение в третий раз.

Петр Греховцев: «Мы еще поговорим».

Всего три слова. Никаких сердечек, смайлов, намеков. Обычная фраза, которую можно сказать кому угодно — курьеру, коллеге, случайному знакомому. Но мое сердце пропускает удар, а потом разгоняется так, что становится трудно дышать.

Он хочет со мной общаться… Петр Греховцев!

Я сижу на кровати, поджав под себя ноги, и впиваюсь взглядом в экран, будто боюсь, что буквы сейчас растворятся в воздухе. В комнате темно, гирлянда над окном погасла час назад. Только холодный свет экрана выхватывает из темноты мои пальцы, дрожащие на стекле.

С соседней кровати слышно ровное дыхание Светки. Она спит. Ей завтра к первой паре. А у меня робкие мечты становятся явью, разве можно спать?

Я улыбаюсь экрану, как идиотка. Знаю, что глупо и со стороны выгляжу жалко, но не могу остановиться.

Петр Греховцев. Нападающий «Ледяных Волков». Человек, которого я видела только сквозь стекло борта, сквозь мелькание клюшек, сквозь рев трибун. Он всегда был там, будто в другом измерении, подсвеченный прожекторами, неуязвимый, почти нереальный.

А теперь он здесь. В моем телефоне и пишет мне.

Падаю на подушку, кладу телефон на грудь и закрываю глаза. Тяжесть экрана давит на грудную клетку, но мне кажется, что это не телефон, а прямое доказательство, что я не сошла с ума и ничего не придумала.

Сегодня все было как во сне. Мороз щипал щеки. Пальцы в варежках совсем заледенели, я простояла у их забора почти час уже ни на что не надеясь, боясь, что замерзну бессмысленно, как дура.

А потом калитка открылась, и он вышел.

Петр оказался не такой, как на постерах с хищной улыбкой, с ледяной уверенностью во взгляде. Другой, уставший, хмурый. С тенью под глазами, которую даже свет фонаря не мог скрыть. И когда он посмотрел на меня… Мне показалось, что он смотрит сквозь. А потом внутрь.

Я помню этот момент, секундную заминку и как его взгляд изменился, перестал быть расфокусированным, остановился на моем лице. И там, в глубине, мелькнуло что-то… интерес?

Или мне только показалось?

Я перекатываюсь на бок, подтягиваю колени к груди и снова смотрю в телефон. Лента сообщений короткая. Ее можно уместить на одном экране. Всего несколько фраз, ни одной лишней.

Но каждая строчка, как след на снегу, точнее на моем сердце.

Петр Греховцев: «Не выглядело. Наоборот».

Я прижимаю телефон к груди, к тому месту, где сердце бьется неровно, с перебоями.

Он не посмеялся, не отмахнулся, не проигнорировал мое сообщение, а ответил. Значит, я ему не безразлична? Хоть чуть-чуть? Хоть на миллиметр?

В голове тут же включается противный, злой голосок, тот, что всегда портит мне радость: «Ты для него — просто забавный эпизод. Фан-сервис. Он сотням таких пишет».

Но я давлю его быстро и жестко. Потому что сейчас, ночью, в тишине, я имею право верить в чудо.

Я открываю галерею и нахожу фото браслета. То, которое делала перед тем, как упаковать в эту дурацкую блестящую бумагу с клюшками. Рассматриваю волчью лапу, ее неровные края, следы резца, кое-где капля лака затекла не туда. Неидеально. Сделано руками, которые не умеют вырезать профессионально.

Тогда я долго сомневалась. Вдруг Петр привык к дорогим вещам? К брендам, к часам за миллион, к подаркам от спонсоров, от моделей, от девчонок, которые вьются вокруг него роем? А я принесу ему кусочек дерева, и он вежливо улыбнется, а дома выбросит в мусорку.

Но он не выбросил, а надел на запястье.

Я перевожу взгляд на свою руку, лежащую поверх одеяла. Дрожит слегка, почти незаметно. В голове всплывает его лицо. Чуть ироничное и отстраненное. Я видела его вблизи. Видела же?

Кусаю губу. Ноготь большого пальца начинает машинально сдирать заусенец у указательного. Привычка с детства, за которую мама вечно меня ругала.

Может, я просто хочу это видеть. Так сильно, что мозг дорисовывает картинку сам. Дорисовывает то, чего нет. Может, он просто устал и у него было плохое настроение, а я, как последняя дура, приняла его усталость за… что? За интерес? За симпатию?

Нет.

Я перечитываю переписку. Все сначала.

Петр Греховцев: «Звезды тоже люди».

И почему-то от этой фразы внутри становится спокойно. Будто он протянул руку и сказал: «Не бойся. Я такой же. Я не укушу».

Глупо верить словам незнакомца. Глупо верить знаменитостям. Все знают, что их пиарщики ведут соцсети, а личные сообщения фанатам они не пишут никогда. Но это писал он, я уверена. Потому что в каждом сообщении улавливается его сухой, чуть насмешливый тон. Без эмодзи, без восклицательных знаков.

И в то же время ярко и тепло.

Я не хочу быть очередной фанаткой из тысячи. Не хочу, чтобы мой подарок лежал в коробке с тысячей таких же, а мое лицо стерлось из памяти Петра через час после встречи.

Я хочу, чтобы он запомнил меня. Глупо? Наверное. Но сегодня, впервые за два года, что я болею за «Волков», мне кажется, что это возможно. Что я не просто точка на трибуне, не просто безымянная девчонка с кричалкой. Я та, кто сделала ему браслет своими руками и с кем он обменялся номерами.

Я же не просто фанатка. Правда?

Я откладываю телефон и смотрю в потолок. Там, в темноте, пляшут тени от проезжающих машин. Где сейчас Петр? Дома с семьей? Может, ему тоже одиноко? Может, ему тоже хочется, чтобы кто-то просто… поговорил с ним. Не о хоккее и победах. А о чем-то простом, человеческом?

Мне нравится думать, что он сейчас тоже улыбается.

Я переворачиваюсь на живот и тихо смеюсь в подушку. Если бы кто-то сказал мне утром, что я буду переписываться с Петром Греховцевым, я бы не поверила. А сейчас это реальность. Только вот…

Я закрываю глаза. И в темноте за веками снова всплывает его лицо. Но оно странно двоится. Иногда это лицо с плаката уверенное, дерзкое, с той фирменной полуулыбкой, от которой фанатки визжат на трибунах.

А иногда совсем другое. Уставшее и хмурое. С глазами, в которых спрятана тревога. И когда я думаю об этом лице, внутри что-то сжимается.

Я ведь совсем его не знаю. Не знаю, что он любит на завтрак. Какую музыку слушает. Злится ли он по пустякам. Смеется ли над глупыми шутками. Боится ли чего-то, кроме проигрыша.

Я не знаю его. Я знаю только образ. Картинку. Иллюзию. И сейчас, в тишине, где некому меня разубедить, я вдруг чувствую это очень остро. Я влюбляюсь не в человека. Я влюбляюсь в то, что придумала себе. В красивую сказку.

Телефон тихо вибрирует где-то на одеяле. Я уже почти провалилась в сон мягкий, теплый, похожий на плед. Там лед блестит под прожекторами, а Петр улыбается мне. Только мне одной.

Вибрирует снова. Я дергаюсь, будто меня окликнули по имени. Комната темная, гирлянда погасла, Светка сопит на соседней кровати. Я тру глаза и щурюсь на экран. Несколько непрочитанных сообщений. Время почти час ночи.

Сердце срывается в галоп.

Петр Греховцев: «Спишь?»

Пауза. Три минуты.

Петр Греховцев: «Или думаешь обо мне?»

Я сглатываю. В горле пересохло. Экран дрожит в пальцах.

Он пишет первым. Ночью. Мне.

Щеки мгновенно заливает жар. Я чувствую, как они краснеют, как горят кончики ушей. И улыбка расползается по лицу, неподконтрольная, дурацкая, счастливая.

Думаю, — хочется написать. — Только о тебе и думаю.

Но я не пишу. Потому что это слишком честно и откровенно.

Я кусаю губу и печатаю другое.

Лида: «Ты меня разбудил… А ты почему не спишь?»

Ответ приходит почти мгновенно. Будто ждал.

Петр Греховцев: «У меня отпуск. И я имею право тусить».

Я смотрю на время. 00:47.

Лида: «У тебя же режим…»

Пауза. Длиннее, чем в прошлый раз. Я смотрю на три точки в углу экрана — они пульсируют, то появляются, то исчезают. Он печатает, стирает, снова печатает.

Петр Греховцев: «Иногда можно нарушать правила. Или ты всегда примерная девочка?»

У меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на свои руки, на некрашеные ногти с обкусанными заусенцами. На простые хлопковые штаны, в которых сплю. На старенькую футболку с выцветшим принтом.

Примерная? Да. Наверное. Но почему-то сейчас это звучит не как комплимент. А как вызов.

Лида: «Не всегда».

Отправляю и тут же зажмуриваюсь. Прячу лицо в подушку. Что я несу? Что за детский сад? «Не всегда» — это что вообще значит? Что я, примерная девочка, готова нарушать правила? Ради него? Ночью? Сидя в своей комнате, как мышка?

Он сейчас смеется надо мной, — паникует внутренний голос. — Для него это просто игра.

Но следом приходит ответ.

Петр Греховцев: «Докажи».

Одно слово, и мир будто наклоняется. Я нервно сглатываю. Сердце колотится где-то в горле.

Лида: «И как?»

Пальцы дрожат. Я ненавижу себя за эту дрожь.

Петр Греховцев: «Приезжай. Составь мне компанию. Проверим, насколько ты не примерная».

Я перечитываю. Раз. Два. Три. Приехать? Ночью? К нему?

В груди одновременно взрываются миллион фейерверков и миллион сирен. Это безумие. Я не знаю его и вообще никогда не делала ничего подобного. Я даже на свидания-то нормальные ходила всего пару раз, и оба закончились ничем.

А тут он. Звезда, человек с обложки. И он зовет меня к себе. Ночью.

Лида: «Ты серьезно?»

Петр Греховцев: «А ты боишься?»

Боюсь. Конечно боюсь. Но если я скажу «да», он исчезнет. Я это знаю, такие, как он, не ждут. Такие, как он, привыкли получать что хотят. А если я струшу, он просто переключится на другую, более смелую, более решительную, менее «примерную».

Я делаю глубокий вдох.

Лида: «Мне есть 18, если что».

Отправляю и щеки снова взрываются жаром. Господи, зачем я это написала? Он же подумает… Хотя, что он подумает и так понятно. Я сама себе противоречу. То «примерная девочка», то вдруг «мне есть 18».

Петр Греховцев: «Это я уже понял. Вопрос в другом».

Я смотрю на экран и жду. Три точки. Он снова что-то пишет.

Петр Греховцев: «Ты хочешь?»

Я замираю. Не «ты приедешь». Не «ты готова». А «ты хочешь». Он спрашивает не о моих возможностях, а о моем желании. И в этом вопросе столько неожиданной, острой честности, что у меня подступает ком к горлу.

Я хочу?

Да. Безумно. До дрожи. До боли в кончиках пальцев. Хочу увидеть его снова, услышать его голос вживую. Убедиться, что сегодняшняя встреча не сон, не случайность, не мираж. Но я боюсь.

Боюсь, что, приехав, разрушу все. Боюсь оказаться навязчивой и, что он откроет дверь, посмотрит на меня и спросит: «Ты кто?» Боюсь, что я себе все придумала.

Медлю. Секунда. Две. Десять.

Лида: «Я не поеду. Прости. Это слишком… быстро».

Точка. Отправлено.

И внутри пустота. Я только что захлопнула дверь, в которую меня приглашали. Сама. Добровольно. Буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Сама виновата.

Секунда. Две.

Петр Греховцев: «Жаль. Я думал, ты смелее».

Сердце неприятно сжимается. Горько и обидно. Я и сама думала, что смелее. А оказалась просто трусихой, которая прячется под одеялом.

Но следом приходит еще одно сообщение.

Петр Греховцев: «Ладно. Тогда будем знакомиться медленно».

Я нервно выдыхаю. Он не настаивает, не давит и не переубеждает. Просто принимает как данность и от этого почему-то становится еще тревожнее и теплее одновременно.

«Будем знакомиться медленно».

Значит, будет «продолжение». Значит, он не исчезнет, и я ему небезразлична? Хоть чуть-чуть?

Лида: «Спокойной ночи».

Петр Греховцев: «Спи. И не думай обо мне слишком много».

Я улыбаюсь в темноте. Поздно. Потому что именно этим я и занимаюсь.

Выключаю экран, но телефон не отпускаю. Он лежит у меня на груди, тяжелый и теплый, как обещание и тайна, которую я теперь ношу под сердцем.

В комнате темно. Где-то за стеной капает кран, тикают часы, спит соседка. А я лежу с открытыми глазами и думаю. Петр сказал «мы еще поговорим». Он написал ночью и позвал к себе. И он не обиделся, когда я отказалась.

Что это было? Игра или начало чего-то настоящего?

Я закрываю глаза, и в темноте за веками снова его лицо. Оно расплывается, двоится. Постер и человек. Герой и уставший парень с тяжелым взглядом. Кто из них написал мне эти сообщения? Я не знаю.

Но я знаю, что буду ждать и проверять телефон каждые пять минут. Буду перечитывать нашу переписку сотню раз. Буду думать о нем слишком много. Потому что поздно, он попал прямо в сердце. Я уже не просто фанатка и мне страшно, но и безумно хочется продолжения.

Глава 7. Павел

* * *

Катя сопит рядом, уткнувшись носом в мое плечо. Ее идеальные волосы разметались по подушке, пахнет духами, сексом и гостиницей. Номер люкс, а толку никакого. Все равно ни грамма уюта в этих холодных, безмолвных стенах.

Но ночь все равно вышла хорошей. Дикой, громкой, как я люблю. В голове ни одного мгновения из этой ночи не сохранилось, только строчки сообщений примерной девочки Лиды.

«Я спала… А ты почему не спишь?»<br> «Я не поеду. Прости. Это слишком… быстро».<br> «Спокойной ночи».

Усмехаюсь и растираю лицо руками. Смешная, я думал таких уже не делают. От мысли о Лиде внутри становится теплее. Вот этого мне только не хватает. Хмурюсь и резко встаю, наматывая простынь на бедра. Катя что-то мычит, переворачивается на другой бок. Даже не спрашивает, куда я. И это отлично. Идеальный расклад. Никаких вопросов, никаких претензий, никаких отношений.

Выхожу из комнаты, прислоняюсь спиной к стене и достаю телефон.

Перечитываю последнее.

Лида: «Спокойной ночи».<br> Павел (Петр): «Спи. И не думай обо мне слишком много».

Вот придурок. Зачем я это написал? Зачем вообще продолжаю этот никчемный диалог?

Но пальцы уже сами листают переписку выше. Туда, где Лида испугалась приехать. Где честно сказала об этом. Где в каждом слове сквозит дурацкая, трогательная наивность.

Таких, как она, в моем мире не бывает. Девушки либо хотят денег, либо славы, либо просто веселой ночи без обязательств. А она… Она хочет сказку. Хочет верить в чудо…

А я эту веру краду. По кусочкам. Сообщение за сообщением.

Браслет на запястье будто нагревается. Я смотрю на волчью лапу, которая уже стала частью меня. Приросла намертво, я даже в душ с ней иду, не собираясь снимать.

Сую телефон в карман, иду в ванную. Долго стою под холодной водой, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Точнее ночь и эту липкую смесь вины и азарта, которая теперь поселилась внутри.

Выхожу, натягиваю вчерашние шмотки. Катя уже не спит, курит в кровати, пуская дым в потолок.

— Уходишь? — спрашивает равнодушно.

— Ага.

— Позвонишь? — в ее голосе сомнение.

— Обязательно, — вру, не моргнув глазом.

Мы оба знаем, что не позвоню и это нормально. Такой у нас мир легкий, ни к чему не обязывающий.

Башка трещит, а пол под ногами ватный. Перебрал вчера знатно, до сих пор не отпустило. Выхожу из номера, набираю номер друга. Они еще тусят по любому.

— Туз, забери меня. Адрес сейчас пришлю.

— О, братух! — ржет тот в трубку. — А че сам не за руль? Или тебя так вымотали, что ноги не идут?

— В таком состоянии только в такси, — бурчу я.

— Понял, сейчас заедем.

Скидываю адрес и спускаюсь вниз. Закуриваю и жду на улице, хотя холод пробирает до костей, от того, что куртка тонкая, не для минусовых температур. В гостиницу возвращаться не хочется.

Через полчаса подъезжает знакомая тачка. Туз сигналит, из приоткрытого окна валит дым и музыка. Я запрыгиваю внутрь.

— Поехали, не тупи, — орет Янис с заднего сиденья. — Может с нами? Девчонки ждут.

Ага, знаю я их девчонок.

— Отвалите, — бурчу я, вжимаясь в сиденье. — Мне бы до кровати доползти.

— Слаба-а-ак, — тянет Рафаэль.

— Я не вы, — закрываю глаза.

Машина несется по заснеженным улицам. Музыка долбит по ушам, друзья горланят на все лады, а я сжимаю в руке телефон и думаю о Лиде. О том, что она сейчас, наверное, спит. Примерная девочка видит сны. Может быть, обо мне. То есть о моем брате. Какая разница.

Улыбаюсь своим мыслям, как идиот.

— Паш, ты как? Не укачало? — ржут друзья, резко останавливаясь напротив калитки моего дома.

Желудок опасно дергается вместе со мной, но содержимое остается на месте.

— Норм, — выдыхаю я и почти вываливаюсь из душной машины на свежий воздух.

В очередной раз потусили знатно, до сих пор в себя прийти не могу. Все же не надо было столько пить.

— Дойдешь? — уточняет Туз с многозначительно играет бровями. — Или помочь? Заодно и подарок отдашь.

Этот урод все-таки выиграл наш спор, теперь я, ко всему прочему, еще и торчу ему подарок от предков. Который сам еще в глаза не видел.

— Справлюсь, — отмахиваюсь и, подхватив пригоршню снега, растираю по лицу.

— Ладно, звони, как очухаешься, — перекрикивает музыку Янис. — У нас обширная программа на каникулы.

— Добро, — взмахиваю рукой, и машина друзей уезжает, оставляя меня одного в колючей тишине зимнего вечера.

Голова гудит, внутри все ноет тупой, размытой тяжестью. Хорошо отметили. Слишком хорошо. Плетусь к дому. Желание одно — упасть на кровать. Отрубиться на пару суток, чтобы никто не кантовал. Еще бы женское тело под бок и горловой минет в придачу, чтоб аж в ушах звенело от удовольствия.

Открываю дверь и сразу наваливается волна тепла и запахов. Ваниль и корица. Этот аромат, как физический удар по лицу, мамин любимый пирог и готовит его только один человек. Можно не надо!

В прихожей идеальный порядок, ботинки стоят ровно, на вешалке висит новая куртка брата. Скидываю ботинки и, не раздеваясь, падаю на мягкий пуфик. Опираюсь спиной на стену и прикрываю глаза. Меня рубит, хочется, чтобы мир сузился до темноты под веками и пульсации в висках.

Слышу шаги. Быстрые, легкие, уверенные. Знакомый до тошноты ритм.

— О, братан.

Только вспомнил вот и появился. Моя личная карма в виде брата-близнеца. Открываю один глаз. Петр стоит в проеме, ведущем в кухню, вытирает руки кухонным полотенцем. Свежий и отдохнувший. У него режим.

— Хреново выглядишь, — констатирует он, а в его голосе нет и тени сочувствия. Только легкое, снисходительное веселье.

Внутри что-то сжимается, холодное и острое. Старший я, на целых три минуты, а выпендривается вечно он. Потому что у него видите ли талант. Петр у нас самородок-хоккеист, подающий большие надежды, не то, что я ущербный рудимент, погрязший в тусовках с друзьями.

— Отвали, — бормочу я, снова закрывая глаза. Хочу, чтобы брат испарился и забрал с собой этот пахнущий корицей мир.

Но Петр не собирается подчиняться, а наоборот идет ко мне. Физически ощущаю, как он нависает надо мной.

— Да брось, братишка, давай обнимемся, — в его тоне сквозит та же дежурная бравада, с которой он общается с болельщиками. Искренне? Неискренне? Черт его знает. Пит как хамелеон. Со мной одно, с родителями другое, с телками третье.

— Отстань, я сказал, — огрызаюсь, не двигаясь.

Но у него свои планы. Брат делает свой коронный ход. Отводит руку, запрокидывает голову и орет на весь дом.

— Ма-ам! Пашка вернулся!

Тихий, едкий гнев пронзает похмельную апатию.

— Идиот, — цежу сквозь стиснутые зубы и распахиваю веки.

Мгновенно отталкиваюсь от стены, встаю. Голова кружится, но я выпрямляюсь. Нельзя чтобы мама застала меня таким помятым. Из гостиной слышны быстрые шаги. Мамины. Легкая тревога, прикрытая радостью.

— Все нормально?

Петр смотрит на меня снисходительно и складывает руки на груди. Он — солнце, вокруг которого все вращаются. Просто включает свет, не задумываясь, что кого-то может ослепить.

— Все в порядке, мам! — кричу я.

— Просто немного перебрал, — добавляет брат.

Нарочно говорит громко, чтобы мама услышала и контекст был установлен сразу

— Паш? Ты это? Ой, сынок…

Появляется мама. Во взгляде смесь облегчения и того самого, привычного разочарования. Она смотрит на меня, потом на Петра. Сравнивает, как всегда. Один сын эталон, второй — непутевый.

— Ну вот, — говорит брат, хлопая меня по плечу. — Живой-здоровый, всего лишь немного помятый.

Мама качает головой и скрывается в кухне. Пит улыбается мне так, будто мы только что разыграли милую шутку.

— Иди умывайся, — говорит уже тише, по-дружески. — Пирог с корицей еще теплый. Я сам испек.

— Пошел ты нахрен со своим пирогом, — выплевываю я, скидываю куртку и прохожу мимо него к лестнице.

Поднимаюсь к себе в комнату и захлопываю дверь с грохотом, который болезненным эхом отдается в висках. Падаю на кровать лицом в подушку, закрываю глаза и слышу настойчивую вибрацию телефона. Входящее сообщение.

Нехотя вытаскиваю из кармана и приоткрываю один глаз, чтобы прочитать.

Лида: «Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Читаю и зубы сами собой сжимаются до скрежета. В груди вспыхивает пламя, от которого плавятся внутренности. Петр! Мать твою! Небрежно откидываю от себя гаджет, накрываю голову второй подушкой и закрываю глаза, желая провалиться в спасительную глубину сна.

Глава 8. Лидия

* * *

Телефон вибрирует в семь утра.

Я уже не сплю. Мне кажется, что я вообще не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, перечитывала переписку, снова откладывала, снова брала. В голове густая каша из слов Петра.

Встаю рывком, хотя тело требует еще хотя бы час. Нельзя. Галина Сергеевна опозданий не прощает, а субботняя практика в травматологии — это не шутки. Там люди с реальной болью, а не с моими выдуманными бабочками в животе.

Светка уже крутится в коридоре, слышно, как гремит дверцей шкафа.

— Лид, ты скоро? — орет из прихожей. — Я в душ первой!

— Нет, я! — подскакиваю, натягивая спортивки. — Я на практику опаздываю!

Вылетаю в коридор, сталкиваюсь с ней нос к носу. Светка в махровом халате, с полотенцем на плече, смотрит на меня с прищуром.

— О, проснулась. А я уж думала, ты там с Греховцевым своим всю ночь мысленно переписываешься.

Щеки вспыхивают мгновенно. Я отвожу взгляд, но поздно, она все видит.

— Чего молчишь? — тянет насмешливо. — Опять всю ночь в потолок смотрела и страдала?

— Свет, отстань, — бурчу я, пытаясь протиснуться в ванную. — Мне правда надо.

— Ага, беги. — Она ловко перегораживает проход. — Только признайся: он тебе хоть приснился?

Выдыхаю. Хорошо, что она не знает и телефон не пытается выдать мою тайну.

— Свет, я опаздываю.

Подруга смотрит на меня пару секунд, потом вздыхает и отступает.

— Ладно. Но вечером мы с тобой устроим посиделки.

— Договорились.

Захлопываю дверь ванной и прижимаюсь лбом к холодному кафелю. Она думает, я сумасшедшая фанатка, которая придумала себе любовь. Возможно так и есть, только Петр Греховцев уже реальный.

Сердце колотится. Смотрю на себя в зеркало глаза блестят, под ними тени, волосы торчат в разные стороны. Дура. Счастливая дура.

Душ вышибает остатки сна ледяной водой. Я специально делаю холоднее, чтобы прийти в себя, чтобы перестать улыбаться как ненормальная. Вода стекает по спине, по лицу, а я все равно думаю о Петре.

Вылетаю из ванной через десять минут, хватаю со стола бутерброд и жую его на ходу. Светка уже ушла в свою комнату, оттуда доносится музыка. Я быстро собираю рюкзак: тетрадь, сменка, вода. Телефон на секунду зависает в руке.

Ни одного сообщения. Ну и ладно. Греховцев спит, наверное. У него отпуск, имеет право. Я не буду навязчивой.

Прячу телефон в карман и выбегаю на улицу.

Мороз щиплет щеки, под ногами скрипит снег. Я почти бегу к остановке, но внутри тепло, от которого не хочется избавляться.

В травматологию я вхожу ровно в девять, как велела Галина Сергеевна.

Тяжелый, стерильный запах бьет в нос сразу, въевшаяся в стены смесь хлорки и антисептика. Я здесь уже почти месяц, каждую субботу. Кто-то из группы ныл, просился в платное отделение или хотя бы в регистратуру, где чисто, тихо и пациенты не истекают кровью. Я, наоборот, выбрала травму.

Здесь не до сантиментов. Гипс, слезы, сломанные кости, только хардкор, но мне нравится, хотя бы понятно, что болит и почему.

Галина Сергеевна — женщина лет пятидесяти с собранными в тугой пучок волосами и руками, которые помнят тысячи переломов. Говорят, она может определить вывих на ощупь, даже не глядя. Она смотрит на меня поверх очков.

— Опоздали на минуту.

— Я исправлюсь, — киваю.

— Переодевайтесь, мойте руки. Сегодня много народу.

Вешаю куртку в шкафчик, натягиваю халат. Мою руки с мылом — тщательно, как учили, между пальцев, запястья, вращательными движениями. Холодная вода чуть успокаивает. Прячет румянец, который до сих пор не сошел со щек.

В коридоре очередь. Старушка с замотанным бинтом запястьем, мужчина с подозрительно выгнутой рукой, мальчик лет семи с мамой. Мальчик хнычет, уткнувшись в материнскую куртку. У него, судя по карточке, ушиб пальца, дверью прищемил. Пустяк, но для ребенка трагедия.

— Не хочу к врачу! — ноет он. — Больно!

Мама беспомощно оглядывается, переминается с ноги на ногу. Галина Сергеевна заполняет бумаги, даже головы не поднимает, не ее зона ответственности, пока не войдут в кабинет.

Я приседаю на корточки рядом с мальчиком.

— Привет. Как тебя зовут?

Он смотрит исподлобья, шмыгает носом. Глаза красные, мокрые.

— Миша…

— Миша, знаешь, у меня тоже палец болел недавно. — Я протягиваю руку, показываю едва заметный шрам на подушечке. — Видишь? Ножом порезала, когда подарок делала. Сначала было больно, а потом зажило. И у тебя заживет.

— А больно будет? — шепчет он. В голосе уже не истерика, а любопытство, смешанное со страхом.

— Немножко. Но ты же смелый, да? Смелые могут потерпеть немножко.

Он сопит, вытирает нос рукавом. Смотрит на меня, потом на дверь кабинета, потом снова на меня.

— А там страшно?

— Там тетя добрая. Немножко строгая, но добрая. И знаешь что? Если ты потерпишь и не будешь плакать, у меня есть наклейки с собачками. Я тебе потом дам самую лучшую.

У меня правда есть наклейки. Купила когда-то, стоили копейки, лежат в боковом кармане. Даже не помню, зачем брала. Но сейчас очень пригодятся.

Миша шмыгает носом в последний раз и решительно кивает:

— Я потерплю.

Мама смотрит на меня с такой благодарностью, будто я ребенка от смерти спасла, а не просто поговорила. Я поднимаюсь, отхожу к окну.

Галина Сергеевна, не отрываясь от бумаг, говорит:

— Неплохо.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто киваю.

Смотрю в окно на заснеженный двор, на людей, которые спешат по своим делам. Внутри странное чувство. Я умею говорить с людьми, успокаивать, находить нужные слова. В травматологии я не мечтательница, не фанатка, не девушка, которая ждет сообщений от звезды. Я собранная, четкая, нужная.

Здесь нет места Петру Греховцеву. Или?.. Достаю из кармана телефон. Украдкой перечитываю переписку с Петром и все же решаюсь написать первой.

Лида: «Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Сообщение доставлено и прочитано почти мгновенно. Но ответ не приходит. Неприятный озноб проходит по телу, вздыбливая крошечные волоски на коже.

Почему он не отвечает? Не хочу сейчас об этом думать, но думаю только об этом и нервно кусаю губы.

— Лида, — зовет Галина Сергеевна. — Зовите следующего.

Я вздрагиваю от неожиданности, будто меня поймали с поличным, убираю телефон в карман и иду к двери.

Миша с мамой уже заходят в кабинет. Он оглядывается на меня и машет замотанным пальцем. Я подмигиваю ему и ощущаю, как телефон в кармане вибрирует. Это он… Греховцев… ответил, а я не могу прочитать.

Глава 9. Павел

* * *

Телефон так и лежит на кровати, куда я его швырнул. Экран погас, и это хорошо. Не вижу значит не думаю.

Лежу лицом в подушку, пытаясь провалиться в сон. В висках стучит, во рту пустыня, внутри пустота. Идеальное состояние, чтобы отрубиться на пару часов.

Не получается.

Ворочаюсь с боку на бок, подушка сбивается, одеяло сползает. Глаза закрыты, но перед ними не темнота, а слова сообщения.

«Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Петр. Блядь.

Переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Там трещина, давно уже, еще с детства. Мы с Петром в детстве любили лежать вот так и придумывать, на что она похожа. Он видел хоккейную клюшку. Я змею.

Сейчас трещина похожа на удавку. Глупость какая.

Рука сама тянется к гаджету. Нашариваю телефон, подношу к лицу. Экран от яркости режет глаза.

Сообщение от Лиды. Смотрю на имя и чувствую, как внутри дергается что-то незнакомое. То самое, что заставило надеть этот дурацкий браслет и не снимать.

Ломка.

Чистой воды ломка.

Я усмехаюсь своим мыслям, но усмешка выходит кривая. Потому что это правда. Я подсел. На ее наивность, на ее сообщения, на этот дурацкий образ, который сам же и создал.

Отвечать или нет?

Разум орет: «Не надо! Хватит! Откажись, пока не поздно!»

А внутри пустота, которую может заполнить только она. Только ее слова. Только этот дурацкий, ванильный, приторный диалог.

Пальцы сами набирают.

Павел (Петр): «Поспал пару часов. Этого достаточно. А ты чего не спишь? Выходной же»

Отправляю и замираю. Смотрю на экран, жду. Три точки не появляются.

Минута. Две. Пять. Ничего. Лида не читает.

В груди начинает разрастаться что-то липкое и злое. Нервы натягиваются до звона. Я сжимаю телефон так, что, кажется, стекло сейчас треснет.

Что за херня? Почему она молчит? Занята? Спит еще? Или поняла, что я не тот, кто ей нужен? Или просто решила, что наигралась?

Кидаю телефон на кровать. Он падает, подпрыгивает. Я смотрю на него, как на врага.

Не выдерживаю. Бью кулаком по постели. Матрас глушит удар, но в плече отдается болью. Хорошо. Боль отвлекает.

Вскакиваю, начинаю ходить по комнате. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Мысли скачут, путаются, сменяют друг друга.

Зачем тебе это?<br> Ты же сам не хотел ничего серьезного.<br> Это просто игра.<br> Игра, блядь.

Останавливаюсь у окна. Смотрю на заснеженный сад. Там, внизу, на лавке, Лида сидела. Дрожала. Ждала Петра.

Телефон вибрирует.

Я подлетаю к кровати, хватаю его, как спасение.

Лида: «Я на учебе»

Я выдыхаю. Воздух выходит со свистом, и я даже не замечал, что задерживал дыхание.

Учеба. Точно. Она же студентка. Примерная девочка, живущая по расписанию.

Сажусь на край кровати, печатаю быстро, пока передумал.

Павел (Петр): «Учишься на кого?»

Лида: «Практика. В травматологии. Тут, как всегда, очередь и всякие ужастики. Но я люблю это.»

Выдыхаю. Воздух выходит со свистом, и я только сейчас замечаю, что все это время сидел напряженный, как струна.

Травматология. Она проходит практику в травматологии. Интересно.

Павел (Петр): «А чего там любить? Крики, кровища, сломанные кости, свернутые челюсти.»

Лида: «Зато там все по-настоящему. И помогать людям — это… приятно. Ты же тоже радость людям даришь, когда шайбы забрасываешь.»

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри все переворачивается. Она сравнивает меня с собой. Думает, что мы похожи. Что я тоже «дарю радость».

Если бы она знала.

Лида: «Только что успокоила мальчика, который плакал. Сказала, что подарю наклейку, если потерпит. Он перестал плакать. Такое счастье, ты не представляешь!»

Я читаю и чувствую, как уголки губ сами ползут вверх.

Мальчик. Наклейка. Она там, в своей травматологии находит время, чтобы успокоить ребенка.

Таких не бывает. В моем мире таких не бывает.

Павел (Петр): «Представляю. Ты молодец»

Лида: «Спасибо. А ты чем занят?»

Павел (Петр): «Лежу. Думаю о тебе»

Отправляю и сам фигею от своей честности. Слишком откровенно.

Но ответ приходит быстро.

Лида: «Правда?»

Павел (Петр): «Правда»

Долгая пауза. Потом:

Лида: «Я тоже о тебе думаю. Глупо, да? Мы виделись один раз, а я…»

Не дописывает. Но я и так понимаю.

Павел (Петр): «Не глупо. Я тоже»

Ложь. Чистая ложь. Потому что она думает о Петре. А я о ней не просто думаю, а еще и представляю во всяких кайфовых позах.

Но, собственно какая разница?

Павел (Петр): «Ты там до скольки?»

Лида: «До пяти. А что?»

Сердце пропускает удар.

Павел (Петр): «Давай встретимся после. Посидим где-нибудь»

Отправляю и замираю. Три точки появляются сразу. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.

Она печатает. Стирает. Думает.

Я начинаю звереть. Что там думать? Просто «да» или «нет».

Пишу еще одно, пока не передумал:

Павел (Петр): «Если занята так и скажи. Не буду мешать»

Провокация. Чистая провокация. Давлю на жалость.

Ответ приходит почти сразу.

Лида: «Нет, не занята. Просто… неожиданно. Ты правда хочешь?»

Начинаю раздражаться.

Павел (Петр): «Правда»

Лида: «Тогда давай. Я скину адрес и когда освобожусь»

Я откидываюсь на подушку. Потолок плывет перед глазами. В груди — странное, щемящее чувство. Радость? Страх? Азарт?

Все вместе.

В дверь стучат. Не дожидаясь ответа, входит Петр. В шортах, с мокрыми после душа волосами, пахнет своим гелем для душа свежим, цитрусовым. Я ненавижу этот запах. Потому что он всегда пахнет победителем.

— Чего такой хмурый? — спрашивает, плюхаясь в кресло.

— Нормальный, — бурчу, пряча телефон под подушку.

Он смотрит по сторонам. Взгляд цепляется за мою руку, которая лежит поверх одеяла, а на ней браслет.

— О, — Петр приподнимает бровь. — А это что за херня?

Внутри все сжимается. Поздно убирать руку, брат уже заметил. Тянется, хватает меня за запястье, крутит перед глазами.

— Волчья лапа, — усмехается. — Детский сад какой-то. Ты где это взял?

Выдергиваю руку. Злость закипает мгновенно и ошпаривает горячей волной.

— Отвали. Не твое дело.

— Да ладно тебе, — он все еще улыбается, но в глазах любопытство. — Просто странно. Ты никогда ничего такого не носил. Откуда?

— Подарили, — цежу сквозь зубы.

— Кто? — Петр прищуривается. — Какая-нибудь поклонница? Прогресс.

В его голосе сквозит насмешка, но не злая. Скорее снисходительная, как у старшего брата, который наблюдает за успехами младшего.

— А что, не может быть?

— Может, конечно, — он пожимает плечами. — Просто удивительно. Обычно шлюхи на вечер, а тут девчачие цацки.

— Может, я просто людям нравлюсь, — говорю как можно равнодушнее.

Петр смеется. Громко, искренне. Его смех режет хуже ножа.

— Пашка, ты серьезно? — он встает, хлопает меня по плечу. — Ладно, брат, радуйся своей популярности. Носи свой браслетик, если нравится. Хотя, если честно, выглядит как поделка из детского сада. Но тебе идет.

— Пошел ты, — огрызаюсь.

Брат показывает фак и скрывается за дверью. И зачем приходил? Я сжимаю зубы так, что скулы сводит. Для него это детский сад. Поделка.

А для Лиды целый мир, который она вырезала своими руками. Думая о нем. Ношу его я.

Смотрю на браслет. Волчья лапа смотрит в ответ. Как будто спрашивает: «Ну что, самозванец? Долго еще будешь терпеть?»

Долго. Сколько придется. Детский сад. Ну и пусть. Это мой детский сад.

Глава 10. Павел

* * *

Время тянется бесконечно. Я перечитываю переписку раз сто. Смотрю на часы каждые пять минут. Петр уходит по своим делам, мама зовет к столу, я отмахиваюсь. Пора.

Одеваюсь быстро. Джинсы, свитер, куртка. Без понтов. Как есть. Спускаюсь вниз. Петра уже нет, уехал к своим спонсорам. Родители на кухне, пахнет ужином.

— Я ненадолго, — бросаю. — Встречусь с друзьями.

— Хорошо, сынок, — мама улыбается. — Возвращайся пораньше.

Киваю и выхожу.

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Смотрю на пустое пассажирский сиденье.

Сорок минут езды. Сорок минут, чтобы придумать, как не облажаться.

Врубаю музыку погромче, чтобы заглушить мысли. Не заглушает.

Лида будет там. Будет смотреть на меня своими огромными глазами. Будет улыбаться. Будет верить. А я буду врать. Плевать!

Паркуюсь у сквера. Пишу:

Павел (Петр): «Освободилась?»

Лида: «Да!. Устала ужасно, но держусь.»

Павел (Петр): «Жду. Выходи»

Выхожу из машины, опираюсь на капот. Смотрю на двери травмпункта.

Сердце колотится как бешеное. Черт, надо было цветы, наверное, купить. Не додумался… косяк.

Из дверей выходят две девушки. Одна из них Лида. Она слушает свою спутницу, кивает, потом оборачивается и видит меня.

И даже отсюда я замечаю, как ее лицо озаряется. Той самой улыбкой. Чистой. Счастливой. Доверчивой.

Она что-то говорит второй девушке, та нехотя кивает, но продолжает пялиться на меня. Потом Лида отделяется и идет ко мне. Легко, почти бежит.

Короткая куртка, джинсы, шапка с помпоном. Такая простая и красивая. Моя.

Подходит. Останавливается в паре шагов. Запыхалась, щеки красные.

— Привет, — выдыхает.

— Привет, — говорю я. — Замерзла?

— Немного. — Улыбается. — Но это ничего.

Я открываю перед ней дверь машины. Она садится.

Черт. Черт. Черт. Удавка затягивается вокруг шеи и обратно уже не отмотать. Значит придется получать удовольствие здесь и сейчас. А что будет потом… будет потом!

Я в игре. В ее игре. В своей игре. И выиграть здесь можно только одним способом, никогда не рассказывать правду.

Сажусь за руль. Поворачиваюсь к ней.

— Куда поедем?

— Тут недалеко есть маленькая кофейня. Мы с подругой иногда ходим. Там уютно.

— Веди.

Лида показывает дорогу. Я еду и краем глаза смотрю на нее. Она сидит, пристегнутая, сжимает рюкзак на коленях. Смотрит вперед, но я вижу, как она улыбается своим мыслям.

Браслет под рукавом жжет запястье. Напоминает. Но я уже не хочу помнить.

Кофейня и правда маленькая. Уютная. С венскими стульями и диванчиками, с запахом свежемолотых зерен. Мы садимся у окна. Лида заказывает капучино, я — американо.

Сидим молча. Неловко.

— Ты волнуешься? — спрашивает вдруг.

— С чего ты взяла?

— Руки сжимаешь, — кивает на мои пальцы.

Разжимаю. Усмехаюсь ее наблюдательности.

— Наверное, — равнодушно пожимаю плечами. — Давно не ходил на свидания.

— А это свидание? — в ее глазах лукавство.

— А ты как думаешь?

Лида смущенно краснеет и опускает глаза.

— Я думала, ты просто… ну, решил пообщаться с фанаткой, — говорит тихо. — У вас же такое бывает.

— Не знаю, — честно говорю я. — Я не хочу с тобой общаться как с фанаткой.

Она поднимает взгляд. Смотрит долго, изучающе. Потом улыбается.

— Хорошо. Тогда давай общаться, как обычные люди.

— Согласен, — усмехаюсь я. Это мне подходит гораздо больше.

Мы пьем кофе. Говорим. О ее практике, о мальчике с наклейкой, о ее планах. Она рассказывает увлеченно, с огоньком. Я слушаю и понимаю, что пропадаю. С каждым ее словом, с каждым взглядом, с каждой улыбкой.

— А ты? — спрашивает она. — Как у тебя дела? Ты же в отпуске?

— Да, — киваю. — Отдыхаю. От всего.

— От славы? — улыбается.

— В том числе, — повторяю. — Иногда хочется просто быть собой. Без масок, без ролей.

Лида смотрит серьезно.

— А ты можешь?

Вопрос бьет в самое сердце.

— С тобой — да, — говорю и сам не понимаю, вру или нет.

Она улыбается. Вера. В ее глазах столько веры, что мне становится страшно.

Потому что я сплошной обман, но останавливаться уже поздно.

Мы сидим еще час. Говорим обо всем. Когда выходим на улицу, уже темно. Фонари горят, снег падает крупными хлопьями.

— Мне пора, — говорит Лида грустно. — Завтра снова на практику.

— Я отвезу.

— Не надо, я на метро быстро.

— Отвезу, — повторяю твердо.

Она не спорит. В машине тепло. Лида снова сжимает рюкзак на коленях. Смотрит вперед.

— Спасибо, — говорит тихо. — За сегодня.

— Тебе спасибо.

Подъезжаем к ее дому. Старая пятиэтажка, облупленная штукатурка, заснеженный двор. Она выходит, оборачивается.

— Спокойной ночи, Петр.

— Спокойной ночи, Лида.

Она уходит. Я смотрю, как она поднимается по ступенькам, как оборачивается в последний раз, как исчезает за дверью.

Сижу в машине и жду. Смотрю на ее окна. Через несколько минут загорается свет. На пятом этаже.

Лида дома.

Браслет на запястье жжет. Я смотрю на волчью лапу и усмехаюсь.

— Встрял, Пашка, — шепчу сам себе. — По самые яйца встрял.

Завожу машину и еду домой.

В голове каша из слов, улыбок и взглядов. В груди странное, щемящее тепло.

Видимо, настал конец моей спокойной жизни. Телефон вибрирует. Сообщение от Лиды.

Лида: «Спасибо за сегодня. Я давно так не смеялась. Ты очень… искренний. Спокойной ночи» и сердечко.

Сердце пропускает удар. Сердечко. Она впервые поставила сердечко.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри разрастается что-то огромное и пугающее.

Павел (Петр): «Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно»

Отправляю и убираю телефон.

Дома встречает тишина. Петр еще не вернулся, родители спят. Я поднимаюсь к себе, падаю на кровать. Смотрю в потолок. Трещина-змея извивается надо мной. Браслет на запястье будто пульсирует в такт сердцу.

Завтра новый день и снова врать. Но сегодня я был счастлив и плевать, что это счастье краденое.

Глава 11. Лидия

***

Дверь машины захлопывается с мягким, тяжелым звуком.

Я стою на тротуаре, сжимая в руках рюкзак, смотрю на Петра через стекло, и не могу поверить, что это вообще происходит со мной. Он сидит за рулем, освещенный тусклым светом приборной панели. Смотрит на меня и улыбается.

Надо идти. Нельзя стоять и пялиться, как дура. Он же подумает...

Разворачиваюсь и почти бегу к подъезду, потому что если я останусь стоять еще хоть секунду, то просто растворюсь в этом странном, щемящем счастье, которое распирает грудную клетку изнутри. Снег скрипит под ногами, рюкзак подпрыгивает на спине, и каждый шаг отдается в висках радостным стуком.

Влетаю в подъезд, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к стене спиной, потому что ноги вдруг становятся ватными и отказываются держать. Сердце колотится, как сумасшедшее, в ушах шумит кровь, и я стою в этом пропахшем сыростью подъезде с вечно моргающей лампочкой и грязным полом, и мне кажется, что я в самом прекрасном месте на земле.

Потому что только что меня высадил из своей машины Петр Греховцев.

Залетаю на пятый этаж, не касаясь ступенек. Ключи дрожат в руках, никак не попадают в замок, и я тихо смеюсь вслух, надеясь, что соседи не услышат.

Наконец дверь поддается, я вваливаюсь в прихожую, скидываю ботинки, даже не развязывая шнурки, вешаю куртку куда-то мимо вешалки. В коридоре темно, из кухни пробивается теплый свет и запах чая с бергамотом, который любит Светка.

Но сначала я иду к окну. Подбегаю к подоконнику, выглядываю во двор, осторожно, чтобы не выдать себя силуэтом. Машина Греховцева все еще стоит на том же месте. Он сидит и смотрит на мои окна.

Включаю свет в комнате и через несколько секунд машина медленно уезжает, исчезая за поворотом, увозя с собой часть меня, которую я, кажется, только что подарила.

Падаю на кровать лицом в подушку. Хочется визжать, дрыгать ногами, кричать в голос, кататься по кровати и бить подушку кулаками от переполняющего, разрывающего изнутри счастья.

Зажимаю рот ладонью и тихонько пищу в подушку, потому что Светка на кухне, и она не поймет, а объяснять что-то сейчас выше моих сил. Достаю телефон, пальцы дрожат, когда набираю сообщение. Хочется написать что-то важное, значительное, но слова рассыпаются, и получается простое, честное, то, что внутри:

Лида: Спасибо за сегодня. Я давно так не смеялась. Ты очень… искренний. Спокойной ночи

И сердечко. Просто маленькое красное сердечко, в котором помещается все, что я не могу сказать словами.

Почти сразу приходит ответ, будто Петр ждал, держал телефон в руках.

Петр Греховцев: Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно

Сердце замирает, а потом разгоняется с новой силой. Я перечитываю эти несколько слов раз, два, десять, двадцать, вглядываюсь в каждую букву, провожу пальцем по экрану, будто могу дотронуться до его рук, до его голоса, запертого в этих строчках.

«Ты тоже… И это прекрасно».

Улыбка растягивает губы до ушей, и я ничего не могу с этим поделать. Прижимаю телефон к груди, чувствуя, как он греет кожу через тонкую футболку, и кажется, что это греет не телефон, а его слова, его внимание, адресованное лично мне.

— Лид! Я чай наливаю, ты идешь? — голос Светки врывается в мою эйфорию, разрезает ее на куски, возвращая в реальность, где придется делать вид, что ничего особенного не произошло.

— Иду! — кричу в ответ, и через силу заставляю себя встать с кровати, спрятать улыбку глубоко внутрь и выйти в коридор.

Захожу на кухню, стараясь выглядеть максимально обычно и буднично, как будто сегодня самый рядовой день в моей жизни. Светка сидит за столом, обхватив ладонями большую кружку с россыпью мелких цветочков, и смотрит в телефон.

Напротив нее стоит вторая кружка, пустая, дожидается меня.

— О, привет, — говорит она, даже не поднимая головы. — Чего так долго? Практика же до пяти должна была быть.

— Ну… — тяну я, плюхаясь на стул и пододвигая к себе чайник. — Практика как обычно. Очередь, Галина Сергеевна гоняла по полной, пациентам вечно все объяснять по десять раз. Потом… немного прогулялась.

— Прогулялась? — Светка наконец отрывается от экрана и впивается в меня взглядом, подозрительным и цепким. — По такому холоду? Там же минус пятнадцать, ты с ума сошла?

— Морозный воздух полезен, — пожимаю плечами с максимально возможным равнодушием и отвожу глаза, делая вид, что очень занята процессом заваривания чая. Заливаю кипяток в кружку, погружаю пакетик, наблюдаю, как вода окрашивается в янтарный цвет, только бы не смотреть на подругу.

Светка молчит, но я физически ощущаю ее взгляд кожей, каждым миллиметром лица, которое предательски продолжает хранить следы моей дурацкой счастливой улыбки.

— Раскраснелась и сияешь вся, — произносит она наконец, и в голосе звучит неподдельное любопытство. — Прямо светишься изнутри.

— Домой пришла, — бормочу я, делая глоток обжигающего чая и морщась. — С мороза, а тут чай горячий, тепло. Вот и сияю. Организм так реагирует.

— Чего-то ты темнишь, подруга, — Светка склоняет голову набок, разглядывая меня так, будто я подозрительный экспонат в музее. — Я тебя сто лет знаю, когда ты так сияешь, значит, случилось что-то.

— Да нет же, — тяну я со всем возможным равнодушием, на которое способна, хотя внутри все дрожит от желания рассказать, выплеснуть, поделиться этим огромным, невыносимым счастьем. — Ничего интересного. Обычный день. Практика, дорога, чай. Все, как всегда.

Светка хмыкает, экран ее телефона вспыхивает новым уведомлением, и уголки ее губ ползут вверх.

— Ладно, не хочешь — не рассказывай, — бросает она уже рассеянно, быстро печатая ответ.

Я выдыхаю так, что, кажется, воздух в комнате слегка колышется. Поднимаю кружку, делаю глоток, обжигаю губы, но не чувствую боли, мысли все там, в кофейне, за столиком у окна, напротив Петра. Вспоминаю, как он смотрел, как слушал, когда я рассказывала про Мишу и наклейки. Вспоминаю его голос, низкий и чуть хрипловатый, когда он сказал, что не хочет со мной общаться, как с фанаткой.

Сердце снова заходится в пляс, и я сжимаю кружку сильнее, пытаясь унять противную, сладкую дрожь в пальцах.

— Вкусный чай, — говорю в пустоту, лишь бы что-то сказать, лишь бы не молчать слишком многозначительно.

Светка хмыкает, но даже не поднимает головы. Там, в телефоне, видимо, что-то интересное.

Я допиваю быстро и не чувствуя вкуса, мою кружку и ухожу в комнату, пока Светка снова не начала задавать вопросы.

Снова ложусь на кровать. Смотрю в потолок, где играют тени от проезжающих мимо машин. Где-то наверху топают соседи, за стенкой лает собака.

Достаю телефон из кармана, открываю переписку, последнее сообщение:

Петр Греховцев: Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно

Улыбаюсь. Глаза слипаются. Сегодня был длинный, бесконечно долгий и бесконечно прекрасный день. Я проваливаюсь в сон, медленно, как в теплую воду, и последняя мысль о глазах Греховцева.

— Ли-ид! Иди скорей сюда! — громкий, почти истеричный крик Светки вышвыривает меня из сладкой полудремы, разрывает сон на куски, и я подскакиваю на кровати с бешено колотящимся сердцем.

— Чего тебе? — ору в ответ, пытаясь сообразить, сколько времени прошло и что вообще случилось.

— Иди быстрее! — орет она так, будто в квартире пожар или хотя бы прорвало трубу.

Я вскакиваю, натыкаюсь ногой на угол кровати, шиплю от боли, но все равно вылетаю в коридор и влетаю на кухню.