Другая жизнь

Глава

– Двадцать девять, – через силу, медленно, на выдохе.

– Тридцать, – отчуждённо, складывая цифры в числа, отсчитывает знакомый, но уже почти неузнаваемый голос в голове.

Всё, остановился.

Следующий шаг уже немыслим. Теперь можно, захлёбываясь, но сдерживая волевым усилием жадное желание дышать, сделать тридцать вдохов.

Остановился, опершись ледорубом на склон, разглядываю небо, снежные надувы и туманную даль. Далеко внизу всё затянуто облаками, следы, мои предыдущие тридцать шагов, размывает позёмок, скрывая пройденный путь. Идти и стоять на склоне под сорок пять градусов наклона, та ещё затея. Там, где ботинок с кошкой проваливается в фирн, можно устроиться на наклонной поверхности почти надёжно.

Дышу, сознание проясняется, вдохи уже медленнее и полнее.

Мухи, мелькающие перед глазами, преображаются в крупинки снега, летящие прямо в лицо. Поворачиваюсь щекой к ветру- так легче дышать. Вслушиваюсь в усталость всего тела целую вечность и, с неудовольствием, слышу в голове свой счёт: «Двадцать девять, тридцать…». Голос возвращает в реальность.

Хочется сделать ещё один вдох, но теперь обязательно нужно напрячь вялую ногу и сделать первый шаг- первый шаг из тридцати последующих.

Иду.

Сколько шагов ещё нужно сделать - неизвестно. Каждый раз после привала, вприсядку или стоя на склоне, нога откликается к шагу вперёд всё не охотнее. Ну и чёрт с ней, боли нет и ладно.

Была ещё печаль прислушиваться к её мнению: «Шагай, говорю!». Да и куда она денется с тропы от меня? Шагнёт, милая! А за ней и вторая подтянется.

Надо идти.

Первый шаг… второй… третий...

Дыхание сразу сбивается с ускорением, как будто не было привала на склоне, как будто лёгкие не провентилированы основательно, в глаза набегает мутность.

Всё так. На склоне, на высоте пяти километров, для полного восстановления дыхания нужно очень долго лежать. Но мне обязательно нужно идти туда, где почти невидимый в позёмке призрак тропы, огибая склон высящейся справа восточной вершины, выведет меня на «седловину». А значит нужно продолжать передвигать ноги и, покоящееся на них тело, сильно потяжелевшее за пять последних часов. Двигаться вперёд, со ставшим очень неудобным и тяжёлым рюкзаком с массой в два с чем-то килограмма.

На часах девять утра.

Конечная цель маршрута должна быть достигнута до полудня, в противном случае с любого места минутная стрелка неумолимо повернёт меня назад, в лагерь. Корректировке это не подлежит, решение принято там, где сознание полновесно и ясно.

Где весь массив по тактике и стратегии движения продуман до этой минуты; там, где тепло и кислород в человеческой норме не нужно выгрызать по капле из ветра. Здесь и далее принимать решения на эту тему запрещено себе жёстко. Какие-никакие мелочи ещё можно обдумать, но этот принципиальный рубеж изменён быть не может.

Рассчитывать только на себя - привычка с детства и она не предполагает надеяться на помощь и участие. И уже, в случае чего, честно, никого не жду.

Так было всегда и теперь всё будет как будет.

Ветер всё усиливается, выдувая из меня остатки тепла, ноги мёрзнут сильнее и сильнее. Особенно стопы и пальцы. Снаряжение, собранное с миру по нитке, как оказалось, имеет ценность суконной тряпки, и понижения температуры ещё ниже может не выдержать. Тогда тот же резкий разворот, как и «по контрольному времени», на сто восемьдесят градусов вокруг висящего на плечах рюкзака, и в путь назад, что тоже было решено жёстко внизу, в относительном тепле и сытости. Изменению не подлежит.

С сознанием в условиях кислородного голодания шутки плохи, тем более угасающего. Да, плюсом ещё и нахождение здесь без надлежащей для этой местности акклиматизации, впервые в жизни перешагнув рубеж в три тысячи метров. Именно с этого рубежа в данной местности приходит в гости, не выгонишь, липкая, душная и неумолимая горная болезнь. Выше трёх километров я уже сутки, после бессонной ночи, в пути уже семь часов. Сколько идти ещё неизвестно, но рассчитываю идти вперёд не больше трёх часов, до рубежа возврата, установленного на выходе на склон моим рационализмом в компании с просчитанным авантюризмом, пропитанными всем багажом знаний. Осталось идти вперёд всего три часа и потом неизвестно сколько назад, в лагерь, где есть тёплое питьё, нет ветра, сильного холода и есть много кислорода в составе воздуха, а не несколько молекул, норовящих пролететь мимо рта, как тут.

Сюда, где ветер выматывает душу и холод проникает в каждую клетку, нужно прийти уже замёрзшим, уставшим и голодным с различными по «красоте» и интенсивности болями. Только тогда все неудобства уже не станут сильно мешать… ты ведь их уже все испытываешь и успел к ним приспособиться.

С этим было всё в порядке- я замёрз ещё на равнине, но кое что появилось впервые и приходится входить во вкус. Прислушиваться, ощупывать и привыкать жить и идти с этим к цели.

Отдышался положенное. Даю команду ноге. Диспута между ними, какая сделает первый шаг, не слышу, видать заранее договорились - мы дружная команда!

Иду.

– И что же ты тут делаешь, задыхаясь и с трудом переставляя ноги? - закономерно спрашиваю я себя. И вы, ухмыляясь, повторите вопрос, уточняя, взглянете на календарь, где флажок стоит против августа и на дворе знойное лето, по лбу стекает бисерина пота и шорты овевает тёплый, ласковый ветерок, вдогонку приправив в вопрос: «Что ты там забыл, придурок?»

Характеристика точна, как никогда и это бесспорно.

Но, позвольте пару слов, тех слов, которыми сам себе объясняю своё не столь умное, если глядеть со стороны, поведение - я отвечаю себе и вам: «Что же я здесь делаю?»

– Я здесь живу жизнь. Именно такая моя жизнь - такая, какая есть здесь, и другой сейчас мне не нужно.